Кристи Агата

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

РОЗА И ТИС

The Rose and the Yew Tree 1948 © Перевод. Ващенко A., 2000

Мера едина мгновенью и розы и тиса[1]

Томас С. Элиот

Прелюдия

Однажды — в то время я был в Париже — мой слуга Парфитт доложил, что меня желает видеть какая-то леди. «Она говорит, — добавил он, — что это очень важно».

К тому времени у меня сложилось правило никого не принимать без предварительной договоренности. Люди, которые обычно приходят по «крайне важному и срочному» (по их собственным словам) делу, почти всегда ждут от вас финансовой помощи. К стати сказать, те, кто действительно в ней нуждается, обращаются с такой просьбой значительно реже.

Я спросил у Парфитта имя посетительницы, и он протянул мне визитную карточку, на которой значилось: «Кэтрин Югобиан». Этого имени я никогда раньше не слышал, и, откровенно говоря, мне оно не понравилось. Однако я изменил свое первоначальное мнение, касающееся цели этого визита, и решил, что посетительница, вероятно, явилась не просить денег, а, скорее всего, рассчитывая что-то продать. Возможно, какую-нибудь антикварную вещицу, наверняка поддельную, — из тех, что проще и выгоднее сбыть, принеся с собой и уломав бесконечными речами несговорчивого покупателя.

Я попросил Парфитта передать мадам Югобиан, что очень сожалею, но не могу ее принять; она может написать мне, изложив свое дело.

Понимающе кивнув, Парфитт вышел. Парфитт очень надежный слуга — инвалидам вроде меня нужен человек, на которого можно полностью положиться, — и у меня не было ни малейшего сомнения в том, что с неожиданным визитом покончено. Однако, к моему величайшему удивлению, Парфитт появился снова. Он сказал, что леди настаивает, уверяя, будто это дело жизни и смерти. И будто оно касается моего старого друга.

Мне стало любопытно. Дело не в словах. Нет! Это довольно ординарный ход: жизнь или смерть, старый друг… Обычные приемы в такого рода игре. Мое любопытство было вызвано необычным поведением Парфитта. Вернуться с подобными объяснениями! Это было совсем на него не похоже.

Я пришел к выводу (как выяснилось, совершенно ошибочному), что Кэтрин Югобиан невероятно красива или, во всяком случае, необыкновенно привлекательна. Ничто иное, по моему мнению, не могло бы объяснить поведение Парфитта.

Ну а так как мужчина всегда мужчина, будь он даже пятидесятилетним калекой, то я и попал в ловушку. Мне захотелось взглянуть на это ослепительное создание, сокрушившее оборону даже моего безупречного слуги.

Я велел проводить леди в мою комнату. Когда Кэтрин Югобиан вошла, у меня даже дух захватило от возникшей вдруг антипатии.

По правде говоря, теперь мне стало понятно поведение Парфитта. Вообще его суждения о человеческой натуре всегда безошибочны. Он верно распознал в Кэтрин Югобиан настойчивость, перед которой рушатся все препоны, и поступил очень мудро, капитулировав сразу и избежав изнурительной борьбы, ибо Кэтрин Югобиан явно обладала настойчивостью кузнечного молота и напором автогена в сочетании с методичностью капли, долбящей камень![2]Если она решила добиться своего, время не имело для нее никакого значения. Она невозмутимо просидела в моей приемной целый день, поскольку принадлежала к числу людей, в чьей голове умещается лишь одна мысль и в силу этого имеющих огромное преимущество перед менее целенаправленными индивидуумами.

Как я уже сказал, при появлении Кэтрин Югобиан я был шокирован. Я надеялся увидеть красавицу, а женщина, вошедшая в комнату, была поразительно, на редкость некрасива. Заметьте, не уродлива. Нет! Уродство имеет свои особенности, свою собственную манеру воздействия. А у Кэтрин было крупное, плоское, как блин, какое-то пустое лицо. Широкий рот с чуть заметными усиками над верхней губой; маленькие темные глазки, напоминавшие низкосортный изюм в низкосортной булке; густые и невероятно сальные волосы, неопределенного цвета. Фигура у нее была настолько бесформенная, что вообще не заслуживала этого названия, и одежда, столь же неприглядная, сидела на ней кое-как. Она не выглядела ни бедной, ни богатой. Внимание привлекал лишь волевой подбородок; когда она заговорила, голос оказался резким и неприятным.

Я бросил на Парфитта крайне укоризненный взгляд, но он воспринял его совершенно невозмутимо, очевидно придерживаясь того мнения, что ему, как и всегда, виднее.

— Мадам Югобиан, сэр, — сказал он и вышел, закрыв за собой дверь и оставив меня на милость этой непреклонного вида особы.

Кэтрин решительно двинулась на меня. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным и никогда так остро не ощущал свое увечье. От этой женщины следовало бежать прочь, чего я как раз и не мог.

Она заговорила резко и настойчиво:

— Пожалуйста… не будете ли вы так добры… Пожалуйста, вы должны пойти со мной!

Это звучало скорее как приказ, чем просьба.

— Простите, что вы сказали? — с удивлением произнес я.

— Боюсь, что я не очень хорошо говорю по-английски… Но нет времени, чтобы терять. Совсем нет! К мистеру Гэбриэлю я прошу вас пойти. Он очень болен. Скоро, очень скоро он умирает. И он просит вас… Так что к нему вы должны идти. Сразу!

Я с недоумением смотрел на нее. Откровенно говоря, я подумал, что она сумасшедшая. Имя Гэбриэл мне ничего не говорило, отчасти, наверное, из-за ее произношения. Оно совсем не было похоже на Гэбриэл. Но, даже произнеси она это имя правильно, вряд ли оно вызвало бы у меня воспоминания. Все это было так давно! Прошло, пожалуй, лет десять с тех пор, как мне в последний раз приходила в голову мысль о Джоне Гэбриэле.

— Вы говорите, кто-то при смерти? Кто-то — э-э… кого я знаю?

Она с упреком посмотрела на меня.

— Ну да! Вы хорошо его знаете, и он просит вас.

Она говорила с такой уверенностью, что я стал напрягать память, стараясь понять, какое же имя она произнесла. Гэйбл? Гэлбрайт? Я знал горного инженера Гэлбрайта. Правда, знал совсем немного, и казалось совершенно невероятным, чтобы он на своем смертном одре пожелал меня видеть. И все-таки сила характера Кэтрин не дала мне ни на минуту усомниться в правдивости ее слов.

— Как вы сказали? — переспросил я. — Гэлбрайт?

— Нет-нет! Гэбриэл. Гэбриэл!

На этот раз я правильно расслышал имя, но оно почему-то вызвало ассоциацию лишь с архангелом Гавриилом с большими крыльями. Этот образ вполне гармонировал с обликом Кэтрин Югобиан. В памяти отчего-то возникла композиция на тему «Благовещания» кисти итальянских мастеров раннего Возрождения, с коленопреклоненной женской фигурой на заднем плане. Было в ней то же своеобразное сочетание простоватости черт с выражением истовости.

— Джон Гэбриэл, — снова повторила она настойчиво, упрямо.

Тогда я понял!

И все вспомнил. Я почувствовал головокружение и легкую тошноту. Сент-Лу… старые леди, Милли Барт, Джон Гэбриэл с его небольшим, уродливым подвижным лицом и привычкой покачиваться на каблуках; Руперт, высокий, прекрасный, как юный бог… И конечно, Изабелла.

Я вспомнил последнюю встречу с Джоном Гэбриэлом в Заграде и все, что там произошло. И почувствовал, как во мне поднимается багровая волна гнева и отвращение…

— Значит, умирает?! — в бешенстве воскликнул я. — Рад это слышать!

— Простите?

Есть такие вещи, которые просто невозможно повторить, когда кто-то вот так вежливо вас переспрашивает, взгляд Кэтрин Югобиан был абсолютно недоуменным. Я только переспросил:

— Вы говорите, он умирает?

— Да. У него боли, ужасные боли…

Ну что ж, это я тоже был очень рад услышать. Никакие страдания Джона Гэбриэла не могли искупить того, что он сделал. Но я не мог высказать все это женщине, которая явно была его преданной почитательницей.

«Что в этом типе неизменно привлекало к нему женщин? — с раздражением думал я. — Уродлив как смертный грех. Претенциозен, вульгарен, хвастлив. Правда, по-своему неглуп и при определенных обстоятельствах, а именно, стесненных, был хорошим собеседником. Не лишен юмора. Однако нельзя сказать, что хоть одно из этих качеств особенно нравится женщинам».

Кэтрин прервала мои размышления.

— Вы пойдете, пожалуйста? Скорее! Времени терять нельзя.

Я наконец взял себя в руки.

— Дорогая леди, — сказал я, — мне очень жаль, но я не могу пойти с вами.

— Но он просит вас, — настаивала она.

— Я не пойду.

— Вы не понимаете. Он болен. Умирает. И он хочет вас видеть.

Я приготовился к бою. Теперь я начал понимать то, что Парфитт понял с первого взгляда: Кэтрин легко не сдается.

— Вы ошибаетесь, — сказал я. — Джон Гэбриэл никогда не был моим другом.

Она энергично закивала головой.

— Ну да… ну да! Он читал ваше имя в газете. Там говорят, вы здесь как член Комиссии, и он говорит, чтоб я узнать, где вы живете и привести вас. И пожалуйста, вы должны идти быстро… очень быстро… потому что доктор говорит, теперь очень скоро. Так что вы пойдете сразу, пожалуйста!

Я решил быть откровенным.

— По мне, так пусть он сгорит в аду!

— Простите?

И с беспокойством посмотрела на меня, морща длинный нос и пытаясь понять.

— Джон Гэбриэл, — медленно и четко произнес я, — мне не друг. Он человек, которого я ненавижу… ненавижу! Теперь вы понимаете?

Кэтрин удивленно мигнула. Мне показалось, что она наконец начала понимать.

— Вы говорите, — произнесла она медленно, как ребенок, который повторяет трудный урок. — Вы говорите, что вы ненавидите Джона Гэбриэла? Пожалуйста, вы так сказали?

— Совершенно верно, — подтвердил я.

Она улыбнулась… Такая улыбка хоть кого могла бы вывести из себя.

— Нет-нет! — сказала она снисходительно. — Это невозможно. Никто не может ненавидеть Джона Гэбриэла. Он великий… он очень хороший человек. Все, кто его знает, все мы охотно умрем за него.

— Милостивый Боже! — воскликнул я раздраженно. — Что он такого сделал? Почему это все готовы умереть за него?!

Ну что же, я сам напросился! Кэтрин забыла о срочности своей миссии. Она села, отбросила со лба прядь жирных волос, глаза ее горели энтузиазмом. Она открыла рот, и хлынули слова…

Кэтрин говорила, по-моему, не меньше четверти часа. Порой ее было трудно понять, она запиналась в поиске нужных слов. Порой слова лились сплошным потоком. Но все в целом производило впечатление грандиозной эпопеи.

Она говорила о Джоне Гэбриэле почтительно, благоговейно, смиренно, так, как говорят о мессии[3], каким он для нее, по всей видимости, и являлся. Говорила то, что мне казалось в высшей степени фантастичным и абсолютно невозможным. Говорила о человеке чутком, храбром и сильном. Лидере и защитнике. О рисковавшем собой ради жизни других, страстно ненавидящем жестокость и несправедливость. Для нее он был пророком. Царем Небесным. Спасителем — тем, кто пробуждал в людях силы, им самим неведомые, и мужество, о котором те даже не подозревали. Он не раз подвергался пыткам, но, и полуживой, изуродованный, одной лишь силой воли преодолевал телесную слабость, продолжал совершать невероятное.

— Вы говорите, вам не известно, что он сделал? — закончила Кэтрин. — Но ведь про отца Климента все знают… все!

Я с изумлением смотрел на нее. То, что она сказала, было правдой. Об отце Клименте слышал каждый. Имя его обладало магической силой, хотя многие полагали, что это всего лишь имя… миф… и что на самом деле такого человека никогда не существовало.

Как мне описать легендарного отца Климента? Представьте себе смесь Ричарда Львиное Сердце[4], отца Дамье[5] и Лоуренса Аравийского[6]. Соедините в одном человеке качества борца и святого с безудержной юношеской дерзостью. В годы, последовавшие за Второй мировой войной, Европа и Восток переживали трудный период. Нарастающий страх порождал новые волны жестокости и варварства. Цивилизация дала трещину. В Индии и Иране происходили ужасные события: массовая резня, голод, пытки, анархия.

И вот в непроглядном тумане событий появляется фигура почти легендарная. Человек, называющий себя отцом Климентом, спасает детей, освобождает людей, избавляя их от пыток; непроходимыми горными тропами выводит свою паству в безопасное место и поселяет там, организуя общины. Его почитают, любят, перед ним преклоняются. Не человек — легенда!

И, по словам Кэтрин Югобиан, этот самый отец Климент и есть Джон Гэбриэл — бывший член парламента от Сент-Лу, бабник, пьяница, авантюрист, приспособленец, человек, неизменно действовавший лишь в своих собственных интересах и начисто лишенный всех добродетелей и положительных качеств, кроме одного — необыкновенной отваги.

И тут мой скептицизм вдруг, против моей воли, пошатнулся. Какой бы невероятной ни казалась мне история, рассказанная Кэтрин, в ней была одна правдоподобная деталь: оба, и отец Климент, и Джон Гэбриэл, были людьми исключительной отваги. Некоторые подвиги легендарного отца Климента, — безрассудная смелость, проявленная им при спасении людей, отчаянный риск, даже блеф… да, именно дерзость методов — все это соответствовало характеру Джона Гэбриэла.

Однако Джон Гэбриэл всегда был воплощением саморекламы. Все, что бы он ни делал, делалось на публику. Если Джон Гэбриэл действительно был отцом Климентом, об этом, вне всякого сомнения, стало бы известно всему миру.

Нет, я не верил, не мог поверить.

Но когда Кэтрин наконец выдохлась, когда огонь в ее глазах погас и она с прежней монотонной настойчивостью произнесла: «Теперь вы пойдете, пожалуйста?» — я позвал Парфитта.

Он помог мне встать, подал костыли, с его помощью я спустился с лестницы и сел в такси; Кэтрин села рядом.

Видите ли, я должен был сам во всем убедиться. Было ли это с моей стороны простое любопытство или возымела действие настойчивость Кэтрин Югобиан? (В конце концов, я все равно ей уступил!) Как бы то ни было, я хотел увидеть Джона Гэбриэла; хотел узнать, смогу ли я соединить историю отца Климента с тем, что мне было известно о Джоне Гэбриэле в Сент-Лу. Возможно, мне хотелось знать, смогу ли я увидеть то, что видела в нем Изабелла, что она должна была видеть, чтобы поступить так, как она поступила.

Не знаю, чего я ожидал, поднимаясь вслед за Кэтрин Югобиан по узкой лестнице в маленькую спальню. Там был врач — француз с бородкой и важными манерами жреца. Он склонился было над своим пациентом, но при виде меня отступил в сторону и вежливым жестом попросил подойти. Он окинул меня любопытным взглядом: я оказался тем, кого великий человек, умирая, выразил желание видеть.

Лицо Гэбриэла поразило меня. Прошло столько времени с тех далеких дней в Заграде. Я бы не узнал его в человеке, неподвижно лежавшем на кровати. Он умирал. И конец был близок. Мне казалось, что я не нахожу ничего знакомого в чертах этого изможденного лица. Должен признаться: во всем, что касалось внешности, Кэтрин была права. Это истощенное лицо было лицом святого. Страдальческое, измученное, аскетическое. И в то же время излучающее благодать.

Но все это не имело ничего общего с человеком, которого я знал как Джона Гэбриэла.

Умирающий открыл глаза, увидел меня и ухмыльнулся. Это была та же самая ухмылка и те же самые глаза — прекрасные глаза на небольшом уродливом клоунском лице.

— Значит, она все-таки вас заполучила! Армяне великолепны! — произнес он. Голос был очень слабый.

Да, это был Джон Гэбриэл. Он подозвал врача и тихо, страдальческим, но властным тоном потребовал обещанный стимулятор. Врач протестовал — Гэбриэл настаивал. Как я понял, это ускорило бы конец, но Гэбриэл сказал, что последний короткий прилив энергии для него важен, даже необходим.

Пожав плечами, доктор уступил и сделал инъекцию. Он вышел вместе с Кэтрин, оставив нас вдвоем.

— Я хочу, — сразу начал Гэбриэл, — чтобы вы знали, как умерла Изабелла.

— Мне все уже об этом известно.

— Нет, я так не думаю, — возразил он и рассказал, что на самом деле произошло тогда в кафе в Заграде.

Я же расскажу все позднее и в соответствующем месте моего повествования.

После этого Гэбриэл произнес всего лишь одну фразу. Но именно из-за нее я и взялся за перо.

Отец Климент принадлежит истории. Его необычная жизнь, полная героизма, стойкости, мужества и сострадания, принадлежит тем, кто любит описывать жизнь героев. Организованные им общины послужат основой для новых экспериментов в области человеческого существования. Появится еще много книг о жизни человека, который придумал и создал эти первые общины.

Это не история отца Климента. Это история Джона Мерриуэзера Гэбриэла, Креста Виктории[7] за боевые заслуги, приспособленца, человека чувственных страстей и огромного личного обаяния.

И он, и я, каждый по-своему, любили одну и ту же необычную женщину.

Все мы, приступая к описанию истории своей собственной жизни, ставим себя в качестве центральной фигуры. А с течением времени задумываемся, начинаем сомневаться, попадаем в тупик. Так случилось и со мной. Сначала это была моя история. Позднее я решил, что это история нас двоих, Дженнифер и моя, подобно истории Ромео и Джульетты[8], Тристана и Изольды…[9] Потом наступила потеря всех иллюзий… Но вот в беспросветном мраке моих разочарований, словно лунный свет, появилась Изабелла. И тогда она стала центральной фигурой гобелена[10], а я… я был всего лишь фоном, вытканным стежками, — не более. Не более, но и не менее, ибо без однообразного блеклого фона не сможет выделиться рисунок.

Но вскоре рисунок опять изменился. Теперь это была уже не моя история и не история Изабеллы, а история Джона Гэбриэла.

И она кончается здесь. Кончается вместе с Джоном Гэбриэлом. Но в то же время именно здесь она и начинается.

Глава 1

С чего начать? С Сент-Лу? С собрания в Спортивном комплексе, где будущий кандидат от консервативной партии[11] майор Джон Гэбриэл, кавалер Креста Виктории, был представлен старым (очень старым!) генералом и произнес речь, несколько разочаровав нас всех своим простоватым монотонным голосом и уродливым лицом, так как нам, дабы подкрепить собственную решимость, пришлось вспомнить о воинской доблести кандидата, равно как и о том, что необходимо сближение с народом — ведь привилегированный класс в наше время так ничтожно мал!

Может быть, начать с Полнорт-хауса… Низкая длинная комната, окна, выходящие на море… Терраса[12], куда в ясные, погожие дни можно было перевозить мою каталку, чтобы я мог видеть Атлантику — ее грохочущие валы и темно-серую скалу, прерывавшую линию горизонта, а на скале — зубчатые стены и башни замка Сент-Лу, который, как мне всегда казалось, выглядел будто акварельный этюд, сделанный романтической юной леди в году этак одна тысяча восемьсот шестидесятом.

Замок Сент-Лу производил обманчивое впечатление театральности, ложного романтизма, что иногда присуще предметам подлинным. По всей вероятности, замок был возведен еще в ту пору, когда человеческая природа была достаточно естественной, чтобы испытывать удовольствие от романтизма и не стыдиться этого. Замок наводил на мысль об осадах, драконах, пленных принцессах, рыцарях, облаченных в доспехи, и прочем пышном и пустом великолепии, знакомым по дрянным историческим кинолентам. Хотя, если вдуматься, история, в сущности, и есть не что иное, как дрянное кино.

При виде замка Сент-Лу ожидаешь встретить персонажей, похожих на леди Сент-Лу, леди Трессилиан, миссис Бигэм Чартерис и Изабеллу. И поражаешься, когда действительно встречаешься с ними.

Может, мне и начать свой рассказ с визита, который нанесли мне эти три старые дамы вместе с Изабеллой? Престарелые леди отличались горделивостью осанки; их одежда давно вышла из моды; бриллиантовые броши были в старомодной оправе. Помнится, я тогда с удивлением сказал Терезе: «Они не могут… просто не могут быть… настоящими!»

А может быть, стоит начать с событий более ранних, с того момента, когда я сел в машину и поехал в аэропорт Нортхолд[13], чтобы встретиться с Дженнифер?

Но за всем этим опять-таки — моя жизнь, которая началась за тридцать восемь лет до этого и кончилась в тот самый день…

Это не моя история. Я уже говорил об этом. Но началась она как история моей жизни. Началась с меня, Хью Норриса. Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что она очень похожа на жизнь других людей. Не более и не менее интересная, чем у остальных. В ней были неизбежные разочарования, утраты иллюзий, тайные страдания детства… Были и восторги, взаимопонимание, глубокое удовлетворение, подчас по совершенно неадекватному поводу. От меня одного зависит, под каким углом зрения рассматривать свою жизнь — с позиции полного краха или как хронику побед. Оба аспекта будут справедливы. В конце концов, это всегда вопрос выбора. Есть Хью Норрис такой, каким он видит себя сам, и есть Хью Норрис, каким его видят другие. Должен быть также Хью Норрис, каким он хочет выглядеть перед Господом. Есть, разумеется, Хью Норрис в истинной своей сути, но его история может быть записана разве что его собственным ангелом, отмечающим как добрые, так и греховные деяния человека. Все сводится к следующему: насколько хорошо я знаю того молодого человека, который ранним утром тысяча девятьсот сорок пятого года в Пензансе[14] сел в поезд, следовавший в Лондон. Если бы тогда меня спросили, я бы сказал, что в целом судьба относилась ко мне по-доброму. Мне нравилась моя работа школьного учителя в мирное время. Я добросовестно исполнял свой воинский долг в годы войны и радовался, зная, что после ее окончания меня ждет моя работа в школе, перспектива роста, партнерства и даже, возможно, пост директора. У меня были любовные увлечения, причинявшие мне боль, но были и такие, которые приносили удовлетворение, однако ни одно из них не затронула меня глубоко. Были и некоторые родственные связи, но не очень близкие. В тот самый день, когда мне исполнилось тридцать семь лет, я понял нечто, о чем уже некоторое время подозревал. Я чего-то жду… какого-то случая… величайшего события.

Я вдруг осознал, что все, происходившее в моей жизни до сих пор, было поверхностным. Я ждал чего-то настоящего. Вероятно, каждый человек, хоть раз в жизни, испытывает нечто подобное. Кто раньше, кто позже. Это состояние напоминает игровой момент в крикете[15], когда занимаешь позицию, чтобы отбить мяч.

Я сел в поезд в Пензансе и взял талон на ленч в третью очередь, так как довольно плотно позавтракал. Когда проводник прошел по вагону, протяжно, в нос выкрикивая: «Третий ленч, пожалуйста! То-о-лько-о по талонам» — я прошел в вагон-ресторан. Официант взял талон и указал мое место. Оно оказалось спиной к паровозу, за столиком, где уже сидела Дженнифер.

Вот так все и случилось. Это нельзя ни предугадать, ни спланировать заранее. Я сел напротив Дженнифер… и Дженнифер плакала.

Сначала я этого не заметил. Она старалась овладеть собой. Ни звука, никаких внешних признаков огорчения или печали. Мы не смотрели друг на друга, ибо вели себя соответственно принятым в обществе правилам, предписывающим определенные нормы поведения. Я подал ей меню — вежливый, но ничего не означающий жест, в данном случае даже не имевший никакого смысла, так как в меню всего лишь значилось: суп, мясо или рыба, сладкое или сыр — четыре фунта шесть шиллингов[16].

Она приняла мой знак внимания, ответив вежливой, подобающей в данном случае улыбкой и легким наклоном головы. Официант спросил, что мы будем пить. Мы оба выбрали светлый эль[17].

Затем наступила пауза. Я просматривал журнал, который принес с собой. Официант подкатил тележку с тарелками супа и поставил их перед нами. Я по-джентльменски подвинул соль и перец на дюйм[18] в сторону Дженнифер. До сих пор я на нее не смотрел — то есть не смотрел, так сказать, по-настоящему, хотя, конечно, установил для себя некоторые основные факты: что она молода, но не очень, может быть, на несколько лет моложе меня; среднего роста, с темными волосами; что в обществе мы занимаем одинаковое положение; что она достаточно привлекательна, чтобы произвести приятное впечатление, но не настолько восхитительна, чтобы действительно взволновать.

Я решил присмотреться повнимательнее и, если окажется уместным, произнести для начала несколько фраз. Смотря по обстоятельствам.

Однако все мои расчеты были нарушены самым неожиданным образом. Бросив взгляд через край стоявшей напротив тарелки, я вдруг заметил, что в суп упала капля… другая… Ни всхлипа, ни малейшего движения или какого-нибудь выражения горя… Слезы лились из глаз и капали в суп.

Я был ошеломлен и стал украдкой наблюдать за ней. Слезы вскоре прекратились, ей удалось овладеть собой и даже доесть суп. Я не мог удержаться и (что было совершенно непростительно) сказал:

— Вы ужасно несчастны, не правда ли?

— Я абсолютнейшая дура! — с жаром воскликнула она.

Больше никто из нас не произнес ни слова. Официант убрал суповые тарелки и стал раскладывать второе блюдо: по крошечному кусочку мясной запеканки и на гарнир — изрядную порцию капусты из огромной миски. К этому он милостиво добавил по два ломтика жареного картофеля. Я посмотрел в окно и рискнул сделать какое-то замечание по поводу мелькавших за окном пейзажей. Потом произнес несколько фраз о Корнуолле[19], сказал, что не очень хорошо его знаю. А она? Да, она знает Корнуолл хорошо, так как жила там. Мы стали сравнивать Корнуолл с Девонширом[20]и Уэльсом[21] и восточным побережьем — ничего не значащий обмен репликами, просто способ сгладить неловкость: она была виновата в том, что проливала слезы в общественном месте, я же провинился, позволив себе обратить на это внимание.

Лишь спустя некоторое время, когда официант поставил перед нами кофе, а я предложил ей сигарету и она приняла ее, мы вернулись туда, откуда начали.

Я извинился за то, что так глупо себя вел. Просто не смог сдержаться. Она сказала, что я, наверное, считаю ее форменной дурой.

— Нет, конечно! — возразил я. — Просто подумал, что вы дошли до предела. Так оно и было, не правда ли?

— Да, верно… — взволнованно произнесла она. — Но это крайне унизительно… дойти до такой степени жалости к самой себе, когда уже не соображаешь, что делаешь и кто тебя видит.

— Вы помнили об этом. И очень старались сдержаться.

— Не выла в голос, если вы это имеете в виду.

Я спросил, действительно ли все так плохо. Весьма плохо, был ответ, она правда дошла до предела и не знает, что делать дальше. Пожалуй, я уже и сам это почувствовал. Ее окружала какая-то напряженная атмосфера отчаяния, и пока Дженнифер находилась в таком состоянии, я не хотел, чтобы она уходила.

— Расскажите о себе. Я посторонний человек, а постороннему можно рассказать. Это не имеет значения.

— Собственно говоря, рассказывать нечего, я сама все запутала и испортила — абсолютно все!

— Наверное, положение не так уж безнадежно, — заметил я.

Мне было ясно, что Дженнифер необходимо успокоиться, ей нужна новая жизнь, новые силы… нужно, чтобы ее вытащили из трясины страданий и долготерпения и снова поставили на ноги. У меня не возникло ни малейшего сомнения, что я и есть тот человек, который способен это сделать… Да, все произошло так быстро.

Дженнифер с сомнением посмотрела на меня, как недоверчивый ребенок, но все же начала рассказывать.

В самый неподходящий момент, как всегда бывает в подобных случаях, официант принес счет. Хорошо, что это был третий ленч и никто не стал выпроваживать нас из ресторана. Я добавил десять шиллингов к своему счету, и официант, сдержанно поклонившись, тотчас исчез.

Мы вернулись к нашему разговору.

Судьба жестоко обманула Дженнифер. Она с необыкновенным мужеством встречала трудности, но их оказалось великое множество и они не прекращались, постоянно возникая одна за другой, а физических сил было немного. Все складывалось как-то неладно с самого начала — и в детстве, и в юности, и когда она вышла замуж. Мягкость характера и в то же время импульсивность постоянно ставили ее в трудное положение. Можно было избежать трудностей, всегда подворачивалась лазейка, однако Дженнифер предпочитала встречать свои неудачи с открытым забралом. А когда, проиграв, она наконец решала воспользоваться подвернувшейся лазейкой, та ее неизменно подводила, и Дженнифер попадала в еще более скверное положение.

Во всем, что с ней происходило, она винила себя. У меня потеплело на сердце от такой привлекательной черты характера. Не было ни обиды, ни обвинений. «Наверно, — повторяла она задумчиво, — каким-то образом я сама виновата».

Мне хотелось закричать: «Нет, конечно же это не ваша вина! Разве не ясно, что вы — жертва? И всегда будете жертвой, пока не выйдете из фатальной роли человека, постоянно принимающего вину на себя!»

Дженнифер сидела передо мной — озабоченная, несчастная, побежденная — и восхитительная! Думаю, уже тогда, глядя на нее через узкий столик вагона-ресторана, я поим, чего ждал в последнее время. Дженнифер… Не обладание ею… Мне хотелось вернуть ей уверенность в себе, хотелось видеть ее счастливой и здоровой.

Да, я уже тогда знал (хотя прошло немало недель, прежде чем я смог себе в этом признаться, что влюблен в Дженнифер. И мое чувство было гораздо большим, чем влюбленность.

Мы не говорили о том, как бы нам снова встретиться. Наверное, она в самом деле верила, что мы больше не увидимся. Я думал иначе. Она назвала свое имя и, когда мы уходили из вагона-ресторана, с нежностью сказала:

— Это прощание. Но, пожалуйста, поверьте, я никогда не забуду ни вас, ни того, что вы для меня сделали. Ведь я была в отчаянии… в полнейшем отчаянии.

Я пожал ей руку и попрощался, но знал, что это не окончательное «прости». Я был абсолютно уверен, что мы снова встретимся, даже если бы она взяла с меня слово не разыскивать ее. У нас с ней оказались общие знакомые. Я не говорил ей об этом, но понимал: мне будет совсем не трудно ее найти. Более странным казалось, что мы с ней не встретились раньше.

Я снова увидел Дженнифер неделю спустя на коктейле у Каро Стренджуэй. После этой встречи никаких сомнений больше не было. Мы оба знали, что с нами произошло…

Мы встречались, расставались и встречались снова. В гостях у знакомых, в тихих небольших ресторанчиках. Выезжали поездом за город и бродили, погруженные в сверкающий мир невероятного блаженства. Мы побывали на концерте, на котором Элизабет Шуман пела: «И на тропе, где будем мы бродить, с тобою встретимся, забудем все земное и затеряемся в мечтах, моля, чтоб небо любовь соединило, которую земля уж не разрушит».

Мы вышли после концерта и окунулись в шум и суету Уигмор-стрит[22]. Я повторил последние слова песни Штрауса:[23] «в любви, в блаженстве бесконечном» — и встретился взглядом с Дженнифер.

— О нет, не для нас, Хью!

— Именно для нас, — возразил я. — Всю оставшуюся жизнь мы должны пройти вместе.

Нет, протестовала Дженнифер, она не может так вдруг все бросить. Она знает, что муж не позволит ей подать на развод.

— Ну а сам он мог бы это сделать?

— Да. Думаю, да. О Хью, нельзя ли нам оставить все как есть?

— Нет, нельзя!

Я не торопил ее. Ждал, наблюдая за тем, как к Дженнифер постепенно возвращалось душевное и физическое здоровье. Мне не хотелось, чтобы она изводила себя из-за необходимости принимать решение до тех пор, пока снова не станет тем веселым, счастливым существом, каким ее создала природа. Ну что же, я этого добился. Дженнифер окрепла и физически и духовно. Теперь мы должны были принять решение.

Это оказалось не так просто. У Дженнифер нашлось множество возражений — довольно странных и неожиданных. Большей частью они были вызваны беспокойством за меня и мою карьеру, ведь это станет для меня полным крушением. Я уверял, что все обдумал. Я молод, и, кроме преподавания в школе, существует многое другое, чем я могу заняться. Дженнифер плакала: она никогда не простит себе, если разрушит мою жизнь. Этого не случится, уверял я, если она будет со мной. Без нее моя жизнь кончена.

В наших отношениях было немало взлетов и падений. То Дженнифер, казалось, была готова принять мою точку зрения, то вдруг (когда меня не было рядом) снова отступала. Видно, ей не хватало уверенности в себе.

И все-таки мало-помалу Дженнифер стала склоняться к моему мнению. Нас связывала не только страсть — было между нами нечто большее: единство взглядов, взаимопонимание (иногда то, что она говорила, готово было сорваться с моих уст), способность разделять тысячи маленьких радостей.

Наконец она признала, что я прав и мы принадлежим друг другу. Всякие возражения исчезли.

— О, в самом деле, Хью, мне даже не верится, что я могу так много для тебя значить! И все-таки я больше не сомневаюсь!

Все было перепроверено, подтверждено. Мы строили планы. Необходимые матримониальные[24] планы.

Проснувшись однажды холодным солнечным утром, я вдруг осознал, что в этот день начинается наша новая жизнь. С этого дня мы с Дженнифер будем вместе. До сих пор я не разрешал себе полностью верить в это. Я всегда боялся, что странное болезненное неверие в собственные силы заставит Дженнифер отступить.

Даже теперь, в последний день моей прежней жизни, мне нужно было убедиться. Я позвонил ей.

— Дженнифер!..

— Хью!..

Голос был тихий, с чуть заметной дрожью… Значит, все правда.

— Прости, дорогая, я должен был услышать твой голос. Неужели все это правда?

— Да, Хью! Это правда.

Мы должны были встретиться в аэропорту в Нортхолде.

Я тщательно побрился. Одеваясь, я все время тихонько напевал. Лицо, которое я увидел в зеркале, было совершенно неузнаваемым от полнейшего идиотского счастья. Это был мой день! День, которого я ждал тридцать восемь лет. Я позавтракал, проверил билеты, паспорт и вышел к машине. За рулем сидел Гарриман. Я сказал, что сам поведу машину. Он может сесть сзади.

Из проулка я повернул на магистраль. Машина то двигалась в общем потоке, то выходила из него. Времени у меня было достаточно. Утро выдалось просто великолепное! Чудесное утро! Специально для нас с Дженнифер. Мне хотелось петь и кричать от радости.

С боковой улицы со скоростью сорок миль[25] в час вылетел грузовик; своевременно увидеть его и избежать столкновения было невозможно. Ни нарушений с моей стороны… ни ошибочной реакции… Потом мне сказали, что водитель грузовика был пьян. Какая разница, почему это произошло!

Грузовик ударил в борт моего «бьюика»[26], разбил его вдребезги и придавил меня обломками автомобиля. Гарриман был убит.

Дженнифер ждала в аэропорту. Самолет улетел… Я не приехал…

Глава 2

Нет особого смысла описывать то, что произошло потом. К тому же у меня в памяти не осталось ни подробностей, ни четкой последовательности событий. Затуманенное сознание, мрак, боль… В нескончаемом бреду я все шел по бесконечным подземным коридорам и лишь изредка смутно понимал, что лежу в больничной палате — мелькали врачи, медсестры в белых шапочках, я различал запах антисептиков[27], поблескивание стальных инструментов, сверкающих стеклянных столиков, проворно подкатывающих ко мне.

Сознание возвращалось медленно… В голове потихоньку прояснялось… отступала боль… но еще не было никакого представления ни о людях, ни о положении, в котором я находился. Больное животное четко ощущает лишь боль и тот момент, когда она отступает. А у больного человека лекарства, милосердно притупляя боль, одурманивают разум, усиливая путаницу чувств и мыслей.

Но временами наступало просветление, и вот однажды мне рассказали, что произошло.

Наконец я понял все — что я совершенно беспомощен… что изуродован. Что я отныне навсегда выключен из нормальной жизни среди других людей.

Иногда меня навещали. Приходил мой брат. Растерянный, он мялся, ища слова и не зная, как и о чем со мной говорить. Мы с ним никогда не были близки. А я не мог говорить с ним о Дженнифер. Но думал о ней постоянно.

Когда я стал поправляться, мне принесли письма. Письма от Дженнифер.

Посещать меня разрешалось только близким родственникам. У Дженнифер не было таких прав — формально она была всего лишь другом.

«Хьюго, дорогой, — писала она, — меня не пускают к тебе. Я приду, как только разрешат. Постарайся скорее поправиться. С любовью, Дженнифер».

«Не тревожься, Хью, — успокаивала она в другом письме. — Главное — ты не погиб, остальное не имеет значения. Скоро мы будем вместе — навсегда. Твоя Дженнифер».

Я написал ей неразборчивыми карандашными каракулями, чтобы она не приходила — что не должна приходить. Что я мог предложить Дженнифер теперь?

Я увидел ее только после того, как выписался из больницы и оказался в доме своего брата. Во всех ее письмах звучала одна и та же нота. Мы любим друг друга! Даже если я никогда не поправлюсь, мы должны быть вместе. Она будет за мной ухаживать. У нас все же будет счастье… не такое, о каком мы мечтали раньше, но все-таки счастье.

И хотя моим первым порывом было сразу разрубить этот узел, сказать Дженнифер: «Уходи и больше никогда не приходи», — все же я колебался. Я верил, как и она, что нас связывает не только физическая близость, что у нас остается радость духовного общения, Конечно, для Дженнифер было бы лучше уйти и забыть меня… но если она не уйдет?

Прошло много времени, прежде чем я уступил и разрешил Дженнифер прийти. Мы часто писали друг другу, и наши письма в самом деле были письмами любви, вдохновляющими… героическими…

И вот наконец я сдался.

Ну что же, она пришла.

Ей не разрешили пробыть долго. Думаю, уже тогда мы оба все поняли, хотя и не признавались себе в этом. Дженнифер пришла снова. Пришла она и в третий раз. Но больше я уже не в состоянии был выдержать. Третий визит Дженнифер продолжался всего десять минут, но мне показалось, что прошло, по крайней мере, часа полтора! Я с трудом поверил, когда после ее ухода посмотрел на часы. Не сомневаюсь, что она испытывала то же самое.

Нам нечего было сказать друг другу…

Да, вот так-то…

В конце концов оказалось, что ничего серьезного между нами не было. Есть ли что-нибудь горше призрачного счастья? Единство взглядов, взаимопонимание, когда мысль одного тут же подхватывалась другим, дружеское участие — иллюзия… всего лишь иллюзия, рожденная взаимным влечением между мужчиной и женщиной. Ловушка, расставленная Природой, — самая хитроумная, самая совершенная из ее уловок. Между мной и Дженнифер существовало только чувственное влечение — и оно породило столь чудовищный самообман. Страсть, только страсть… Это открытие вызвало во мне стыд и негодование. Я почти возненавидел и себя, и Дженнифер. Мы растерянно смотрели друг на друга, и оба на свой лад пытались понять, что же стало с тем чудом, в которое мы оба так верили.

Я прекрасно сознавал, что Дженнифер молода и красива, но, когда она говорила, мне было скучно. И я тоже вызывал у нее скуку. Мы уже ни о чем не могли говорить, ничего не могли обсуждать с удовольствием.

Дженнифер продолжала упрекать себя за все, что произошло. Меня это раздражало, казалось ненужным и отдавало истерикой. Зачем то и дело твердить об этом?

Уходя в третий раз, Дженнифер заявила, бодро и настойчиво:

— Хью, дорогой, я очень скоро приду опять.

— Не надо, не приходи.

— Но я обязательно приду. — Голос Дженнифер звучал глухо, неискренне.

— Ради всего святого! Не притворяйся, Дженнифер! — заорал я на нее. — Все кончено! Кончено!

Она как будто не слышала и продолжала говорить, что посвятит свою жизнь уходу за мной и что мы будем очень счастливы. Она уже настроилась на самопожертвование, это меня и взбесило. Я с ужасом понял — Дженнифер сделает, как сказала. Подумать только, что она постоянно будет рядом, болтая ни о чем, стараясь быть доброй, бормоча жизнерадостные глупости… Меня охватила паника — паника, рожденная слабостью и болезнью.

Я крикнул, чтоб она уходила, немедленно уходила прочь. Дженнифер ушла. Она испугалась, — но в глазах ее читалось облегчение.

Потом, когда в комнату зашла моя невестка Тереза, чтобы задернуть занавески, я заговорил с ней о Дженнифер.

— Вот и все, Тереза, — сказал я. — Она ушла… ушла… Она ведь не вернется, правда?

— Нет, не вернется, — тихим голосом подтвердила Тереза.

— Как ты думаешь, это моя болезнь заставляет меня видеть все… неправильно?

Тереза поняла, что я имел в виду. И ответила, что болезни, подобные моей, по ее мнению, скорее помогают видеть вещи такими, какие они есть на самом деле.

— Ты хочешь сказать, что теперь я вижу Дженнифер такой, какая она есть?

Тереза ответила, что имела в виду не совсем это. По ее мнению, теперь я вряд ли могу понять Дженнифер лучше, чем прежде, но зато я сейчас точно знаю, как действует на меня ее присутствие.

Я спросил у Терезы, что она сама думает о Дженнифер. По словам Терезы, она всегда находила Дженнифер привлекательной, милой, но совершенно неинтересной.

— Как ты считаешь, она очень несчастна? — мрачно спросил я.

— Да, Хью, я так считаю.

— Из-за меня?

— Нет, из-за себя самой.

— Она продолжает винить себя в той аварии и постоянно повторяет, что подобного никогда бы не случилось, если бы я не ехал на встречу с ней. Но это же глупо!

— Да, пожалуй.

— Я не хочу, чтобы она себя этим изводила. Не хочу, чтобы она была несчастна.

— Полно, Хью, — возразила Тереза. — Оставь ей хоть что-нибудь!

— Что ты имеешь в виду?

— Ей нравится быть несчастной. Неужели ты до сих пор этого не понял?

Мышление моей невестки отличается холодной ясностью, что нередко приводит меня в замешательство. Я сказал, что ее замечание отвратительно.

— Возможно, — задумчиво произнесла Тереза, — но теперь сказанное мною не имеет значения. Тебе не нужно больше убаюкивать себя сказочками. Дженнифер всегда нравилось сидеть и вздыхать, как все у нее плохо. Она лелеяла эти мысли и взвинчивала себя. Однако если ей нравится так жить, почему она не должна этого делать? Знаешь, Хью, ведь мы не смогли бы жалеть человека, если он сам не испытывает жалости к самому себе. А жалость всегда была твоей слабостью и мешала тебе видеть вещи в истинном свете.

Я испытал кратковременное удовлетворение, обозвав Терезу крайне неприятной женщиной, на что она ответила, что, вероятно, я прав.

— Тебе никогда никого не жаль! — продолжал я.

— Нет, почему же, в известном смысле, мне жаль Дженнифер.

— А меня?

— Не знаю, Хью.

— И тот факт, что я — искалеченная развалина, которой незачем жить, тебя никоим образом не трогает?

— Я не знаю, жаль мне тебя или нет. Значит, ты просто должен начать жизнь сначала и построить ее в совершенно другом ключе. И это может быть очень интересно.

Я объявил ее бесчеловечной, и она, улыбаясь, вышла из комнаты.

Тереза мне очень помогла.

Глава 3

Вскоре мы переехали в Корнуолл.

Тереза как раз получила наследство от своей двоюродной бабушки — дом в Корнуолле, в Сент-Лу. Лечивший меня врач настаивал на том, чтобы я уехал из Лондона. Мой родной брат Роберт — художник-пейзажист, «с извращенным», по мнению большинства людей, видением природы, был мобилизован во время войны, как и большинство представителей его профессии, для службы в сельском хозяйстве. Так что все складывалось как нельзя лучше.

Тереза отправилась туда пораньше, чтобы подготовить дом к нашему приезду, а меня (после того как я успешно заполнил множество анкет) доставили туда в специальной карете «Скорой помощи».

— Ну как тут? — спросил я Терезу на следующее утро после приезда.

Она уже успела во всем разобраться. Здесь, по ее словам, существует три отдельных мирка. Во-первых, старая, выросшая вокруг гавани рыбацкая деревня с домиками, крытыми шифером, с островерхими крышами, с надписями на фламандском[28], французском и английском языках; во-вторых, расположившийся за рыбацкой деревней современный туристический поселок: большие роскошные отели, тысячи маленьких бунгало и множество пансионов, где кипит бурная жизнь летом и замирает зимой. И наконец, в-третьих, замок Сент-Лу, где правит леди Сент-Лу, престарелая вдова лорда, — ядро иного уклада жизни, традиции которого извилистыми тропами и улочками тянутся к старинным домикам, приютившимся в долине подле древних церквей. «В сущности, это местная знать», — заключила свой рассказ Тереза.

— А куда мы относимся? — заинтересовался я.

Из рассуждений Терезы выходило, что мы относимся к местной знати, потому что Полнорт-хаус принадлежал ее двоюродной бабушке, мисс Эми Треджеллис, и он не был куплен, а перешел к ней, Терезе, по наследству, так что мы «свои».

— Даже Роберт? — спросил я. — Несмотря на то, что он художник?

С ним, по признанию Терезы, труднее. В летние месяцы в Сент-Лу слишком много художников.

— Но он мой муж, — величественно заявила Тереза, — и, кроме того, его мать из бодминской[29] знати.

Я спросил Терезу, чем мы здесь будем заниматься. Вернее, чем она собирается заняться. Что касается меня, то тут все было ясно: я всего лишь наблюдатель.

Тереза, по ее словам, намеревалась участвовать во всем, что происходит в Сент-Лу.

— А именно?

— В основном займусь политикой и садоводством. Немного поработаю в «Женском институте»[30] и приму участие в таких делах, как чествование солдат, вернувшихся домой. Но главное — политика! В конце концов, вот-вот начнутся всеобщие выборы.

— Ты когда-нибудь интересовалась политикой?

— Нет, Хью, никогда. Мне это всегда казалось ненужным. Я довольствовалась тем, что голосовала за того кандидата, который, по моему мнению, мог принести меньше вреда.

— Позиция, достойная восхищения! — пробормотал я.

Но теперь Тереза решила приложить все усилия и заняться политикой серьезно. Ей, разумеется, придется стать консерватором: владелец Полнорт-хауса не может принадлежать ни к какой другой партии, к тому же мисс Эми Треджеллис перевернулась бы в гробу, если бы ее племянница, которой она завещала свои сокровища, проголосовала за лейбористов.

— Ну, а если ты сама считаешь партию лейбористов лучше?

— Я так не считаю. Я вообще разницы не вижу!

— В высшей степени честно! — заметил я.

Через две недели после того, как мы обосновались в Полнортхаусе, леди Сент-Лу нанесла нам визит.

Она пришла вместе со своей сестрой, леди Трессилиан, невесткой, миссис Бигэм Чартерис, и внучкой Изабеллой.

После их ухода я, совершенно ошеломленный, сказал тогда Терезе, что они не могут быть настоящими.

Однако эти леди действительно были обитательницами замка Сент-Лу. Прямо из сказки! Три ведьмы и заколдованная принцесса.

Эделейд Сент-Лу была вдовой седьмого барона, убитого в Бурской войне[31]. Оба ее сына погибли в Первую мировую, не оставив наследников по мужской линии, хотя у младшего и была дочь — Изабелла. Поэтому титул перешел к троюродному племяннику леди, живущему в Новой Зеландии, который и стал девятым лордом Сент-Лу. Он был рад предоставить замок в аренду престарелой вдове барона. Изабелла выросла в замке под присмотром и опекой родной бабушки и двух двоюродных. Леди Трессилиан, овдовевшая сестра леди Сент-Лу, и миссис Бигэм Чартерис, вдовствующая невестка, переехали в замок. Они поделили между собой все расходы и таким образом смогли вырастить Изабеллу в замке, который три старые леди считали по праву ее домом. Всем троим было за семьдесят, и они чем-то напоминали трех черных ворон. У леди Сент-Лу было открытое худощавое лицо с орлиным носом и высоким лбом. Леди Трессилиан — полная, круглолицая, то и дело близоруко моргала маленькими глазками. Миссис Бигэм Чартерис, напротив, отличалась сухопаростью. Вся троица производила впечатление эдуардианского[32] антиквариата: время для них словно остановилось. Все три дамы носили драгоценности — потускневшие, старомодные, но, несомненно, подлинные. Драгоценностей было немного, в основном броши — в виде полумесяцев, подков или звезд, пришпиленные в несколько непривычных местах.

Так выглядели три старые леди из замка Сент-Лу. С ними пришла Изабелла — самая настоящая заколдованная принцесса. Стройная, выше среднего роста, с тонкими чертами удлиненного лица, высоким лбом и прямыми ниспадающими пепельными волосами, она поразительно напоминала фигуру со старинного витража. Ее нельзя было назвать ни по-настоящему хорошенькой, ни обаятельной, но было в ней нечто такое, что делало ее почти прекрасной, однако то была красота былых, давно прошедших времен, не соответствующая современным представлениям.

Лицо ее не отличалось ни живостью, ни свежестью, красота аскетически-строгих линий, от которой веяло средневековьем. Впрочем ее лицо нельзя было назвать невыразительным; в нем сквозило то, что я бы дерзнул назвать не иначе как благородством.

После моего замечания о нереальности престарелых леди из Сент-Лу я сказал Терезе, что девушка тоже выглядит ненастоящей.

— Принцесса, заточенная в разрушенном замке? — высказала предположение Тереза.

— Вот именно! Она должна была приехать на молочно-белом коне, а не в стареньком «даймлере». Интересно все-таки, — добавил я, помолчав, — о чем она думает?

Во время этого официального визита Изабелла говорила очень мало. Она сидела выпрямившись, с милой, чуть рассеянной улыбкой. Вежливо отвечала, если к ней обращались, или просто сидела молча. Впрочем, ей не было надобности поддерживать разговор, так как старые леди почти полностью захватили инициативу. Мне хотелось знать, явилась ли она к нам против своей воли и теперь скучала — или ее заинтересовало появление в Сент-Лу чего-то нового. Жизнь Изабеллы представлялась мне довольно однообразной.

— Ее что, совсем не призывали на военную службу и она все время просидела дома? — спросил я Терезу.

— Изабелле только девятнадцать. После окончания школы она служила в системе Красного Креста — водила машину.

— Школы? — Я был поражен. — Ты хочешь сказать, что она училась в школе? В пансионе?!

— Да, в Сент-Ниниан.

Это удивило меня еще больше, потому что пансион Сент-Ниниан дорогой и дающий по-настоящему современное образование, — а не какая-то там школа с совместным обучением или какими-нибудь причудами. И уж конечно, не модный пансион благородных девиц.

— Тебя это удивило? — спросила Тереза.

— Да, представь себе, удивило, — медленно произнес я. — Эта девушка производит такое впечатление, будто она никогда не покидала дом и воспитывалась в какой-то средневековой обстановке, не имеющей с двадцатым веком никаких точек соприкосновения.

Тереза задумчиво кивнула.

— Да, я понимаю.

— Что лишний раз подтверждает, — вмешался в разговор Роберт, — что главное — это среда. Ну и конечно, наследственность.

— Все-таки мне очень интересно, о чем она думает.

— Может быть, она и не думает вовсе, — заметила Тереза.

Меня рассмешило подобное предположение, но я продолжал размышлять об этой странной девушке.

Как раз в этот период ко мне пришло полное, почти убийственное осознание моего положения. До аварии я всегда был физически здоровым, спортивным человеком, и меня раздражало все, связанное с болезнями и уродством. Я, разумеется, был способен на жалость, но к ней всегда примешивалось какое-то брезгливое чувство.

И вот теперь я сам стал объектом жалости и отвращения. Прикованный к койке инвалид, с изуродованными ногами, прикрытыми пледом.

Внутренне сжавшись, я всей кожей, всеми чувствами ожидал реакции окружающих на мое состояние. Какой бы ни была эта реакция, она всегда причиняла мне боль. Добрый, сострадательный взгляд был для меня ужасен, но не менее ужасным было и тактичное притворство, когда посетитель старался показать, что все нормально и он ничего необычного не заметил. Если бы не железная воля Терезы, я закрылся бы в своей комнате и никого не видел. Противостоять Терезе, если она приняла определенное решение, было нелегко. Она твердо решила, что я не должен стать затворником, и сумела внушить мне, даже не прибегая к излишним словам, что, закрывшись в своей комнате и превратив себя в некую таинственную персону, я просто-напросто привлеку к себе внимание и это будет саморекламой. Я понимал, что она на самом деле затеяла и зачем, но тем не менее подчинился. С мрачной решимостью я вознамерился доказать Терезе, что смогу все вынести, чего бы мне это ни стоило! Сострадание, сверхдоброту в голосе; старание добросовестно избегать в разговоре всякого упоминания об авариях, несчастных случаях и болезнях; попытки делать вид, что я такой, как другие люди, — все я переносил с каменным лицом.

Поведение престарелых леди из замка не вызывало у меня особого замешательства. Леди Сент-Лу избрала тактику «не замечать» моего несчастья. Леди Трессилиан, женщина с мягким материнским сердцем, старалась не выказать переполняющего ее сострадания, довольно настойчиво переводила разговор на недавно вышедшие издания, интересовалась, не делал ли я обзоров или рецензий. А участие ко мне миссис Бигэм Чартерис, дамы более прямолинейной, проявлялось лишь в том, что она слишком явно останавливала себя, когда речь заходила об активных и кровавых видах спорта (бедняжка не могла себе позволить даже упомянуть охоту или гончих).

Но Изабелла меня удивила: девушка вела себя совершенно естественно. Она посмотрела на меня, явно торопясь отвести взгляд. Посмотрела так, будто ее сознание просто зарегистрировало меня наряду с другими людьми, находившимися в комнате, и стоявшей там мебелью: «один мужчина, возраст — за тридцать, калека» — словно я — один из предметов в описи вещей, не имеющих к ней никакого отношения.

Зафиксировав меня таким образом, покончила со мной, взгляд Изабеллы перешел на рояль, а потом на тайскую фигуру лошади[33], принадлежавшую Роберту и Терезе. Лошадка стояла на отдельном столе и, судя по всему, вызвала у девушки определенный интерес. Она спросила, что это такое. Я объяснил.

— Вам нравится?

Изабелла ответила не сразу.

— Да, — наконец произнесла она веско, придав односложному слову некую особую значительность.

«Может, она слабоумная?» — подумал я с удивлением и спросил, нравятся ли ей лошади. Изабелла ответила, что это первая, которую ей пришлось увидеть.

— Я имею в виду настоящих лошадей.

— О, понимаю. Да, нравятся, но я не могу позволить себе охоту.

— Вам хотелось бы выезжать на охоту?

— Пожалуй, нет. Здесь не очень много мест, подходящих для охоты.

На мой вопрос, ходит ли она в море на яхте под парусом, Изабелла ответила утвердительно. В это время леди Трессилиан заговорила со мной о книгах, и девушка погрузилась в молчание. Она, как я заметил, в высшей степени владела искусством пребывать в покое. Умела сидеть совершенно спокойно — не курила, не качая ногой, закидывая ее на другую, не шевелила суетливо пальцами, ничего не вертела в руках, не поправляла волосы. Просто сидела совершенно спокойно, выпрямившись в высоком кресле с подголовником и сложив на коленях длинные тонкие руки. Она была так же неподвижна, как фигура тайской лошади; одна в кресле, другая на своем столе. Мне казалось, у них есть что-то общее: обе в высшей степени декоративны, статичны и принадлежат к давнему прошлому…

Я посмеялся, когда Тереза предположила, что Изабелла вообще не думает, но позднее пришел к мысли, что в этом, может быть, есть доля правды. Животные не думают, их мозг пассивен до тех пор, пока не появится опасность и не возникнет необходимость действовать. Мышление (в абстрактном смысле) является на самом деле процессом искусственным, научились мы ему не без труда. Нас беспокоит то, что было вчера, что делать сегодня и что произойдет завтра. Однако ни наше вчера, ни сегодня, ни завтра не зависят от нас. Они были и будут помимо нашей воли.

Предсказания Терезы относительно нашей жизни в Сент-Лу оказались необыкновенно точными. Почти сразу после приезда мы по уши погрузились в политику. Полнорт-хаус был большой и бестолково спланированный. Мисс Эми Треджеллис, чьи доходы значительно пострадали от новых налогов, пришлось пожертвовать одним крылом дома. И даже устроить в нем кухню для удобства эвакуированных, которые прибывали из районов, подвергавшихся бомбардировкам. Однако эвакуированные, приехавшие из Лондона в середине зимы, оказались не в силах выдержать множество неудобств Полнорт-хауса. Попади они в сам Сент-Лу с его магазинами и бунгало — другое дело! Но в миле от города… кривые улочки. «Грязища! Даже не поверите! И света нет — и того и гляди, кто выскочит из кустов, к-а-ак накинется! И овощи грязные, в земле, с огорода — всё овощи да овощи! И молоко прямо из-под коровы, иногда даже парное — вот гадость-то! Нет чтоб сгущенное, в банке: удобно и всегда под рукой!» Для эвакуированных — миссис Прайс и миссис Харди с их выводками ребятишек. Это оказалось чересчур. Вскоре они съехали тайком на рассвете, увозя своих отпрысков назад, к опасностям Лондона. Это были славные женщины. Все убрали, выскребли за собой и оставили на столе записку:

«Благодарствуйте, мисс, за вашу доброту. И мы, конечно, знаем, вы все сделали, что могли, да только жить в деревне просто невмоготу. И дети должны по грязи ходить в школу. Но все равно — благодарствуйте. Я надеюсь, что мы все оставили в порядке».

Квартирмейстер уже не пытался поселить кого-нибудь в Полнортхаусе. Он стал мудрее. Со временем мисс Треджеллис сдала эту часть дома капитану Карслейку, организатору предвыборной кампании консервативной партии, который в свое время служил уполномоченным по гражданской обороне в войсках ополченцев.

Роберт и Тереза охотно согласились и дальше сдавать Карлслейкам отделенную часть дома, — впрочем, вряд ли у них была возможность им отказать. А следовательно, Полнорт-хаус превратился в эпицентр предвыборной активности, наряду со штаб-квартирой тори на Хай-стрит[34] в Сент-Лу.

Терезу и в самом деле сразу же затянул этот водоворот: она водила машины, распространяла брошюры и листовки, беседовала с жителями. Политическая обстановка в Сент-Лу не была стабильной. Престижный приморский курорт, потеснивший рыбацкую деревушку, издавна голосовал за консерваторов. Жители прилегающих сельскохозяйственных районов тоже все до одного были консерваторами. Но за последние пятнадцать лет Сент-Лу изменился. В летний период его наводняли туристы, селившиеся в небольших пансионах. Появилась колония художников, чьи бунгало рассыпались у подножия скал. Публика серьезная, артистическая, образованная в политическом отношении, если не красная, то, во всяком случае, розовая[35].

В 1943 году прошли дополнительные выборы, так как сэр Джордж Борроудэйл в возрасте шестидесяти девяти лет, после повторного инсульта, вышел в отставку. И вот тут-то, к ужасу всех старожилов, впервые в истории этих мест членом парламента был избран лейборист.

— Должен сказать, что мы сами это заслужили, — покачиваясь на каблуках, признал капитан Карслейк, который ввел нас с Терезой в курс политической жизни Сент-Лу.

Карслейк был невысокого роста, худощав, темноволос, с проницательными, пожалуй даже хитроватыми, глазами на длинном лошадином лице. Капитана он получил в 1918 году в Службе тыла армии. Карслейк был компетентным политиком и знал свое дело.

Следует заметить, что сам я в политике новичок и никогда не понимал этого жаргона, поэтому мой рассказ о выборах в Сент-Лу, по всей вероятности, довольно неточен и, должно быть, в той же степени соотносится с реальностью, в какой деревья, изображенные на полотнах моего брата Роберта, имеют отношение к живым деревьям. Как известно, настоящие деревья — создания природы — с корой, ветвями, листьями, желудями или каштанами. Деревья Роберта — это пятна и кляксы густой, невообразимого цвета масляной краски, кое-как нанесенные на холст. Они совершенно непохожи на деревья. По-моему, их скорее можно принять за тарелки со шпинатом, буровые вышки или газовый завод. Это не живые деревья, а представление Роберта о деревьях. Думаю, что и мой рассказ о политической жизни в Сент-Лу отражает лишь мое представление о политической стороне выборов и, по всей вероятности, из этого рассказа настоящий политик не сможет понять, что было на самом деле. Видимо, я буду неправильно употреблять термины, ошибаться в описании процедуры. Но для меня выборы в Сент-Лу — всего лишь запутанный и не имеющий большого значения фон для фигуры в натуральную величину — Джона Гэбриэла.

Глава 4

Первое упоминание о Джоне Гэбриэле прозвучало в тот вечер, когда Карслейк сказал Терезе, что в результатах дополнительных выборов виноваты сами консерваторы.

Кандидатом от консервативной партии был сэр Джеймс Бредуэлл из Торингтон-парка, человек довольно состоятельный и закоренелый тори с твердыми принципами. Ему было шестьдесят два года, отличался прямотой характера, но, к сожалению, не обладал ни живым темпераментом, ни быстрой реакцией, ни ораторским даром и становился совершенно беспомощным, когда его прерывали вопросами, скептическими репликами или просто выкриками.

— На трибуне он был просто жалок, — рассказывал Карслейк. — Крайне жалок! Бесконечные «э-э-э», и «а-а-а», и «гм»! Разумеется, мы сами писали для него все выступления на ответственных собраниях, а в его поддержку всегда выступал наш подготовленный оратор. Все это прошло бы на ура лет десять назад: славный, честный малый, из здешних мест и к тому же джентльмен. Но теперь… теперь им нужно нечто большее.

— Неужели мозги? — предположил я.

Карслейк, похоже, особого значения мозгам не придавал.

— Нужен ловкий, хитрый малый, который за словом в карман не полезет, сумеет всех рассмешить и наобещать с три короба. Старомодный парень вроде Бредуэлла слишком для этого совестлив. Он не станет обещать, что у каждого избирателя будет свой дом, что война кончится завтра и что у каждой домохозяйки появится в доме центральное отопление и стиральная машина.

— А кроме того, — немного помолчав, продолжал Карслейк, — существует закон маятника. Мы были у власти слишком долго! Любая перемена желанна! Наш оппонент Уилбрэхем — человек компетентный и честный. До войны был школьным учителем, освобожден от армии по инвалидности. Уилбрэхем — краснобай. Он расписывал, что будет сделано для тех, кто вернется из армии, ну и, конечно, обычная болтовня про национализацию и здравоохранение. В общем, свое дело он сделал. Прошел большинством голосов — более двух тысяч. Такое случилось в Сент-Лу впервые. Мы все, доложу я вам, были просто потрясены. Так что теперь нам придется постараться Мы должны вытеснить Уилбрэхемл.

— Он популярен?

— Так себе. Он прижимист, но добросовестен и умеет держаться. Победить его будет нелегко. Нам придется засучить рукава и энергично действовать по всему району.

— Вы не допускаете, что победят лейбористы?

— До выборов тысяча девятьсот сорок пятого года мы в Сент-Лу вообще не допускали такой возможности. Но теперь лейбористы не пройдут. Все графство прочно поддерживает Черчилля[36],— заявил уверенно Карслейк. — Однако прежнего преобладающего большинства у нас уже не будет. Конечно, многое зависит от того, как пойдут дела у либералов. Между нами говоря, миссис Норрис, я не удивлюсь, если число их сторонников будет значительным.

Я искоса взглянул на Терезу. Она всячески старалась изобразить увлеченность политикой.

— Убежден, миссис Норрис, — горячо заверил ее Карслейк, — что в нашем деле вы будете великолепной помощницей.

— Боюсь, я не очень искушенный политик, — пробормотала Тереза.

— Нам всем придется немало потрудиться, — произнес Карслейк бодрым тоном и вопросительно посмотрел на меня.

Я немедленно предложил писать адреса на конвертах.

— Руками я пока еще могу работать.

Карслейк смутился и опять начал покачиваться на каблуках.

— Превосходно! — сказал он. — Превосходно! Где это вас? В Северной Африке?[37]

— На Хэрроу-роуд[38],— ответил я.

Это его добило. Он окончательно смутился, так, что на него жалко было смотреть.

— А ваш муж, — хватаясь за соломинку, обратился он к Терезе, — он нам тоже будет помогать?

— Боюсь, что нет. — Тереза покачала головой. — Он коммунист.

Скажи она, что Роберт — черная мамба[39], даже тогда Карслейк не мог бы расстроиться больше. Он прямо-таки содрогнулся.

— Видите ли, — пояснила Тереза, — он художник.

Карслейк немного повеселел. Художники, писатели, что с них взять…

— Понимаю, — произнес он великодушно. — Да-да, понимаю.

— Ну вот! — с облегчением вздохнула Тереза, когда Карслейк ушел. — Теперь Роберт от всего этого избавлен.

Я сказал Терезе, что она совершенно беспринципна. Ее это нисколько не смутило. Когда пришел Роберт, она сообщила ему, какую политическую веру он исповедует.

— Но ведь я никогда не был членом коммунистической партии! — запротестовал Роберт. — Просто мне нравятся их идеи. И, по-моему, вся их идеология правильная.

— Вот именно, — подхватила Тереза. — Как раз это я и сказала Карслейку. Время от времени будем оставлять на подлокотнике твоего кресла открытый томик Маркса. И тогда ты будешь в полной безопасности — никто не станет к тебе приставать.

— Все это очень хорошо, — не очень уверенно произнес Роберт, — но, предположим, что за меня примется другая сторона.

— Нет, — разубеждала его Тереза. — Насколько я понимаю, лейбористы боятся коммунистов еще больше, чем тори.

— Интересно, — сказал я, — что представляет собой наш кандидат.

Дело в том, что Карслейк избегал этой темы. Тереза как-то спросила его, будет ли сэр Джеймс баллотироваться на этот раз.

— Нет, — покачал головой Карслейк, — не будет. Нам предстоит серьезная борьба. Уж и не знаю, как все пойдет. — Он выглядел очень озабоченным. — Наш кандидат не здешний.

— Кто же он?

— Некто майор Гэбриэл. У него Крест Виктории.

— За эту войну? Или за прошлую?

— О, конечно, за эту! Он довольно молодой человек, лет тридцати четырех. Превосходная военная характеристика. А орден получил за «необыкновенное хладнокровие, героизм и верность долгу». Во время атаки у Салерно[40] под шквальным огнем противника командовал передовой пулеметной точкой. Все из его расчета, кроме одного, были убиты. Он и сам был ранен, но продолжал держаться, пока не израсходовал все патроны, и только тогда отступил на основную позицию. Уничтожил ручными гранатами много солдат противника и вытащил в безопасное место раненого бойца, единственного оставшегося в живых из своего расчета. Звучит, не правда ли?! К сожалению, внешность у него неказистая: невысокий, вида никакого.

— Как же он выйдет на публику? — удивился я.

Лицо Карслейка просветлело.

— О, тут с ним все в порядке. Он, понимаете ли, определенно ловкач, реакция молниеносная. К тому же легко вызывает у публики смех, хотя все его остроты — сплошная дешевка! — На мгновение лицо Карслейка исказила брезгливость. Истинный тори, он, думаю, предпочел бы явную скуку шутке дурного тона. — Но… публика принимает. О да! Принимает.

Карслейк, помолчав, продолжал рассуждать:

— Хотя, конечно, за ним нет наших традиций.

— Вы хотите сказать, что он не корнуоллец. Откуда же он? — спросил я.

— Сказать по правде, понятия не имею… Он ниоткуда, если угодно. Мы лучше умолчим об этом, а разыграем военную карту — доблестная служба и все такое. Для простых людей — средних англичан — подойдет. Разумеется, для нас это непривычно… — Вид у Карслейка был довольно несчастный. — Боюсь, леди Сент-Лу его не одобрит.

Тереза деликатно осведомилась, имеет ли значение, одобрит кандидата леди Сент-Лу или нет. Оказалось, имеет. Карслейк объяснил, что леди Сент-Лу возглавляет Ассоциацию женщин-консерваторов, которая представляет собой определенную силу в Сент-Лу. Она проводит многие важные акции и оказывает огромное влияние на то, как проголосуют женщины, чего, как известно, никто не может предсказать.

Тут Карслейк снова прибодрился.

— Это одна из причин моего оптимизма насчет Гэбриэла, — сказал он. — Этот малый нравится женщинам.

— Но не леди Сент-Лу?

Леди Сент-Лу, по словам Карслейка, относится к этому с большим пониманием. Она откровенно признает, что старомодна, но искренне поддерживает то, что партия сочтет необходимым.

— В конце концов, — грустно сказал Карслейк, — времена изменились. Раньше в политике были джентльмены. Теперь их невероятно мало. Хотелось бы, конечно, чтобы этот парень был джентльменом, но… он не джентльмен, и все тут! Ну а раз нельзя заполучить джентльмена, то, я полагаю, герой — это лучшее из того, что остается.

— По-моему, неплохо сказано, — заметил я, когда Карслейк ушел.

Тереза улыбнулась и заявила, что ей, пожалуй, жаль майора Гэбриэла.

— Как ты думаешь, какой он? — спросила она. — Должно быть, неприятный?

— Да нет, наверное, он довольно славный малый.

— Потому что у него Крест Виктории?

— О Господи! Конечно нет! Можно получить Крест, будучи просто безрассудным… или даже глупым. Знаешь, всегда говорили, что старина Фредди Элтон получил Крест Виктории только потому, что был слишком глуп, чтобы понять, когда надо отступать с переднего края. Правда, начальство назвало это «стойкостью перед лицом непреодолимого преимущества сил», хотя на самом деле Фредди просто понятия не имел, что все остальные уже ушли.

— Это же нелепость, Хью! Скажи, почему ты думаешь, что этот самый Гэбриэл должен быть славным малым?

— Только потому, что он не нравится Карслейку. Человек, который мог бы понравиться Карслейку, должен быть чванливым ничтожеством.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравится бедняга Карслейк?

— Ну при чем тут «бедняга»? Он вполне подходит для такой работы; чувствует себя как рыба в воде! И то сказать, какая работа!

— А чем она хуже любой другой? Это нелегкий труд.

— Да, верно. Однако если всю жизнь приходится рассчитывать, какое воздействие «это» окажет на «то»… В конце концов сам не будешь знать, чем «это» и «то» являются на самом деле.

— Отрыв от действительности?

— Да. Не к этому ли в конечном счете сводится политика — кому поверят люди, за что будут стоять, что им можно будет внушить? При чем тут факты?

— О, значит, я правильно делаю, что не воспринимаю политику всерьез! — заявила Тереза.

— Ты все делаешь правильно! — Я послал ей воздушный поцелуй.

Мне так и не удалось увидеть кандидата от консерваторов до большого собрания в Спортивном комплексе.

Тереза раздобыла для меня самую современную инвалидную каталку. В солнечный день меня могли вывозить на террасу. Позднее, когда движение на каталке стало причинять меньше боли, круг расширился: иногда меня вывозили даже в Сент-Лу. Собрание было назначено на вторую половину дня, и Тереза устроила все так, чтобы я мог на нем присутствовать. Она уверяла, что это меня развлечет. Я сказал, что у Терезы странное представление о развлечениях.

— Вот увидишь, — уверяла меня Тереза, — тебе доставит огромное удовольствие, когда ты убедишься, насколько все они воспринимают себя всерьез. К тому же, — добавила она, — я надену шляпку.

Тереза никогда не носит шляпок, разве что в тех случаях, когда ее приглашают на свадьбу, но тут она специально съездила в Лондон и вернулась с новой шляпкой, которая, по ее мнению, подобает даме-консерватору.

Мне стало любопытно, каков должен быть сей головной убор.

Тереза объяснила все до малейших подробностей:

— Шляпка должна быть из хорошего материала, элегантной, но не ультрамодной. Она должна хорошо сидеть на голове и не выглядеть легкомысленной.

Она тут же продемонстрировала нам свою покупку, которая действительно соответствовала всем предъявленным требованиям.

Тереза надела шляпку, и мы с Робертом наградили ее аплодисментами.

— Чертовски хорошо, Терека.

Шляпка придает тебе серьезный вид. Ты выглядишь так, будто у тебя есть определенная цель в жизни.

Само собой разумеется, что перспектива увидеть Терезу в президиуме в шляпке увлекла меня, к тому же день выдался погожий и солнечный.

Спортивный зал заполнился пожилыми людьми респектабельного вида, ну а те, кому еще не стукнуло сорока, резвились в этот час на пляже, что, по-моему, было с их стороны крайне мудро. Пока бойскаут осторожно подкатывал мою каталку к удобному месту у стены возле первых рядов, я размышлял о пользе подобных собраний. Каждый человек в этом зале был уверен в правильности своего политического выбора. Наши оппоненты проводили свое собрание в школе для девочек. Там, надо полагать, тоже собрались стойкие сторонники своей партии. Каким же образом тогда происходит воздействие на общественное мнение? Грузовики с громкоговорителями? Митинги на площадях?

Мои размышления были прерваны шарканьем ног. Небольшая группа людей поднималась на специально сооруженную платформу, где не было ничего, кроме стульев, стола и стакана с водой. Перешептываясь и жестикулируя, они заняли положенные им места. Терезу в ее новой шляпке усадили во втором ряду в числе менее значительных личностей. А в первом расположились председатель, несколько престарелых джентльменов с трясущимися головами, оратор из штаба, леди Сент-Лу, еще две дамы и сам кандидат.

Дребезжащим, но довольно приятным голоском председатель обратился к собравшимся, неразборчиво прошамкав какие-то банальности. Это был очень старый генерал, отличившийся еще в Бурской войне (а может быть, Крымской?[41]). Во всяком случае, дело было очень давно, и того мира, о котором он бормотал, в настоящее время уже не существовало.

Тонкий старческий голосок замер, грянули восторженные аплодисменты, какими в Англии всегда награждают друга, выдержавшего испытание временем… Каждый в Сент-Лу знал генерала С. «Славный воин старой школы», — говорили о нем.

В своих заключительных словах генерал С. представил собравшимся представителя новой школы, кандидата от консервативной партии — майора Гэбриэла, кавалера Креста Виктории.

В эту минуту послышался глубокий, тяжкий вздох, и я неожиданно обнаружил рядом с собой леди Трессилиан (подозреваю, что сюда ее привел безошибочный материнский инстинкт).

— Как жаль, — выдохнула она, — что у него такие простецкие ноги.

Я сразу понял, что она имела в виду, хотя, если бы меня попросили дать определение, какие ноги можно назвать простецкими, а какие нет, я бы ни в коем случае не смог этого сделать. Гэбриэл был невысок, и для такого роста ноги у него были, можно сказать, нормальные — не слишком длинные и не слишком короткие. И костюм был довольно приличный, неплохого покроя. Тем не менее эти ноги в брюках, несомненно, не были ногами джентльмена! Может быть, в строении и постановке нижних конечностей и кроется сущность родовитости, породы? Вопрос для «мозгового треста»[42].

Лицо Гэбриэла не подвело. Это было некрасивое, но довольно интересное лицо с поразительно прекрасными глазами. Ноги же портили всю картину.

Он встал, улыбнулся — улыбка была обаятельная — и заговорил ровным голосом, с несколько просторечными интонациями.

Гэбриэл говорил двадцать минут. И говорил хорошо. Не спрашивайте о чем. Я бы сказал, что он говорил обычные вещи и в более или менее обычной манере. Но его приняли. Этот человек создавал вокруг себя некое поле. Вы забывали, как он выглядит, забывали, что у него безобразное лицо, неприятный голос и дурной выговор. Зато возникало впечатление глубокой искренности и серьезности намерений. Вы чувствовали, что этот малый действительно собирается сделать все от него зависящее. Искренность — именно искренность!

Вы чувствовали… да, чувствовали: ему не безразлично, его действительно заботит вопрос нехватки жилья и трудности молодоженов, не имеющих возможности обзавестись своим домом; и проблемы солдат, которые много лет пробыли за морем и теперь должны вернуться домой; и необходимость обеспечения техники безопасности; и сокращение безработицы. Он жаждет увидеть свою страну процветающей, ибо это означало бы счастье и благополучие жителей каждого входящего в нее района. Время от времени он неожиданно отпускал шутку, заурядную дешевку не первой свежести, — однако его шутки воспринимались благосклонно, потому что были понятны и всем знакомы. Дело было не в шутках, а в искренности. Он говорил, что, когда война наконец закончится и Япония будет выведена из строя, наступит мир и вот тогда будет жизненно важно взяться за дело, и он, если его выберут, готов это сделать…

Вот, собственно, и все. Я воспринял это как шоу одного актера — майора Гэбриэла. Я не хочу сказать, что он игнорировал партийные лозунги. Отнюдь, он сказал все, что полагалось сказать; с подобающим восторгом и энтузиазмом говорил о лидере; упомянул империю. Все было вполне правильно, но вас призывали поддержать не столько кандидата от консервативной партии, сколько лично майора Джона Гэбриэла, который намеревается осуществить обещанное и страстно заинтересован в том, чтобы это было сделано.

Аудитории он понравился. Правда, люди за этим и пришли. Все собравшиеся были тори, — но у меня создалось впечатление, что он понравился публике больше, чем она того ожидала. Мне показалось, что слушатели даже немного проснулись. «Ну конечно, — подумал я, — этот человек — настоящая динамо-машина!» И даже возгордился точностью моего определения.

После аплодисментов (по-настоящему искренних) был представлен оратор из центра. Он был великолепен. Говорил все правильно, делал паузы в нужных местах и в нужных местах вызывал смех. Должен признаться, что я почти не слушал.

Собрание закончилось обычными формальностями. Когда все поднялись со своих мест и стали выходить, леди Трессилиан остановилась около меня. Я был прав — она ангел-хранитель.

— Что вы думаете о нем? — спросила она своим задыхающимся, астматическим голосом. — Скажите, пожалуйста, что вы думаете?

— Хорош! Определенно хорош.

— Очень рада, что вы так думаете. — Она порывисто, шумно вздохнула.

Я удивился. Почему мое мнение может что-то для нее значить? Последующие слова леди Трессилиан просветили меня на этот счет.

— Видите ли, — сказала она, — я не так умна, как Эдди или Мод[43]. Политикой я никогда не занималась… и я старомодна… Мне не нравится, что членам парламента платят деньги. Я так и не смогла привыкнуть к этому. Членство в парламенте — это служение родине, и оно не должно оплачиваться.

— Но, леди Трессилиан, не каждому под силу служить родине, не получая плату, — заметил я.

— Вы правы, я знаю. В настоящее время это невозможно. По-моему, очень жаль! Наши законодатели должны избираться из числа людей того класса, которому нет надобности трудиться ради куска хлеба. Из класса, не нуждающегося в заработке.

У меня чуть не сорвалось с языка: «Дорогая моя леди! Вы, должно быть, явились прямехонько из Ноева ковчега!»[44]

Однако было любопытно обнаружить в Англии существование таких уголков, где все еще живы старые идеалы. Правящий класс. Господствующий класс. Высший класс. Такие ненавистные фразы. И все-таки — будем честными — в них что-то есть, не правда ли?

— Мой отец, знаете ли, — продолжала леди Трессилиан, — был членом парламента от Гэрависси в течение тридцати лет. Он находил это тяжким бременем, но считал своим долгом.

Я невольно перевел взгляд на платформу. Майор Гэбриэл разговаривал с леди Сент-Лу. Судя по ногам, он определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Считал ли майор Гэбриэл депутатство в парламенте своим долгом? Я в этом очень сомневался.

— Мне он показался очень искренним, — заметила леди Трессилиан, проследив за моим взглядом. — А вам?

— Мне тоже.

— И он так чудесно говорил о мистере Черчилле… По-моему, вся страна поддерживает мистера Черчилля. Вы согласны?

Да, я был с этим согласен. Вернее, я полагал, что консерваторы, безусловно, вернутся к власти, хотя и с небольшим перевесом голосов.

Ко мне подошла Тереза, и тут же явился мой бойскаут, чтобы катить инвалидную каталку.

— Получила удовольствие? — спросил я Терезу.

— Да.

— Что ты думаешь о нашем кандидате?

Она долго молчала. И ответила лишь только после того, как мы вышли из зала:

— Я не знаю.

Глава 5

Я встретился с кандидатом спустя несколько дней, когда он пришел переговорить с Карслейком, и тот привел его к нам. У Терезы и Карслейка возник какой-то вопрос, связанный с канцелярской работой, которую выполняла Тереза, и они оба вышли из комнаты.

Я извинился перед Гэбриэлом, что не могу подняться, сказал, где стоят бутылки, и предложил, чтобы он нашел все сам. Как я заметил, он выбрал и налил себе напиток покрепче.

Подавая мне стакан, Гэбриэл спросил:

— На войне?

— Нет, — ответил я, — на Хэрроу-роуд.

Теперь это стало моим постоянным ответом, и я даже с некоторым интересом наблюдал за реакцией, которую он вызывал. Гэбриэла такой ответ позабавил.

— Жаль, что вы так отвечаете, — заметил он. — Упускаете возможность.

— По-вашему, мне следовало бы изобрести героическую историю?

— Нет надобности ничего изобретать. Скажите только, что были в Северной Африке, или Бирме, или еще где-нибудь… Вы были на войне?

Я кивнул.

— Аламейн[45] и даже дальше.

— Ну вот! Упомяните Аламейн. Этого достаточно. Никто не будет детально расспрашивать… Сделают вид, что им все ясно.

— Стоит ли? — спросил я.

— Ну… — он немного подумал, — стоит, если дело касается женщин. Им нравятся раненые герои.

— Это мне известно, — горько заметил я.

Он понимающе кивнул.

— Да. Должно быть, иногда здорово действует на нервы. Тут много женщин. В некоторых могут проснуться материнские чувства. — Он поднял свой пустой стакан. — Вы не возражаете, если я себе налью?

Я сказал, чтобы он не стеснялся.

— Понимаете, я иду в замок на обед, — объяснил Гэбриэл. — Эта старая ведьма прямо-таки нагоняет на меня страх.

Разумеется, мы могли бы оказаться друзьями леди Сент-Лу, но, я полагаю, Гэбриэлу было хорошо известно, что близких отношений между нами и обителями замка не было. Джон Гэбриэл редко ошибался.

— Леди Сент-Лу? — спросил я. — Или все они?

— Я ничего не имею против толстухи. Она — женщина того сорта, с какими запросто можно справиться, а миссис Бигэм Чартерис — типичная лошадь, с ней остается только ржать. Говори о лошадях — и все! А вот эта самая Сент-Лу, она из тех, кто видит тебя насквозь и будто наизнанку выворачивает! Ей не пустишь пыль в глаза… Я бы и пытаться не стал…

Он немного помолчал.

— Знаете, — задумчиво продолжал он, — когда тебе попадается истинный аристократ, ты пропал! И ничего с этим не поделаешь.

— Я не уверен, что вас понял.

Он улыбнулся.

— Гм, видите ли, в каком-то роде я оказался в чужом лагере.

— Хотите сказать, что вы не тори?

— Нет! Я хочу сказать, что я человек не их круга, чужак. Им нравятся — не могут не нравиться! — представители старой школы. Конечно, в наше время не покапризничаешь, приходится довольствоваться такими неотесанными болванами, как я. Мой старик, — произнес он задумчиво, — был водопроводчиком… к тому же не очень-то хорошим.

Он посмотрел на меня и подмигнул. Я усмехнулся в ответ. С этого момента я попал под его обаяние.

— Да, — сказал он, — по-настоящему — мое место с лейбористами.

— Но вы не верите в их программу? — предположил я.

— О, у меня нет никаких убеждений, — с легкостью сообщил Гэбриэл. — Для меня это просто вопрос выгоды. Нужно определяться с работой. Война почти закончена, и скоро жизнь войдет в прежнее русло. Я всегда полагал, что смогу сделать карьеру в политике. Вот увидите, я этого добьюсь.

— И поэтому вы тори? Предпочитаете быть в партии, Которая придет к власти?

— Боже милостивый! Уж не думаете ли вы, что тори победят?

Я ответил, что, по-моему, тори победят, но с незначительным преимуществом.

— Чепуха! — заявил он. — Страну захватят лейбористы. Их подавляющее большинство.

— Но… если вы так думаете… — Я остановился.

— Вас удивляет, почему я не хочу быть на стороне победителей? — Он ухмыльнулся. — Но, старина, потому-то я и не лейборист! Я не хочу потонуть в толпе. Оппозиция — вот мое место! Что, в сущности, представляет собой партия тори? В общем и целом — это самая бестолковая толпа ни на что не способных джентльменов и абсолютно неделовых бизнесменов. Они беспомощны. У них нет политики и политиков — все вверх дном, так что любого более или менее способного человека видно за милю. Вот посмотрите, я взлечу как ракета.

— Если вас выберут.

— О, меня, конечно, выберут!

Я с любопытством взглянул на него.

— Вы и правда так думаете?

Гэбриэл опять ухмыльнулся.

— Выберут, если не сваляю дурака. У меня есть слабости. — Он допил последний глоток. — Главная из них — женщины. Мне надо держаться от них подальше. Здесь это будет нетрудно. Хотя должен сказать, есть одна этакая штучка в таверне «Герб Сент-Лу». Не встречали? — Взгляд его остановился на моей неподвижной фигуре. — Виноват, конечно, не встречали. — Он был смущен, даже тронут и с видимым чувством произнес: — Не повезло!

Странно, но это было первое проявление сочувствия, которое меня не обидело. Оно прозвучало так естественно…

— Скажите, пожалуйста, — поинтересовался я, — вы и с Карслейком так откровенны?

— С этим ослом? О Господи, конечно нет!

Потом я немало размышлял о том, почему Гэбриэл так разоткровенничался именно со мной, и пришел к выводу, что он был одинок. В Сент-Л у он, в сущности, разыгрывал (и очень успешно!) спектакль, но у него не было возможности расслабиться в антрактах. Разумеется, он знал, должен был знать, что неподвижный калека всегда в конце концов оказывается в роли слушателя. Я хотел развлечений, и Джон Гэбриэл охотно мне их предоставил, введя за кулисы своей жизни. К тому же по своей натуре он был человеком откровенным.

С некоторой долей любопытства я спросил, как к нему относится леди Сент-Лу.

— Превосходно! — воскликнул он. — Превосходно! Черт бы ее побрал!.. Это один из способов, каким она действует мне на нервы. Ни к чему не придерешься — как ни старайся: она свое дело знает. Эти старые ведьмы… Уж если они захотят нагрубить, они будут такими грубыми, что у вас дух захватит… Но если они грубить не пожелают — их ничем не заставить.

Меня удивила страстность его речи. Я не понимал, какое ему дело до того, груба к нему или нет такая старуха, как леди Сент-Лу. Разве ему не все равно — ведь она принадлежит ушедшему столетию.

Я все это высказал Гэбриэлу, и он как-то странно, искоса взглянул на меня.

— Вы и не поймете, — резко бросил он.

— Пожалуй, что не пойму.

— Я для нее просто грязь.

— Но, послушайте…

— Она смотрит как-то сквозь тебя. Ты не идешь в счет. Тебя для нее просто-напросто не существует… Что-то вроде разносчика газет или посыльного из рыбной лавки.

Я понял, что тут как-то замешано прошлое Гэбриэла. Какая-то давнишняя обида, нанесенная сыну водопроводчика.

Он предвосхитил мои мысли.

— О да! Это у меня есть. У меня обостренное чувство социального неравенства. Я ненавижу этих высокомерных дам высшего класса. Они заставляют меня почувствовать, что я никогда не поднимусь до их уровня. Для них я навсегда останусь грязью, что бы я ни сделал. Видите ли, они знают, что я представляю собой на самом деле.

Я был поражен. На мгновение он дал мне заглянуть в глубину его обиды. Там была ненависть — безграничная ненависть. Я невольно задался вопросом, какой инцидент из прошлого Джона Гэбриэла продолжает подсознательно терзать его.

— Я знаю, что на них не стоит обращать внимания, — продолжал Гэбриэл. — Знаю, что их время прошло. По всей стране они живут в обветшалых, разрушающихся домах, и доходы их превратились практически в ничто. Многие даже не могут нормально питаться и живут на овощах со своего огородика. Прислуги нет, и большинство из них сами выполняют всю домашнюю работу. Но у них есть что-то такое, чего я не могу Уловить… и никогда не уловлю. Какое-то дьявольское чувство превосходства. Я ничуть не хуже, чем они, а во многих отношениях даже лучше, но в их присутствии, черт побери, я этого не чувствую!

Он неожиданно рассмеялся.

— Не обращайте на меня внимания. Просто мне надо было выпустить пар. — Он посмотрел в окно. — Какой-то невсамделишный, пряничный замок… Три старые каркающие вороны… и девушка будто палку проглотила… такая чопорная, что и слова не вымолвит. Видно, из тех, кто почувствует горошину сквозь ворох перин.

Я улыбнулся.

— Мне всегда казалось, что «Принцесса на горошине»[46] — чересчур уж разумный образ.

Гэбриэл ухватился за эти слова.

— Вот-вот! Принцесса! Именно так она и держится! И они относятся к ней, будто она королевской крови!.. Прямехонько из волшебной сказки… Только никакая она не принцесса. Обыкновенная девушка из плоти и крови. Достаточно посмотреть на ее рот!

В этот момент появились Тереза и Карелейк. Вскоре наши посетители откланялись.

— Жаль, что он ушел, — сказала Тереза. — Мне хотелось бы с ним поговорить.

— Думаю, нам теперь придется видеть его часто.

Тереза внимательно посмотрела на меня.

— А ты заинтересовался! — заметила она. — Верно?

Я немного задумался.

— Это же первый раз! — воскликнула она. — Самый первый! С тех пор как мы сюда приехали, я впервые вижу, что ты проявляешь к чему-либо интерес.

— Вероятно, политика интересует меня больше, чем я предполагал.

— О нет! — заявила Тереза. — Это не политика. Тебя заинтересовал человек.

— Да, он, безусловно, личность яркая, — признал я. — Как жаль, что Гэбриэл так уродлив!

— Пожалуй, он уродлив, — задумчиво сказала Тереза, — но в то же время очень привлекателен. Не смотри на меня так удивленно. Он и в самом деле привлекателен. Это сказала бы тебе любая женщина.

— Ну и ну! Поразительно! Никогда бы не подумал, что подобный тип привлекает женщин!

— И ошибся бы, — заявила Тереза.

Глава 6

На следующий день к нам пришла Изабелла Чартерис с запиской для капитана Карслейка от леди Сент-Лу. Я был на садовой террасе, залитой солнцем. Выполнив поручение, Изабелла вернулась в сад и, пройдя вдоль террасы, села около меня на каменную резную скамью.

Будь это леди Трессилиан, я мог бы заподозрить в этом проявление жалости, словно к хромой собаке. Но Изабелла не выказывала никакого интереса к моему положению. Вообще я не встречал человека, у которого интерес к окружающему отсутствовал бы в такой степени. Какое-то время Изабелла сидела, не проронив ни слова. Потом неожиданно сказала, что ей нравится солнце.

— Мне тоже, — отозвался я. — Однако вы не очень загорели.

— Я сильно не загораю.

Кожа Изабеллы в ярком солнечном свете была восхитительна и напоминала белизну цветка магнолии. Я невольно отметил гордую посадку головы девушки и понял, почему Гэбриэл назвал ее принцессой. Мысль о Гэбриэле заставила меня спросить:

— Вчера майор Гэбриэл обедал у вас, не правда ли?

— Да.

— Вы были на собрании, в Спортивном комплексе?

— Да.

— Почему-то я вас не видел.

— Я сидела во втором ряду.

— Вам было интересно?

Изабелла задумалась, прежде чем ответить.

— Нет, — наконец сказала она.

— Зачем же вы туда ходили?

— Мы всегда так делаем.

— Вам нравится здесь жить? — полюбопытствовал я. — Вы счастливы?

— Да.

Мне неожиданно пришла в голову мысль, как редко мы получаем четкий односложный ответ на подобный вопрос. Большинство людей было бы многословно, и обычные ответы звучали бы приблизительно так: «Мне нравится быть у моря» или «Я люблю деревню», «Мне здесь нравится». А эта девушка ограничилась коротким «да», и прозвучало оно убедительно.

Изабелла перевела взгляд на замок и чуть заметно улыбнулась. Я вдруг понял, кого она мне напоминает — «дев Акрополя»[47], пятый век до Рождества Христова! У Изабеллы была такая же, как у них, прелестная, неземная улыбка.

Значит, Изабелла Чартерис, живя в замке Сент-Лу с тремя старухами, вполне счастлива. Это спокойное уверенное счастье, владевшее девушкой, было почти осязаемо. Почему-то мне вдруг стало страшно за нее.

— Вы всегда были счастливы, Изабелла? — спросил я, хотя заранее знал, что она ответит. Еще до того как она, немного подумав, сказала: «Да».

— И в школе тоже?

— Да.

Я как-то не мог представить себе Изабеллу в школе. Она была совершенно непохожа на обычную ученицу английских школ-интернатов, хотя, конечно, школьницы бывают разные.

Через террасу пробежала белка; села и замерла, уставившись на нас. Потом, заверещав, легко взбежала вверх по дереву.

Мне вдруг показалось, будто калейдоскоп вселенной качнулся, и в нем сложился совсем другой узор. Это был мир простых ощущений, где существование было всем, а мысль и раздумья — ничем. Здесь были утро и вечер, день и ночь, еда и питье, холод и жара, движение, цель — мир, в котором сознание еще не осознало себя. Мир белки; зеленой, тянущейся кверху травы; деревьев, которые живут, дышат. В этом мире у Изабеллы было свое место. Как ни странно, я, изуродованный, жалкий обломок, — я тоже мог бы найти в нем свое место.

Впервые после моего несчастья я перестал внутренне бунтовать… Горечь крушения надежд, болезненная стеснительность покинули меня. Я больше не был тем Хью Норрисом, выброшенным на обочину активной и осмысленной жизни. Новый Хью Норрис был калекой, который тем не менее во всей полноте чувствовал и солнечный свет, и живой, дышащий окружающий мир, и свое собственное ритмичное дыхание… Чувствовал, как этот день — один из дней вечности — завершая свой бег, клонится к вечеру, ко сну…

Ощущение продлилось недолго. Всего на одну-две минуты мне открылся мир, частью которого был и я. По-видимому, в этом мире Изабелла жила постоянно.

Глава 7

На второй или третий день после этого в гавани Сент-Лу с пирса упал ребенок. Группа ребятишек играла на краю причала. Маленькая девочка, разыгравшись, с криком рванулась вперед, споткнулась и упала в воду с двадцатифутовой высоты. Прилив в этот час был еще не полным, но глубина воды у причала уже достигала двенадцати футов[48].

Майор Гэбриэл, случайно оказавшийся рядом, бросился в воду вслед за девочкой. На пирсе столпилось человек двадцать пять. В дальнем конце его, у ступеней рыбак столкнул лодку и стал быстро грести, спеша на помощь, но, прежде чем он достиг цели, другой мужчина, сообразив, что майор Гэбриэл не умеет плавать, прыгнул в воду.

Происшествие закончилось благополучно: и ребенок и Гэбриэл были спасены. Девочка была без сознания, но ей быстро сделали искусственное дыхание. Ее мать в истерике буквально повисла на шее майора Гэбриэла, с плачем выкрикивая слова благодарности и призывая на него благословение. Гэбриэл пробормотал, что ничего такого особенного не сделал, похлопал ее по плечу и поспешил в «Герб Сент-Лу» переодеться в сухую одежду и выпить спиртного.

В конце дня к нам зашел на чашку чаю Карслейк и привел с собой Гэбриэла.

— В жизни не встречал подобного мужества! — восторженно воскликнул Карслейк. — Не раздумывал ни минуты! А ведь легко мог утонуть И удивительно, что этого не случилось!

Сам Гэбриэл держался скромно и не склонен был переоценивать свои заслуги.

— Глупее ничего не придумаешь, — сказал он, — лучше было бы броситься за помощью или схватить лодку. Беда в том, что действуешь не раздумывая.

— Когда-нибудь вы зайдете слишком далеко в своем лихачестве, — довольно сухо произнесла Тереза.

Гэбриэл метнул на нее быстрый взгляд.

Когда Тереза, собрав чайную посуду, вышла из комнаты, а Карслейк поспешил уйти, сославшись на срочную работу, Гэбриэл озабоченно сказал:

— Она очень сообразительна, верно?

— Кто?

— Миссис Норрис. Понимает, что к чему. Ее не проведешь Мне надо быть поосторожнее. Как я выглядел? — неожиданно спросил он. — Я все говорил, как надо?

— Господи, о чем это вы? — удивился я. — Что вы имеете в виду?

— Свое поведение. Как я себя держал? Все было правильно, да? Ну то, что я показывал, будто случившееся — ничего особенного! Выглядело, как будто я — просто-напросто осел? Правда? — Он, как всегда, очаровательно улыбнулся. — Вы не имеете ничего против моих расспросов, верно? Для меня очень важно знать, правильное ли я произвожу впечатление.

— Вам обязательно нужно рассчитывать все наперед? Разве нельзя просто быть естественным?

— Это вряд ли поможет, — серьезно возразил он. — Не могу же я, потирая от удовольствия руки, сказать: «Какая удача!»

— Удача? Вы и правда так думаете?

— Дорогой мой, да я все время этого ждал! Весь настроился на то, чтобы произошло нечто подобное! Ну знаете, как это бывает: ребенка выхватить из-под колес, или пожар, или лошади вдруг понесут… Для таких случаев, которые вышибают слезу, особенно подходят дети. Газеты столько пишут о несчастных случаях. Ну и ждешь, думаешь, вот-вот что-нибудь такое подвернется. Но… не подворачивается! То ли невезение, то ли пострелята в Сент-Лу чертовски осторожные…

— Но вы ведь не давали ребенку шиллинг, чтобы он бросился в воду, правда же? — спросил я.

Гэбриэл принял мое замечание всерьез и ответил, что все случилось само собой.

— К тому же я бы не стал так рисковать! Ребенок скорее всего рассказал бы своей матери — и что бы тогда из этого вышло? Нет, девчонка сама упала в воду.

Я расхохотался.

— Скажите, это правда, что вы не умеете плавать?

— Немного могу продержаться. Пожалуй, взмаха три руками сделаю.

— В таком случае разве ваш поступок не был ужасным риском? Вы ведь могли утонуть!

— Наверное, мог… Однако послушайте, Норрис, ведь не бывает, чтобы и овцы целы, и волки сыты. Просто невозможно совершить что-нибудь героическое, если вы не готовы в той или иной степени рискнуть. К тому же там было много народу. Конечно, никому из них не хотелось лезть в воду, но все-таки кто-нибудь что-нибудь бы да предпринял. Если не ради меня, то ради ребенка… И там были лодки. Парень, который бросился в воду после меня, поддерживал девочку, а рыбак подплыл на лодке еще до того, как я стал тонуть. В любом случае искусственное дыхание возвращает к жизни, даже если изрядно нахлебаешься воды.

Лицо Гэбриэла опять осветилось необычной, свойственной только ему улыбкой.

— Все это дьявольски глупо, верно? — хмыкнул он. — Я хочу сказать, люди дьявольски глупы. На мою долю выпадет больше славы за то, что я бросился в воду, не умея плавать, чем если бы я умел плавать и сделал все, как полагается настоящему спасателю. Сейчас многие говорят, до чего это было смело! Если бы у них было хоть немного смысла, они бы сказали, что это просто-напросто чертовски глупо! Ну а парню, который бросился в воду вслед за мной и на самом деле спас и ребенка и меня, ему не достанется и вполовину столько славы, как мне. Ведь он первоклассный пловец! Испортил бедняга свой костюм… Мое барахтанье в воде ему только мешало и уж конечно ничуть не помогало тонущему ребенку А ведь никому в голову не придет взглянуть на все с этой стороны! Разве что такому человеку, как ваша невестка. Но таких немного. Это и хорошо! Кому хочется, чтобы в выборах участвовали люди, которые могут думать и вообще шевелят мозгами.

— И вы не испытывали ни страха, ни колебаний, перед тем как прыгнуть в воду? И под ложечкой не сосало?

— На это у меня просто не было времени. Я прямо-таки ликовал от блаженства, что такой случай представился. Мне его, как говорится, преподнесли на тарелочке!

— Я не уверен, что понимаю, почему вы считаете, что такой… такой спектакль был необходим.

Выражение лица Гэбриэла изменилось. Оно стало жестким и решительным.

— Неужели вы не понимаете, что у меня есть только одно преимущество, только одно ценное качество? Внешность у меня такая, что и говорить не стоит. Я не первоклассный оратор. У меня нет никакой поддержки, и за мной никто не стоит. Никаких связей… никакого влияния! Денег у меня тоже нет. У меня есть только один талант, данный мне от природы, — мужество. — Гэбриэл доверительно положил руку на мое колено. — Не будь у меня Креста Виктории, думаете, меня сделали бы здешним кандидатом от консерваторов?

— Но, дорогой мой, вам что, — мало Креста?

— Вы не понимаете их психологии, Норрис. Глупейший трюк вроде сегодняшнего имеет куда больший эффект, чем Крест Виктории, заработанный где-то в Южной Италии. Италия далеко. Люди не видели, как мне достался этот орден… а мне, к сожалению, нельзя самому об этом рассказывать. Я бы мог так рассказать, что заставил бы их увидеть, как это было, я бы увлек их за собой, и к концу моего рассказа они бы сами завоевали этот орден! Однако условности, существующие в этой стране, не позволяют так поступить. Нет! Я должен выглядеть скромным и бормотать, что все это пустяки… любой парень мог бы сделать то, что сделал я. Только это чепуха! Такое смогли бы очень немногие. Полдюжины на весь полк — не больше! Понимаете, необходим спокойный расчет, рассудительность, никакой спешки. К тому же нужно все делать с душой.

Гэбриэл помолчал минуту-другую.

— Я ведь и рассчитывал получить Крест Виктории, когда пошел в армию, — сказал он наконец.

— Но, дорогой Гэбриэл!..

Он повернул ко мне некрасивое подвижное лицо с сияющими глазами.

— Вы правы, это нельзя знать наверняка. Нужна удача… Но я твердо решил попытать счастья — я понял, что это и есть мой шанс. Храбрость — такая штука, которая меньше всего нужна в повседневной жизни. Необходимость в ней возникает редко, и вряд ли вы с ее помощью чего-нибудь добьетесь. Другое дело война! На войне храбрость занимает подобающее ей место. Я не пытаюсь приукрашивать — тут все дело в нервах… в каких-то там железах… или еще в чем-то таком. В общем все сводится к тому, что просто не боишься смерти, и баста! Понимаете, какое это огромное преимущество перед другими людьми?! Конечно, я не мог быть уверен, что мне подвернется случай… Можно быть храбрым сколько угодно, да так и пройти всю войну без единой медали. Или выбрать для своего безрассудства неподходящий момент, и тебя разорвет на мелкие куски, и никто и спасибо не скажет.

— Ведь Крестом Виктории большинство награждено посмертно, — заметил я как бы про себя.

— О да! Я знаю. Сам удивляюсь, что не попал в этот список. Как вспомню пули, свистевшие над головой, даже не верится, что остался жив. В меня попало четыре пули, но ни одна не задела серьезно. Странно, правда? Я никогда не забуду адскую боль, когда я полз со сломанной ногой… кровь хлестала из плеча… Я тащил старину Джеймса Слайдера, а он был тяжеленный и ругался не переставая.

Гэбриэл задумался. Потом встал и со словами: «Да-а, счастливые денечки», — наполнил свой бокал.

— Я вам крайне признателен, — сказал я, — за то, что вы развенчали общепринятое мнение, будто храбрецам свойственна скромность.

— Так ведь это черт знает что! — воскликнул Гэбриэл. — Подумать только! Если вы городской магнат и заключили выгодную сделку, можете хвастать сколько вашей душе угодно, это только прибавит вам веса в обществе… Можете громогласно заявить, что нарисовали замечательную картину. А уж что касается гольфа! Если вам удалось с первого удара загнать мяч в лунку — про это узнают решительно все! А вот герой войны… — Гэбриэл покачал головой. — Тут уж кто-то другой должен раструбить про ваши подвиги. Карслейк для этого совсем не годится. Его прямо-таки гложет комплекс, свойственный тори: все приуменьшать. И вообще, вместо того чтобы расхваливать своего кандидата, они только и знают, что нападают на соперников. — Гэбриэл снова помолчал. — Я попросил своего бывшего командира приехать сюда и выступить на следующей неделе. Он мог бы хоть немного рассказать, какой я на самом деле замечательный парень… Но я, конечно, не могу сам попросить его об этом. Неловко, черт побери!

— Ну, если учесть все это да еще и сегодняшнее небольшое происшествие в придачу, дела у вас не так плохи, — заметил я.

— Не стоит недооценивать сегодняшнее происшествие, — возразил Гэбриэл. — Вот увидите, все опять заговорят о моем ордене. Дай Бог здоровья этой девчушке! Надо будет завтра купить ей куклу или что другое. Это тоже сыграет в мою пользу и подогреет положительные высказывания обо мне.

— Скажите, — с моей стороны это, конечно, чистейшее любопытство, если бы в то время не было на пирсе никого… совсем никого… вы бы бросились в воду за девочкой?

— Какой в этом был бы толк? Мы бы оба утонули, и никто ничего не узнал, пока море не выбросило бы нас обоих на берег.

— Значит, вы бы отправились домой, и пусть девочка тонет?

— Нет! Конечно нет. За кого вы меня принимаете? Я же гуманный человек. Я побежал бы как сумасшедший к сходням, схватил лодку и стал бы грести изо всех сил к тому месту, где упала девочка. Если бы повезло, я бы смог выудить ее из воды, и с ней все было бы в порядке. Я сделал бы для нее все, что мог и дал ей шанс! Дети мне нравятся… А как вы думаете, — вдруг спросил он, — не выдаст ли мне Министерство торговли дополнительные талоны на одежду взамен той, что я испортил? Я ведь не смогу носить тот костюм, очень сел. Да все эти чинуши — такие скупые!

На этой сугубо практической ноте наш разговор закончился, и он ушел.

Я немало думал о Джоне Гэбриэле и никак не мог решить, нравится мне этот человек или нет. Его вызывающая беспринципность вызывала во мне отвращение, но искренность привлекала. Что же до точности его расчетов, то я вскоре получил возможность убедиться, что он безошибочно предугадал, как сложится общественное мнение.

Первой, кто высказался по поводу происшествия, оказалась леди Трессилиан, — она принесла для меня несколько книг.

— Знаете, — тяжело выдохнула она, — я всегда чувствовала, что в майоре Гэбриэле есть что-то по-настоящему хорошее. И то, что произошло, подтверждает мое мнение, не правда ли?

— Каким же образом? — спросил я.

— Не думая о себе, он сразу бросился в воду, хотя и не умеет плавать.

— А был ли в этом смысл? Ведь он не смог бы спасти ребенка без посторонней помощи.

— Это верно. Однако он, ни минуты не задумываясь, бросился на помощь. Чем я всегда восхищаюсь, так это смелым порывом, без всяких расчетов.

Я бы мог возразить, что расчетов было предостаточно…

— Меня восхищает истинная храбрость, — продолжала миссис Трессилиан, и ее крупное дряблое лицо залилось по-девичьи румянцем. «Один — ноль в пользу Джона Гэбриэла», — подумал я.

А миссис Карслейк — дама коварная и экспансивная, очень не понравилась мне — прямо-таки ударилась в сентиментальность.

— Самый смелый поступок, о каком я когда-либо слышала! — заявила она. — Мне, знаете, говорили, что отвага Гэбриэла на войне была просто невероятной: он совершенно не знал страха. Все перед ним прямо-таки преклонялись! Его военная репутация великолепна. В четверг сюда приедет его командир. Уж я не постесняюсь, обязательно все у него выведаю. Если майор Гэбриэл узнает, он очень рассердится. Ведь он такой скромный, не правда ли?

— Майор Гэбриэл, безусловно, производит такое впечатление, — сказал я.

Миссис Карслейк не уловила двусмысленности в моих словах.

— Мне кажется, наши чудесные парни не должны скромничать, — продолжала она. — Все их замечательные дела должны быть известны. Мужчины так немногословны! По-моему, это просто долг женщин — рассказывать об их подвигах, чтобы все знали. Мистер Уилбрехэм, наш теперешний депутат, знаете ли, всю войну просидел в своем кабинете!

Полагаю, Джону Гэбриэлу ее рассуждения пришлись бы по душе, но мне, как я уже говорил, миссис Карслейк не нравилась. Она бурно изливала свои чувства, но ее маленькие темные глазки смотрели недоброжелательно и настороженно.

— Жаль, не правда ли, что мистер Норрис — коммунист? — вдруг заявила она.

— В семье не без урода!

— У коммунистов такие ужасные идеи. Они нападают на собственность!

— Не только на собственность, — сказал я. — В движении Сопротивления[49] во Франции — в основном коммунисты.

Обескураженная миссис Карслейк поспешила ретироваться.

У миссис Бигэм Чартерис, явившейся за какими-то брошюрами для распространения, было свое мнение по поводу происшествия в гавани.

— Все же, должно быть, этот Гэбриэл хороших кровей, — заявила она.

— Вы так думаете?

— Уверена.

— Его отец был водопроводчиком.

Миссис Бигэм Чартерис все-таки взяла этот барьер.

— Что-то подобное я подозревала. Однако там все-таки наверняка была хорошая кровь. Может быть, давно, несколько поколений назад.

Она немного помолчала.

— Надо бы почаще приглашать его в замок. Я поговорю с Эделейд. К сожалению, порой она так держится, что иные просто теряются. У нас дома Гэбриэлу просто не удается показать себя в лучшем свете. Хотя лично у меня с ним добрые отношения.

— Похоже, он здесь довольно популярен, — заметил я.

— Да, дела у него, пожалуй, идут неплохо. В общем, это хороший выбор. Партия нуждается в обновлении… Нужна свежая кровь… очень нужна. Знаете, — помолчав вдруг сказала миссис Чартерис, — может быть, он будущий Дизраэли[50].

— Вы полагаете, он далеко пойдет?

— Думаю, он сможет достичь вершины. В нем есть жизненная сила.

Мнение леди Сент-Лу о происшествии в гавани сообщила побывавшая в замке Тереза:

— «Гм!» — сказала леди. «Разумеется, он сделал это с оглядкой на галерку!»

Понятно, почему Гэбриэл называл леди Сент-Лу не иначе, как старой ведьмой.

Глава 8

Стояла прекрасная погода. Я проводил много времени на солнечной террасе, куда вывозили мою каталку. Вдоль террасы тянулись кусты роз, а в одном ее конце поднимался старый-престарый тис. Отсюда мне было видно море и зубчатые стены замка Сент-Лу. Иногда я даже видел, как Изабелла шла через поля из замка в Полнорт-хаус.

У нее вошло в привычку часто приходить к нам. Иногда она приходила одна, иногда с собаками. Улыбнувшись и поздоровавшись, Изабелла садилась на большую резную каменную скамью около моей каталки.

Это была странная дружба. Именно дружба. Не доброта и сочувствие к инвалиду, не жалость или сострадание. С моей точки зрения, это было нечто намного лучшее. Просто мое общество было приятно Изабелле, и она приходила и подолгу сидела в саду подле меня, она делала это с естественностью и непосредственностью животного.

Если мы разговаривали, то чаще всего о том, что видели перед собой: о необычной форме облака, о свете над морем, о птицах…

Именно птица открыла мне еще одну грань в характере Изабеллы. Птица была мертвая. Она, видимо, ударилась головкой об оконное стекло гостиной и теперь лежала на траве под окном: окоченевшие ножки трогательно торчали кверху, ясные глазки были затянуты пленкой.

Изабелла увидела ее первой. Ужас в ее голосе заставил меня вздрогнуть.

— Посмотрите! Птица… мертвая!..

Панические нотки в голосе девушки поразили меня. Она чем-то была похожа на испуганную лошадь; напряженные губы дрожали.

— Поднимите ее, — попросил я.

Изабелла исступленно затрясла головой.

— Не могу…

— Вам неприятно прикасаться к птицам? — спросил я, зная, что некоторым людям такое свойственно.

— Я не могу прикоснуться ни к чему мертвому.

Я удивленно смотрел на нее.

— Я боюсь смерти, — сказала Изабелла. — Ужасно боюсь! Не могу даже подумать о чем-нибудь мертвом. Наверное, потому, что это напоминает — что когда-нибудь я тоже умру.

— Все мы когда-нибудь умрем, — заметил я, думая в этот момент о том, что лежало у меня под рукой.

— Разве вас это не тревожит? Ведь это ужасно! Постоянно думать, что впереди смерть… и все время приближается. И однажды… — красивые стройные руки Изабеллы в драматическом, не свойственном ей жесте прижались к груди, — однажды придет конец… конец жизни!

— Вы странная девушка, Изабелла. Я никогда бы не подумал, что вы это так воспринимаете.

— Счастье, что я не родилась мальчиком, — с горечью сказала она. — В случае войны мне пришлось бы стать солдатом, и я опозорила бы семью: убежала или еще что-нибудь в таком роде. Да, — произнесла она тихо, — ужасно быть трусом…

Я засмеялся, но смех прозвучал как-то неуверенно.

— Не думаю, что в трудный момент вы бы струсили. Большинство людей, по-моему, просто боятся оказаться трусами.

— А вы боялись?

— О Господи, конечно!

— Но когда пришлось… все было в порядке?

Я мысленно обратился к тому моменту напряженного ожидания в темноте… ожидания атаки… сосущее чувство тошноты под ложечкой.

— Нет! — признался я. — Не сказал бы, что все было в порядке. Но я понял, что более или менее справлюсь. Что смогу принять конец не хуже, чем другие. Видите ли, через какое-то время начинаешь чувствовать, что не ты остановишь пулю, а кто-то другой.

— Как вы думаете, у майора Гэбриэла было такое же чувство?

Я воздал Джону Гэбриэлу должное.

— Мне кажется, — сказал я, — что Гэбриэл — один из тех редких и счастливых людей, которым чувство страха просто неведомо.

— Да, я тоже так думаю, — сказала Изабелла. Выражение лица было у нее странное.

Я спросил, всегда ли она боялась смерти. Может быть, этому способствовал какой-нибудь шок.

Она покачала головой.

— Не думаю. Правда, мой отец был убит еще до моего рождения, так что не знаю, могло ли это повлиять…

— Очень возможно.

Изабелла нахмурилась. Ее мысли были в прошлом.

— Когда мне было лет пять, умерла моя канарейка. Накануне вечером она была здорова, а наутро лежала в клетке, вытянув застывшие ножки… как эта птичка. Я взяла канарейку в руку. — Изабелла вздрогнула; она с трудом подбирала слова. — Птичка была холодная… Она… она уже была не настоящая… не видела… не слышала… не чувствовала — ее не было!

Взглянув на меня, она вдруг трогательно, почти жалобно спросила:

— Разве вам не кажется ужасным, что мы должны умереть?

Не знаю, что я должен был сказать. Но вместо обдуманного ответа у меня вырвалась правда… моя личная правда:

— Иногда… это единственное, чего ждет человек.

Она с недоумением смотрела на меня.

— Я не понимаю…

— В самом деле? — с горечью спросил я. — Посмотрите хорошенько, Изабелла! Как вы думаете, что это за жизнь? Вас моют, одевают, поднимают каждое утро, как ребенка, перетаскивают, как мешок с углем… Безжизненный ненужный обрубок, лежащий на солнце… Он ничего не может, у него нет будущего, ему не на что надеяться… Если бы я был сломанным стулом, меня выбросили бы на свалку, но я человек — и меня одевают, прикрывают изуродованное тело пледом и укладывают на солнышке!

Глаза Изабеллы широко раскрылись, в них было замешательство и вопрос. Впервые эти глаза смотрели не на что-то за моей спиной, а прямо на меня, взгляд сосредоточился на мне, но и сейчас она словно не видела, ничего не понимала.

— Но… как бы то ни было, вы — на солнце. Вы живы. Хотя могли погибнуть.

— Вполне. Господи! Неужели вы не понимаете? Мне жаль, что я остался жив!

Нет, она не понимала… Я говорил на непонятном ей языке.

— Вам, — робко спросила она, — вам… все время очень больно?

— Время от времени я испытываю сильную боль, но дело ведь не в этом. Можете вы понять, что мне не для чего жить?

— Но… я знаю, что я глупа… но разве обязательно жить для чего-то? Разве нельзя просто жить?

У меня дух захватило от такого вопроса.

В этот момент я повернулся, вернее, попытался повернуться на каталке; из-за неловкого движения выронил пузырек с надписью «аспирин», который я постоянно держал при себе. Он упал, пробка открылась, и таблетки рассыпались по траве.

Я резко вскрикнул, и сам услышал свой голос, неестественный, истеричный:

— Не дайте им потеряться! О, соберите их… найдите!.. Они не должны потеряться!

Изабелла наклонилась, ловко и быстро собирая таблетки. Повернув голову, я увидел подходившую к нам Терезу и, почти всхлипывая, прошептал:

— Тереза идет!..

И тут, к моему удивлению, Изабелла сделала нечто такое, чего я от нее никак не ожидал. Быстрым и в то же время несуетливым жестом она сняла с шеи цветной шарф, который дополнял ее летний наряд, и он плавно опустился на траву, закрыв разбросанные таблетки… Негромко, спокойным голосом она произнесла:

— …так что, как видите, все может измениться, когда Руперт вернется домой…

Не возникло бы и сомнений, что мы просто продолжаем беседовать.

— Ну как, — подойдя к нам, спросила Тереза, — не хотите ли чего-нибудь выпить?

Я попросил что-то довольно замысловатое. Когда Тереза повернулась, чтобы вернуться в дом, она увидела шарф и наклонилась, чтобы его поднять.

— Пожалуйста, оставьте его, миссис Норрис, — невозмутимо произнесла Изабелла. — Он так хорошо смотрится на траве.

Тереза улыбнулась и вошла в дом. Я во все глаза уставился на Изабеллу.

— Милая девушка, почему вы это сделали?

Изабелла застенчиво посмотрела на меня.

— Мне показалось, что вы не хотели, чтобы она их увидела.

— Вы правы, — мрачно сказал я.

Дело в том, что, едва я стал поправляться, у меня родился план. Я прекрасно понимал свою беспомощность, полную зависимость от других и хотел, чтобы у меня в руках была возможность выхода.

Пока мне делали инъекции морфия, ничего нельзя было предпринять, но пришло время, когда морфий заменили снотворными каплями или таблетками. Тогда-то у меня и появилась эта возможность. Я все время ругался про себя, пока мне давали хлорал[51] в виде капель. Однако позднее, когда я уже был с Робертом и Терезой и стал меньше нуждаться в медицинской помощи, врач прописал снотворные таблетки, кажется секонал, а может быть, амитал. Во всяком случае, теперь я мог попытаться обойтись без таблеток, хотя они всегда лежали наготове на тот случай, если я не смогу заснуть. Я складывал неиспользованные таблетки, и мало-помалу у меня накопился запас. Я продолжал жаловаться на бессонницу, и мне продолжали выписывать таблетки. Долгими ночами я лежал без сна с широко открытыми глазами, испытывая сильную боль, но меня укрепляла и поддерживала мысль, что выход у меня в руках и ворота для ухода открываются все шире, теперь у меня их было более чем достаточно.

Однако по мере осуществления моего плана настоятельная надобность в его исполнении отступала. Удовлетворенный достигнутым, я был готов немного подождать. Но не слишком долго.

И вдруг теперь, в течение нескольких мучительных минут, у меня на глазах мой план едва не пошел прахом! Его спасла лишь сообразительность Изабеллы. Девушка собрала таблетки, сложила их в пузырек и наконец подала мне.

Я спрятал его на прежнее место и вздохнул с глубоким облегчением.

— Спасибо, Изабелла, — с чувством поблагодарил я.

Она не проявила ни любопытства, ни беспокойства, однако была достаточно проницательна, чтобы заметить мое волнение и прийти мне на помощь. Я мысленно принес ей свои извинения за то, что поначалу посчитал ее слабоумной. Нет, она не глупа.

Что она подумала? Наверное, поняла, что это не аспирин. Я внимательно посмотрел на нее. Невозможно было понять, о чем она думает. Вообще понять ее, по-моему, было очень трудно.

Внезапно во мне шевельнулось любопытство. Изабелла упомянула имя…

— Кто это Руперт? — спросил я.

— Руперт — мой кузен.

— Вы имеете в виду лорда Сент-Лу?

— Да. Он может скоро приехать. Большую часть войны он пробыл в Бирме. — Она помолчала. — Руперт может поселиться здесь… Вы ведь знаете, замок принадлежит ему. Мы только арендуем.

— Я удивился, почему… гм, почему вы вдруг упомянули Руперта?

— Мне хотелось побыстрее что-нибудь сказать, чтобы все выглядело естественно, как будто мы разговариваем… Наверное, я заговорила о Руперте… потому что все время о нем думаю.

Глава 9

До сих пор лорд Сент-Лу, отсутствующий владелец замка, был всего лишь именем, абстракцией. Теперь он выступил из тени на свет, становясь реальностью. Мне захотелось больше узнать о нем.

В полдень пришла леди Трессилиан и принесла книгу, которая, по ее словам, могла бы меня заинтересовать. Но я сразу понял, что эта книга меня не заинтересует, — ловко-написанная агитка, заверяющая вас, что, лежа на спине, можно сделать мир светлее и ярче с помощью одних лишь прекрасных идей. И леди Трессилиан, движимая своим неизменным материнским инстинктом, упорно продолжала приносить мне подобную литературу. Она мечтала помочь мне стать писателем и уже снабдила меня материалами, по крайней мере, трех различных заочных курсов: «Как заработать на жизнь писательским трудом» (двадцать четыре урока) и что-то еще в этом роде. Леди Трессилиан отворилась к числу тех добрых и славных женщин, которые никоим образом не могут допустить, чтобы страдалец страдал в одиночку.

Я не мог испытывать к ней неприязни, но мог — и всячески пытался — уклониться от подобной участливости. Иногда мне помогала Тереза, но подчас она умышленно не делала этого и на мои упреки отвечала, что легкое раздражение — иногда неплохое болеутоляющее средство.

Как раз в этот день Тереза ушла на какие-то очередные политические дебаты, и я остался с гостьей один на один.

После того как леди Трессилиан, вздохнув, спросила о моем самочувствии и сообщила, насколько лучше я выгляжу, а я поблагодарил ее за книгу и сказал, что книга, очевидно, интересная, мы наконец перешли к местным новостям. Все наши разговоры в то время сводились к политике. Леди Трессилиан рассказала мне, как проходят собрания и как хорошо майор Гэбриэл осадил крикунов, пытавшихся сорвать его выступление. Потом она высказала мне свои соображения о том, чего действительно хочет страна, как было бы ужасно, если бы всё национализировали, насколько бесцеремонны и бессовестны наши противники и как фермеры на самом деле относятся к Комиссии по регулированию сбыта молока. Наша беседа как две капли воды была похожа на ту, которая состоялась три дня назад.

После небольшой паузы леди Трессилиан снова вздохнула и сказала, что хорошо бы поскорее вернулся Руперт.

— Есть такая вероятность? — спросил я.

— Да. Он, видите ли, был ранен… там, в Бирме. Как несправедливо, что газеты почти не упоминают о Четырнадцатой армии! Руперт какое-то время лежал в госпитале, и теперь ему полагается длительный отпуск. Тут предстоит решить немало вопросов. Мы делали все, что в наших силах, но обстоятельства все время меняются.

Я понял, что в связи с налогами и другими трудностями лорд Сент-Лу, очевидно, будет вынужден продать часть своих земель.

— Земля у моря очень хороша дня застройки, но нестерпимо видеть, как вырастают отвратительные домишки.

Я согласился с миссис Трессилиан, что строители, работавшие в Ист-Клифе, высоким художественным уровнем не отличались.

— Мой зять, седьмой лорд Сент-Лу, — сказала леди Трессилиан, — отдал эту землю городу. Он хотел, чтобы земля сохранилась для общественных целей города, но не подумал о необходимости составить специальную охранную грамоту, и в результате городской совет продал ее по частям под застройку. Это было в высшей степени нечестно, потому что намерения моего зятя были совсем другими.

Я спросил, собирается ли нынешний лорд Сент-Лу поселиться здесь.

— Не знаю. Он ничего определенного не говорил. — Она вздохнула. — Я надеюсь… очень надеюсь… Мы давно его не видели, — продолжала она, помолчав. — С тех пор, как ему было шестнадцать. Он приезжал сюда на праздники, когда учился в Итоне[52]. Его мать была родом из Новой Зеландии. Очаровательная женщина! Овдовев, она вернулась к своим родным и увезла мальчика с собой. Ее за это нельзя винить, но мне всегда было жаль, что он вырос не в своем родовом поместье. Я чувствую, что теперь, когда он приедет, ему будет трудно адаптироваться здесь. Хотя, конечно, все может оказаться и по-другому.

Славное полное лицо миссис Трессилиан погрустнело.

— Мы сделали все, что могли. Налоги на наследство были серьезные. Отца Изабеллы убили в прошлой войне. Пришлось сдать имение в аренду. Мы втроем — Эдди, Мод и я — арендовали его вскладчину. Нам казалось, что это намного лучше, чем пустить посторонних. Для Изабеллы это место всегда было домом.

Выражение ее лица смягчилось, и она доверительно наклонилась ко мне.

— Пожалуй, я очень сентиментальная старуха, но я всегда надеялась, что Изабелла и Руперт… Я хочу сказать, это было бы идеальным решением…

Я ничего не ответил, и она продолжала:

— Такой красивый мальчик… Очаровательный, любящий, нежный ко всем нам. Казалось, он всегда особенно относился к Изабелле. Ей тогда было только одиннадцать. Она всюду следовала за ним и была очень преданна. Эдди и я, глядя на них, говорили друг другу: «Если бы…» Мод, разумеется, постоянно повторяла, что они двоюродные брат и сестра и это никуда не годится. Для Мод вообще родословная главнее всего, однако даже двоюродные сестры и братья вступают в брак, и все обходится благополучно, Мы не католики, и нет надобности получать специальное разрешение Церкви.

Миссис Трессилиан снова замолчала. Теперь ее лицо приобрело сосредоточенно-ласковое выражение, которое появляется у женщин, когда их мысли заняты сватовством.

— Руперт всегда помнил день рождения Изабеллы. Посылал заказ в «Асприз»[53]. Вы не находите это трогательным? Изабелла такая славная девочка, и она так любит Сент-Лу. — Миссис Трессилиан посмотрела на зубчатые стены замка. — Если бы им поселиться здесь вместе…

Глаза ее наполнились слезами.

В тот вечер я сказал Терезе:

— Это место все больше становится похожим на волшебную сказку. С минуты на минуту появится сказочный принц и женится на принцессе. Где мы живем? В мире сказок братьев Гримм?[54]

Когда на следующий день пришла Изабелла и села возле меня на каменной скамье, я попросил:

— Расскажите о вашем кузене Руперте.

— Боюсь, мне нечего рассказать.

— Вы сказали, что все время думаете о нем. Это правда?

Изабелла ответила не сразу:

— Нет. Я не думаю о нем. Я хотела сказать — он постоянно в моем сознании. Я думаю… что когда-нибудь выйду замуж за Руперта.

Она повернулась ко мне, как будто мое молчание ее беспокоило.

— Вы находите это абсурдным? Я не видела Руперта с тех пор, как мне было одиннадцать лет, а ему шестнадцать. Он сказал, что однажды вернется и женится на мне. Я всегда этому верила… И верю до сих пор.

— Лорд и леди поженились, — торжественно произнес я, — и зажили счастливо в замке Сент-Лу, у самого моря.

— По-вашему, этого не произойдет? — спросила Изабелла. Она смотрела на меня так, словно мое мнение в этом вопросе могло быть решающим. Я глубоко вздохнул.

— Да нет, я склонен думать, что все так и случится. Это именно такая сказка.

Из мира волшебных сказок мы были возвращены к действительности внезапным появлением миссис Бигэм Чартерис.

В руке у нее был пухлый сверток. Она села, швырнув его рядом с собой, и отрывисто попросила передать сверток капитану Карслейку.

— По-моему, он у себя в конторе, — начал было я, но она меня перебила:

— Я знаю… просто не хочу туда идти. Нет настроения видеть эту женщину.

Лично у меня никогда не было настроения видеть миссис Карслейк, однако я понял, что за возбужденно-резкой манерой миссис Бигэм Чартерис скрывается что-то большее, нежели неприязнь.

Изабелла тоже это почувствовала.

— Что-то случилось, тетя Мод?

Лицо миссис Бигэм Чартерис сохраняло непреклонную суровость. Сухо, резко она произнесла:

— Люсинду переехала машина.

Люсиндой звали коричневого спаниеля, собаку, к которой миссис Бигэм Чартерис была страстно привязана.

— На набережной, — продолжала она еще более отрывисто и резко. Холодный, ледяной взгляд ее удержал меня от выражения сочувствия. — Кто-то из этих проклятых туристов… на большой скорости… даже не остановился… Пойдем, Изабелла… Мы должны идти домой.

Я не стал предлагать им ни чая, ни моральной поддержки.

— Где Люси? — спросила Изабелла.

— Ее отнесли к Бартам. Мне помог майор Гэбриэл. Он был очень добр.

Как я узнал позже, Гэбриэл появился в конце набережной, когда Люсинда, жалобно скуля, лежала на дороге, а миссис Бигэм Чартерис стояла около нее на коленях. Гэбриэл тоже опустился на колени рядом с ней и быстро и ловко ощупал тело собаки.

— Задние ноги парализованы, — сказал он. — Могут быть внутренние повреждения. Нужен ветеринар.

— Я всегда пользуюсь услугами Джонсона из Полутона. Он чудесный доктор. Но это очень далеко.

Гэбриэл кивнул.

— Кто лучший ветеринар в Сент-Лу? — спросил он.

— Джеймс Барт. Он очень знающий, но такой грубиян. Я бы никогда не доверила ему собаку. К тому же он пьяница. Но Барт живет близко. Лучше отнести Люси туда. Осторожнее!.. Она может укусить.

— Меня не укусит, — уверенно сказал Гэбриэл и, ласково приговаривая: «Все хорошо, дружище, все хорошо», стал осторожно подсовывать руки под собаку.

Собралась толпа: мальчишки, рыбаки, женщины с хозяйственными сумками. Каждый выражал сочувствие и что-то советовал.

— Ты молодчина, Люси, молодчина, — отрывисто повторяла миссис Бигэм Чартерис. — Вы очень добры, — сказала она Гэбриэлу. — Дом Бартов сразу за углом, на Уэстерн-Плейс.

Это был викторианский, крытый шифером дом с потертой медной табличкой на калитке.

Дверь открыла довольно миловидная женщина, лет двадцати восьми. Это была миссис Барт. Она сразу узнала посетительницу.

— О, миссис Бигэм Чартерис, как жаль! Моего мужа сейчас нет. И помощника тоже…

— Когда он вернется?

— Я думаю, мистер Барт будет с минуты на минуту. Его приемные часы с девяти до десяти или с четырнадцати до пятнадцати, но я уверена, он сделает все, что может. Что случилось с собакой? Ее переехала машина?

— Да, только что…

— Ужасно, не правда ли? Они ездят на такой скорости! Отнесите, пожалуйста, собаку в приемную.

Она говорила тихим, несколько преувеличенно благовоспитанным голосом. Миссис Бигэм Чартерис стояла около Люсинды и тихонько гладила ее, не обращая внимания на Милли Барт, — а та продолжала сочувственно и смущенно лепетать ненужные слова.

Наконец она сказала, что позвонит на ферму Лоуэр-Грейндж и узнает, там ли мистер Барт. Телефон был в передней. Гэбриэл вышел вслед за хозяйкой, оставив миссис Бигэм Чартерис с ее горем и несчастной собакой. Гэбриэл был человеком понятливым.

Миссис Барт набрала номер, узнала ответивший ей голос.

— Алло! Миссис Уидцен? Это миссис Барт. Скажите, мистер Барт не у вас? Да, если можно..

Последовала пауза, и Гэбриэл, наблюдавший за миссис Барт, заметил, как она вздрогнула и покраснела. Голос ее изменился, стал робким и виноватым:

— Извини, Джим. Нет, конечно…

Гэбриэл слышал голос Барта, хотя слов не различал. Голос был властный и неприятный.

— Миссис Бигэм Чартерис… из замка… — Милли Барт говорила еще более робко, будто извинялась. — Ее собаку… переехала машина. Да, сейчас миссис Чартерис здесь.

Милли снова вспыхнула и положила трубку, но Гэбриэл успел услышать злой голос с другого конца: «Дура, почему ты сразу не сказала?»

Возникла неловкая пауза, Гэбриэлу стало жаль миссис Барт, миловидную, кроткую маленькую женщину, запуганную мужем.

— Очень хорошо, что вы так стараетесь помочь, миссис Барт, — заговорил он искренне и дружелюбно. — Вы очень славная, — и улыбнулся.

— О, не стоит говорить об этом, майор Гэбриэл! Вы ведь майор Гэбриэл, не правда ли? — Миссис Барт была немного взволнована тем, что он появился в ее доме. — Я была на днях на вашей встрече с избирателями.

— Очень любезно с вашей стороны, миссис Барт.

— И я надеюсь, что вас изберут… я в этом уверена. И уж конечно, всем страшно надоел мистер Уилбрехэм. К тому же, знаете ли, он и не здешний. Он не корнуоллец.

— Так я ведь тоже не корнуоллец!

— О-о! Вы…

Миссис Барт восторженно смотрела на Гэбриэла. Глаза у нее были карие, выразительные, чем-то напоминавшие глаза Люсинды. И темные волосы — прелестные каштановые волосы. Губы полураскрылись… Она смотрела на Джона Гэбриэла, но видела его не здесь… Он представлялся ей где-то на поле боя. Пустыня… зной… выстрелы… кровь… Шатаясь, он бредет по открытому пространству… Как в кинофильме, который она смотрела на прошлой неделе.

Майор так естественен… так добр… так прост!

Гэбриэл старался занять ее разговором. Ему очень не хотелось, чтобы она вернулась в приемную и беспокоила бедную старуху, которая хотела остаться наедине со своей собакой. К тому же, он был почти уверен, что Люсинде конец. Жаль, хорошая псина, не старше трех-четырех лет. Миссис Барт — славная женщина, но она захочет выразить сочувствие. Будет говорить и говорить… о том, как мчатся на бешеной скорости машины, сколько собак погибает каждый год, какой хорошей была Люсинда… и не хочет ли миссис Чартерис чашку чаю?..

Зная это, Джон Гэбриэл продолжал беседовать с Милли Барт, заставляя ее смеяться, так что виднелись хорошенькие зубки и симпатичные ямочки на щеках. Женщина выглядела оживленной, почти одухотворенной, когда дверь неожиданно распахнулась и порог переступил коренастый мужчина в брюках для верховой езды.

Гэбриэл с удивлением увидел, как вздрогнула и съежилась жена Барта.

— О Джим!.. Вот и ты!.. — нервно воскликнула она. — Это майор Гэбриэл.

Джеймс Барт резко кивнул, а жена его продолжала говорить:

— Миссис Чартерис в приемной… с собакой…

— Почему ты не оставила там только собаку? Миссис Чартерис незачем было пускать! У тебя никогда не было ни капли соображения!

— Попросить миссис Чартерис?..

— Я сам все сделаю.

Оттолкнув ее в сторону, он прошел в приемную.

Милли Барт смигнула набежавшие на глаза слезы и поспешила предложить майору Гэбриэлу чашку чаю.

Гэбриэл счел ее мужа грубой скотиной и, не желая добавлять огорчений миссис Барт, принял ее предложение.

Так все и началось.

Глава 10

Кажется, на следующий день, а может быть, день спустя Тереза привела миссис Барт в мою гостиную.

— Это Хью, мой деверь. Хью, это миссис Барт. Она любезно предложила нам свою помощь.

«Нам» относилось не к семье, а к консервативной партии вообще.

Я посмотрел на Терезу. Она и бровью не повела. Миссис Барт сразу окинула меня добрым, полным сочувствия взглядом. Если мне и случалось порой испытывать приступы жалости к самому себе, то данный момент был для этого более чем подходящим: против живого искреннего сочувствия в карих глазах миссис Барт я был совершенно беззащитен. К тому же Тереза вышла из комнаты, самым низким образом лишив меня поддержки.

Миссис Барт села около меня и приготовилась поболтать. Оправившись от смущения и острого ощущения боли — будто прикоснулись к незаживающей ране, — я вынужден был признать, что миссис Барт славная женщина.

— Я понимаю, все мы Должны действовать… Сделать все возможное для выборов, — между тем говорила она. — Конечно, я не так умна, чтобы вести беседы с людьми, но я уже говорила миссис Норрис, если найдется какая-нибудь канцелярская работа или понадобится разносить листовки, это я смогу сделать. Мистер Гэбриэл на собрании так чудесно говорил об участии женщин! Это заставило меня почувствовать, что до сих пор я была ужасно пассивна. Он замечательный оратор, не правда ли? О-о! Я забыла… Вы, наверное, не были…

Она в растерянности смотрела на меня. Огорчение от допущенной ею неловкости растрогало меня, и пришлось прийти к ней на помощь.

— Я слышал его самое первое выступление. Он, безусловно, производит впечатление.

Миссис Барт не уловила иронии в моем тоне.

— По-моему, он великолепен!

— Как раз это он… Гм!.. Мы и хотели бы, чтобы все так думали.

— Все и должны так думать! — энергично заявила Милли Барт. — Я хочу сказать… совсем другое дело, если такой человек будет избираться от Сент-Лу. Настоящий мужчина, который был в армии… воевал… Конечно, мистер Уилбрехэм — он человек порядочный… Только я всегда считала, что социалисты… Идеи у них все какие-то завиральные… А мистер Уилбрехэм… он всего-навсего школьный учитель или что-то в этом роде… Такой тощий, и голос у него неестественный… Не верится, что он способен повлиять на ход событий.

С интересом выслушав мнение электората, я в свою очередь заметил, что Джон Гэбриэл, несомненно, на это способен.

Миссис Барт вспыхнула от удовольствия.

— Я слышала, — с энтузиазмом сказала она, — что он один из самых храбрых людей в армии. Говорят, он мог бы получить и не один Крест Виктории.

Судя по всему, Гэбриэл явно преуспел в создании желательного имиджа, — хотя, возможно, все объяснялось личным пристрастием со стороны миссис Барт. Она очень похорошела: щеки слегка порозовели, карие глаза сверкали.

— Он приходил к нам с миссис Бигэм Чартерно, — объяснила она, — в тот самый день, когда ее собаку переехала машина. Очень любезно с его стороны, не правда ли? Майор так переживал!

— Может, он любит собак, — предположил я.

Такое объяснение показалось миссис Барт слишком ординарным.

— Нет, — возразила она. — Я думаю, он очень добр… Удивительно добр! И он говорил так естественно и так просто… Мне стало стыдно… Я хочу сказать, стыдно потому, что я так мало помогаю общему делу. Конечно, я всегда голосую за консерваторов, но ведь этого недостаточно, не правда ли?

— Это как посмотреть, — ответил я.

— В общем, я почувствовала, что должна что-то делать. Я подошла к капитану Карслейку и спросила, чем я могу помочь. Видите ли, у меня уйма свободного времени. Мистер Барт так занят… Целый день его нет дома. Приходит только в часы приема больных. А детей у меня нет.

Карие глаза погрустнели. Мне стало очень жалко миссис Барт. Она принадлежала к тому типу женщин, которым просто необходимо иметь детей. Из нее вышла бы прекрасная мать.

Нереализованное материнское начало во взгляде миссис Барт, когда ее мысли с Джона Гэбриэла переключились на меня.

— Вас ранили в Аламейне, не так ли? — спросила она.

— Нет, — в бешенстве ответил я, — на Хэрроу-роуд.

— О! — Она растерялась. — Но майор Гэбриэл говорил мне…

— Он скажет! Вы не должны верить ни единому его слову!

Миссис Барт недоверчиво улыбнулась, видимо восприняв мои слова как непонятную ей шутку.

— Вы хорошо выглядите, — ободряюще сказала она.

— Дорогая миссис Барт, я не выгляжу и не чувствую себя хорошо!

— Мне очень жаль, капитан Норрис, — с теплотой произнесла миссис Барт.

Я уже было покусился на убийство, когда дверь открылась и вошли Карслейк и Гэбриэл.

Гэбриэл играл свою роль очень хорошо. При виде миссис Барт лицо его засияло, и он направился прямо к ней.

— Привет, миссис Барт! Очень любезно с вашей стороны! Право же, очень любезно!

Миссис Барт выглядела смущенной и счастливой.

— О майор Гэбриэл, я, конечно, не думаю, что смогу принести большую пользу, но мне хотелось бы помочь и хоть что-нибудь сделать.

— Вы и поможете! Мы вас заставим поработать!

Он все еще продолжал держать ее руку, и его некрасивое лицо расплылось в улыбке. Я почувствовал обаяние и притягательную силу этого человека, и если даже я это ощутил, то каково рядом с ним женщине? Она засмеялась и покраснела.

— Я постараюсь. Очень важно, не правда ли, чтобы мы продемонстрировали, что страна лояльна к мистеру Черчиллю?

Я мог бы объяснить миссис Барт, что значительно важнее продемонстрировать лояльность по отношению к Джону Гэбриэлу, избрав его большинством голосов.

— Вот это верно! — сердечно воскликнул Гэбриэл. — Именно женщины представляют настоящую силу в нынешних выборах. Если бы они только использовали эту силу!

— О, я знаю! — печально сказала миссис Барт. — Мы не проявляем достаточного интереса.

— Ну что ж! — сказал Гэбриэл. — В конце концов один кандидат, вероятно, не лучше другого. Не велика разница!

— О, что вы говорите, майор Гэбриэл?! — Миссис Барт была шокирована. — Разница огромная!

— Разумеется, миссис Барт! — поддержал ее Карслейк. — Уверяю вас, майор Гэбриэл задаст им встряску в Вестминстере![55]

Мне хотелось сказать: «Да неужто?!» — но я сдержался. Карслейк увел миссис Барт, чтобы дать ей то ли какие-то листовки для распространения, то ли что-то для печатания.

— Славная малышка! — сказал Гэбриэл, едва двери за ними закрылись.

— Вы ее совсем приручили.

Гэбриэл нахмурился.

— Полно вам, Норрис. Миссис Барт мне симпатична. И мне ее жаль. Если хотите знать мое мнение, ей не очень-то легко живется.

— Возможно. Она не кажется счастливой.

— Барт — грубая скотина. И много пьет. По-моему, он бывает жесток. Вчера я заметил у нее на руке несколько синяков. Держу пари, он ее поколачивает. Подобные штуки приводят меня в ярость.

Горячность Гэбриэла меня несколько удивила. Заметив это, он резко кивнул.

— Да-да! Я не притворяюсь. Жестокость всегда выводит меня из равновесия… Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько приходится вынести иным женщинам?.. Да потом еще и молчать об этом!

— Я полагаю, их защищает закон.

— Ничего подобного, Норрис! Лишь в самом крайнем случае. А так — систематическое запугивание, пренебрежение, издевательства, а порой и побои, если муженек хватит лишку. Что может сделать женщина? Только терпеть! Терпеть и молча страдать. Такие, как Милли Барт, не имеют собственных денег. Куда им деваться, если они даже и уйдут от мужа? Родственники не любят раздувать семейные дрязги. Женщины, подобные Милли Барт, совершенно одиноки. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь.

— Да, правда, — согласился я и с изумлением посмотрел на него. — Вы принимаете это близко к сердцу.

— Уж не думаете ли вы, что я не способен на искреннее сочувствие? Мне миссис Барт нравится. И мне ее жалко. Хотелось бы ей помочь… но, пожалуй, тут ничем не поможешь.

Я пожал плечами. Вернее было бы сказать, что я попытался пожать плечами, за что поплатился приступом сильной боли во всем моем искалеченном теле. Но вместе с физической болью пришла и более острая и коварная — боль воспоминаний. Я снова сидел в поезде, следовавшем из Корнуолла в Лондон, и видел, как в тарелку с супом капают слезы.

Все начинается совсем не так, как сам себе представляешь. Уступив жалости, становишься уязвимым перед ударами жизни, и оказываешься… где? В моем случае — в инвалидной каталке, когда будущего нет, а прошлое над тобой насмеялось.

— А как поживает «славная штучка» из «Герба Сент-Лу»? — спросил я.

Гэбриэлу такой переход, должно быть, показался неожиданным.

Он усмехнулся.

— Все в порядке, старина! Я крайне осторожен. Пока я в Сент-Лу — ничего, кроме дела! — Гэбриэл вздохнул. — Хотя жаль, конечно! Она как раз в моем вкусе… Но что поделаешь? Чем-то надо жертвовать. Не могу же я подводить партию тори!

Я спросил, действительно ли тори так щепетильны на этот счет. Гэбриэл ответил, что в Сент-Лу очень силен элемент пуританства[56]. Рыбаки, по его словам, склонны к религиозности.

— Несмотря на то, что у них по жене в каждом порту?

— Это же в морском флоте! Вы что-то путаете, старина!

— Смотрите, сами не запутайтесь… с «Гербом Сент-Лу» или миссис Барт.

Он неожиданно вспыхнул.

— Послушайте, на что вы намекаете? Миссис Барт — порядочная женщина… абсолютно порядочная. И славная!

Я с любопытством смотрел на него.

— Говорю вам, она порядочная, — настойчиво повторил он, — и не потерпит ничего такого…

— Верно. Я тоже так думаю. Но она-то сама, знаете ли, от вас в восторге.

— О-о, это все Крест Виктории и тот случай в гавани, да еще всякие слухи.

— Я как раз хотел спросить вас об этом. Кто эти слухи распространяет?

Он подмигнул.

— Я вам вот что скажу… они полезны… очень полезны! Уилбрехэма, беднягу, можно списывать в архив.

— Кто их распускает? Карслейк?

Гэбриэл затряс головой.

— Не Карслейк. Нет! Он слишком неловок. Я не могу ему доверить. Приходится все делать самому.

Я расхохотался.

— Вы станете всерьез утверждать, будто не моргнув глазом рассказываете людям, что могли бы заполучить и три Креста Виктории?!

— Ну, не совсем так. Я использую для этого женщин… не самых умных. Они стараются «вытянуть из меня подробности» (которыми я делюсь крайне «неохотно»)… Потом, когда я, опомнившись, ужасно смущаюсь и прошу не говорить об этом ни одной живой душе, они поспешно уходят и рассказывают все своим лучшим друзьям.

— Вы и впрямь абсолютно бесстыдны, Гэбриэл!

— Я веду предвыборную борьбу. Мне надо думать о своей карьере. Подобные вещи оказываются куда важнее, чем то, разбираюсь ли я в вопросах тарифов, репараций[57] или равной оплаты за одинаково скверную работу. Женщин обычно больше интересует сама личность кандидата.

— Это мне напомнило… Какого черта, Гэбриэл?! Что вы имели в виду, говоря миссис Барт, что я был ранен в Аламейне?

Гэбриэл вздохнул.

— Полагаю, вы ее разочаровали. Не следовало этого делать, старина! Делайте высокие ставки, пока вам везет. Герои нынче в цене. Скоро обесценятся. Пользуйтесь случаем, пока можно.

— Идя на очевидный обман?

— Совсем ни к чему говорить женщинам правду. Я никогда этого не делаю. Кстати, правда им не нравится. Сами убедитесь.

— Не говорить правду — не означает ли лгать?

— Зачем лгать. Я все уже сделал за вас. Вам следовало лишь пробормотать: «Чепуха… все это ошибка… Гэбриэлу следовало придержать язык…» И тут же завести разговор о погоде… или об улове сардин… или о том, что творится где-то там в дремучей России… И женщина уходит с горящими от восторга глазами. Черт побери, вам что, совсем не хочется поразвлечься?

— Какие у меня могут быть развлечения?!

— Ну я, конечно, понимаю, вы не можете с кем-нибудь переспать… — Гэбриэл обычно не выбирал выражения. — Но немножко сентиментальщины все-таки лучше, чем ничего. Разве вам не хочется, чтобы женщины повертелись бы вокруг вас?

— Нет.

— Странно… А я бы не прочь.

— В самом деле?

Лицо Гэбриэла вдруг приняло иное выражение. Он нахмурился.

— Может быть, вы и правы, — наконец произнес он. — Пожалуй, если хорошенько разобраться, никто себя по-настоящему не знает… Мне кажется, я неплохо знаком с Джоном Гэбриэлом. А вы полагаете, что я на самом деле знаю его не настолько хорошо. «Познакомьтесь, майор Джон Гэбриэл — по-видимому, вы незнакомы…»

Он быстро шагал взад-вперед по комнате. Я почувствовал, что мои слова вызвали в нем какое-то глубокое беспокойство. Он выглядел — я это вдруг понял — совсем, как… испуганный мальчуган.

— Вы ошибаетесь, — с жаром заговорил он. — Абсолютно неправы! Я себя знаю. Это единственное, что я знаю, хотя иногда хотелось бы не знать. Мне хорошо известно, что я собой представляю и на что способен. Но я — заметьте! — осторожен и стараюсь, чтобы никто другой меня не разгадал. Я знаю, откуда пришел и куда иду… Знаю, чего хочу… и намерен этого добиться. Я все тщательно рассчитал… и, надеюсь, не допущу промаха.

Гэбриэл задумался. Я тоже хранил молчание.

— Нет, — снова заговорил он, — думаю, у меня все в порядке. Я добьюсь того положения, на которое рассчитываю!

В голосе был металл. На мгновение я поверил, что Джон Гэбриэл — больше чем шарлатан. Я увидел в нем подлинную силу.

— Значит, вот чего вы хотите! — сказал я. — Ну что же, возможно, и добьетесь!

— Добьюсь чего?

— Власти. Вы ведь это имели в виду?

Он удивленно уставился на меня, а потом громко захохотал.

— О Господи! Нет! Кто я, по-вашему? Гитлер?! Я не хочу власти… У меня нет таких амбиций — управлять моими собратьями и вообще целым миром. Боже правый! Послушайте, как вы думаете, зачем я влез в эту заваруху?

Власть — вздор! Чего я действительно добиваюсь, так это легкой работы.

Я пристально смотрел на него. Только что, всего лишь на мгновение, Джон Гэбриэл приобрел в моих глазах титанические пропорции, но тут же съежился до обычных человеческих размеров. Он плюхнулся в кресло и вытянул ноги. Я вдруг увидел его таким, каков он и был на самом деле (если не брать в расчет его обаяния): грубый, низкий тип, к тому же еще и жадный.

— Вы можете возблагодарить звезды, — продолжал Гэбриэл, — за то, что я не хочу ничего больше. Люди жадные и своекорыстные не наносят миру тяжелых ран — для таких людей в мире достаточно места. Это подходящий тип, чтобы управлять. Но да поможет небо той стране, где к власти приходит человек, одержимый идеями! Человек с идеей в голове сотрет в порошок простых людей, заморит голодом детей, сломает жизнь женщинам — и даже не заметит этого! Кроме идеи ему все безразлично. В то время как простой хапуга не принесет особого вреда: ему хочется только обустроить свой собственный уютный уголок и, когда он этого добьется, не станет возражать, чтобы и рядовой человек тоже был доволен и счастлив. Собственно говоря, он даже предпочтет, чтобы рядовой человек был доволен и счастлив — ему так спокойнее! Я очень хорошо знаю, чего хочет большинство людей. Не так уж и многого: чувствовать себя значительным, иметь возможность жить чуть-чуть лучше соседа и чтобы им не очень-то помыкали. Запомните мои слова, Норрис, как только лейбористы придут к власти, они тут же совершат свою большую ошибку.

— Если придут, — поправил я.

— Безусловно придут, — уверенно возразил Гэбриэл. — И я вам скажу, в чем будет их ошибка. Они начнут нажимать на народ, и всё, конечно, с самыми благими намерениями! Те, кто не является закоренелым тори, — все с причудами. Упаси от них Боже! Просто удивительно, сколько страданий может причинить высокомудрый самоуверенный идеалист в порядочной и законопослушной стране!

— Но получается, — возразил я, — будто вы как раз и знаете, что лучше всего для страны!

— Нисколько! Я знаю, что лучше всего для Джона Гэбриэла. Стране не грозят с моей стороны никакие эксперименты, потому что я буду занят собой и тем, как устроиться поуютнее. И я нисколько не стремлюсь стать премьер-министром.

— Подумать только!

— Вы, Норрис, не заблуждайтесь на этот счет. Если бы я захотел, то, вероятно, мог бы стать и премьером. Просто поразительно, как много можно сделать, стоит только изучить, что люди хотят услышать, а потом именно это им и говорить? Но быть премьером — очень хлопотная и весьма тяжелая работа. Я намерен только создать себе имя — и все…

— А откуда возьмутся деньги? Шестьсот фунтов в год — не так и много!

— Нашим придется раскошелиться, если лейбористы придут к власти. Наверное, доведут до тысячи. Не сомневайтесь, Норрис, в политической карьере существует достаточно способов делать деньги: где честным путем, где потихоньку на стороне. Ну и, конечно, женитьба.

— Собираетесь жениться? Вас привлекает титул?

Гэбриэл почему-то вспыхнул.

— Нет! — произнес он с жаром. — Я не женюсь на особе другого класса. О да! Я свое место знаю. Я не джентльмен.

— Разве это слово теперь что-нибудь значит? — спросил я скептически.

— Слово ничего не значит, но то, что за ним стоит, имеет значение.

Гэбриэл смотрел прямо перед собой. Когда он снова заговорил, голос его звучал задумчиво и глухо, словно шел откуда-то издалека:

— Помню, как-то раз отец взял меня с собой в большой дом. Он там возился с бойлером на кухне. Я остался снаружи. Из дома вышла девочка. Славная девочка, на год-два старше меня. Она повела меня в сад — скорее даже парк — фонтаны, террасы, высокие кедры и зеленая трава, будто бархат. Там был и ее брат, помладше. Мы вместе играли в прятки, догонялки — было чудесно. Мы сразу поладили и здорово подружились. Тут из дома появилась их нянька — вся накрахмаленная, в форменном платье. Пэм, так звали девочку, приплясывая, подбежала к ней и сказала, что пригласила меня выпить чаю и хочет, чтобы я пошел с ними в детскую.

Я и теперь вижу самодовольное чопорное лицо няньки, слышу ее противный, жеманный голос: «Это невозможно, дорогая! Этот мальчик — из простонародья».

Гэбриэл замолк. Я был потрясен… Потрясен тем, что может сделать жестокость, бессознательная, бездумная жестокость. До сих пор Гэбриэл продолжает слышать голос и видеть лицо… Он был уязвлен… уязвлен глубоко.

— Но послушайте, — сказал я, — это же говорила не мать детей. Сама эта фраза — гм… — свидетельство дурного вкуса. Да еще и жестокости…

Гэбриэл повернул ко мне побледневшее мрачное лицо.

— Вы не поняли главного, Норрис. Я согласен, что знатная дама не скажет ничего подобного… она будет более осмотрительна. Но думает она то же самое. И это правда. Я был мальчиком из простонародья. Я им и остался. Таким и умру.

— Чепуха! Какое это имеет значение?

— Не имеет. Теперь не имеет. Собственно говоря, в нынешнее время не быть джентльменом даже выгодно. Люди подсмеиваются над этими довольно жалкими чопорными старыми леди и джентльменами, с их многочисленными родственными связями, но без средств к существованию. Теперь мы остаемся снобами лишь в том, что касается образования. Образование — это наш фетиш[58]. Но беда в том, Норрис, что я не хотел быть мальчиком из простонародья. После того как мы с отцом вернулись домой, я сказал: «Пап, когда я вырасту, я буду лордом[59]. Я хочу стать лордом Джоном Гэбриэл». «Им ты никогда не будешь, — ответил на это отец. — Для этого нужно родиться лордом. Если разбогатеешь, тебя могут сделать пэром, но это не одно и то же». Это и в самом деле не одно и то же. Есть что-то такое… чего у меня никогда не будет… О! Я не о титуле! Я имею в виду нечто другое: быть уверенным в себе от рождения… знать, что сделаешь или скажешь. Быть грубым, только когда действительно хочешь проявить грубость, а не грубить лишь потому, что взбешен, неловок и хочешь показать, что ты не хуже других… Не стесняться и не беспокоиться постоянно о том, что подумают о тебе другие, и считать важным лишь то, что ты думаешь о них. Быть уверенным, что, если ты странный, или дурно одетый, или эксцентричный, это ровным счетом ничего не значит, все равно ты — это ты!..

— То есть ты — это леди Сент-Л у? — предположил я.

— Черт бы побрал эту старую ведьму!

— Знаете, вы очень интересный человек, — сказал я, глядя на него с любопытством.

— Для вас все, что я говорю, кажется нереальным, не так ли? Вы даже не понимаете, что я имею в виду. Вам кажется, будто вы понимаете, а на самом деле вы очень далеки от истины.

— Не совсем так. Я понял, — медленно произнес я, — что-то у вас было… вы пережили какой-то шок… были обижены еще ребенком, уязвлены… В какой-то мере вы так и не избавились от этой обиды.

— Бросьте психологию, Норрис! — резко сказал Гэбриэл. — Надеюсь, вы понимаете, почему я счастлив в обществе такой славной женщины, как Милли Барт. Именно на такой женщине я и женюсь. Конечно, у нее должны быть деньги… Но с деньгами или без них моя жена должна принадлежать к тому же классу, что и я. Можете себе представить, какой это будет ад, если я женюсь на какой-нибудь чопорной девице с лошадиным лицом и всю жизнь буду приноравливаться жить по ее принципам?!

Он вдруг остановился и неожиданно спросил:

— Вы ведь были в Италии? Вам довелось побывать в Пизе?[60]

— Я был в Пизе… Несколько лет назад.

— Наверное, это в Пизе… Там есть фреска на стене: рай, ад, чистилище и все такое… Ад — ничего, веселенькое местечко: чертенята вилами спихивают грешников вниз, в огонь. Наверху — рай. Под деревьями рядком сидят праведницы с выражением самодовольного блаженства на лицах. Боже мой! Что за женщины! Они не знают ни про ад, ни про осужденных на вечные муки — ничего не знают! Просто сидят себе, самодовольно улыбаясь… — Гэбриэл все больше горячился. — Чопорные, надменные… Господи! Мне хотелось вытащить их из-под деревьев, вырвать из этого блаженного состояния и бросить в пламя! И подержать их там, корчащихся в огне… Заставить чувствовать… страдать! Какое они имеют право не знать страданий?! Сидят себе, улыбаются, и ничто их не касается и не тревожит… Витают где-то среди звезд… Да, вот именно, среди звезд…

Гэбриэл встал. Голос у него стал глуше, глаза смотрели куда-то мимо меня, отрешенно.

— Среди звезд… — повторил он. И засмеялся. — Извините, что навязал все это вам. Впрочем, почему бы и нет? Хэрроу-роуд хоть и сделала вас порядочной таки развалиной, но вы все же кое на что годитесь — можете выслушать, когда у меня есть желание поговорить… Наверное, вы сами обнаружите, что многие будут подолгу говорить с вами.

— Я уже в этом убедился.

— И знаете почему? Вовсе не потому, что вы так замечательно, с пониманием умеете слушать, а потому, что вы ни на что другое не годитесь.

Гэбриэл стоял, чуть склонив голову набок; глаза все еще злые, пристально следили за моей реакцией. Он хотел, чтобы его слова причинили мне боль. Но этого не случилось. Странно, — однако я почувствовал облегчение, услыхав наконец облеченные в слова собственные мучительные мысли.

— Понять не могу, какого дьявола вы не покончите со всем этим, — продолжал Гэбриэл. — Нечем, что ли?

— Есть чем, — сказал я, невольно сжав в кулаке пузырек с таблетками.

— Понятно. Оказывается, вы крепче, чем я думал.

Глава 11

На следующее утро явилась миссис Карслейк и зашла ко мне. Я уже не раз говорил, что она мне не нравилась. Это была худощавая темноволосая женщина с ядовитым языком. За время моего пребывания в Полнорт-хаусе я ни разу не слышал, чтобы она о ком-нибудь сказала доброе слово. Подчас я даже развлекался тем, что в разговоре с ней упоминал одно имя за другим и наблюдал за тем, как первую, приторную фразу сменяла вторая, полная яда.

На сей раз она заговорила о Милли Барт.

— Славное создание. И так хочет помочь! Правда, она довольно глупа и не очень-то разбирается в политике. Женщины этого класса вообще в политической жизни проявляют полную апатию.

По моим представлениям, миссис Барт принадлежала к тому же классу, что и миссис Карслейк. Чтобы досадить ей, я сказал:

— В сущности, совсем как Тереза.

Миссис Карслейк, казалось, была шокирована.

— О, что вы?! Миссис Норрис очень умна, — горячо возразила моя собеседница, но тут же, как всегда, в ее словах появилась некоторая доля яда. — Иногда, по-моему, даже слишком умна. У меня создается впечатление, что она нас всех презирает. Умные женщины часто излишне погружены в себя. Разумеется, я бы не стала называть миссис Норрис эгоистичной…

Тут миссис Карслейк снова перешла к миссис Милли Барт.

— Хорошо, что у миссис Барт появилось какое-то занятие, — сказала она. — Я, знаете ли, полагаю, что она несчастна в семейной жизни.

— Очень жаль!

— Этот Барт! Он же совсем опустился! Шатаясь, выходит из «Герба Сент-Лу», перед самым закрытием. Право же, удивляюсь, что его еще обслуживают! И, по-моему, он бывает довольно груб… Во всяком случае, так говорят соседи. Она, знаете ли, его до смерти боится.

Кончик носа у миссис Карслейк дрожал — по-видимому, от приятного волнения.

— Почему же она не уйдет от мужа? — спросил я.

— О-о! Помилуйте, капитан Норрис! Она не может сделать ничего подобного! Куда она пойдет? Родственников у нее нет. Иногда мне кажется, появись какой-нибудь чуткий молодой человек… Я не думаю, что она женщина твердых принципов. И она довольно хорошенькая, хоть и простовата.

— Вам она не очень нравится, не правда ли? — спросил я.

— Нравится, конечно… Хотя я ее, разумеется, мало знаю. Ветеринар… я хочу сказать, это в общем не то, что врач.

Отметив это социальное отличие, миссис Карслейк решила проявить участие и поинтересовалась, не может ли она что-нибудь для меня сделать.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил я. — Нет, не думаю, чтобы мне что-нибудь понадобилось.

Я посмотрел в окно. Взгляд миссис Карслейк заинтересованно устремился в том же направлении.

— О! Это Изабелла Чартерно, — сказала она.

Мы вместе смотрели на приближающуюся Изабеллу. Вот она прошла через калитку, выходившую в поле, и поднялась по ступеням террасы.

— Довольно красивая девушка, — заметила миссис Карслейк. — Но очень тихая. Я полагаю, такие тихони часто бывают хитрыми.

Это слово вызвало во мне негодование, но я не успел ничего ответить, так как миссис Карслейк тут же удалилась, выдав свою реплику, так сказать, «под занавес».

Хитрая… Какое ужасное слово! Особенно применительно к Изабелле. Наиболее явная черта в характере Изабеллы — прямота! Бесстрашная, почти невероятная прямота!

Внезапно я вспомнил, как ловко Изабелла набросила шарф на рассыпавшиеся злополучные таблетки. Легкость, с какой она притворилась, будто поглощена разговором. И все это без малейшего волнения или беспокойства… просто и естественно… как будто именно так поступала всю жизнь.

Быть может, именно это имела в виду миссис Карслейк, назвав Изабеллу хитрой?

Я решил узнать, что думает по этому поводу Тереза. Сама она никогда не высказывает свое мнение, но, если ее спросить, ответит.

Как только Изабелла вошла, я тотчас увидел, что она взволнована. Не знаю, было ли заметно другим, но я понял это сразу. В какой-то мере я научился понимать Изабеллу довольно хорошо.

— Руперт едет, в самом деле едет, — сказала она отрывисто, не теряя времени даже на обычное приветствие. — Может появиться в любой день… Он, конечно, летит самолетом.

Она села, сложив тонкие руки на коленях, и улыбнулась. За ее головой, в саду на фоне неба возвышался тис. Лицо Изабеллы выражало блаженство. Поза, общий вид что-то мне напоминали… что-то такое, что я недавно то ли видел, то ли слышал…

— Приезд Руперта очень много для вас значит? — спросил я.

— Да. О да! Я так долго ждала!

Это напомнило мне Мариану[61], ожидавшую любимого в своей уединенной усадьбе. Вообще, по-моему, Изабелла отчасти принадлежала к временам, описанным Теннисоном.

— Ждали Руперта?

— Да.

— Вы… его любите?

— Я думаю, что люблю его больше всех на свете. — Помолчав мгновение, она повторила, вложив, однако, в эти слова несколько иную интонацию: — Я… думаю…

— Вы не уверены?

Она посмотрела на меня с неожиданным беспокойством.

— Разве можно быть в чем-то уверенным?

Это не было утверждением. Это определенно был вопрос. Она спрашивала меня, надеясь, что я знаю нечто ей неизвестное. Она, конечно, не подозревала, как больно ранила меня этим вопросом.

— Нет, — сказал я резко, — никогда нельзя быть уверенным.

Изабелла приняла ответ, опустив взгляд на свои спокойно сложенные на коленях руки.

— Понимаю, — тихо произнесла она. — Понимаю.

— Сколько лет прошло с тех пор, как вы его видели?

— Восемь.

— Вы романтичное создание, Изабелла!

Она вопросительно взглянула на меня.

— Потому что верю: Руперт вернется домой и мы поженимся? Но на самом деле это не романтика. Нечто большее. Это предначертано. — Длинные тонкие руки вздрогнули, пришли в движение, расправляя что-то невидимое на ткани платья. — Предначертано мне и ему. «Они сойдутся и соединятся». Мне кажется, я не смогу покинуть Сент-Лу. Я здесь родилась и всегда жила. Я хочу и дальше здесь жить. Думаю, что… тут и умру.

Она заметно вздрогнула, произнося эти слова, и в тот же момент облако закрыло солнце.

Меня снова удивил ее ужас перед мыслью о смерти.

— Я думаю. Изабелла, что вы еще долго не умрете, — успокоил я ее. — Вы здоровая и крепкая девушка.

— Да, — живо отозвалась она. — Я очень сильная. И никогда не болею. Я могу дожить до девяноста лет, не правда ли? Или даже до ста. В конце концов, другие люди живут.

Я попытался представить себе Изабеллу девяностолетней. И просто не смог. Но в то же время я легко мог представить себе леди Сент-Лу, дожившей до столетнего возраста. Леди Сент-Лу — личность не только сильная, но и энергичная. Она деятельна и ощущает себя способной управлять событиями. Леди Сент-Лу борется за жизнь, тогда как Изабелла ее просто принимает.

Открылась дверь, и вошел Джон Гэбриэл.

— Послушайте, Норрис, — начал он прямо с порога, но тут же остановился, увидев Изабеллу. — О! Доброе утро, мисс Чартерис!

Он держался слегка смущенно и неловко. «Уж не вызывает ли у него Изабелла то же чувство, что и старая леди Сент-Лу?» — подумал я, и эта мысль показалась мне забавной.

— Мы обсуждали тему жизни и смерти, — непринужденно сказал я. — И я только что предсказал, что мисс Чартерис доживет до девяноста лет.

— Не думаю, чтобы ей этого хотелось, — сказал Гэбриэл. — Да и кому захочется?

— Мне, — ответила Изабелла.

— Почему?

— Я не хочу умирать.

— О! Никто не хочет! — насмешливо воскликнул Гэбриэл. — Собственно говоря, люди не столько боятся самой смерти, сколько умирания. Процесс болезненный и неприятный.

— Меня пугает сама смерть, а не боль, — заявила Изабелла. — Боль я могу вытерпеть, даже сильную.

— Это вам так кажется, — возразил Гэбриэл.

Что-то в его насмешливо-презрительном тоне задело и рассердило Изабеллу. Она вспыхнула.

— Я могу выдержать боль! — повторила она.

Они не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Гэбриэла было презрение, в глазах Изабеллы — вызов.

И тут Гэбриэл сделал нечто немыслимое.

Я только что отложил зажженную сигарету. Гэбриэл стремительно перегнулся через меня, схватил сигарету и поднес горящим концом к руке Изабеллы.

Она не отстранилась и не убрала руку.

Кажется, я закричал, но ни один из них не обратил на это внимания. Гэбриэл прижал горящий конец сигареты к коже Изабеллы.

В этот миг я вполне ощутил, сколь жалка участь калеки, — беспомощного, прикованного к постели, бессильного помочь. Потрясенный дикостью поступка Гэбриэла, я ничем не мог ему помешать.

Я видел, как лицо Изабеллы белеет от боли. Она стиснула губы. Но не двигалась и не отрываясь смотрела в глаза Гэбриэла.

— Вы в своем уме, Гэбриэл? — закричал я. — Черт вас побери! Вы соображаете, что делаете?

Он не обратил на мой крик никакого внимания, будто меня и не было в комнате.

И вдруг проворно отбросил сигарету в камин.

— Прошу прощения, — сказал он Изабелле. — Вы действительно можете выдержать боль.

И, не говоря больше ни слова, тут же вышел из комнаты.

— Скотина!.. Дикарь!.. — Я с трудом мог говорить. — Убить его мало!

Изабелла, не отрывая взгляда от двери, медленно заматывала обожженную руку платком. Она делала это как-то рассеянно, почти машинально, как будто мысли ее были где-то далеко.

Потом Изабелла, словно оттуда, издалека, посмотрела на меня. Казалось, она была удивлена.

— Что случилось? — спросила она.

Сбивчиво, бессвязно я попытался объяснить, что я думаю по поводу поступка Гэбриэла.

— Не понимаю, почему вы так разволновались, — сказала Изабелла. — Майор Гэбриэл хотел знать, могу ли я вынести боль. Теперь он знает.

Глава 12

В тот день мы ждали к чаю гостей. В Сент-Лу приехала племянница миссис Карслейк, как оказалось, бывшая однокашница Изабеллы. Я никак не мог представить себе Изабеллу школьницей и поэтому охотно согласился, когда Тереза предложила пригласить миссис Карслейк вместе с племянницей (теперь миссис Мордонт) на чашку чаю. Тереза также пригласила Изабеллу.

— Будет Энн Мордонт, — сказала ей Тереза. — Кажется, она училась вместе с вами в школе.

— Там было несколько Энн, — ответила Изабелла. — Энн Тренчард, Энн Лэнгли и Энн Томпсон.

— Я не помню ее девичьей фамилии. Миссис Карслейк назвала, но я забыла.

Энн Мордент (как выяснилось, урожденная Энн Томпсон) была подвижная молодая женщина, державшаяся, на мой взгляд, чересчур самоуверенно. Она работала в каком-то министерстве в Лондоне, ее муж служил в другом министерстве, а ребенка они куда-то пристроили, чтобы не мешал Энн Мордонт вносить весомый вклад в укрепление обороноспособности страны.

— Правда, моя мама считает, что теперь, когда бомбардировки кончились, мы могли бы взять Тони домой, но я полагаю, в настоящее время ребенок в Лондоне — слишком большая проблема. Квартира такая маленькая, найти подходящую няню невозможно и нужно постоянно готовить еду, а меня, разумеется, целый день нет дома.

— По-моему, с вашей стороны вообще очень патриотично, — сказал я, — завести ребенка, несмотря на гигантский объем такой важной работы.

Я увидел, что Тереза, сидевшая за большим серебряным подносом с чайной посудой, чуть заметно усмехнулась и легонько, но укоризненно покачала головой в ответ.

Однако мое замечание было благосклонно воспринято самой миссис Мордонт. Похоже, оно ей явно польстило.

— Видите ли, — улыбнулась она, — я полагаю, нельзя уклоняться от этой ответственности. Дети необходимы… особенно если учитывать интересы нашего класса. К тому же, — добавила она, словно спохватившись, — я невероятно привязана к Тони.

Затем она обратилась к Изабелле и погрузилась в воспоминания о старых добрых временах в Сент-Ниниан. Это был разговор, в котором, как мне показалось, одна из участниц не знала своей роли. Миссис Мордонт пришлось не раз выручать собеседницу, напоминая различные детали.

— Мне очень жаль, что Дик запаздывает, — прошептала, обращаясь к Терезе, миссис Карслейк. — Не знаю, что его задерживает. Он должен был вернуться домой в половине пятого.

— По-моему, с ним майор Гэбриэл, — сказала Изабелла. — Около четверти часа назад он прошел вдоль террасы.

Удивительно! Я не слышал, чтобы кто-нибудь проходил. Изабелла сидела спиной к окну и не могла видеть, кто прошел мимо. Я все время смотрел на нее и был уверен, что она не поворачивала головы и никак не выказала, будто почувствовала чье-то присутствие. Впрочем, слух у Изабеллы замечательный. Но как она могла знать, что это именно Гэбриэл?

— Изабелла, не будете ли вы так добры пойти и пригласить их обоих на чашку чаю? — попросила девушку Тереза. — Нет-нет! Не беспокойтесь, миссис Карслейк! Это сделает Изабелла.

Мы проводили взглядом стройный силуэт девушки.

— Она совсем не изменилась, — сказала миссис Мордонт. — Точно такая же. Изабелла всегда была у нас самая странная! Вечно витала в облаках. Мы подтрунивали над ней, потому что она такая мозговитая.

— Мозговитая? — резко переспросил я.

Миссис Мордонт повернулась в свою сторону.

— Да. Разве вы не знали? Изабелла ужасно умная! Мисс Кёртис (это наша начальница) была просто в отчаянии, что Изабелла не пошла в Сомервилл[62]. Она окончила школу с отличием по многим предметам.

Я все еще склонен был считать Изабеллу хоть и очаровательным, но не слишком интеллектуальным созданием и поэтому слушал Энн Мордонт с недоверием.

— По каким же предметам она особенно отличалась? — спросил я.

— О! По астрономии, математике (Изабелла была ужасно сильна в математике!), латыни, французскому языку… Она могла выучить все что угодно, стоило ей только захотеть. Только ей, видите ли, все было совершенно безразлично. Это чуть не разбило сердце мисс Кёртис! А Изабелла, похоже, только и думала, как бы поскорее вернуться в Сент-Лу и жить в этой допотопной развалине.

Изабелла вернулась с капитаном Карелейком и Гэбриэлом. Чаепитие удалось, и все шло как по маслу.

Позднее, уже вечером, я сказал Терезе:

— Что меня всегда ставит в тупик, так это невозможность постигнуть, что представляет собой какой-нибудь человек на самом деле. Взять, к примеру, Изабеллу Чартерис. Я привык считать ее чуть ли не слабоумной, а эта самая Мордонт утверждает, что Изабелла очень умна. Или возьмем другое. Мне кажется, что особой чертой характера Изабеллы является прямота, однако миссис Карслейк называет Изабеллу хитрой. Хитрой! Какое отвратительное слово! Джон Гэбриэл считает ее самодовольной и чопорной. Ты… гм… собственно говоря, что думаешь ты, я не знаю. Ты никогда не высказываешь своего мнения о людях. Однако что же в действительности представляет собой человек, о котором существует столько разных мнений?!

Роберт, редко принимавший участие в наших беседах, неожиданно сказал:

— В этом как раз и заключается суть! Одного и того же человека разные люди видят по-разному. И не только человека. Взять хотя бы деревья или море. Два художника создадут у вас два совершенно различных представления о бухте Сент-Лу.

— Ты хочешь сказать, что один художник изобразит ее реалистически, а другой символически?

Роберт досадливо поморщился и покачал головой. Разговоры о живописи он ненавидел и никогда не мог найти нужных слов, чтобы выразить свою мысль.

— Нет, — возразил он, — просто они видят по-разному. Я не знаю… Возможно, человек из всего выбирает те черты, которые ему кажутся наиболее важными.

— И, по-твоему, мы так же поступаем по отношению к людям? Но у человека не может быть два совершенно противоположных качества. Например, Изабелла. Она ведь не может быть одновременно мозговитой и умственно неразвитой!

— Думаю, ты ошибаешься, Хью, — сказала Тереза.

— Но, дорогая Тереза!..

Она улыбнулась.

— Ты, например, можешь обладать определенным качеством, но его не использовать, потому что тебе известен более легкий путь, ведущий к тому же результату. И, главное, без хлопот и беспокойства. Дело в том, Хью, что мы так далеко ушли от простоты, что теперь, встретившись с ней, даже не узнаем. Воспринимать чувства всегда значительно легче и спокойнее, чем размышлять о них. Однако из-за сложности цивилизованной жизни одного чувства не всегда достаточно.

Чтобы пояснить свою мысль, приведу такой пример. Если тебя спросят, какое сейчас время дня — утро, день или вечер, — тебе незачем задумываться, не к чему прибегать к помощи какого-нибудь точного прибора — солнечных или водяных часов, хронометра, ручных или настольных часов. Но если тебе нужно явиться на прием или успеть на поезд — то есть оказаться в определенном месте в определенное время, то придется подумать, обратиться к сложным механизмам, обеспечивающим точность. Мне кажется, что такой подход применим и к другим жизненным ситуациям. К примеру, ты счастлив или зол; тебе кто-то или что-то нравится или не нравится, или ты печален… Люди, подобные нам с тобой (но не Роберту!), размышляют о том, что они чувствуют, анализируют свои чувства и выводят причину: «Я счастлив, потому что…», «Мне нравится, так как…», «Я печален из-за…». Но очень часто найденные причины оказываются ошибочными, и люди как бы преднамеренно себя обманывают. Изабелла, по-моему, в таких случаях не рассуждает и никогда не спрашивает себя «почему». Ее, судя по всему, это просто не интересует. Но если ты попросишь ее сказать, почему она чувствует так, а не иначе, я думаю, она ответит правильно и с достаточной точностью. И все же она похожа на человека, у которого на камине стоят точные дорогие часы, но он их никогда не заводит, потому что при его образе жизни просто незачем знать точное время.

В школе Сент-Ниниан Изабелле пришлось использовать свой интеллект — а он у нее есть, хотя я бы сказала, что она не склонна к абстрактным рассуждениям. И она преуспела в математике, языке, астрономии. Все это не требует воображения. Мы, я имею в виду всех нас, используем воображение и рассуждение как вид бегства, как способ уйти от самих себя. Изабелле это не нужно, потому что она находится в гармонии с собой. Ей ничего не требуется усложнять.

Возможно, в средние века, даже в елизаветинский период[63] все люди были такими. Я читала в какой-то книге, что в те времена выражение «великий человек» относили к тем, у кого были власть и богатство. Ни морального, ни духовного содержания в это выражение не вкладывалось.

— Ты считаешь, — сказал я, — что люди воспринимали жизнь непосредственно и конкретно, не слишком много предавались размышлениям?

— Да, Гамлет со своими раздумьями, с его «быть или не быть?» совершенно не вписывается в свою эпоху.

Но в наши дни практически все мы — Гамлеты и Макбеты. Все мы постоянно спрашиваем себя: «Быть или не быть?» Избрать жизнь или смерть? — В голосе Терезы уже слышалась усталость. — Мы анализируем тех, кто добился успеха, подобно Гамлету, который анализирует Фортинбраса[64] (и завидует ему!). В наши дни именно Фортинбрас был бы менее понятной фигурой: стремительный, уверенный, не задающий себе вопросов. Сколько людей такого типа найдется в наше время? Думаю, немного.

— Ты полагаешь, Изабелла — женский вариант Фортинбраса? — Я не удержался от улыбки.

Тереза тоже улыбнулась.

— Только не такой воинственный. Но прямолинейный и целеустремленный. Она никогда не спросила бы себя: «Почему я такая? Что я в самом деле чувствую?» Изабелла знает, что чувствует, и она такова, какая есть. И она всегда, — с неожиданной мягкостью добавила Тереза, — будет делать то, что ей следует делать.

— Ты считаешь, она фаталистка?

— Нет. Но для нее не существует альтернативы. Ей не дано увидеть двух возможных вариантов действия — только один. И она никогда не пойдет вспять, всегда будет двигаться вперед. Для Изабеллы нет обратного пути…

— Интересно, есть ли обратный путь для любого из нас? — с горечью спросил я.

— Вероятно, нет, — спокойно сказала Тереза. — Но, полагаю, обычно существует какая-то лазейка.

— Что именно ты имеешь в виду, Тереза?

— Я думаю, у каждого есть шанс избежать ошибочного движения вперед, в неверном направлении. Правда, мы понимаем это лишь потом… когда оглядываемся назад… Но этот шанс есть.

Я молчал, курил и думал…

После слов Терезы мне почему-то ярко вспомнилось… Я тогда только пришел на коктейль к Каро Стренджуэй и остановился в дверях, задержавшись на мгновение, пока мои глаза привыкли к тусклому свету ламп и табачному дыму. И тогда в дальнем углу комнаты я увидел Дженнифер. Она меня не видела и, как обычно, оживленно с кем-то разговаривала.

У меня было два резко противоположных ощущения. Вначале — чувство торжества. Я был уверен, что мы с Дженнифер встретимся — и мое предчувствие оправдалось! Встреча в поезде не была случайным эпизодом. Я твердо знал это — и не обманулся. И все-таки — несмотря на всю мою радость и торжество — у меня возникло неожиданное желание повернуться и уйти… Мне захотелось, чтобы встреча с Дженнифер в поезде осталась эпизодом… случаем, который я никогда не забуду. Как будто кто-то шепнул мне: «Это лучшее, что вы могли дать друг другу, — короткое прекрасное мгновение. Оставь все как есть».

Если Тереза права, это и был мой шанс…

Ну что же, я им не воспользовался. Я пошел дальше. И Дженнифер тоже. И все остальное произошло соответственно, одно за другим: наша вера во взаимную любовь… грузовик на Хэрроу-роуд, инвалидная койка и Полнорт-хаус…

Эта мысль вернула меня назад, к тому, с чего я начал, снова к Изабелле, и я высказал свой последний протест:

— Тереза, но уж конечно Изабелла не хитрая… Какое отвратительное слово!

— Не уверена, — сказала Тереза.

— Хитрая? Изабелла?!

— Разве хитрость — не самый первый и самый легкий способ самообороны? Разве она не присуща самым примитивным созданиям — заяц зарывается в снег, куропатка перепархивает через вереск, чтобы отвлечь вас от своего гнезда? Конечно, Хью, хитрость — основное… единственное оружие, к которому мы прибегаем, когда совершенно беззащитны и приперты к стене.

Она встала и направилась к двери. Роберт давно ускользнул из комнаты и отправился спать. Уже взявшись за дверную ручку, Тереза вдруг опять повернулась ко мне:

— По-моему, ты теперь можешь выбросить таблетки. Тебе они больше не нужны, — сказала она.

— Тереза! — закричал я. — Ты знала?

— Конечно.

— Но тогда… — Я запнулся. — Почему ты сказала, что они мне больше не нужны?

— Гм, а как ты считаешь? Нужны?

— Нет, ты права, — медленно ответил я. — Не нужны. Завтра же я их выброшу.

— Я очень рада, Хью! Я часто боялась…

— Почему же ты не попыталась их отобрать? — спросил я, глядя на нее с нескрываемым любопытством.

Тереза ответила не сразу:

— Тебе с ними было спокойнее, не правда ли? Ты чувствовал себя увереннее, зная, что у тебя всегда есть выход.

— Да. Для меня это имело очень большое значение.

— В таком случае почему ты спрашиваешь? Ты же не настолько глуп, чтобы задавать подобный вопрос.

Я засмеялся.

— Ты права, Тереза! Завтра они будут в канализационной трубе. Обещаю!

— Значит, ты наконец возвращаешься к жизни… Ты снова хочешь жить.

— Да. Пожалуй, так! — сказал я, сам удивляясь своим словам. — Не могу понять почему, но это так. — Мне в самом деле захотелось проснуться завтра утром.

— У тебя появился интерес. Любопытно, в чем причина этого интереса? Жизнь в Сент-Лу? Изабелла Чартерис? Или Джон Гэбриэл?

— Уж конечно не Джон Гэбриэл! — воскликнул я.

— Я в этом не уверена. Что-то есть в этом человеке.

— Похоже, изрядная доля сексапильности! Мне не нравятся люди такого типа. И я не переношу откровенных приспособленцев. Да он и бабушку родную продаст, если ему будет выгодно!

— Меня бы это не удивило.

— Ему нельзя верить ни на йоту!

— Да, уж он не из тех, кто вызывает доверие.

— Гэбриэл — хвастун! — продолжал я. — Он открыто занимается саморекламой и использует для этого других. Неужели ты серьезно думаешь, что этот человек способен хоть на один бескорыстный поступок?!

— Такое может случиться, — задумчиво произнесла Тереза, — но подобный поступок его и погубит.

Через несколько дней мне вспомнилось это замечание Терезы.

Глава 13

Следующим волнующим событием местного масштаба было праздничное мероприятие, организованное «Женским институтом».

Оно должно было проводиться, как и все подобные мероприятия, в Длинном Амбаре Полнорт-хауса. Как я понял, Длинный Амбар был достопримечательностью Сент-Лу. Энтузиасты и любители старины буквально пожирали его глазами; его измеряли, фотографировали; о нем писали. В Сент-Лу Длинный Амбар считался почти общественным достоянием, и обитатели графства чрезвычайно им гордились.

За два дня до мероприятия наблюдалась усиленная активность; организаторы празднества то и дело сновали взад-вперед.

Я, к счастью, был изолирован от основного дамского потока, но Тереза, желая меня развлечь, время от времени рекомендовала моему вниманию особо интересные экземпляры. Так как она знала, что я симпатизирую Милли Барт, то Милли стала частой посетительницей моей гостиной, и мы вместе выполняли разнообразные задания, надписывали пригласительные билеты и склеивали украшения для зала.

Как раз в то время, когда мы были заняты подобной работой, я и услышал историю жизни Милли Барт. Ведь по откровенно грубому определению Джона Гэбриэла, мое существование оправдано лишь в качестве некоего приемного устройства, постоянно готового выслушать всех желающих. Не способный ни на что другое, на это я все еще годился.

Милли Барт говорила со мной без тени смущения — так журчит про себя лесной ручеек, — причем большей частью о майоре Гэбриэле, ничуть не скрывая собственного преклонения перед героем.

— Что мне кажется в нем особенно замечательным, капитан Норрис, так это его доброта. Я хочу сказать… он так занят, ему приходится выполнять столько важных дел, и все-таки он находит время с каждым поговорить. И у него такая славная манера подшучивать. Я никогда не встречала никого, похожего на майора Гэбриэла.

— В этом вы, пожалуй, правы, — заметил я.

— При таких выдающихся военных заслугах он ничуть не зазнался и так же мил со мной, как и с кем-нибудь значительным. Он со всеми мил — ни о ком не забудет: помнит, чьи сыновья были убиты или служат теперь где-то в Бирме или еще в каком-нибудь ужасном месте И он всегда найдет что сказать и умеет подбодрить и рассмешить людей. Не знаю, как ему это удается.

— Наверное, он читал стихотворение «Если…» Киплинга[65],— сухо заметил я.

— Да! И, знаете, я уверена, что у майора Гэбриэла, как ни у кого другого, «каждая неумолимая минута равна шестидесяти секундам нужных дел»[66].

— Пожалуй, у него она скорее равна ста двадцати секундам, — сказал я. — Шестидесяти секунд Гэбриэлу явно не хватает.

— Мне хотелось бы лучше разбираться в политике… — задумчиво произнесла Милли. — Я прочитала все брошюры, но все равно не могу убеждать и уговаривать людей голосовать. Понимаете, я не могу ответить на вопросы, которые они задают.

— О! Все это дело привычки, — успокоил я ее. — К тому же выпрашивать голоса перед выборами, по-моему, неэтично.

Она смотрела на меня не понимая.

— Нельзя пытаться заставить людей голосовать против их убеждений, — объяснил я.

— О!.. Да, я, кажется, поняла, что вы имеете в виду. Но мы ведь в самом деле считаем, что консерваторы — единственные, кто может покончить с войной и установить справедливый мир. Разве не так?

— Миссис Барт! Вы просто великолепный маленький тори! Вы так и говорите, когда беседуете с избирателями?

Она покраснела.

— Нет. Я слишком мало знаю, чтобы вести разговор о политике. Но я могу сказать, какой замечательный человек майор Гэбриэл… какой искренний… и что именно такие, как он, важны для будущего страны.

«Ну что же, — подумал я, — как раз то, что нужно Гэбриэлу». Я посмотрел на вспыхнувшее серьезное лицо Милли с сияющими карими глазами и невольно подумал, не было ли тут чего-то большего, чем преклонение перед героем.

Словно отвечая на мою невысказанную мысль, Милли нахмурилась.

— Джим считает меня ужасной дурой, — сказала она.

— В самом деле? Почему?

— Он считает, будто я такая глупая, что ничего не смогу понять в политике… что все это вообще чепуха. И еще он говорит, что я совсем не могу быть полезной и если буду беседовать о людьми, то все, с кем я поговорю, скорее всего проголосуют за кандидата от противоположной партии. Как вы думаете, капитан Норрис, это правда?

— Нет, — решительно ответил я.

Милли немного повеселела.

— Я знаю, что иногда я бываю глупа. Но это только, когда я перепугаюсь. Джим всегда может держать меня в страхе. Ему нравится, когда я расстраиваюсь. Ему нравятся… — Она замолчала. Губы у нее дрожали.

Неловким движением она рассыпала нарезанные листочки бумаги и заплакала. Заплакала горько, безутешно.

— Дорогая миссис Барт!.. — беспомощно начал я. Что, черт побери, может сделать человек, прикованный к инвалидной койке?! Я не мог даже успокоить ее, дружески похлопав по плечу. Она сидела недостаточно близко. Я не мог сунуть ей в руку носовой платок. Не мог, пробормотав извинения, удалиться из комнаты. Не мог даже сказать: «Я принесу вам чашку крепкого чая».

Нет, я должен был выполнять свою функцию, о которой добрый Гэбриэл так мило сообщил мне, ибо это единственное, что у меня осталось. Я только беспомощно произнес: «Дорогая миссис Барт…» — и выжидающе замолчал.

— Я так несчастна… ужасно несчастна… Теперь я вижу, что не должна была выходить замуж за Джима.

— О-о! Полно… Я уверен, все не так уж плохо, — продолжал я бормотать.

— Джим был такой веселый и ловкий. И так славно шутил. Он приходил к нам, когда надо было осмотреть лошадей. У моего отца была школа верховой езды. Джим чудесно держался в седле!

— Да-да, — промямлил я.

— И тогда он не пил так много — во всяком случае, если и пил, я этого не знала. Хотя должна была знать, потому что люди говорили мне об этом. Говорили, что он слишком часто «заглядывает в рюмочку». Но знаете, капитан Норрис, я этому не верила. Этому трудно было поверить, правда?

— Вам просто не хотелось верить.

— Я думала, как только мы поженимся, он бросит пить. Я уверена, что он совсем не пил, когда мы были помолвлены… Уверена!

— Наверное, не пил, — подхватил я. — Мужчина все может, когда ухаживает за девушкой.

— Люди говорили еще, будто Джим жестокий. Но я и этому не верила. Он так чудесно ко мне относился! Хотя один раз я видела его с лошадью. Он потерял самообладание и наказывал ее… — Милли вздрогнула и закрыла глаза. — Я почувствовала… на какое-то мгновение я почувствовала, что все не так… и сказала себе: «Если ты такой, я за тебя не выйду!» Забавно, правда? Я вдруг поняла, что он чужой… не мой Джим… Хотя ведь было бы странно, если бы помолвка из-за этого расстроилась, верно?

«Смешно» было явно неподходящее слово, но мы все-таки оба решили, что это было бы забавно и… хорошо для Милли.

— Но все прошло, — продолжала она. — Джим все объяснил, мол, что всякий может выйти из себя. Я и успокоилась. Видите ли, капитан Норрис, я думала, что сделаю его таким счастливым, что он никогда не захочет выпивать и не будет выходить из себя. Поэтому я так хотела выйти за него замуж… мне хотелось, чтобы он был счастлив.

— Истинная цель брака заключается не в том, чтобы сделать кого-то счастливым.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Но если вы любите, то прежде всего думаете о том, чтобы любимый человек был счастлив, — возразила она.

— Это одна из форм самообмана, — сказал я. — И довольно распространенная. По данным матримониальной статистики, она, пожалуй, приносит больше несчастья, чем что-нибудь другое.

Милли продолжала удивленно смотреть на меня, и я продекламировал стихи Эмили Бронте[67], проникнутые печальной мудростью:

Есть тысяча обличий у любви,

Все они несут любимым горе[68].

— По-моему, это ужасно! — воскликнула Милли.

— Любить кого-то — значит взваливать на него невыносимое бремя.

— В самом деле, капитан Норрис! Вы говорите такие смешные вещи!

Милли, казалось, готова была захихикать.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал я. — Мои взгляды не общеприняты. Это результат печального опыта.

— О-о! Вы тоже были несчастны? У вас?..

Я уклонился от выражения сочувствия, засветившегося в глазах Милли, и поспешно перевел разговор на Джима Барта. Я подумал, что, к несчастью для Милли, у нее слишком мягкий характер и ее легко запугать. Наихудший вариант для брака с таким человеком, как Барт. Судя по всему, Барту нравятся норовистые лошади и норовистые женщины. Какая-нибудь грубая, сварливая ирландка смогла бы осадить его и даже вызвать уважение. А полная власть над человеком или животным превращает самого Барта в скотину. Его склонность к садизму растет, питаясь страхом жены, ее слезами и вздохами. А между тем для большинства мужчин Милли, на мой взгляд, была бы хорошей женой — выслушивала бы своего мужа, похваливала, окружала вниманием, — и тот пребывал бы в прекрасном настроении и рос в собственных глазах.

У меня вдруг мелькнула мысль, что Милли, пожалуй, была бы хорошей женой для Джона Гэбриэла. Возможно, она не сумела бы постигнуть его честолюбие (впрочем, честолюбив ли он? Я уже засомневался), но она поддержала бы его в горькую минуту, когда подступают сомнения в самом себе, что время от времени прорывалось в его нестерпимо самоуверенную манеру держаться.

В Джоне Барте, похоже, ревность сочеталась с пренебрежением, что в общем не является редкостью. Возмущаясь глупостью и слабохарактерностью Милли, он в то же время приходил в неистовство, если ей оказывал внимание какой-нибудь другой мужчина.

— Вы не поверите, капитан Норрис, — продолжала Милли, — но Джим говорит ужасные вещи о майоре Гэбриэле. И все только потому, что майор пригласил меня на чашку кофе в «Рыжую кошку». Он был так любезен — я имею в виду майора Гэбриэла, а не Джима! — и мы долго сидели за чашкой кофе… Хотя я уверена, у майора Гэбриэла не так уж много свободного времени! Он говорил так хорошо — расспрашивал меня о моем отце, о лошадях, о том, как все было в Сент-Лу в те времена. Просто невозможно быть внимательнее и любезнее! А потом… потом… Джим наговорил мне такого!.. Он был в ярости!.. Крутил мне руку… я вырвалась и заперлась в своей комнате. Иногда я просто в ужасе от Джима. О-о, капитан Норрис, я так несчастна! Лучше бы мне умереть!

— Что вы, миссис Барт! Ни в коем случае!..

— Я правда хотела бы умереть. Что будет со мной? Я уже не жду ничего хорошего. Дальше будет все хуже и хуже… Джим из-за пьянства теряет клиентов, и это бесит его еще больше. Я его боюсь. Правда, боюсь…

Я успокаивал ее как мог, я и правда не думал, что все настолько плохо, хотя Милли, конечно, несчастная женщина.

Когда я сказал об этом Терезе, она не проявила интереса к положению миссис Барт.

— Неужели ты не хочешь послушать об этом? — спросил я с упреком.

— Не особенно, — ответила Тереза. — Все несчастные жены похожи друг на друга, и истории их довольно однообразны.

— Ты бесчеловечна, Тереза!

— Признаю, сочувствие никогда не было сильной чертой моего характера.

— Мне кажется, — сказал я, — что эта несчастная влюблена в Гэбриэла.

— Я в этом почти уверена, — сухо заметила Тереза.

— И тебе все равно ее не жаль?

— Ну, во всяком случае, не из-за этого. Я считаю, что влюбиться в Гэбриэла — это большое удовольствие.

— Что ты говоришь, Тереза! Уж не влюблена ли ты в него сама?

— Нет. К счастью, нет.

— Ты нелогична, — придрался я к словам. — Только что ты сама сказала, что влюбиться в Гэбриэла было бы удовольствием.

— Но не для меня, — возразила Тереза, — потому что я отвергаю — и всегда отвергала — эмоции.

— Пожалуй, это правда, — сказал я, — но почему? Этого я не могу понять.

— А я не могу объяснить.

— Попытайся! — настаивал я.

— Хью! Как ты любишь все анализировать. Хорошо, я попытаюсь. Наверное потому, что у меня отсутствует инстинктивное восприятие жизни. Для меня невыносимо сознавать, что моя воля и разум могут быть полностью захвачены эмоциями. Я могу контролировать свои действия и в значительной мере контролирую свои мысли… Но не быть в состоянии управлять своими чувствами! Это задевает мою гордость и унижает меня.

— Ты не думаешь, что существует опасность чего-то серьезного между Джоном Гэбриэлом и миссис Барт? — вернулся я к прежней теме разговора.

— Ходят слухи. И Карслейка это беспокоит. Миссис Карслейк утверждает, будто сплетничают многие.

— Ну и женщина! Да она сама может что угодно выдумать!

— Согласна. Однако миссис Карслейк представляет общественное мнение. Точнее, мнение наиболее злобной и болтливой части общества Сент-Лу. К тому же и Барт распускает язык, когда выпьет лишнего, а это случается очень часто. Конечно, всем известно, что он очень ревнив и на многое в его разговорах не стоит обращать внимания, но все это порождает слухи.

— Гэбриэл должен быть осторожнее, — сказал я.

— А это не в его характере, не правда ли?

— Ты не думаешь, что ему в самом деле нравится эта женщина?

— Мне кажется, — не спеша ответила Тереза, — что Гэбриэлу просто ее жаль. Он — из тех, кто легко поддается состраданию.

— Как ты думаешь, он не заставит ее бросить мужа? Это было бы несчастьем!

— В самом деле?

— Дорогая Тереза, в таком случае все рухнет!

— Я знаю.

— Но ведь это катастрофа!

— Для Джона Гэбриэла? Или для партии консерваторов? — язвительно спросила Тереза.

— Собственно говоря, я думал о Гэбриэле. Но это было бы катастрофой и для консервативной партии тоже.

— Я, разумеется, не политик, — сказала Тереза, — и меня нисколько не пугает, если в Вестминстер изберут еще одного лейбориста (хотя было бы ужасно, если бы меня услышал Карслейк!). Мне значительно интереснее знать, будет ли это бедой для Джона Гэбриэла или нет. Предположим, что в результате он станет более счастливым человеком.

— Но Гэбриэл жаждет выиграть на выборах! — напомнил я.

— Успех и счастье — два совершенно разных понятия, заметила Тереза. — И я не верю, что они совместимы.

Глава 14

Утром, в день проведения праздничного мероприятия, пришел Карслейк и стал изливать свои тревоги и страхи.

— Пустые слухи, конечно! Я знаю миссис Барт всю мою жизнь — ее воспитали в строгости и все такое. Очень славная и милая женщина. Но вы же знаете, люди могут всякое подумать!

Я знал, что может подумать — и подумала его жена. По-видимому, это и был критерий, по которому Карслейк судил о других людях. Он ходил взад-вперед по комнате, раздраженно потирая нос и рассуждая вслух:

— Гэбриэл — добродушный парень, и он был к ней добр. Но он действовал легкомысленно. А во время выборов нельзя позволять себе быть легкомысленным.

— Вы хотите сказать, нельзя быть добрым?

— Вот именно, вот именно! Гэбриэл был слишком добр… и добр на публике! Он был с ней в кафе «Рыжая кошка». Это нехорошо выглядит. Зачем было пить с ней там кофе?

— А почему бы и нет?

Мой вопрос Карслейк проигнорировал.

— В это время все наши старые кошки приходят туда на чашку кофе. Потом он как-то утром довольно долго ходил с ней по городу… нес ее сумку с покупками.

— Это самое малое, что мог бы сделать джентльмен от партии консерваторов, — пробормотал я.

Карслейк опять оставил мое замечание без внимания.

— И еще он как-то раз подвез ее на своей машине, — продолжал Карслейк. — Это было на ферме Спрэга. Довольно далеко. Все выглядело так, будто они вместе ездили на пикник.

— В конце концов теперь тысяча девятьсот сорок пятый год, а не тысяча восемьсот сорок пятый, — напомнил я.

— С тех пор тут мало что изменилось, — сказал Карслейк. — Я ведь не имею в виду новые бунгало, толпу художников и всех иже с ними — эти-то вполне современные. О нравственности, морали и говорить не приходится… Но они все равно проголосуют за лейбористов, а мы должны побеспокоиться насчет солидной, респектабельной части города. Гэбриэлу непременно следует быть осмотрительнее.

Через полчаса после его ухода ко мне ворвался Гэбриэл. Он был вне себя от ярости. Карслейк сделал ему тактичное внушение, приведшее к обычному результату всех своевременных тактичных замечаний.

— Карслейк — старая баба, набитая грязными сплетнями! — кипятился Гэбриэл. — Знаете, что он имел наглость мне сказать?!

— Да, мне уже все известно. Между прочим, в это время я обычно отдыхаю. И не принимаю посетителей.

— Ерунда! Отдых вам ни к чему, вы и так постоянно отдыхаете. Вы обязаны меня выслушать! Должен же я, черт побери, выпустить пар! К тому же, как я вам уже говорил, это единственное, на что вы годитесь, так что извольте быть любезным и терпеть, когда людям захочется услышать звук собственного голоса!

— Я хорошо помню, как мило вы мне сказали об этом.

— Сказал, потому что хотел задеть за живое.

— Я так и понял.

— Может, это прозвучало несколько грубо, но, в конце концов, нельзя же быть таким тонкокожим и чувствительным!

— Собственно говоря, ваши слова заставили меня встряхнуться. Я был окутан таким вниманием, предупредительностью и тактичной заботой, что выслушать неприкрытую правду стало просто облегчением!

— Теперь вы говорите дело! — заявил Гэбриэл и вернулся к собственным чувствам и резонам.

— Я что, не могу в общественном месте предложить бедной женщине чашку кофе без того, чтобы меня не заподозрили в безнравственности?! — бушевал он. — Почему я должен считаться с тем, что подумают люди, у которых вместо мозгов сточная канава?

— Гм! Вы ведь хотите стать членом парламента, не так ли? — спросил я.

— Я им буду!

— Точка зрения Карслейка такова, что вы им не станете, если будете и дальше публично демонстрировать свои дружеские отношения с миссис Барт.

— Какие все-таки люди свиньи! — воскликнул Гэбриэл.

— О, да-да!

— Как будто политика не самое грязное дело на свете!

— Опять-таки не могу не согласиться!

— Перестаньте ухмыляться, Норрис! Черт побери, сегодня вы меня раздражаете! И если вы думаете, будто между мной и миссис Барт есть что-нибудь недозволенное, вы ошибаетесь! Мне ее просто жаль — вот и все! Я ни разу не сказал ей ничего такого, что не могли бы при желании слышать и ее муж, и все члены Наблюдательного комитета[69]Сент-Лу. О Господи! Подумать только, как приходится себя сдерживать во всем, что касается женщин! А я люблю женщин!

Гэбриэл был глубоко уязвлен, хотя ситуация имела комическую сторону.

— Эта женщина ужасно несчастна, — продолжал он совершенно серьезно. — Вы не знаете, даже представить себе не можете, что ей приходится терпеть. Какая она мужественная и преданная. Она даже не жалуется. Говорит, что, наверное, и сама каким-то образом частично виновата. Хотел бы я добраться до этого Барта. Он же настоящая скотина! Я бы его так отделал, что и родная мать не узнала!

— Ради всего святого! — Я в самом деле встревожился. — Где ваше благоразумие, Гэбриэл?! Публичная ссора с Бартом сведет на нет ваши шансы победить на выборах.

Гэбриэл засмеялся.

— Кто знает? Может, оно стоит того! Я вам скажу… — Он вдруг запнулся.

Я повернул голову, пытаясь понять, что прервало этот словесный поток. Из сада в дом вошла Изабелла. Она поздоровалась с нами обоими и сказала, что Тереза попросила ее помочь подготовить Длинный Амбар к вечеру.

— Надеюсь, мисс Чартерис, вы почтите нас своим присутствием? — произнес Гэбриэл, совершенно не идущим ему, льстивым, нарочито оживленным тоном: присутствие Изабеллы неизменно действовало на него наихудшим образом.

— Да. Мы всегда приходим на такие вечера, — спокойно ответила Изабелла и отправилась на поиски Терезы. Как только она вышла, Гэбриэл взорвался:

— Какая любезность со стороны принцессы! Какая снисходительность! Как мило, что она готова пообщаться с простыми людьми! Уверяю вас, Норрис, что Милли Барт стоит дюжины таких чопорных девиц, как эта Изабелла Чартерис. Изабелла Чартерис! Да кто она такая, в конце концов?!

Кто такая Изабелла, кажется, и так было ясно, однако Гэбриэл с видимым удовольствием продолжал развивать эту тему:

— Бедна как церковная мышь. Живет в ветхом, полуразрушенном старом замке и считает себя выше всех! Слоняется там без всякого дела и надеется, что вернется домой драгоценный принц и женится на ней. Да она его никогда не видела! Какие чувства могут быть у нее к этому принцу? Но она готова выйти за него замуж. Тьфу! Меня тошнит от таких девиц. Правда, тошнит! Изнеженные, избалованные пикинесы[70] — вот кто они такие! Она мечтает стать леди Сент-Лу? С этим все, кончено! Смешно! Глупая шутка из мюзик-холла.

— Послушайте, Гэбриэл! — сказал я. — Вы, безусловно, не в том лагере. Это была бы великолепная речь в лагере лейбориста Уилбрэхема. Почему бы вам не сменить место?

— Для такой девицы, как эта, — продолжал, тяжело дыша и ничего не слыша, Гэбриэл. — Милли Барт — всего-навсего жена простого коновала. К ней можно быть снисходительной, пригласить на празднество, устраиваемое в политических целях (вроде этого), или на обед для активистов. Но уж конечно ее не позовут в замок на чашку чаю… О нет! Для этого она недостаточно хороша! Уверяю вас, Норрис, Милли Барт стоит полдюжины таких, как Изабелла-Зазнайка-Чартерис!

Я зажмурил глаза.

— Не могли бы вы уйти, Гэбриэл? — сказал я. — Что бы вы ни говорили, я все еще не очень здоровый человек и настаиваю на том, что мне нужен отдых. Я нахожу вас крайне утомительным…

Глава 15

У каждого нашлось что сказать по поводу Гэбриэла и Милли Барт, и каждый раньше или позже сообщил об этом мне. В лихорадочной активности подготовки праздничного вечера моя гостиная превратилась в некое подобие кулуаров. Люди приходили выпить чашку чаю или рюмку хереса[71]. Тереза, разумеется, могла бы не пускать посетителей, но, к счастью, она этого не делала, чем я был очень доволен, так как меня крайне заинтересовала быстро нараставшая волна слухов, злобы и скрытой ревности.

Конечно, между Милли Барт и Джоном Гэбриэлом ничего предосудительного не было. Романтическое преклонение со стороны Милли и дружеское отношение и жалость со стороны Гэбриэла — не больше.

Но все-таки я вынужден был признать, что эти отношения в дальнейшем могли получить и то развитие, которое приписывала им злобная молва. Формально невиновная Милли Барт уже почти влюбилась в Гэбриэла, хотя, возможно, сама еще этого не сознавала, а Джон Гэбриэл был существом чувственным, и рыцарское благородство в любой момент могло трансформироваться в нем в страсть.

Вообще мне казалось, что, не будь выборов, их дружеские отношения уже давно бы превратились в любовную связь. Такой человек, как Гэбриэл, по-моему, нуждается в том, чтобы его не только любили, но и неизменно восхищались. Его желчная, всегда раздраженная натура могла бы на время умиротвориться, если бы у него было кого любить, лелеять и защищать, — а Милли Барт была именно такой женщиной, которую нужно и любить, и защищать.

Не без цинизма я подумал, что это было бы одним из лучших вариантов адюльтера, — ибо в его основе лежало бы не плотское влечение, а любовь, жалость, доброта и благодарность. Однако это все равно был бы адюльтер, и большая часть электората в Сент-Лу не стала бы учитывать никаких смягчающих обстоятельств и, следовательно, отдала бы свои голоса сушеному педанту Уилбрэхему, с его безукоризненной частной жизнью, или вообще осталась бы дома и воздержалась от голосования. Честно или не очень, но на этих выборах Гэбриэл собирался опереться лишь на свои личные качества, личное обаяние, — так что зарегистрированные избиратели отдали бы голоса за Джона Гэбриэла как носителя этих качеств, а не как за сторонника Уинстона Черчилля. Между тем Джон Гэбриэл ходил по тонкому льду.

— Мне, вероятно, не следовало бы упоминать об этом, — тяжело дыша после быстрой ходьбы, сказала леди Трессилиан. Расстегнув легкое пальто из серой фланели, она села рядом со мной и с удовольствием принялась пить чай из старинной чашки — этот сервиз принадлежал когда-то бывшей хозяйке Полнорт-хауса, мисс Треджеллис. — Не знаю, говорил ли вам кто-нибудь, — леди Трессилиан с заговорщицким видом понизила голос, — о миссис Барт… и нашем кандидате.

Она посмотрела на меня, как встревоженный спаниель.

— К сожалению, вы правы, — сказал я. — Люди говорят.

Доброе лицо леди Трессилиан стало еще более озабоченным.

— О Господи! Лучше бы они этого не делали. Милли очень славная. Право же, славная… Совсем не такая… Я хочу сказать… это так несправедливо! Если бы между ними было что-то такое… что следовало скрывать… они были бы осторожны, и никто ничего не узнал бы. А им-то нечего скрывать! Вот они и не подумали…

В этот момент энергичной поступью вошла миссис Бигэм Чартерис. Она была крайне возмущена чем-то, касавшимся лошадей.

— Позорная небрежность! На этого Барта абсолютно нельзя положиться! Он пьет все больше и больше, и теперь это сказывается на его работе. Разумеется, я всегда знала, что он безнадежен, когда дело касается собак, но с лошадьми и коровами он пока справлялся. Фермеры слепо в него верят. Однако я слышала, что корова у Полнита подохла во время отела. Это случилось только из-за халатности Барта. А теперь еще и кобыла Бентли… Если Барт не образумится, он себя окончательно погубит…

— Я как раз говорила… капитану Норрису о миссис Барт, — все еще тяжело дыша, сказала леди Трессилиан. — Я спросила, не слышал ли он…

— Сплошной вздор! — уверенно заявила миссис Чартерис. — Но он запоминается. Теперь пошли разговоры, будто именно поэтому Барт и запил. Ерунда! Он пил и поколачивал жену еще задолго до того, как здесь появился майор Гэбриэл. Тем не менее надо что-то делать. Следовало бы поговорить с майором.

— Кажется, Карслейк пытался это сделать.

— Этот человек начисто лишен такта! — решительно сказала миссис Чартерис. — Наверное, Гэбриэл вышел из себя.

— Да, — подтвердил я. — Именно так и случилось.

— Гэбриэл просто глуп! И слишком мягкосердечен — вот в чем беда. — Миссис Чартерис задумалась. — Гм, пожалуй, кому-то следует поговорить с Милли. Намекнуть, чтобы она держалась подальше, пока не пройдут выборы. Я полагаю, у нее нет ни малейшего понятия о том, какие ходят слухи. Агнес, — обратилась она к своей невестке, — ты должна поговорить с Милли.

Лицо леди Трессилиан стало пунцовым.

— О Мод, я не знаю, что нужно говорить… — жалобно протянула она. — Право же, я совсем не подхожу для этого!

— Но иначе мы рискуем, что Милли все узнает от миссис Карслейк, а эта женщина — настоящая язва!

— Совершенно верно! — с жаром поддержал я.

— По-моему, эти слухи, — сказала миссис Бигэм Чартерис, — во многом исходят от самой миссис Карслейк.

— О нет, Мод! Она, конечно, не стала бы делать ничего такого, что снизит шансы нашего кандидата.

— Ты, Агнес, даже представить себе не можешь, что мне пришлось повидать в полку, — мрачно сказала миссис Бигэм Чартерис. — Если женщина злобствует, она не желает считаться ни с чем и пожертвует всем чем угодно, даже карьерой собственного мужа! Если хочешь знать мое мнение, миссис Карелейк и сама была бы не прочь пофлиртовать с Джоном Гэбриэлом.

— Что ты говоришь, Мод!

— Спроси у капитана Норриса. Он постоянно здесь, а, как говорится, со стороны виднее.

Обе дамы выжидающе смотрели на меня.

— Мне так не… — начал было я, но передумал. — Впрочем, пожалуй, вы правы, миссис Чартерис!

Я неожиданно припомнил многозначительность некоторых взглядов и незаконченных фраз, произнесенных миссис Карслейк, и подумал, что такое вполне возможно, несмотря на кажущуюся невероятность подобного предположения. Она не только не предприняла ничего, чтобы пресечь слухи, но, скорее всего, сама тайно их поощряла.

Подумать только, как непригляден мир, в котором мы живем!

— Уж если кто и сможет убедить Милли Барт, так это капитан Норрис, — неожиданно сказала миссис Бигэм Чартерис.

— Нет! — воскликнул я.

— Вы ей нравитесь. К тому же у инвалида всегда привилегированное положение.

— О, я с тобой полностью согласна! — горячо поддержала леди Трессилиан, обрадованная подобным оборотом, освобождающим ее от неприятной обязанности.

— Нет-нет! — продолжал я протестовать.

— Сейчас Милли помогает украшать Длинный Амбар. — Миссис Бигэм Чартерис решительно поднялась с места. — Я пришлю ее сюда. Скажу, что здесь ее ждет чашка чаю.

— Не буду делать ничего подобного! — снова выкрикнул я.

— Будете, будете! — невозмутимо сказала миссис Бигэм Чартерис — недаром она была женой полковника. — Мы все должны что-то предпринять, чтобы не допустить в парламент социалистов.

— И помочь нашему дорогому мистеру Черчиллю, — подхватила леди Трессилиан. — Особенно после всего, что он сделал для страны.

— Теперь, когда Черчилль выиграл для нас войну, — сказал я, — ему нужно писать историю этой войны — ведь он один из лучших писателей нашего времени! — и хорошенько отдохнуть, пока лейбористы окончательно осрамят себя скверным управлением в мирное время.

Миссис Бигэм Чартерис отправилась в Длинный Амбар, а мы с леди Трессилиан продолжали нашу беседу.

— Черчилль заслуживает отдыха, — повторил я.

— А вы представляете, что могут натворить лейбористы, — воскликнула леди Трессилиан.

— Представляю, что и другие могут натворить не меньше. После войны очень трудно ничего не натворить! Вам не кажется, что было бы лучше, если бы на выборах победила не наша партия? — Я услышал звуки приближавшихся шагов и голоса. — Все-таки лучше было бы вам самой поговорить с Милли Барт. Услышать такие вещи от мужчины ей будет неловко.

Однако леди Трессилиан решительно затрясла головой.

— Нет! — сказала она. — Нет-нет! Мод права. Лучше всего это сделать вам. Я уверена, она поймет.

Очевидно, «она» относилось к Милли Барт, однако сам я очень сомневался в том, что «она» поймет.

Миссис Бигэм Чартерис ввела Милли Барт в комнату, точно большой эскадренный миноносец, конвоирующий торговое судно.

— Ну вот! — оживленно сказала она. — Налейте себе чашечку чаю, садитесь и развлекайте капитана Норриса. Агнес, ты мне нужна. Что ты сделала с призами?

Обе женщины поспешно вышли из комнаты. Милли Барт налила себе чашку чаю, подошла и села около меня.

— Что-то случилось, да? — Милли было явно не по себе.

Не произнеси она этой фразы, я бы, пожалуй, увильнул от возложенной на меня миссии. Вопрос, заданный Милли, помог мне выполнить поручение.

— Вы, Милли, очень славная женщина. Но вы когда-нибудь задумывались над тем, что многие люди отнюдь не такие славные?

— Что вы имеете в виду, капитан Норрис?

— Послушайте, Милли, вам известно, что о вас и майоре Гэбриэле ходят неприятные слухи?

— Обо мне и майоре Гэбриэле? — Она удивленно смотрела на меня, и лицо ее медленно покрывалось краской от шеи до корней волос. Это меня так смутило, что я отвел взгляд. — Вы хотите сказать, — неуверенно произнесла Милли, — что не только Джим… другие тоже говорят?..

— Когда вдет предвыборная кампания, кандидату приходится быть особенно осторожным, — назидательно вещал я и сам себе был противен. — Он должен избегать, как говорил Святой Павел[72], даже видимости зла. Понимаете? Такие обычные в другое время поступки, как пригласить даму в кафе или встретить ее на улице и поднести покупки… этого достаточно, чтобы люди начали злословить.

Милли смотрела на меня испуганными карими глазами.

— Но вы мне верите? Вы верите, что ничего не было? Он никогда и слова не сказал! Только был очень-очень добр. Больше ничего! На самом деле — ничего!

— Ну конечно, я вам верю. Но кандидат не может позволить себе даже быть добрым. Этого требует нравственная чистота наших политических идеалов, — добавил я с горечью.

— Я бы никогда не причинила ему вреда! Ни за что на свете!

— Разумеется, Милли! Я в этом уверен.

— Что я могу сделать, чтобы все исправить? — Она умоляюще смотрела на меня.

— Я бы вам посоветовал… гм!., держаться в стороне, пока не пройдут выборы. Постарайтесь, если сможете, чтобы вас не видели с ним вместе.

— Да, конечно! — Милли кивнула. — Я вам так благодарна, капитан Норрис, за то, что вы мне сказали. Я никогда бы не подумала… я… он был так добр ко мне.

Милли встала, собираясь уходить, и все бы кончилось благополучно, не появись именно в этот момент на пороге Джон Гэбриэл.

— Привет! Что тут происходит? Я прямо с собрания. Говорил, пока в горле не пересохло. Херес есть? Виски сейчас нельзя: дальше у меня встреча с мамашами, а от виски сильный запах.

— Мне пора идти, — сказала Милли. — До свидания, капитан Норрис! До свидания, майор Гэбриэл!

— Подождите минутку! — остановил ее Гэбриэл. — Я пойду с вами.

— Нет-нет! Пожалуйста, не надо! Мне… мне нужно спешить.

— Хорошо! — воскликнул Гэбриэл. — Раз нужно спешить, я откажусь от хереса.

— Ну пожалуйста! — Милли вспыхнула от смущения. — Я не хочу, чтобы вы шли. Я… я хочу идти одна.

Она почти выбежала из комнаты. Гэбриэл резко повернулся ко мне.

— Кто ей наговорил? Вы?

— Да, я.

— С какой стати вы лезете в мои дела?

— Мне наплевать на ваши дела. Это касается консервативной партии.

— А вам разве не наплевать на консервативную партию?

— Если хорошенько подумать, — пожалуй, наплевать! — признал я.

— Тогда зачем совать во все свой нос?

— Если хотите знать, Милли Барт мне симпатична, и я не хочу, чтобы она чувствовала себя несчастной. А она будет винить себя, если каким-то образом из-за дружеских отношений с ней вы проиграете на выборах.

— Я не проиграю выборы из-за моих отношений с миссис Барт.

— Вполне возможно, что и проиграете. Вы недооцениваете силу грязного обывательского воображения.

Гэбриэл кивнул.

— Кто вам посоветовал поговорить с ней?

— Миссис Бигэм Чартерис и леди Трессилиан.

— Старые карги! И леди Сент-Лу?

— Нет. Леди Сент-Лу не имеет к этому отношения.

— Если бы я узнал, что это старая ведьма отдала приказ!.. Я бы повез Милли Барт куда-нибудь на уик-энд — и пусть все они катятся к черту!

— Это бы великолепно завершило дело! А я думал, вы хотите выиграть на этих выборах.

Гэбриэл неожиданно ухмыльнулся. К нему вернулось хорошее настроение.

— Я и выиграю. Вот увидите!

Глава 16

Это был один из самых прекрасных, теплых летних вечеров. Люди со всех сторон стекались к Длинному Амбару. В программу празднества входили танцы и призы за лучший маскарадный костюм.

Тереза покатила мою каталку вдоль Амбара, чтобы я мог вдоволь полюбоваться зрелищем. Все казались очень оживленными. Гэбриэл был в прекрасной форме: рассказывал разные истории, пробираясь в толпе, острил, мгновенно парировал реплики, обменивался шутками. Он был весел, уверен в себе. Особое, несколько преувеличенное внимание Гэбриэл уделял присутствовавшим дамам, что с его стороны, по-моему, было дальновидно. В общем, его веселость передавалась аудитории — и все шло как по маслу.

Леди Сент-Лу, высокая, худощавая, выглядела очень внушительно. Ее присутствие придавало событию значительность и воспринималось всеми как особая честь. Я обнаружил, что леди Сент-Лу многим нравится, но в то же время ее и побаивались. Она в случае надобности не колеблясь, прямо высказывала свое мнение; ее несомненная доброта не была показной, и она проявляла живейший интерес к жизни Сент-Лу со всеми ее превратностями.

К замку в городе относились уважительно. Когда в начале войны квартирмейстер рвал на себе волосы из-за трудностей с размещением эвакуированных, от леди Сент-Лу пришло в его адрес бескомпромиссное послание: почему ее не включили в список для поселения прибывших людей. На сбивчивые объяснения мистера Пенгелли, что он-де не хотел ее беспокоить, так как некоторые дети не очень воспитанны, леди Сент-Лу ответила: «Разумеется, мы примем участие. Мы легко можем взять пятерых детей школьного возраста или двух матерей с малышами, на ваше усмотрение».

Размещение в замке двух матерей с детьми успеха не имело. Обе лондонские жительницы пришли в ужас от длинных каменных переходов в замке, где эхо повторяло звук шагов. Женщины постоянно вздрагивали, пугливо озирались и шептались о привидениях. Когда с моря дули сильные штормовые ветры (а отопление в замке было недостаточным), у бедняг зуб на зуб не попадал, и они, дрожа, прижимались друг к другу. После теплых и густонаселенных лондонских многоквартирных домов замок казался им сущим кошмаром. Не выдержав, они вскоре уехали.

Их сменили школьники, для которых замок стал одним из замечательнейших, волнующих приключений. Они лазили по развалинам, неутомимо и жадно рыскали в поисках пресловутых подземных ходов и получали огромное удовольствие, пробуждая эхо в гулких коридорах. Они смирились с материнской опекой леди Трессилиан; испытывали восхищение и благоговейный страх перед леди Сент-Лу; учились у миссис Бигэм Чартерис не бояться лошадей и собак и отлично ладили со старой корнуоллской кухаркой, которая пекла для них булочки с шафраном.

Позднее леди Сент-Лу дважды обращалась к квартирмейстеру с заявлениями. Некоторых эвакуированных детей-де разместили на отдаленных фермах, где хозяева, на ее взгляд, люди недобрые, непорядочные и не заслуживают доверия. Она настояла на проверке, и, как оказалось, в одном случае детей плохо кормили, а в другом — дети были хоть и сыты, но грязны и вообще предоставлены сами себе.

Все это еще больше повысило авторитет старой леди. Утвердилось мнение, что замок не потерпит несправедливости.

Леди Сент-Лу пробыла на празднике недолго и ушла вместе со своей сестрой и невесткой. Изабелла осталась, чтобы помочь Терезе, миссис Карслейк и другим женщинам.

Я наблюдал все происходившее минут двадцать. Потом Роберт покатил мою каталку назад, к дому. Я остановил его на террасе. Ночь была теплая, а лунный свет восхитителен.

— Мне хотелось бы побыть здесь, — попросил я.

— Хорошо. Принести тебе плед или еще что-нибудь?

— Ничего не нужно. Достаточно тепло.

Роберт молча кивнул и пошел обратно. В Длинном Амбаре у него тоже оставались какие-то обязанности.

Я лежал в своем кресле и спокойно курил. Силуэт замка выделялся на фоне моря, залитого лунным светом, и больше обычного походил на театральную декорацию. От Длинного Амбара доносились звуки музыки и голоса. Полнорт-хаус за моей спиной был погружен в темноту. Светилось только одно окно, и в причудливом лунном освещении казалось, что от замка до Полнорт-хауса пролег волшебный воздушный мост.

Я представил себе, как по нему движется всадник в сверкающих доспехах: юный лорд Сент-Лу возвращается в свой дом. Какая жалость, что современная униформа не столь романтична!

Далекую музыку и шум голосов, доносившихся со стороны Длинного Амбара, летняя ночь дополняла сотнями собственных звуков: негромким поскрипыванием, шелестом, шорохами — мелкие существа пробирались куда-то по своим делам; перешептывалась листва; слышался далекий крик совы…

Меня охватило неясное чувство умиротворенности. То, что я сказал Терезе, было правдой. Я действительно начинал жить сначала. Прошлое и Дженнифер остались ослепительным и несбыточным сном. Между ним и мной пролегла трясина боли, мрака, страшного безразличия. Прежнюю жизнь я, разумеется, продолжать не мог: трещина была непреодолимой. Начиналась иная, еще неведомая жизнь. Какой она будет? Какой я ее сделаю? Что представляет собой этот новый Хью Норрис? Я чувствовал, как во мне просыпается интерес. Что я знаю? На что могу надеяться? Что буду делать?

Я увидел, как от Длинного Амбара отделилась высокая, одетая в белое фигура. Помедлила мгновение и потом направилась в мою сторону. Я сразу узнал Изабеллу. Она подошла и села на каменную скамью. Гармония ночи стала полной.

Довольно долго мы сидели, не говоря ни слова. Я был счастлив. Мне не хотелось испортить все разговорами. Не хотелось даже думать.

Неожиданный порыв ветра подхватил и спутал волосы Изабеллы. Она подняла руку к волосам, и чары рассеялись. Я повернул голову в сторону Изабеллы. Она пристально не отрываясь смотрела на лунный мост, ведущий к замку.

— Этой ночью должен бы вернуться Руперт, — сказал я.

— Да, — произнесла она с еле заметной паузой, будто у нее перехватило дыхание, — должен бы.

— Я рисовал себе его возвращение на коне и в доспехах. Хотя, полагаю, он явится в униформе и берете.

— Он должен скоро приехать, — сказала Изабелла. — О, Руперт должен скоро приехать! — повторила она напряженным, каким-то тоскливым голосом.

Я не знал, что у нее на уме, но почему-то встревожился.

— Не возлагайте слишком больших надежд на его приезд. Ожидания нередко сбываются не совсем как рассчитываешь.

— Наверняка так и бывает…

— Вы ждете чего-то, — продолжил я, — а оно оказывается…

— Руперт должен скоро приехать! — нетерпеливо перебила меня Изабелла.

Да, в ее голосе, без сомнения, были и беспокойство и настойчивость. Я хотел спросить, чем она встревожена, но в этот момент из Длинного Амбара вышел Джон Гэбриэл и присоединился к нам.

— Меня прислала миссис Норрис узнать, не нужно ли вам что-нибудь, — обратился он ко мне. Изабеллу он более или менее игнорировал. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю.

— Уверены?

— Вполне. Налейте себе, — предложил я.

— Нет, спасибо. Я не хочу. — Он помолчал. — Прекрасная ночь. В такую ночь Лоренцо юный…[73] и так далее, и так далее.

Мы все трое молчали. Из Длинного Амбара снова донеслась музыка.

— Не хотите ли пойти потанцевать, мисс Чартерис? — спросил Гэбриэл.

— Благодарю вас, с удовольствием, — тихим вежливым тоном проговорила Изабелла и встала.

Они ушли, держась напряженно и не разговаривая друг с другом.

А я стал думать о Дженнифер. Где она и что делает? Счастлива или несчастна? Нашла ли она, как принято говорить, «кого-то другого»? Я надеялся, что нашла. Очень надеялся.

Мысли о Дженнифер не вызывали боли, потому что той Дженнифер, в которую я когда-то был влюблен, на самом деле не существовало. Я ее придумал в угоду самому себе, а о том, что собой представляет настоящая Дженнифер, я никогда не задумывался. Между мной и настоящей Дженнифер стоял Хью Норрис, влюбленный в воображаемую Дженнифер.

Я смутно помню, как ребенком осторожно и неуверенно спускался по большой лестнице. Я до сих пор слышу Слабое эхо собственного голоса, звучавшего очень значительно и важно: «Вот Хью идет вниз по лестнице». Позже ребенок научился говорить «я». Однако глубоко это «я» не проникло. Оно не стало моей сущностью и потом. Я продолжал видеть себя как бы со стороны, в серии картинок: вот Хью, успокаивающий Дженнифер; Хью, который хотел стать для нее всем, целым миром; Хью, который намеревался сделать Дженнифер счастливой и заставить ее забыть все беды и несчастья.

«Да, — подумал я вдруг, — совсем, как Милли Барт». Милли, которая решила выйти замуж за своего Джима, сделать его счастливым, надеясь, что это излечит его от пьянства, но не потрудилась даже узнать настоящего Джима.

Я попытался применить это к Джону Гэбриэлу. Вот Джон Гэбриэл жалеет маленькую женщину Милли, старается ее развеселить, добр к ней, помогает нести сумку…

Потом я переключился на Терезу. Вот Тереза выходит замуж за Роберта, вот Тереза… «Нет, не получится! — мелькнула мысль. — Тереза давно взрослый человек. Она научилась говорить „я“».

Из Длинного Амбара вышли двое. Они не повернули в мою сторону, а направились по ступеням к нижней террасе.

Я продолжил свои прерванные на миг размышления. Леди Трессилиан… Она видит себя человеком, который призван вернуть мне интерес к жизни. Миссис Бигэм Чартерис, которая уверена в том, что всегда и на все знает верный ответ. Она по-прежнему видит себя энергичной женой командира, в подчинении которого находится целый полк… А почему бы и нет, черт побери! Жизнь тяжела, и каждый имеет право на свои грезы.

Интересно, какие были грезы у Дженнифер? Какой она была на самом деле? Разве я дал себе труд узнать это? Разве не видел постоянно только то, что хотел видеть?.. Мою замечательную, верную, несчастную Дженнифер!

Какой же она была? Не такой уж замечательной и (если хорошенько подумать) не такой и верной, но безусловно несчастной… определенно несчастной! Я вспомнил ее раскаяние, как она самобичевала себя, когда я, сломленный душой и телом, неподвижно лежал рядом. Что все это значило, если не то, что Дженнифер видела себя в роли трагической героини?

Все случившееся, как она считала, было вызвано именно ею, Дженнифер. Это и есть настоящая Дженнифер, фигура трагическая, несчастная женщина, у которой все происходит не так, как должно быть, и которая постоянно обвиняет себя во всем, что случилось с другими. Милли Барт, по-видимому, поступила бы так же.

Милли… Мои мысли от отвлеченных размышлений резко переключились на дела и проблемы повседневные. Милли на вечер не пришла. Возможно, с ее стороны это было разумно. Или ее отсутствие тоже вызовет соответствующие толки?

…Я вздрогнул, видно, незаметно задремал. Стало холоднее.

Со стороны нижней террасы послышались шаги. Это был Гэбриэл. Он направлялся ко мне, и я заметил, что идет он как-то неуверенно. Возможно, он был пьян.

Я был поражен его видом. Он заговорил хрипло, невнятно — полное впечатление изрядно выпившего человека, но, похоже, алкоголь тут был ни при чем.

— Эта девушка! — с пьяным смешком произнес Гэбриэл. — Я же вам говорил, что она такая, как все. Головой-то она, может, и витает где-то среди звезд, но ногами уж точно стоит на грешной земле.

— О чем вы, Гэбриэл? — резко спросил я. — Вы пьяны?

— Вздор! Я не пил. Есть кое-что получше выпивки! Гордячка! Куда там! Очень уж благородная леди, чтоб якшаться с простыми людьми. Ну я ей показал ее место! Стащил с высоких звезд… Показал, из чего она сделана… Как все, из праха! Я вам давно говорил, что она не святая. Такого рта, как у нее, у святых не бывает! Обыкновенная, как все мы. Возьми любую женщину — все они одинаковые… Все одинаковые!

— Послушайте, Гэбриэл! — в бешенстве закричал я. — Что вы натворили?

Он опять пьяно хихикнул.

— Развлекался, старина! Вот что! Развлекался по-своему… как мне нравится…

— Если вы оскорбили эту девушку…

— Девушку? Она взрослая женщина. Знает, что делает, или, во всяком случае, должна знать. Она женщина. Поверьте моему слову!

Он опять засмеялся — мерзкое, отвратительное хихиканье. Этот смех преследовал меня долгие годы. Я ненавидел Гэбриэла в ту минуту и продолжал ненавидеть всю свою жизнь.

О, я вполне осознал, что значит полная беспомощность, мне помог это осознать Гэбриэл, метнувший в мою сторону презрительный взгляд! Не могу представить себе более омерзительного человека, чем Джон Гэбриэл в ту ночь…

Он захохотал, повернулся и неуверенно зашагал к Длинному Амбару.

Я смотрел ему вслед, кипя от негодования. Но не успел я до дна испить всю горечь своей участи калеки, как услышал шаги со стороны нижней террасы, на этот раз легкие и спокойные.

Поднявшись на верхнюю террасу, Изабелла подошла ко мне и села на каменную скамью.

Ее движения, как всегда, были уверенными и спокойными. Она сидела молча. Так мы уже сидели с ней прежде, в тот же вечер. И все-таки я чувствовал… определенно чувствовал! — разницу. Никак не выражая это, она, казалось, искала поддержки. Что-то пробудилось в ней, нарушив привычный покой. Она была в сильном смятении, но я не знал, не мог даже предположить, что творилось в ее душе. Может быть, она и сама не знала.

— Изабелла, дорогая… — с трудом произнес я. — Все в порядке?

Я и сам не понимал, что имел в виду.

— Не знаю… — ответила она.

Спустя несколько минут Изабелла вложила свою руку в мою ладонь. Это был чудесный, полный доверия жест, воспоминание о котором я сохранил навсегда. Мы ничего не говорили.

Прошло около часа.

Из Длинного Амбара начали выходить люди. Женщины оживленно обменивались впечатлениями и поздравляли друг друга с тем, что все прошло хорошо. Одна из них увезла Изабеллу в своей машине.

Все было нереальным, как во сне.

Глава 17

Я думал, что на следующий день Гэбриэл будет держаться от меня подальше, но он всегда был непредсказуем. Еще не пробило одиннадцати, как он неожиданно появился в моей комнате.

— Надеялся застать вас одного, — сказал он. — Вчера вечером я вел себя как последний дурак.

— По-вашему, может, и так. Я бы выразился покрепче. Вы отвратительная свинья, Гэбриэл!

— Что она сказала?

— Ничего.

— Была расстроена? Сердита? Черт побери, должна же она была сказать хоть что-нибудь! Она пробыла с вами почти час.

— Она ничего не сказала.

— Господи, лучше бы я… — Он остановился. — Послушайте, вы же не думаете, что я совратил ее? Ничего подобного! Боже милостивый, нет! Я только… Ну понимаете… Луна, хорошенькая девушка… С каждым может случиться…

Я промолчал. Гэбриэл правильно понял мое молчание.

— Вы правы. Я не очень-то горжусь собой. Но она довела меня до безумия. Она сводила меня с ума с той минуты, как я ее встретил. Ходит будто святая, до которой и дотронуться-то нельзя! Поэтому я так с ней и поступил… Да-да! И ничего в этом приятного не было… скорее скверно. Но она отвечала, Норрис!.. Она такая же, как и любая милашка, которую можно подцепить вечерком в субботу… Теперь она меня, наверное, ненавидит! Я всю ночь глаз не сомкнул.

Он в бешенстве расхаживал взад-вперед по комнате.

— Вы уверены, что она ничего не сказала? Совсем ничего? — опять спросил он.

— Я ответил вам дважды.

Гэбриэл схватился за голову. Жест выглядел смешным, хотя по сути был трагичен.

— Я никогда не знаю, что она думает, — воскликнул он. — Я ничего о ней не знаю! Она где-то там, куда мне не проникнуть. Это как на той чертовой фреске в Пизе. Праведницы, которые сидят, улыбаясь, в райских кущах… Я должен был выволочь ее оттуда… Должен! Я просто не мог больше этого выносить. Понимаете? Не мог! Я хотел унизить ее, стащить вниз, чтоб ей стало стыдно, чтоб она оказалась вместе со мной в аду…

— Ради всего святого! Заткнитесь наконец! — крикнул я со злостью. — Есть у вас хоть капля приличия?

— Нет! И у вас бы его не было, довелись вам пережить то, что пережил я. Все эти недели!.. Господи! Я хотел бы никогда ее не видеть, забыть, не знать, что она существует…

— Я и понятия не имел, что вы…

— Ну конечно! — перебил он меня. — Вы никогда ничего не видите дальше своего носа! Вы самый большой эгоист, какого мне когда-либо приходилось встречать. Полностью погружены в свои собственные эмоции. Вы и не видите, что со мной! Еще немного — и мне уже будет безразлично, попаду я в парламент или нет.

— Может, страна от этого и выиграет, — заметил я.

— Дело в том, — мрачно произнес Гэбриэл, — что я все испортил!

Я ничего не ответил. Мне столько пришлось вытерпеть от Гэбриэла, когда он пребывал в ударе, что теперь, видя его поверженным, я даже получал некоторое удовлетворение.

Мое молчание раздражало Гэбриэла. И я был этим доволен. Мне хотелось досадить ему.

— Знаете, Норрис, до чего у вас самодовольный и ханжеский вид? Что, по-вашему, я должен теперь делать? Извиниться перед девушкой? Сказать, что я потерял голову? Что-то в этом роде?

— Меня это не касается. У вас такой богатый опыт общения с женщинами, что вы сами должны знать, что делать.

— Мне никогда не приходилось иметь дело с такой девушкой. Как по-вашему, она шокирована? Возмущена? Чувствует отвращение? Считает меня настоящей свиньей?

— Я не знаю ни что думает, ни что чувствует Изабелла, — сообщил ему я не без удовольствия и, глянув в окно, добавил: — Я знаю только, что она идет сюда.

Гэбриэл побагровел, в глазах появилось затравленное выражение. Он встал у камина в безобразной позе — ноги широко расставлены, подбородок выпячен вперед; взгляд шкодливый. Все это его отнюдь не красило, так что я опять с удовлетворением отметил, что он выглядит мелким подлецом.

— Если она посмотрит на меня как на мразь…

Изабелла, однако, не посмотрела на него как на мразь.

Она поздоровалась сначала со мной и потом с Гэбриэлом, не сделав между нами никакой разницы. Держалась она спокойно и в высшей степени вежливо. Вид у нее был, как всегда, серьезный и невозмутимый. Она сказала, что у нее есть поручение к Терезе и, узнав, что Тереза у Карслейков, отправилась туда. Выходя из комнаты, она слегка улыбнулась нам обоим.

Как только дверь за ней закрылась, Гэбриэл разразился бранью. Он ругал Изабеллу изощренно и методично. Я безуспешно пытался остановить этот поток злобных оскорблений.

— Придержите язык, Норрис! — закричал он. — Вас это не касается. Вот увидите, я поквитаюсь с этой гордячкой, этой сукой, чего бы мне это ни стоило!

Он выскочил из комнаты, так сильно хлопнув дверью, что весь Полнорт-хаус вздрогнул.

Я не хотел пропустить Изабеллу, когда она будет возвращаться от Карслейков, и поэтому попросил, чтобы мою каталку вывезли на террасу.

Ждать пришлось недолго. Выйдя из дома, Изабелла прошла вдоль террасы и направилась прямо ко мне. Ни слова не говоря, она села на каменную скамью спокойно, как всегда, сложив тонкие руки на коленях.

Обыкновенно для меня этого было достаточно, но сегодня любопытство мое разыгралось. Мне хотелось знать, что творится в этой точеной головке.

Я видел, в каком состоянии был Гэбриэл, но не имел ни малейшего представления о том, как повлияли события предыдущей ночи на Изабеллу. Трудность общения с Изабеллой состояла в том, что все мысли приходилось облекать в простые слова и говорить прямо: любые общепринятые эвфемизмы[74] приводили ее в замешательство.

Тем не менее разговор я начал с довольно расплывчатого вопроса:

— Все в порядке, Изабелла?

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Сегодня утром Гэбриэл был расстроен, — сказал я. — По-моему, он хочет извиниться перед вами за вчерашнее.

— Почему он должен извиняться?

— Видите ли… — Я замялся. — Он полагает, что вел себя довольно скверно.

— О! Понимаю.. — задумчиво произнесла она.

В поведении Изабеллы не было и тени смятения. Любопытство толкало меня на дальнейшие расспросы, хотя, в сущности, это было не мое дело.

— Вы не думаете, что он вел себя скверно? — спросил я.

— Не знаю… Я просто не знаю… Видите ли, — добавила она, будто извиняясь, — у меня просто не было времени подумать.

— Вы не были шокированы, испуганы, расстроены?

Мне стало уже по-настоящему любопытно.

Изабелла, казалось, обдумывала мои слова.

— Нет, — наконец произнесла она все с тем же отстраненным видом, словно рассматривала что-то далекое. — А что, надо было?

Ну вот! Она обратила против меня мое же оружие! Ответа я, разумеется, не знал. Откуда мне знать, что должна испытывать девушка, впервые столкнувшись — не с любовью, нет, и, конечно, не с нежностью, — а с проявлением низменных страстей довольно примитивного человека!

Я всегда думал (или мне просто хотелось так думать?), что в Изабелле есть что-то исключительно чистое, девственное. Так ли это на самом деле? Помнится, Гэбриэл дважды упоминал ее рот. Я внимательно посмотрел на Изабеллу. Нижняя губа у нее была полная — рот почти габсбургский[75]. Губы не накрашены, чистого, естественного цвета. Да, рот, пожалуй, чувственный.

Гэбриэл якобы пробудил в Изабелле определенный отклик. Но какой? Чувственный? Инстинктивный? И как об этом отклике судил ее разум?

Внезапно Изабелла спросила, нравится ли мне майор Гэбриэл. Было время, когда я затруднился бы ответить на такой вопрос. Но не сегодня. Сегодня мое отношение к Гэбриэлу было совершенно определенным.

— Нет! — ответил я бескомпромиссно.

— Миссис Карслейк он тоже не нравится, — задумчиво произнесла Изабелла.

Аналогия с миссис Карслейк меня покоробила.

— А вам, Изабелла? Вам он нравится? — в свою очередь спросил я.

Изабелла долго молчала, а когда наконец заговорила, я понял, что она с трудом подбирает слова.

— Я его не знаю… Я ничего о нем не знаю… Ужасно, когда не можешь даже поговорить…

Мне было трудно это понять, потому что, когда мне случалось увлекаться женщинами, обычно влечение вызывалось взаимопониманием, верой (иногда ошибочной) в особую симпатию, совпадением вкусов и мнений, обсуждением спектаклей, книг, этических проблем. Ощущение дружеской теплоты всегда было началом того, что зачастую оказывалось просто завуалированным чувственным влечением.

Гэбриэл, по словам Терезы, очень привлекателен и нравится женщинам. По-видимому, Изабелла тоже находила его привлекательным, но в таком случае его мужественное обаяние самца она воспринимала как факт, не осознавая и не обманывая себя иллюзией осознания. Он пришел как посторонний, чуждый человек. Нравится ли он ей? Возможно ли, что ее привлекала только физическая близость, а не сам человек?

Разумеется, это всего лишь абстрактные рассуждения.

А Изабелла рассуждать не будет. Какие бы чувства она ни испытывала к Гэбриэлу, анализировать их она не станет. Она просто примет их — примет как часть сотканного жизнью ковра и перейдет к следующей части узора.

Я вдруг понял, что именно это возбудило в Гэбриэле такую бешеную ярость. На какую-то долю секунды я даже ему посочувствовал.

Неожиданно Изабелла серьезным тоном спросила, как я думаю, почему красные розы очень недолго стоят в воде.

Мы принялись обсуждать этот вопрос. Я поинтересовался, какие цветы ей особенно нравятся. Изабелла назвала красные розы, темную, почти коричневую лакфиоль[76] и густо сидящие на стебле бледные розовато-лиловые левкои[77]. Выбор показался мне странным, и я спросил, почему ей нравятся именно эти цветы.

— Не знаю, — ответила Изабелла.

— Вы просто ленитесь думать! Прекрасно знаете, только не даете себе труда подумать.

— В самом деле? Ну что же, хорошо. В таком случае я подумаю.

Она сидела, выпрямившись, очень серьезно обдумывая ответ. Когда теперь я вспоминаю Изабеллу, я вижу ее именно такой. И всегда, до конца жизни, буду помнить ее сидящей на каменной резной скамье. Всю в ярком солнечном свете… Голова гордо поднята, длинные тонкие руки спокойно сложены на коленях, лицо серьезное… Она думает о цветах.

— Мне кажется, я люблю эти цветы, — наконец заговорила она, — потому что к ним приятно было бы прикоснуться… они такие великолепные… как бархат… И еще потому, что у них прекрасный запах. На кустах розы выглядят некрасиво. Роза должна быть сама по себе… в стеклянном бокале. Тогда она прекрасна! Но только очень короткое время… вскоре она поникнет и умрет. Не поможет ни растворенный в воде аспирин, ни обжигание стебля. Все это хорошо для других роз. Ничто не может сохранить крупные темно-красные розы… Я бы хотела, чтобы они не умирали.

Это была самая длинная речь, которую я слышал от Изабеллы. Ей было интереснее говорить о розах, чем о Гэбриэле.

Этот момент, как я уже говорил, навсегда остался в моей памяти. И это была кульминация нашей дружбы.

С того места, где стояла моя каталка, мне было хорошо видно тропу, которая вела через поля к замку. По ней шел человек… в военной форме и в берете. С острой, удивившей меня самого болью я вдруг понял, что лорд Сент-Лу вернулся домой.

Глава 18

Порой возникает ощущение, что некое событие уже неоднократно происходило раньше и оно теперь назойливо повторяется. Я испытал это чувство, глядя на приближавшегося к нам молодого лорда Сент-Лу. Казалось, что когда-то я уже лежал здесь, беспомощный, неподвижный, и снова и снова видел, как Руперт Сент-Лу идет через поля. Это бывало со мной раньше, будет происходить и впредь… без конца.

«Прощай, Изабелла! — подсказало мне сердце. — Это сама судьба пришла за тобой».

Вокруг снова воцарилась атмосфера сказки — нереальная, иллюзорная. Мне предстояло принять участие в знакомой концовке знакомой истории.

Я взглянул на Изабеллу. Она даже не подозревала о том, что приближается ее судьба, — спокойно смотрела на свои узкие белые руки и, очевидно, все еще думала о розах… или, быть может, о темно-коричневой лакфиоли…

— Изабелла, — ласково я, — кто-то идет…

Она неторопливо подняла голову, потом без особого любопытства обернулась — и застыла. По телу ее пробежала дрожь.

— Руперт!.. Руперт!..

Конечно, это мог быть совсем и не Руперт, никто не сумел бы сказать наверняка на таком расстоянии. Но это был Руперт.

Немного нерешительно он вошел в калитку и стал подниматься по ступеням террасы. Вид у него был виноватый, он, видимо, чувствовал себя неловко — Полнорт-хаус принадлежал теперь незнакомым людям, с которыми ему не приходилось встречаться, но в замке сказали, что здесь он найдет свою троюродную сестру…

Когда Руперт поднялся на террасу, Изабелла встала и шагнула ему навстречу. Он тоже ускорил шаги.

— Руперт!

И почти одновременно прозвучало его: «Изабелла!»

Они стояли крепко взявшись за руки.

Это было прекрасно… Идеально! Будь это сцена из кинофильма, повторный дубль не понадобился бы, а на театральных подмостках она вызвала бы комок в горле у любой романтичной театралки средних лет. Это была идиллия. Счастливый конец волшебной сказки. Любовная история с большой буквы. Чудесная встреча молодого человека и девушки, которые долгие годы разлуки мысленно рисовали себе портреты друг друга (в известной степени идеальные) и которые, встретившись наконец, обнаружили, что самым волшебным образом идеал совпал с реальностью.

Произошло то, чего, как говорится, в жизни не бывает, однако это произошло прямо тут, у меня на глазах.

Все решилось сразу в первый момент встречи. Руперт всегда в глубине души держался своего решения вернуться в Сент-Лу и жениться на Изабелле, а Изабелла в свою очередь неизменно верила в то, что Руперт приедет, она станет его женой, и они «будут жить долго и счастливо до конца своих дней, пока смерть их не разлучит».

Теперь надежды оправдались, и мечты сбылись. Когда Изабелла повернулась ко мне, ее лицо сияло от счастья. Она представила нас друг другу.

Руперт Сент-Лу подошел, протянул мне руку, и я хорошо рассмотрел его.

Я и теперь считаю, что мне никогда не приходилось встречать никого красивее. Я отнюдь не хочу сказать, что это был типичный «греческий бог». Красота Руперта была мужественной: худощавое, обветренное, загорелое лицо; довольно большие усы; глубокие синие глаза; прекрасной формы голова на широких плечах; узкие бедра и красивые стройные ноги. У него был приятный голос, низкий и спокойный, без всякого «колониального» акцента. Лицо — добродушное, умное, волевое, с выражением спокойной уверенности.

Руперт попросил прощения за то, что явился без предупреждения, запросто: только что прилетел самолетом и прямо с аэродрома приехал на машине. Леди Трессилиан сказала ему, что Изабелла ушла в Полнорт-хаус.

Покончив с извинениями, Руперт взглянул на Изабеллу, и в глазах у него мелькнуло лукавство.

— Ты сильно изменилась, Изабелла, — заметил он. — Я помню тебя школьницей — ножки тоненькие, как палочки, две косички и очень серьезный вид.

— Должно быть, я выглядела ужасно, — задумчиво произнесла Изабелла.

Лорд Сент-Лу сказал, что надеется увидеть мою невестку и брата, картинами которого всегда восхищался.

Так как Тереза в это время была у Карслейков, то Изабелла предложила пойти и позвать ее. При этом она спросила, не хочет ли Руперт повидать их. Руперт ответил, что Карслейков видеть не хочет, потому что не может их вспомнить, даже если встречался с ними раньше, когда приезжал в Сент-Лу на каникулы.

— Мне кажется, Руперт, тебе все же придется с ними встретиться, — сказала Изабелла. — Твой приезд их приятно взволнует. Да и всех тоже.

Молодой лорд выглядел слегка встревоженным: отпуск у него был короткий, всего лишь на один месяц.

— И ты должен вернуться назад, на Восток? — спросила Изабелла.

— Да.

— А когда война с японцами кончится… ты вернешься… насовсем?

Лица у обоих стали серьезными.

— Это зависит от многого… — ответил он.

Они замолкли, думая, очевидно, об одном и том же. Между ними уже установилась полная гармония и понимание.

Когда Изабелла ушла искать Терезу, Руперт подсел ко мне, и мы разговорились на близкую нам обоим тему — о войне. Дело в том, что, попав в Полнорт-хаус, я волей-неволей постоянно жил в женском мирке. Сент-Лу — один из тех уголков страны, до которого война доходила в основном в виде слухов и всякого рода болтовни. Даже солдаты, оказавшись в Сент-Лу в отпуске, старались не вспоминать свои военные заботы.

Так что и я невольно оказался погружен в мир политики, а эта область, во всяком случае в таких местах, как Сент-Лу, также принадлежит преимущественно женщинам. Это мир просчитанных эффектов, убедительных доводов и тысячи разных тонкостей в сочетании со множеством больших и малых местных проблем, повседневной рутиной — вечным уделом женщины. Собственно говоря, это мир в миниатюре: война и большая политика с их кровопролитиями и насилием занимают в нем такое же место, как задник[78] в театре. На фоне еще не окончившейся мировой войны мы были вовлечены в мелочную борьбу между личностями. То же самое происходит по всей Англии, только замаскированное звучными лозунгами: «Демократия», «Свобода», «Безопасность», «Национализация», «Лояльность»…

Однако сами выборы, как я начал подозревать, всегда зависят отличных интересов, которые оказываются намного значительнее и важнее слов, имен на лозунгах.

«…Какая из сторон даст мне жилье? Вернет моего сына Джонни, моего мужа Дэвида из-за моря? Какая сторона предоставит моим детям лучший шанс в жизни? Кто сумеет спасти нас от новой войны, спасти от гибели моего мужа, а может быть, даже моих сыновей?

Красивыми словами сыт не будешь! Кто поможет мне снова открыть мою лавку… построить свой дом? Кто даст нам больше продуктов, талонов на одежду, полотенца, мыло?

Черчилль — подходящая фигура. Он выиграл для нас войну, спас от нашествия немцев. Надо держаться Черчилля, консерваторов.

…Уилбрэхем — школьный учитель. Образование поможет детям пробить себе дорогу в жизни. Лейбористы обещают дать жилье. Национализируют шахты — тогда у всех будет уголь. Черчилль не так скоро вернет наших парней домой…

…Майор Гэбриэл мне нравится. Он настоящий человек. Ему не все равно. Был ранен. Воевал по всей Европе, не отсиживался дома. Знает, как мы переживаем за наших парней. Он такой, как надо, не то что этот чертов учитель. Чего они стоят, эти учителя! Эвакуированные училки не помогали миссис Полуидден даже посуду помыть после завтрака. Гордецы они все — вот кто!..»

В конце концов, что такое политика, как не стоящие в ряд на мировой ярмарке торговые палатки, в каждой из которых предлагают свою собственную дешевку — средство от всех болезней?.. И доверчивая публика проглатывает всю эту болтовню.

Это и был тот женский мир, в котором я оказался, вернувшись к жизни, начав ее сначала. Мир, которого я не знал прежде. Совершенно для меня новый.

Сначала я снисходительно презирал этот женский мирок, посчитав его очередной забавой. Но теперь начал понимать, что лежит в его основе — какая жестокая правда, какая нескончаемая борьба за выживание. Женский мир не похож на мужской. Мужчина всегда был охотником, добытчиком — беззаботным, иногда оборванным, нередко голодным, но рвущимся вперед, прокладывая путь для женщин и детей. В его мире нет надобности в политике — нужен только острый глаз, твердая рука и умение выслеживать добычу.

Но нашу цивилизацию породила земля — родящая, плодоносящая нива. Именно этот земледельческий мир возводит здания и наполняет их собственностью. Вот женский мир — плодородный и богатый, но в то же время это мир жестокий, в, котором выжить во много раз сложнее и можно либо преуспеть, либо потерпеть неудачу сотнями самых разных способов. Женщины в нем не видят звезд. Они видят четыре стены, защищающие от непогоды, котелок на огне и здоровые лица спящих сытых детей.

Как мне хотелось — страстно! — убежать из этого женского мира. Но Роберт не мог мне в этом помочь. Он художник и по-матерински поглощен творимой им жизнью.

У Гэбриэла, напротив, мужского начала было предостаточно, его появление наконец разорвало паутину повседневности, но мы органически не переваривали друг друга.

А Руперт Сент-Лу вернул мне мой собственный мир, мир Аламейна и Сицилии, Каира и Рима. Мы говорили с ним на одном языке, используя понятные обоим выражения, открывая общих знакомых. Я вновь был там — целый и невредимый — в беззаботном мире войны и неотвратимой гибели, бодрый духом и телом.

Руперт Сент-Лу понравился мне невероятно! Он был, я это сразу почувствовал, первоклассным офицером и удивительно привлекательной личностью. Умный, чуткий, с тонким чувством юмора, он, по-моему, был из тех людей, без которых не построить новой послевоенной страны. Человек традиций — и в то же время современных широких взглядов.

Вскоре пришли Тереза с Робертом и присоединились к нам. Тереза туг же рассказала, в какой водоворот политической борьбы мы вовлечены. Руперт Сент-Лу признался, что не очень разбирается в политике. Явились Карслейки и Гэбриэл. Миссис Карслейк ударилась в воспоминания, а Карслейк, сразу взяв сердечный тон, заявил, что он в восторге от приезда лорда Сент-Лу и представил «нашего кандидата майора Гэбриэла».

Руперт Сент-Лу и Гэбриэл любезно поздоровались. Молодой лорд пожелал удачи кандидату от консерваторов, и они немного поговорили об избирательной кампании и о том, как идут дела. Они стояли рядом, и яркое солнце высвечивало резкий, беспощадный контраст между ними. Контраст заключался не только в том, что Руперт был красив, а Гэбриэл уродлив. Все было значительно глубже. Руперт Сент-Лу производил впечатление человека уверенного и уравновешенного, держался естественно, вежливо и приветливо. Чувствовалось, что он абсолютно честен. Руперт был, если позволительно такое сравнение, из тех людей, кому даже осмотрительный китайский купец доверил бы свой товар под честное слово, — и не прогадал бы! В сравнении с ним Гэбриэл очень проигрывал. Слишком самоуверенный, дерганый, он беспокойно шагал взад-вперед, а останавливаясь, широко расставлял ноги. Бедняга выглядел пошловато и довольно несимпатично, мало того, он производил впечатление человека честного лишь до тех пор, пока ему это выгодно. Он был похож на пса с сомнительной родословной, о которой никто не вспоминал, пока не увидели его на выставке рядом с чистопородной особью того же вида.

Роберт стоял около моего кресла, и я обратил его внимание на них обоих. Гэбриэл все еще неловко переминался с ноги на ногу. Разговаривая с Рупертом, он вынужден был смотреть на него, задрав голову, и это его раздражало.

Не только мы с Робертом наблюдали за ними. Изабелла не отрываясь смотрела сначала на обоих, а потом ее взгляд безошибочно остановился на Руперте. Губы ее чуть приоткрылись, на щеках появился легкий румянец, голова горделиво поднята. Как мне приятно было видеть Изабеллу такой довольной и гордой!

Роберт тоже заметил реакцию Изабеллы, но его внимание тут же переключилось на Руперта.

Когда все ушли в гостиную выпить по бокалу хереса, Роберт остался на террасе и я спросил его, что он думает о Руперте Сент-Лу. Ответ был неожиданным:

— Я бы сказал, что на его крестинах не было ни одной злой феи.

Глава 19

Ну что же, Руперту и Изабелле понадобилось немного времени, чтобы все решить. По-моему, все было решено в тот самый момент, когда они встретились на террасе, около моей каталки.

Очевидно, они оба испытали огромное облегчение от того, что мечта, которую каждый из них тайно лелеял так долго, прошла испытание, и оба они не разочаровались.

Спустя несколько дней Руперт признался мне, что действительно все эти годы лелеял мечту.

Мы с ним сошлись довольно близко. Он тоже был рад моему мужскому обществу. Атмосфера в замке была переполнена женским обожанием. Три старые леди откровенно боготворили Руперта; даже леди Сент-Лу отбросила свою привычную суровость. Так что Руперт с удовольствием приходил ко мне поговорить.

— Мое отношение к Изабелле, — как-то раз неожиданно сказал он, — всегда казалось мне чертовски безрассудным. Что ни говори, в высшей степени странно — сперва принять решение жениться на ком-то, когда этот кто-то еще ребенок — к тому же худющий! — а потом обнаружить, что ты не передумал и не изменил своего решения.

— Подобные случаи встречаются, — заметил я.

— Думаю, дело в том, что мы подходим друг другу, — продолжал он. — Я всегда чувствовал, что Изабелла, часть меня самого. Часть, которая мне пока еще не принадлежит, но обязательно должна принадлежать, чтобы составить единое целое. Странно! Изабелла — необычная девушка.

Минуту-другую Руперт молча курил.

— Знаете, — опять заговорил он, — мне особенно нравится, что у Изабеллы нет чувства юмора.

— Вы так думаете?

— Она начисто лишена юмора. Это удивительно успокаивает… Я всегда подозревал, что чувство юмора — своего рода светская уловка, которой мы, цивилизованные люди, обучились, чтобы застраховаться от разочарований. Мы сознательно делаем усилие, заставляя себя видеть вещи в забавном свете, так как подозреваем, что на самом деле они довольно скверные.

Гм, пожалуй, в этом что-то есть… Улыбаясь, я обдумывал его слова. Да, похоже, Руперт Сент-Лу в чем-то прав!

Руперт задумчиво смотрел на замок.

— Я люблю его, — наконец отрывисто произнес он. — И всегда любил. Но я рад, что вырос в Новой Зеландии, пока не пришло время ехать в Итон. Это дало мне непредвзятость. Я в состоянии как смотреть на замок со стороны, так и чувствовать себя его обитателем. Я с радостью приезжал сюда из Итона, зная, что замок в самом деле мой, что когда-нибудь я буду здесь жить. Я принимал его таким, каков он есть, как нечто такое, что мне всегда хотелось иметь. Я испытывал странное, сверхъестественное чувство (я ощутил это с первой минуты, как только увидел замок), что приехал домой. Изабелла тоже тесно связана с замком. Я уже тогда был уверен, что мы поженимся и будем жить здесь до конца наших дней… И мы будем здесь жить! — Он решительно сжал челюсти. — Несмотря на расходы, налоги, ремонт и угрозу национализации. Это наш дом. Мой и Изабеллы.

На пятый день после возвращения Руперта состоялась официальная помолвка.

Эту новость сообщила нам леди Трессилиан.

— Завтра или послезавтра, — сказала она, — о помолвке будет объявлено в «Таймсе»[79]. Мне хотелось, чтобы вы первыми услышали об этом. Я так счастлива! Очень-очень счастлива!

Милое круглое лицо леди Трессилиан дрожало от переполнявших ее чувств. Мы с Терезой оба были растроганы при виде искренней радости славной старой леди. Это так явно свидетельствовало о пустоте ее собственной жизни! Радость этого события отодвинула на второй план даже материнскую заботу леди Трессилиан обо мне, и теперь ее общество стало для меня намного приятнее. Впервые она не принесла мне никаких брошюр и даже не пыталась, по своему обыкновению, меня подбадривать. Было ясно, что Руперт и Изабелла заняли все ее мысли.

Две другие старые леди отнеслись к событию каждая по-своему. Миссис Бигэм Чартерис удвоила свою энергию и кипучую деятельность. Она уводила Руперта на долгие прогулки по всему поместью, представляла ему арендаторов, поучала, как относиться к их просьбам, касающимся ремонта крыши и других работ, которые следовало либо выполнить обязательно, либо оставить без внимания.

— Эмос Полфлексен постоянно недоволен. Хотя два года назад сделал новую расшивку стен[80]. А вот с трубой в доме Эллен Хит надо что-то сделать. Эллен очень терпелива. И вообще, Хиты уже три столетия являются надежными арендаторами в поместье.

Однако больше всего меня заинтересовала реакция на эту помолвку леди Сент-Л у. Сначала я даже не мог понять ее, но потом все-таки нашел ключ к разгадке: это было торжество, как после победы, выигранной в битве против невидимого, нематериального противника.

— Теперь все будет хорошо, — сказала мне леди Сент-Лу и вздохнула. Это был долгий вздох усталого человека. Она как будто произнесла вслух: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по слову твоему с миром…»[81] Старая леди Сент-Лу произвела на меня впечатление человека, который долго жил в страхе, не смея даже показать его, и теперь наконец понял, что бояться больше нечего.

Пожалуй, шансы на то, что молодой лорд Сент-Лу в самом деле вернется и женится на своей троюродной сестре, с которой не виделся восемь лет, были не очень велики. Вероятнее было бы, что он женится на какой-нибудь иностранке. В военное время такие браки заключаются быстро. Да, многое было против того, чтобы Руперт женился на Изабелле.

И все-таки в этой помолвке была справедливость — и закономерность.

Я спросил Терезу, что она думает об этом.

— Чудесная пара! — ответила Тереза.

— Как говорят обычно на свадьбах старые, преданные семье слуги: «Они созданы друг для друга». Но в данном случае это действительно правда.

— Да, правда. Невероятно! Тебе иногда не кажется, Хью, что все это сон и ты вот-вот проснешься?

Я понял, что она имела в вицу.

— Ты права. Все связанное с замком Сент-Лу кажется нереальным.

Пришлось мне выслушать и мнение Гэбриэла. Он продолжал со мной откровенничать. Насколько я понял, лорд Сент-Лу ему не нравился, что, впрочем, было вполне естественно, так как Руперт перехватил большую часть его популярности.

Весь Сент-Лу был взбудоражен прибытием законного владельца замка, коренные обитатели гордились древностью титула, многие еще помнили его отца. Те, кто поселился в этих краях недавно, тоже как истинные снобы[82] были приятно взволнованы.

— Отвратительное стадо баранов! — возмущался Гэбриэл. — Что ни говори, просто удивительно, до чего англичане любят титулы!

— Не называйте корнуоллца англичанином![83] Неужели вы этого еще не усвоили?!

— Просто случайно сорвалось с языка. Но это правда, не так ли? Они либо раболепствуют, либо кидаются в другую крайность, объявляя все титулы фарсом, что, по сути дела, тот же снобизм — снобизм навыворот!

— А как относитесь к этому вы сами? — спросил я.

Гэбриэл ухмыльнулся. Он всегда чутко реагировал на любую шпильку, направленную в его адрес.

— Я, разумеется, сноб навыворот. Больше всего на свете я хотел бы родиться Рупертом Сент-Лу.

— Вы меня удивляете!

— Есть вещи, с которыми нужно родиться. Я бы все отдал за то, чтобы у меня были такие ноги, как у него, — задумчиво произнес он.

Мне вспомнились слова леди Трессилиан на собрании, когда Гэбриэл впервые выступил с речью, и подивился тому, насколько он чувствителен и раним. Я спросил, не думает ли он, что Руперт Сент-Лу перехватил у него часть популярности.

Гэбриэл размышлял над моим замечанием, не проявляя ни досады, ни раздражения.

— Все нормально, — сказал он. — Лорд Сент-Лу не является моим политическим оппонентом, так что его приезд — всего лишь дополнительная пропаганда в пользу консерваторов. Хотя, если бы лорд Сент-Лу баллотировался (чего, будучи пэром, сделать не может)[84], он, по-моему, скорее всего стоял бы за лейбористов.

— Вовсе нет! — возразил я. — Он землевладелец.

— Ну, конечно, национализация ему бы вряд ли понравилась, но в наше время, Норрис, все так перепуталось. Фермеры и многие рабочие стали лояльными консерваторами, а молодые люди с интеллектом, степенями и немалыми деньгами стали лейбористами, я полагаю, потому что они ничего не умеют делать руками и понятия не имеют, чего хочет рабочий человек.

— А чего же он хочет? — спросил я, зная, что Гэбриэл отвечает на этот вопрос всякий раз по-иному.

— Хочет, чтобы страна процветала, тогда и он сам будет жить лучше. Он считает более вероятным, что консерваторы сделают страну процветающей, так как консерваторы лучше разбираются в финансах, что, в общем-то, вполне резонно. Я бы сказал, что лорд Сент-Лу — старомодный либерал, а уж конечно либералы никому не нужны. Нет, Норрис! Либералы никому не нужны, и вам незачем открывать рот, чтобы сказать то, что вы собираетесь. Подождите результатов выборов и увидите. Они уменьшатся так сильно, что без лупы не разглядишь. Их идеи никогда никому не нравились. Я хочу сказать, никому не нравится средний курс. Он чертовски уязвим.

— Вы полагаете, что Руперт Сент-Лу — сторонник среднего курса?

— Да. Он благоразумный, умеренный человек. Придерживается старого и приветствует новое. Ни рыба ни мясо. Имбирный пряник — вот что он такое!

— Что-что?!

— Вы прекрасно слышали, что я сказал. Имбирный пряник! Пряничный замок! Пряничный владелец замка! — Он презрительно фыркнул. — И пряничная свадьба!

— Невеста тоже пряничная?

— Нет. С ней все в порядке. Просто заблудилась… и попала, как Гензель и Гретель[85], в пряничный домик. Он такой привлекательный, этот пряничный домик! Можно отломить кусочек и съесть. Он съедобный.

— Вам не очень-то нравится Руперт Сент-Лу? Не так ли?

— А с какой стати он должен мне нравиться? Я ему тоже не нравлюсь.

Я подумал, что он прав. Руперту Сент-Лу Гэбриэл вряд ли нравился.

— И все-таки ему от меня не избавиться, — сказал Гэбриэл. — Я буду членом парламента от его территории. Меня придется время от времени приглашать на обед и сидеть рядом со мной на всякого рода собраниях.

— Вы слишком уверены в себе, Гэбриэл. Вас еще не избрали.

— Дело решенное. Должны избрать. Понимаете, другого шанса у меня не будет. Это своего рода эксперимент. Если он не удастся, моя репутация загублена и со мной все будет кончено. В армию я не смогу вернуться, для административной работы не гожусь. Я нужен, только когда идет настоящая драка. Как только война с Японией кончится, мне конец. Ратные дела Отелло[86] никому больше не нужны.

— Отелло мне всегда казался неправдоподобным.

— Ну и что? Просто ревность сама по себе кажется неправдоподобной.

— Ну хорошо, скажем иначе: я никогда не считал его симпатичным. Он не вызывает сочувствие. Его попросту считаешь отъявленным глупцом.

— Сочувствия он правда не вызывает, — согласился со мной Гэбриэл. — Ему не сочувствуешь так, как Яго[87].

— Жалеть Яго? Послушайте, Гэбриэл, у вас невероятно странные симпатии!

Глаза его странно блеснули.

— Вы не поймете!

Гэбриэл встал и принялся ходить по комнате. Движения у него были порывистые, резкие. Он машинально передвинул несколько вещей на моем письменном столе. По всей видимости, его обуревали какие-то глубокие, невыразимые словами чувства.

— Я понимаю Яго, — сказал он наконец. — Я даже понимаю, почему бедняга произносит в конце:

Все сказано. Я отвечать не стану

И не открою рта[88].

Такие, как вы, Норрис. — Гэбриэл повернулся ко мне, — те, кто всю жизнь прожил в ладу с самим собой, кто имел возможность вырасти, не отступая перед трудностями, — что вы знаете о таких, как Яго, — обреченных, подлых людишках? Господи! Если бы я когда-нибудь ставил на сцене Шекспира, я бы начал с поисков Яго… Я нашел бы настоящего актера, такого, кто взял бы вас за живое! Вообразите только, что значит родиться трусом и все время лгать и обманывать, чтобы скрыть свою трусость… Любить деньги настолько, что постоянно — во сне, наяву, даже когда целуешься с женой — мысли твои заняты главным образом деньгами. И при этом знать, что ты представляешь собой на самом деле.

Это же адская жизнь!.. Когда на твоих крестинах — только одна добрая фея, а остальные злые и когда вся эта компания злюк превратит тебя в законченного подлеца, единственная твоя добрая фея Греза взмахнет своим волшебным жезлом и провозгласит: «Я дарую ему талант видеть и понимать…»

Кто-то сказал: «Возвышенное видя, мы неизменно чувствуем к нему любовь…» Какой чертов дурак это сказал? Наверное, Вордсворт[89], человек, который не мог просто любоваться красотой первоцвета, ему мало было этого…

Уверяю вас, Норрис, увидя возвышенное, ты его ненавидишь… Ненавидишь, потому что оно не для тебя… потому что никогда не достигнешь того, за что охотно продал бы свою душу. Часто человек, который по-настоящему ценит мужество, бежит при виде опасности. Я сам не раз был свидетелем. Вы думаете, человек таков, каким бы он хотел быть? Человек таков, каким родился. Думаете, тот, кто преклоняется перед деньгами, хочет перед ними преклоняться? По-вашему, человек с сексуальными извращениями хочет быть таким? А трус хочет быть трусом?

Человек, которому завидуешь (по-настоящему завидуешь!) — не тот, кто достиг большего, чем ты. Человек, которому завидуешь, тот, кто по сути своей лучше тебя.

Если ты в болоте, то ненавидишь того, кто среди звезд. Тебе хочется стащить его вниз… вниз… вниз… Туда, где ты сам, как свинья, валяешься в грязи. Я говорю: пожалейте Яго! С ним было бы все в порядке, если бы он не встретил Отелло. Он бы здорово преуспел, обманом внушая доверие. В наши дни он продавал бы парням в баре отеля «Ритц» акции несуществующих золотых копей.

Ловко втирающийся в доверие Яго («честный малый!» — постоянно повторяет Отелло) всегда сумеет обмануть простого вояку. Нет ничего проще, и чем лучше солдат в своем деле, тем неприспособленнее он оказывается в делах житейских. Именно солдаты покупают ничего не стоящие акции, верят в планы по поднятию со дна морского затонувших галионов[90] с испанским золотом или покупают фермы, где куры едва держатся на ногах… Солдаты — народ доверчивый. Отелло был таким простаком, что поверил бы любой более или менее правдоподобной истории, которую преподнес бы ему мастак в этом деле. А Яго был настоящий мастер. Нужно только уметь читать между строк, чтобы стало ясно как день, что Яго присваивал полковые деньги. Отелло этому не верит. О нет! Яго не честный простофиля, просто бестолковый! И Отелло ставит над ним Кассио. Кассио же, по словам Яго, «математик-грамотей», а это — чтоб мне лопнуть — не что иное как аудитор!

А вспомните только невероятное хвастовство Яго, когда он разглагольствует о своей доблести в битвах? Все это чушь, Норрис! Этого никогда не было. Такую чепуху можно в любой день услышать от человека, который и близко не подходил к линии фронта. Фальстафовское[91] вранье и бахвальство, только на этот раз — не фарс, а трагедия. Бедняга Яго хотел быть таким, как Отелло. Он хотел быть храбрым солдатом и честным человеком. Но это не было ему дано, как не дано горбуну выпрямиться. Яго хотелось нравиться женщинам, но он был им не нужен. Даже эта добродушная потаскуха — его жена — презирала его как мужчину и готова была прыгнуть в постель к любому. А уж будьте уверены, любая женщина была бы не прочь переспать с Отелло! Знаете, Норрис, я видел, какие странные вещи случаются с мужчинами, опозоренными в сексуальном отношении. Это действует на них патологически. Шекспир это знал. Яго не может рта раскрыть без того, чтобы оттуда не хлынул грязный поток мерзких, извращенных непристойностей. Однако никто не замечает страданий этого человека! Ему дано было видеть красоту и благородство. Господи, Норрис, завидовать материальным благам, богатству, успехам — ничто, абсолютно ничто в сравнении с завистью духовной! Это поистине яд. Он разъедает, разрушает тебя. Ты видишь возвышенное, помимо своей воли любишь его и поэтому ненавидишь и не успокоишься до тех пор, пока его не уничтожишь, пока не стащишь с высоты и не растопчешь… Да, бедняга Яго страдал…

И, если хотите знать, Шекспир это понимал и пожалел бедолагу. Я имею в виду конец пьесы. Я думаю, Шекспир, погрузив гусиное перо в чернила — или чем они в то время писали, — собирался нарисовать злодея, но, чтобы осуществить это, ему пришлось пройти с Яго весь путь — идти с ним рядом, опускаться вместе с ним на самое дно и чувствовать то, что чувствовал Яго. Поэтому, когда наступает возмездие, Шекспир спасает его гордость. Он оставляет Яго единственное, что у того осталось, — молчание. Шекспир знает, что если ты побывал в аду, то не станешь об этом распространяться…

Гэбриэл резко повернулся ко мне. Его некрасивое лицо странно исказилось, в глазах светилась непривычная искренность.

— Знаете, Норрис, я никогда не был в состоянии поверить в Бога. Бога Отца, который создал зверушек и цветочки, который нас любит и о нас заботится. Бога, который создал мир. В этого Бога я не верю. Но иногда помимо моей воли я верю в Христа… потому что Христос спустился в ад… Настолько глубока была его любовь… Покаявшемуся разбойнику он обещал рай. А как же другой, нераскаявшийся разбойник? Тот, кто проклинал и оскорблял его. С ним Христос спустился в ад. Может, после этого…

Гэбриэл вздрогнул. Глаза опять стали прежними — просто красивые глаза на уродливом лице.

— Я наговорил лишнего… До свидания! — резко бросил он и тотчас вышел.

Хотел бы я знать, говорил ли он о Шекспире или о себе. Скорее все-таки о себе.

Глава 20

Гэбриэл не сомневался в результатах выборов. По его словам, он не видел, что могло бы этому помешать.

Непредвиденное явилось в образе девушки по имени Поппи Нарракот, барменши из «Герба Смаглеров» в Грейтуитле. Гэбриэл никогда ее не видел и даже не знал о ее существовании. Тем не менее именно Поппи Нарракот дала толчок событиям, которые поставили под угрозу шансы Гэбриэла.

Дело в том, что Поппи Нарракот и Джеймс Барт были в очень близких отношениях. Но Джеймс Барт, когда напивался, становился невероятно грубым — до садизма. Поппи Нарракот взбунтовалась. Она категорически отказалась иметь дело с Бартом. И держалась своего решения.

Вот и случилось так, что Джеймс Барт, получив отказ от Поппи Нарракот, явился ночью домой взбешенный и пьяный. Увидев ужас в глазах своей жены Милли, Барт еще больше разъярился и окончательно распоясался. Всю свою ярость от неудовлетворенной страсти к Поппи он обратил на несчастную жену. Барт вел себя как безумный, и Милли (трудно винить ее за это!) окончательно потеряла голову. Она решила, что Барт ее убьет.

Вырвавшись из рук мужа, Милли бросилась на улицу. У нее не было ни малейшего представления о том, куда и к кому бежать. Ей и в голову не пришло обратиться в полицейский участок. Соседей рядом не было, только торговые лавки с крепко запертыми на ночь ставнями. Бежать было некуда.

Инстинкт направил Милли к человеку, которого она любила… который был добр к ней. Она не рассуждала и, конечно, не подумала о возможном скандале. В ужасе Милли помчалась к Джону Гэбриэлу — как отчаявшийся, загнанный зверек в поисках убежища.

Растрепанная, задыхающаяся, она бежала в гостиницу «Королевский герб», а за ней, выкрикивая угрозы, несся Джеймс Барт.

Как на грех, Гэбриэл оказался в гостинице.

Я лично считаю, что Гэбриэл просто не мог поступить иначе. Милли ему нравилась, он жалел эту несчастную женщину, а муж ее был пьян и опасен. Когда Джеймс Барт, с руганью ворвавшись в холл, стал ругать майора Гэбриэла, требуя оставить его жену в покое, а потом прямо обвинил в интимных отношениях с Милли, Гэбриэл послал его к черту, сказал, что Барт вообще недостоин такой жены и что он, Гэбриэл, позаботится, чтобы оградить Милли от его грубости.

Джеймс Барт бросился на Гэбриэла, как разъяренный бык, и тот сбил его с ног. После чего Гэбриэл снял для Милли комнату в «Королевском гербе» и посоветовал ей запереть дверь и не выходить. Гэбриэл сказал Милли, что сейчас ей возвращаться домой нельзя, а наутро все образуется.

Утром новость облетела Сент-Лу: Барт «все разузнал» про свою жену и майора Гэбриэла. Они были вместе в «Королевском гербе».

Нетрудно представить себе впечатление от подобного происшествия, когда до голосования оставалось всего два дня.

— Теперь для Гэбриэла все кончено, — нервно бормотал Карслейк, шагая взад-вперед по моей гостиной. — Мы погибли. Пройдет Уилбрэхем. Это трагедия! Откровенно говоря, мне этот самый Гэбриэл никогда не нравился. Совершенно не умеет себя держать! Я знал, что он нас подведет!

Миссис Карслейк жеманно причитала:

— Вот что бывает, когда кандидат — не джентльмен!

Мой братец редко принимал участие в наших политических разговорах. Если он и присутствовал на них, то обычно молча курил. На этот раз он не спеша вынул изо рта трубку и сказал:

— Беда в том, что Гэбриэл повел себя именно как джентльмен.

Мне показалось тогда злой иронией судьбы то, что наиболее явные отступления Гэбриэла от общепринятых джентльменских стандартов лишь усиливали его позиции, тогда как единственный случай, когда он проявил донкихотское благородство, сразил его наповал.

Вскоре явился и сам Гэбриэл, упрямый и нераскаявшийся.

— Нечего поднимать вокруг этого шум. Карслейк, скажите, что я мог сделать?!

Карслейк поинтересовался, где сейчас находится миссис Барт. Гэбриэл ответил, что она все еще в «Королевском гербе», идти ей некуда. К тому же теперь все равно слишком поздно.

— Ведь так? — отрывисто спросил Гэбриэл, обратившись к Терезе, так как, видимо, считал ее единственным трезвомыслящим человеком.

— Да, действительно поздно, — подтвердила Тереза.

— Ночь — это ночь! — сказал Гэбриэл. — Людей интересуют ночи, не дни.

— Послушайте! Майор Гэбриэл! — пролепетал Карслейк. Он был совершенно шокирован.

— Господи, какие у вас грязные мысли! — воскликнул Гэбриэл. — Я не провел с ней ночь, если вы на это намекаете. Я только хотел сказать, что мы оба были ночью в «Королевском гербе». Для всего населения Сент-Лу именно это будет иметь значение. А также безобразие, которое устроил Барт, и то, что он сам говорит о своей жене.

— Если бы она уехала, — простонал Карслейк. — Куда угодно… лишь бы подальше отсюда. Может быть, тогда… — На мгновение он оживился, но тут же покачал головой. — Пожалуй, это будет выглядеть подозрительно… слишком подозрительно.

— Следует подумать о другом, — перебил его Гэбриэл. — Как быть с Милли?

Карслейк с недоумением уставился на него.

— Что вы имеете в виду?

— О ней, о Милли, вы не подумали?

— В настоящее время мы не можем заниматься мелочами, — высокомерно произнес Карслейк. — Мы должны попытаться найти какую-нибудь возможность вытащить вас из этой неприятности.

— Ну разумеется! — воскликнул Гэбриэл. — Миссис Барт в счет не идет, верно? Кто она такая? Никто! Просто несчастная порядочная женщина, над которой издевались и запугивали до беспамятства, которой некуда деться и у которой нет денег. Вот что, Карслейк, — возвысил голос Гэбриэл. — Должен вам сказать, что ваша позиция мне не нравится. Я скажу вам, кто такая миссис Барт. Она — человек! Вашей чертовой избирательной машине все безразлично, кроме выборов. Никто и ничто не имеет значения. Как говорил мистер Болдуин[92] еще в давние времена: «Если бы я сказал правду, я бы проиграл выборы». Я, конечно, не мистер Болдуин и ничего особенного собой не представляю… Однако вы говорите мне следующее: «Вы, майор Гэбриэл, вели себя как обыкновенный, нормальный человек и поэтому вы потерпите поражение на выборах». Хорошо! В таком случае — к черту выборы! Оставайтесь сами со своими вонючими выборами. Я прежде всего человек, а уж потом политик. Я не сказал этой бедной женщине ни единого недозволенного приличиями слова и не ухаживал за ней. Мне ее было ужасно жалко — только и всего! Она прибежала вчера ночью ко мне, потому что ей некуда были идти. Хорошо! Пусть остается со мной. Я о ней позабочусь. Ко всем чертям и Сент-Лу, и Вестминстер, и вообще все это грязное дело!

— Майор Гэбриэл, вы не можете так поступить! — заныла миссис Карслейк. — Предположим, Барт разведется с женой?

— Если он это сделает, я на ней женюсь.

— Вы не можете так подводить нас, Гэбриэл! — возмутился Карслейк. — Не можете превратить все это в открытый скандал!

— Не могу? Вот увидите!

Я не видал глаз злее, чем глаза Гэбриэла в эту минуту. Сейчас он мне нравился, как никогда раньше.

— Вы меня не запугаете! Если ваши никчемные избиратели проголосуют за принципы, по которым человек может избивать свою жену, запугивать ее до потери сознания, выдвигать лживые, ни на чем не основанные обвинения, — ну что ж, пусть! А если они выбирают простую христианскую порядочность, могут проголосовать и за меня.

— Но они этого не станут делать, — вздохнула Тереза.

Гэбриэл посмотрел на нее, и его лицо смягчилось.

— Нет, — подтвердил он. — Не станут.

Роберт опять вынул трубку изо рта.

— Значит, они дураки.

— Мы, конечно, знаем, мистер Норрис, что вы коммунист, — язвительно вставила миссис Карслейк.

Совершенно непонятно, что она хотела этим сказать. В самый разгар страстей из сада неожиданно появилась Изабелла Чартерис, спокойная, как всегда, серьезная, прекрасно владеющая собой. Не обращая ни на кого внимания, она подошла прямо к Гэбриэлу, как будто он один был в комнате, и доверительно сказала:

— Я думаю, все будет в порядке.

Гэбриэл удивленно посмотрел на нее.

— Я имею в виду миссис Барт, — пояснила Изабелла. Она не проявила замешательства, вид у нее скорее был простодушно-довольный. — Она в замке.

— В замке? — недоверчиво переспросил Карслейк.

— Да. — Изабелла повернулась к нему. — Как только мы услышали о том, что произошло, я подумала, что так будет лучше. Поговорила с тетей Эделейд, и она со мной согласилась. Мы сели в машину и поехали в «Королевский герб».

Как я узнал потом, это был поистине королевский выезд. Изобретательный ум Изабеллы быстро нашел единственно возможный выход.

Я уже говорил, что старая леди из Сент-Лу пользовалась огромным влиянием в городке. Она, так сказать, определяла местный нравственный меридиан. Люди могли подсмеиваться над ней, называть старомодной и консервативной, но относились с уважением.

На старом «даймлере» леди Сент-Лу вместе с Изабеллой торжественно отправилась в «Королевский герб». С достоинством войдя в холл, леди Сент-Лу изъявила желание видеть миссис Барт.

Заплаканная, с красными от слез глазами, жалкая, Милли спустилась по лестнице и была удостоена поистине королевской милости.

— Дорогая, — заговорила леди Сент-Лу без обиняков и не понижая голоса, — трудно выразить, как я сожалею о том, что вам пришлось вынести. Майор Гэбриэл должен был сразу же ночью привезти вас, но он настолько деликатен, что не хотел в столь поздний час нас беспокоить.

— Я… я… вы очень добры.

— Соберите свои вещи, дорогая. Я увезу вас с собой.

Милли вспыхнула и пробормотала, что у нее нет… в самом деле… нет ничего…

— Верно. Глупо с моей стороны, — заметила леди Сент-Лу. — Мы остановимся у вашего дома и все заберем.

— Но… — Милли съежилась.

— Садитесь в машину. Мы остановимся у вашего дома и возьмем вещи.

Милли покорно склонила голову перед высшим авторитетом. Три женщины сели в «даймлер». Машина проехала несколько сот ярдов дальше по той же улице.

Леди Сент-Лу вышла из машины вместе с Милли, и они обе вошли в дом. Из операционной шатаясь вышел Джеймс Барт с налитыми кровью глазами. Он готов был разразиться соответствующей бешеной тирадой, но, встретив гневный взгляд старой леди, сдержался.

— Уложите необходимые вещи, дорогая, — сказала старая леди.

Милли быстро побежала наверх.

— Вы вели себя постыдно по отношению к жене, — обратилась леди Сент-Лу к Джеймсу Барту. — Абсолютно постыдно. Беда в том, Барт, что вы слишком много пьете. Вы вообще неприятный человек. Я посоветую вашей жене не иметь с вами впредь никаких отношений. То, что вы говорили о ней, — ложь. И вы прекрасно знаете, что это ложь. Не так ли?

Гневный взгляд леди Сент-Лу гипнотизировал Барта.

— Ну… пожалуй, — нервно дергаясь, пробормотал он, — если вы так говорите…

— Вы знаете, что это ложь.

— Хорошо-хорошо! Я был не в себе прошлой ночью.

— Позаботьтесь сделать так, чтобы всем стало известно, что это ложь. В противном случае я порекомендую майору Гэбриэлу начать судебное преследование. А вот и вы, миссис Барт!

Милли Барт спустилась по лестнице с небольшим чемоданчиком.

Леди Сент-Лу взяла ее за руку и повернула к двери.

— Послушайте! Куда это Милли собралась? — удивился Джеймс Барт.

— Она едет со мной в замок. Вы имеете что-нибудь против?

Барт затряс головой.

— Мой вам совет, Джеймс Барт, — сказала леди Сент-Лу по-настоящему резким тоном. — Возьмите себя в руки, пока не поздно. Перестаньте пить. Займитесь своим делом. У вас есть изрядное умение. А если будете продолжать в том же духе, то очень скверно кончите. Остановитесь! Вы сможете, если постараетесь. И придержите ваш язык!

Затем они с Милли сели в машину: Милли рядом с леди Сент-Лу, Изабелла — сзади. Они не спеша проехали по главной улице, потом вдоль гавани и наконец мимо рынка в сторону замка. Выезд был королевский, и почти все в Сент-Лу его видели.

Уже вечером пошли толки: «Очевидно, все в порядке, раз леди Сент-Лу взяла ее в замок».

Некоторые, правда, говорили, что нет дыма без огня, с чего бы это Милли Барт бросилась ночью из дома бежать к майору Гэбриэлу и что, конечно, леди Сент-Лу защищает его из политических соображений.

Но таких было меньшинство. Все дело в личности. А леди Сент-Лу была личностью необычной. И у нее была репутация исключительно честного человека. Если Милли Барт в замке, если леди Сент-Лу приняла ее сторону, значит, с Милли Барт все в порядке. Иначе леди Сент-Лу не стала бы ее защищать. Кто угодно, только не старая леди Сент-Лу! Право же, она всегда так строга и разборчива.

Все это Изабелла сообщила в общих чертах. Она пришла к нам сразу после водворения Милли в замок.

Карслейк понял всю значительность всего, что рассказала Изабелла, и его мрачное лицо засияло.

— Боже мой! — воскликнул он радостно, хлопнув себя по колену. — Это же меняет дело! Старая леди находчива. Да-да! Очень находчива. Превосходная идея!

Однако и находчивость, и сама идея принадлежали Изабелле. Меня поразило то, как быстро она разобралась в ситуации и приняла решение.

— Надо действовать немедленно, — засуетился Карслейк. — Необходимо тщательно отработать нашу версию. Пойдем, Дженет! Майор Гэбриэл!

— Я приду через минуту, — отозвался Гэбриэл. Как только за четой Карслейк закрылась дверь, Гэбриэл подошел к Изабелле.

— Все это сделали вы. Почему? — спросил он.

— Но… — Изабелла была озадачена. — Из-за выборов.

— Вы хотите сказать, что вас очень заботит победа консерваторов? Вы это имели в виду?

Изабелла удивленно посмотрела на него.

— Нет. Я имела в виду вас.

— Меня?

— Да. Вы очень хотите победить на выборах, не правда ли?

На лице Гэбриэла появилось странное выражение. Он отвернулся.

— Хочу? — повторил он скорее себе самому, чем Изабелле или кому-нибудь из нас. — Не знаю, не знаю — может быть!..

Глава 21

Как я уже говорил, мой рассказ не является подробным изложением политической кампании. Я находился в стороне от основного потока событий, так сказать, в тихой заводи, куда доносилось только эхо происходившего, и ощущал лишь нараставшее напряжение, охватившее всех, кроме меня.

Оставалось два последних лихорадочных дня до выборов. Гэбриэл дважды за это время заглядывал ко мне, чтобы промочить горло. Когда он расслаблялся, то выглядел изможденным; голос у него охрип от частых выступлений на собраниях, проходивших под открытым небом. Но, несмотря на усталость, энергия его не ослабевала. Со мной он почти не говорил, очевидно приберегая и голос и силы.

— Что за дьявольская жизнь! — сказал он, забежав на минуту и быстро проглотив спиртное. — Какие глупости приходится говорить людям. Они изберут таких правителей, каких заслуживают.

Тереза большую часть времени проводила за рулем. День выборов пришел вместе со штормовым ветром с Атлантики. Ветер выл, дождь бил по крыше и стенам дома.

Сразу после завтрака ненадолго заехала Изабелла. На ней был черный макинтош с приколотой к нему большой розеткой из синей ленты. Волосы мокрые, глаза блестят.

— Весь день буду возить избирателей на участки, — сказала она. — И Руперт тоже. Я предложила миссис Барт прийти посидеть с вами. Вы не против? Иначе вам придется быть в одиночестве.

Я, конечно, был не против, хотя меня вполне устраивала перспектива провести спокойный день с моими книгами. Последние дни было слишком много посетителей.

То, что Изабелла проявила беспокойство о моем одиночестве, было на нее совершенно непохоже. Видно, и она переняла привычки своей тетушки.

— Кажется, любовь действует на вас смягчающе, — саркастически заметил я. — Или это идея леди Трессилиан?

Изабелла улыбнулась.

— Тетя Агнес хотела сама прийти посидеть с вами, чтобы вы не чувствовали себя одиноко и — как это она выразилась? — в стороне от событий.

Она вопросительно посмотрела на меня. Подобная мысль, разумеется, ей в голову прийти не могла.

— Вы не согласны с тетей? — спросил я.

— Но вы ведь действительно в стороне от событий, — со своей обычной прямотой ответила Изабелла.

— Абсолютно справедливо!

— Мне очень жаль, если вас это огорчает, но я не вижу, чем бы мог помочь приход тети Агнес. Она тоже была бы в стороне от событий.

— Тогда как ей конечно же хотелось бы (я в этом уверен) находиться в самом их центре.

— Я предложила, чтобы к вам пришла миссис Барт. Ей все равно лучше держаться в тени. К тому же я подумала, что вы могли бы с ней поговорить.

— Поговорить?.

— Да. Видите ли, — Изабелла наморщила лоб, — я не умею говорить с людьми. Не могу их вызвать на разговор со мной. А она все время повторяет и повторяет… одно и то же.

— Миссис Барт?

— Да. И это так бессмысленно, — но я не могу ей толком объяснить. Я подумала, может быть, вы сумеете.

— Что она повторяет?

Изабелла присела на ручку кресла. И заговорила медленно, слегка хмурясь. Ее объяснение очень напоминало попытку путешественника описать непонятные для него обряды дикого племени:

— Она говорит о том, что случилось. Как она бросилась к майору Гэбриэлу. Говорит, что все это ее вина; что она будет виновата, если он проиграет на выборах; что будь она поосторожнее, поняла бы, к чему все приведет; что, если бы она лучше относилась к Джеймсу Барту и лучше понимала его, может быть, он и не пил бы так много; что она ужасно винит себя во всем, не спит всю ночь, думая об этом и сожалея, что поступила так, а не иначе; что если она повредит карьере майора Гэбриэла, то не сможет до конца своих дней простить себя; что во всем виновата только она. Виновата всегда и во всем.

Изабелла наконец остановилась и посмотрела на меня. Она как будто преподносила на блюде нечто, ей самой совершенно непонятное.

Словно эхо донеслось ко мне из прошлого… Дженнифер, которая, нахмурив прелестные бровки, мужественно взваливала на свои плечи вину за все, что сделали другие.

Тогда это мне казалось одной из милых черт Дженнифер. Однако теперь, когда Милли Барт проделывала то же самое, я понял, что подобное поведение может изрядно раздражать. «В сущности, — с иронией подумал я, — разница лишь в том, чья это черта — любимого человека или просто славной маленькой женщины».

— Ну что же, — задумчиво произнес я, — по-моему, она может так чувствовать. Вы согласны?

— Нет! — Ответ был, как всегда, однозначный.

— Почему? Объясните!

— Вы же знаете, что я не умею объяснять, — с упреком сказала Изабелла. Она помолчала, а когда заговорила опять, голос ее звучал неуверенно. — События происходят или не происходят. Я понимаю, что можно беспокоиться заранее…

Я видел, что даже такое утверждение для Изабеллы не было вполне приемлемым.

— …но продолжать беспокоиться потом… О! Это все равно, что во время прогулки в поле наступить на коровью лепешку. Я хочу сказать — какой смысл только об этом и говорить всю дорогу! Сожалеть, что это случилось; сокрушаться, что вы не пошли другой дорогой; что все произошло потому, что вы не смотрели под ноги и что с вами постоянно происходят подобные глупости. Но ведь коровья лепешка уже все равно на вашем ботинке — тут ничего не поделаешь! Незачем к тому же еще и думать о ней! Есть и все остальное: поля, небо, кусты, человек, с которым вы идете. Вам придется подумать о коровьей лепешке, когда вы вернетесь домой и займетесь своими ботинками.

«Постоянные самообвинения, — подумал я, — к тому же преувеличенные, — интересный предмет для размышлений. К примеру, Милли Барт все время позволяет себе чрезмерное самобичевание. Хотелось бы знать, почему одни люди подвержены этому в большей степени, чем другие. Тереза как-то дала мне понять, что те, кто, подобно мне, стараются подбодрить человека и утешить, на самом деле оказывают не такую уж большую услугу, как им кажется. Это, однако, объясняет, почему некоторым представителям рода человеческого доставляет удовольствие преувеличивать свою ответственность за происходящее».

— Я подумала, что вы смогли бы поговорить с Милли, — с надеждой повторила Изабелла.

— Предположим, ей нравится… гм… обвинять себя, — сказал я. — Почему бы ей этого не делать?

— Потому что, по-моему, это скверно для него. Для майора Гэбриэла Должно быть, страшно утомительно постоянно уверять кого-то, что все в порядке.

«Безусловно!» — подумал я и вспомнил, как невероятно утомительна была Дженнифер. Но у нее были прелестные иссиня-черные волосы, большие серые грустные глаза и забавный, совершенно восхитительный носик…

Как знать, может, Джону Гэбриэлу нравятся каштановые волосы Милли, добрые карие глаза, и он вовсе не прочь то и дело уверять ее, что все в порядке.

— У миссис Барт есть какие-нибудь планы? — спросил я.

— О да! Бабушка нашла ей место компаньонки в Сассексе[93], у людей, которых она хорошо знает. Работы немного и приличная плата. К тому же хорошее железнодорожное сообщение с Лондоном, так что Милли сможет встречаться со своими друзьями.

«Очевидно, Изабелла имеет в виду Джона Гэбриэла, — решил я. — Милли влюблена в него. Возможно, он тоже немного влюблен. Пожалуй, это вероятно».

— Я думаю, она могла бы развестись с мистером Бартом. Только развод стоит дорого. — Изабелла встала. — Мне пора. Вы поговорите с Милли?

Уже у самой двери Изабелла задержалась.

— Через неделю мы с Рупертом поженимся, — тихо сказала она. — Вы бы смогли быть в церкви? Если день будет хороший, скауты отвезут каталку.

— Вы хотите, чтобы я был в церкви?

— Да, очень.

— Значит, буду.

— Спасибо. Мы с Рупертом сможем пробыть неделю вместе, прежде чем он вернется в Бирму. Я не думаю, что война еще долго продлится. Как вы полагаете?

— Вы счастливы, Изабелла? — тихо спросил я.

Она кивнула.

— Даже страшно — когда то, о чем так долго мечтал, сбывается. Я все время думала о Руперте, но понемногу все как-то стало бледнеть…

Изабелла посмотрела на меня.

— До сих пор не верится… Это происходит на самом деле, но кажется ненастоящим. Как во сне. Я все еще чувствую, что могу проснуться! Получить все… Руперта… Сент-Лу… Исполнение всех желаний… О-о! Я не имела права так долго задерживаться! — Она вскочила. — Мне дали двадцать минут, чтобы я могла выпить чашку чаю.

Получилось, что все свое время Изабелла потратила на меня и осталась без чая.

После полудня пришла Милли Барт. Освободившись от макинтоша, капюшона и галош, она пригладила волосы, тщательно припудрила нос и села около меня. По-моему, она выглядела очень хорошенькой, и не симпатизировать ей было просто невозможно! (Да и зачем бы?)

— Надеюсь, вы не чувствуете себя покинутым? Вы уже свели свой ленч, и все в порядке?

— Да, конечно! — заверил я Милли. — Чуть позже мы с (Вами будем пить чай.

— Это очень хорошо, — сказала Милли и тут же озабоченно спросила: — Ох! Капитан Норрис, как вы думаете, он пройдет?

— Об этом говорить слишком рано.

— Мне хотелось бы знать, что вы думаете.

— По-моему, у него есть шанс. — Я старался как-то ее успокоить.

— Если бы не я, он прошел бы наверняка! Как я могла быть такой глупой и скверной! О капитан Норрис, я постоянно думаю об этом. И ужасно себя упрекаю.

«Ну вот, началось!» — подумал я.

— На вашем месте, Милли, я перестал бы об этом беспокоиться.

— Но как я могу?! — Большие карие глаза Милли широко раскрылись.

— С помощью силы воли и самоконтроля, — наставительно сказал я.

Лицо Милли приняло скептическое и слегка неодобрительное выражение…

— Я не могу, не должна относиться к этому легко. Ведь это моя вина.

— Дорогая моя, этим вы не поможете Гэбриэлу попасть в парламент.

— Не-ет… конечно, не помогут. Но, если пострадает его карьера, я себе никогда не прощу.

Это было так знакомо! Я прошел через все это с Дженнифер. Разница только в том, что сейчас я говорил хладнокровно, не испытывая романтического влечения. Большая разница! Милли Барт мне нравилась, но ее причитания в высшей степени раздражали.

— Ради Бога! — воскликнул я. — Незачем все так преувеличивать и накручивать! Хотя бы ради самого Гэбриэла.

— Но ведь он-то меня и беспокоит!

— Вам не кажется, что у него хватает забот и без ваших слез и сожалений?

— Но если он проиграет…

— Если он проиграет (чего пока еще не произошло) и если вы содействовали такому результату (чего невозможно знать наверняка — может быть, это вообще не соответствует действительности), бедняге, надо думать, хватит того разочарования, и вряд ли стоит дополнять его переживания женскими терзаниями. От этого будет еще хуже.

Милли хоть и пришла в замешательство, но продолжала упрямо повторять свое:

— Я только хочу загладить то, что сделала.

— Скорее всего вы не сможете этого сделать. Разве только вам удастся убедить Гэбриэла в том, что поражение на выборах для него большая удача, так как даст ему свободу для более интересных перспектив.

— О-о! — Милли испугалась. — Я не думаю, что смогу это сделать!

Я тоже так не думал. Это было бы под силу лишь находчивой и неразборчивой в средствах женщине. Да еще Терезе, если бы Гэбриэл ей нравился, она тоже могла бы справиться с этой задачей. Она, по-моему, всегда воспринимала жизнь как непрекращающуюся борьбу.

Для Милли Барт жизнь, безусловно, была чередой романтичных поражений. Но, быть может, Джону Гэбриэлу нравится подбирать трогательные обломки крушения и пытаться их склеить. Мне самому это когда-то нравилось.

— Вы его очень любите, не так ли? — спросил я.

Карие глаза Милли налились слезами.

— О да!.. Да! Он… Я никогда не встречала никого похожего на майора Гэбриэла.

И я тоже. Но меня, разумеется, это не трогало так, как Милли Барт.

— Я бы все для него сделала, капитан Норрис! Правда, все-все бы сделала!

— Если вы его так любите, — это само по себе уже много значит. Оставьте все как есть!

Кто это сказал: «Любите их и оставьте в покое». Какой-нибудь психолог, который давал совет матерям? Мудрость эта применима не только к детям. Однако в состоянии ли мы оставить кого-нибудь в покое? Возможно, лишь наших врагов, да и то с трудом.

Я оторвался от бесплодных размышлений и распорядился, чтобы подали чай.

За чашкой чаю я намеренно повел разговор о кинофильмах, которые смотрел в прошлом году. Милли любила ходить в кино.

Она ввела меня в курс последних киношедевров. Мы славно провели время. Я получил большое удовольствие, и мне было жаль, когда Милли ушла.

С отдаленных избирательных участков стали появляться «боевые отряды». Настроения варьировали от оптимизма до отчаяния. Только Роберт пришел домой бодрый и веселый: в заброшенном карьере он нашел поваленный бук, точно такой, какого жаждала его душа художника. К тому же он вкусно поел в пабе. Деревья и еда — две основные темы разговоров Роберта. Кстати сказать, не худшие!

Глава 22

На следующий день поздно вечером Тереза вошла в мою комнату и, устало отбросив прядь темных волос со лба, сказала:

— Он прошел!

— С каким преимуществом?

— Двести четырнадцать голосов.

Я присвистнул.

— Только-только!

— Да. Карслейк считает, что, не будь всей этой истории с Милли Барт, перевес был бы не меньше тысячи.

— Карслейк не понимает, о чем говорит.

— Невероятный успех левых по всей стране. Почти везде победили лейбористы. Победа консерваторов в Сент-Лу — одна из немногих.

— Гэбриэл был прав, — сказал я. — Ты помнишь, он это предсказывал.

— Да, помню. Поразительное предвидение!

— Ну что же, сегодня маленькая Милли Барт может наконец заснуть спокойно. Все-таки она не испортила все дело. Какое это для нее облегчение!

— Неужели?

— Какая же ты все-таки язва, Тереза! Малышка предана Гэбриэлу.

— Да, это так. Вообще они подходят друг другу. По-моему, он был бы с ней вполне счастлив. Если, конечно, хочет быть счастливым. Есть люди, которые не хотят.

— Я никогда не замечал за Гэбриэлом аскетизма Его мысли не идут дальше собственного благополучия и того, чтобы урвать от жизни как можно больше. Он сам это мне говорил. Думаю, он так и сделает. Гэбриэл отмечен печатью успеха. Самого большого. Что же касается Милли, то ей, похоже, суждена роль жертвы. Ты, наверное, начнешь уверять меня, что ей это нравится.

— Нет. Конечно нет. Просто, чтобы сказать себе: «Я свалял дурака!» — посмеяться над собой и идти дальше, нужно иметь по-настоящему сильный характер. Слабому же надо за что-нибудь ухватиться. Ему нужно видеть свои ошибки не просто как промахи, с которыми необходимо справиться, а как роковую ошибку, трагическую вину. Я не верю в зло. Все беды в мире происходят от людей слабохарактерных, обычно совершающих поступки с благими намерениями и окруженных невероятно романтичным ореолом. Я их боюсь. Такие люди опасны. Они словно покинутые командой корабли, дрейфующие во мраке, угрожающие роковым столкновением другим, вполне управляемым судам.

Я не видел Гэбриэла до следующего дня. Когда он пришел, я с трудом узнал его — настолько он был не похож на себя: осунувшийся, почти начисто лишенный присущей ему энергии и живости.

— Послевыборное похмелье? — спросил я.

Гэбриэл застонал.

— Вот именно! Какая тошнотворная штука успех! Где у вас самый хороший херес?

Я сказал, где стоит спиртное, и он налил себе бокал.

— Не думаю, что мистер Уилбрэхем сейчас ликует, — заметил я.

— Пожалуй. — Гэбриэл слабо усмехнулся. — К тому же, по-моему, бедняга Уилбрэхем и себя самого, и политику воспринимает всерьез. Не то чтобы чересчур, но все-таки достаточно серьезно. Жаль, что он такой слабак.

— Надо думать, вы сказали друг другу все, что положено в таких случаях: о честной борьбе, непредвзятости и обо всем прочем.

Гэбриэл снова усмехнулся.

— О да! Мы исполнили весь положенный ритуал. Карслейк проследил за этим. Ну и осел! Свою работу знает превосходно, а ума ни капли!

— За успех вашей карьеры? — Я поднял свой бокал. — Это начало.

— Да, начало, — подтвердил Гэбриэл без всякого энтузиазма.

— Похоже, вас это не очень радует?

— Это, как вы выражаетесь, послевыборное похмелье. Жизнь всегда становится скучной, после того как свалишь с ног парня. Однако впереди еще предстоит немало сражений. Вот вы увидите, как я буду создавать общественное мнение!

— Лейбористы получили изрядное большинство.

— Я знаю. Это великолепно!

— Ну и ну, Гэбриэл! Странные речи для нашего нового члена парламента от партии тори!

— Наплевать на консерваторов! Главное, у меня теперь есть шанс! Кто в наше время может снова поставить партию на ноги? Уинстон[94], конечно, испытанный, великолепный боец в военное время (особенно в ситуации, когда весь народ выступал против войны), но он слишком стар, чтобы так же энергично справиться с проблемами мирного времени. Мир — сложная штука. Иден[95] — приятный сладкоречивый английский джентльмен…

Гэбриэл продолжал перечислять хорошо известных деятелей консервативной партии.

— Ни одной конструктивной идеи! Они будут блеять против национализации и ликовать по поводу ошибок социалистов. (А те, конечно, будут их делать! Еще как! Толпа дураков. Старые твердолобые тред-юнионисты[96] и безответственные теоретики из Оксфорда!) Ну а наша сторона будет выполнять обычные парламентские трюки, как старые трогательные собачонки на ярмарке — сначала потявкать, потом стать на задние лапки и покружиться в медленном вальсе.

— А где же место Джона Гэбриэла в этой привлекательной картинке, нарисованной с точки зрения оппозиции?

— Нельзя начинать важное дело, пока к нему тщательно, до малейших деталей не подготовишься. Потом — полный вперед! Я подберу молодых парней, которые обычно «против правительства». Подброшу им идею, а потом начну борьбу за эту идею.

— Какую идею?

Гэбриэл с раздражением посмотрел в мою сторону.

— Вечно вы все понимаете неправильно. Черт побери! Да какая разница?! Любую идею! Я всегда могу придумать их хоть полдюжины. Существуют только две вещи, которые способны расшевелить людей: во-первых, что-то должно попасть в их карман; во-вторых, идея должна выглядеть многообещающей, доступной для понимания, благородной (хотя и несколько туманной) и она должна придавать человеку хоть какое-то вдохновение. Человеку нравится чувствовать себя благородным животным (так же, как и хорошо оплачиваемым!). Идея не должна быть слишком практичной. Нечто гуманное, но далекое, не касающееся тех, с кем приходится общаться лично. Вы обратили внимание на то, как бойко идет сбор средств в пользу пострадавших от землетрясения где-нибудь в Турции или Армении? Но мало кто хочет принять в свой дом эвакуированного ребенка, верно? Такова человеческая натура.

— Я с большим интересом буду следить за вашей карьерой, — заверил я Гэбриэла.

— Лет через двадцать я растолстею, буду жить припеваючи и, вероятно, прослыву народным благодетелем.

— А потом?

— Что вы имеете в виду? Что значит «а потом»?

— Я просто подумал, что вам станет скучно.

— О, я всегда найду себе какое-нибудь занятие! Просто ради удовольствия.

Меня всегда поражала уверенность, с какой Гэбриэл рисовал свое будущее, и я в конце концов поверил в его прогнозы. К тому же он почти всегда оказывался прав. Он предвидел, что страна проголосует за лейбористов, был убежден в своей личной победе на выборах, не сомневался, что жизнь его будет идти предсказанным им самим курсом, не отклоняясь ни на йоту.

— Значит, «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров»[97],— довольно банально заметил я.

Гэбриэл помрачнел и нахмурился.

— У вас удивительная способность — вечно наступать на любимую мозоль, — раздраженно сказал он.

— В чем дело? Что-то не так?

— Ничего… в общем-то ничего. — Он помолчал. — Случалось вам когда-нибудь загнать занозу в палец? Знаете, как это раздражает? Ничего по-настоящему серьезного… но постоянно напоминает… покалывает… мешает…

— Кто же эта заноза? — спросил я. — Милли Барт?

Он с таким удивлением воззрился на меня, что я понял: это не Милли.

— С ней все в порядке, — сказал он. — К счастью, все обошлось, никто не пострадал. Она мне нравится. Надеюсь, повидаю ее как-нибудь в Лондоне. Там хоть нет этих мерзких провинциальных сплетен.

Внезапно густо покраснев, Гэбриэл вытащил из кармана пакет.

— Вы не могли бы посмотреть?.. Как по-вашему? Годится? Это свадебный подарок. Для Изабеллы Чартерис. Надо, наверное, что-то ей подарить. Когда свадьба? В следующий четверг? Может, это нелепый подарок?

Я с большим интересом развернул пакет. То, что я увидел, явилось для меня полной неожиданностью. Никогда бы не подумал, что Джон Гэбриэл выберет такой свадебный подарок.

Это был молитвенник, искусно украшенный изящными рисунками. Вещь, достойная музея.

— Я толком не знаю, что это такое, — сказал Гэбриэл. — Должно быть, что-то католическое. Ему несколько сотен лет. Я подумал… Конечно, я не знаю… Мне показалось, что ей подходит. Но если вы считаете, что это глупо…

— Это прекрасно! — поспешил я успокоить Гэбриэла. — Любой был бы счастлив иметь такую превосходную вещь. Это музейная редкость!

— Не уверен, что ей понравится, но, по-моему, здорово подходит. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Я кивнул. Да, мне было понятно.

— В конце концов, должен же я что-нибудь подарить! Нельзя сказать, что девушка мне нравится. Мне она ни к чему. Высокомерная гордячка. Уж она сумеет обуздать его светлость лорда Сент-Лу! Желаю ей счастья с этим напыщенным ничтожеством!

— Руперт — несколько больше, чем напыщенное ничтожество, — возразил я.

— Да, конечно… в сущности, так… Во всяком случае, мне нужно сохранить с ними обоими хорошие отношения. Как члена парламента от Сент-Лу меня будут иногда приглашать в замок на обед. Ежегодные приемы в саду и все такое. Думаю, что старой леди Сент-Лу придется теперь переехать в дом, доставшийся ей как вдове по наследству — в эту заплесневелую развалину возле церкви. По-моему, любой, кто поживет там хоть немного, вскоре умрет от ревматизма.

Гэбриэл взял молитвенник и снова завернул его.

— Вы в самом деле думаете, что это стоящая вещь? И что она подойдет?

— Великолепный и очень редкий подарок! — заверил я.

Вошла Тереза, и Гэбриэл поторопился уйти.

— Что это с ним? — спросила она, когда за Гэбриэлом закрылась дверь.

— Думаю, это реакция.

— По-моему, что-то большее, — сказала Тереза.

— Мне все-таки жаль, что он победил на выборах, — сказал я. — Поражение отрезвило бы его. А так — через несколько лет он станет совершенно невыносим! Вообще говоря, он неприятный тип, но мне кажется, что он преуспеет в жизни. Как говорится, доберется до самой верхушки дерева.

Я думаю, что именно слово «дерево» побудило Роберта высказать свое мнение. Он вошел вслед за Терезой, но держался так тихо и незаметно, что, когда вдруг заговорил, мы вздрогнули от неожиданности.

— О нет! — решительно произнес Роберт.

Мы оба вопросительно посмотрели на него.

— Гэбриэл не поднимется на верхушку дерева. Я бы сказал, что у него нет ни единого шанса.

Роберт кружил по комнате, сокрушенно вопрошая, кому это нужно постоянно прятать его мастихин[98].

Глава 23

Свадьба лорда Сент-Лу и Изабеллы Чартерис была назначена на четверг.

Я долго не мог уснуть Ночь выдалась тяжелая: боль не давала покоя. Время близилось к часу ночи, когда я услышал шаги за окном. Я подумал, что у меня разыгралось воображение, но готов был поклясться, что это Изабелл — она шла по террасе.

Потом послышался ее голос:

— Хью, можно войти?

Выходящее на террасу французское окно было постоянно открыто. Его закрывали, только когда с моря дул штормовой ветер. Изабелла вошла, и я включил лампу у своей постели. Меня не покидало странное чувство, что все это сон.

Изабелла казалась очень высокой. На ней было длинное пальто из твида[99] и на голове темно-красная шаль. Лицо было серьезное, спокойное и какое-то печальное.

Я не мог понять, что заставило ее появиться здесь в такое время ночи… Или утра? Но почему-то мне стало тревожно.

Все происходившее больше не казалось сном. Напротив, то, что случилось со времени возвращения Руперта Сент-Лу, воспринималось как сон, а теперь настало пробуждение.

Мне вспомнились слова Изабеллы: «Я все еще боюсь проснуться…»

«Именно это и произошло!» — подумал я. Девушка, стоявшая сейчас возле меня, больше не жила как во сне. Она проснулась.

Вспомнил я также и слова Роберта, — что при крещении Руперта Сент-Лу не было ни одной злой феи. Позже я спросил его, что он хотел этим сказать. «Видишь ли, раз нет ни одной злой феи — значит, нет и сказки!» — ответил Роберт. Может быть, именно отсутствие недостатков и делало Руперта Сент-Лу не вполне настоящим. И тут уж не могли помочь ни его красота, ни ум, ни «правильность».

Все это промелькнуло в моей голове, прежде чем я услышал слова Изабеллы:

— Я пришла проститься.

Не понимая, я глупейшим образом уставился на Изабеллу.

— Проститься?

— Да. Понимаете… Я уезжаю…

— Вы хотите сказать… уезжаете с Рупертом?

— Нет, с Джоном Гэбриэлом.

В эту минуту я обратил внимание на странную двойственность человеческого сознания. Одна половина моего мозга была поражена словно молнией. То, что сказала Изабелла, было абсолютно невероятным, невозможным… настолько фантастичным, что просто нельзя себе представить.

Но где-то в глубине души я не был удивлен. Как будто внутренний голос насмешливо произнес: «Ну конечно, тебе это было известно!..» Я вспомнил, как, не повернув головы и не видя, Изабелла почувствовала, что Гэбриэл прошел мимо террасы и узнала его шаги… Вспомнил лицо Изабеллы, когда она пришла из нижнего сада в ночь праздника, устроенного в Длинном Амбаре… Как быстро она действовала в случае с Милли Барт. Вспомнил слова Изабеллы: «Руперт должен скоро приехать» — и странную напряженность в голосе. Она была напугана тем, что с ней происходит.

Я смутно понимал темное чувство, которое влекло ее к Гэбриэлу. Этот человек обладал странной привлекательностью для женщин. Тереза давно говорила мне об этом…

Любила ли его Изабелла? Я в этом сомневался. И я не верил, что она может быть счастлива с таким человеком, как Гэбриэл… Человеком, который хотел обладать ею, но не любил.

Со стороны Гэбриэла это было чистейшее безумие. Конец политической карьеры. Крушение всех амбиций. Я не мог понять, почему он решился на такой безрассудный шаг.

Любил ли он Изабеллу? Думаю, нет. Скорее всего, в какой-то мере даже ненавидел. Она олицетворяла собой все то, что невольно унижало его с первого дня появления в Сент-Лу. Может быть, это и явилось скрытой причиной теперешнего безумного поступка? Месть за свое унижение? Неужели он готов разрушить свою жизнь, чтобы таким образом уничтожить то, что его унижало? Не месть ли это «простого мальчика из простонародья»?

Я любил Изабеллу. Теперь я твердо знал это. Любил так сильно, что был счастлив ее счастьем. А она была счастлива с Рупертом в своей сбывшейся мечте — о жизни в Сент-Лу. Она только боялась, что все это может оказаться ненастоящим…

А что же настоящее? Джон Гэбриэл? Нет! То, что она собирается сделать, — чистейшее безумие. Ее нужно остановить… упросить, уговорить!..

Слова готовы были сорваться с моих губ… но остались несказанными. До сих пор я так и не знаю почему…

Скорее всего потому, что Изабелла — это Изабелла.

Я ничего не сказал.

Изабелла наклонилась и поцеловала меня. Это был поцелуй не ребенка — женщины. Прохладные свежие губы прижались к моим губам в ласковом и сильном прикосновении, которого я никогда не забуду. Так мог бы поцеловать цветок.

Она попрощалась и ушла из комнаты — из моей жизни… туда, где ее ждал Джон Гэбриэл.

Я не пытался ее остановить.

Глава 24

С отъездом Джона Гэбриэла и Изабеллы из Сент-Лу кончается первая часть моей истории. Я хорошо понимаю, насколько это их история, а не моя собственная. После того как они уехали, я помню очень немногое. Все смутно и запутанно.

Политическая сторона нашей жизни в Сент-Лу меня никогда по-настоящему не интересовала. Для меня это был всего лишь театральный задник, на фоне которого действовали главные персонажи драмы. Однако события политической жизни Сент-Лу имели далеко идущие последствия.

Будь у Гэбриэла хоть сколько-нибудь политической сознательности, он, конечно, постыдился бы так подвести своих сторонников. Ибо именно это и произошло. Местное общественное мнение было настолько возбуждено, что Гэбриэла вынудили бы оставить свой только что завоеванный пост, если бы он не сделал этого добровольно. Эта история крайне дискредитировала партию консерваторов. Человек, верный традициям, с более строгими представлениями о чести, разумеется, сознавал бы тяжесть подобных последствий, но Джона Гэбриэла, как я полагаю, это нисколько не беспокоило. Его интересовала лишь собственная карьера — но и ее он сам разрушил своим безумным поступком. В общем, он был прав, когда говорил, что только женщина может испортить его жизнь. Но он никак не мог предвидеть, кто будет эта женщина.

По своему темпераменту и воспитанию Гэбриэл был не в состоянии понять потрясения, которое испытали люди, подобные леди Трессилиан и миссис Бигэм Чартерис. Леди Трессилиан с детства воспитывалась в представлении, что, баллотируясь в члены парламента, человек выполняет свой долг перед страной. Таковы были убеждения ее отца.

Для Гэбриэл они были непостижимы. Он полагал, что консерваторы, выбрав его, просто дали маху — поставили не на того человека. Это была игра — и они проиграли. Сложись все нормально, консерваторы были бы в выигрыше. Однако всегда остается вероятность непредвиденного — один случай из ста! На этот раз такой случай произошел в Сент-Лу.

Как ни странно, человеком, высказавшим ту же точку зрения, что и Гэбриэл, была вдовствующая леди Сент-Лу. Она заговорила на эту тему лишь однажды, в гостиной Полнорт-хауса, когда были только мы с Терезой.

— В том, что произошло, есть и наша доля вины, — сказала она, — и мы не можем ее с себя снять. Нам было известно, что собой представляет майор Гэбриэл. Мы предложили в качестве кандидата чужого нам человека, у которого нет ни истинных убеждений, ни традиций, ни элементарной честности. Мы знали, что этот человек — авантюрист, но приняли его, потому что у него были определенные качества, которые нравятся массам, — блестящее военное прошлое и безусловное обаяние. Мы были готовы к тому, чтобы он нас использовал, потому что сами собирались использовать его. И оправдывали себя тем, что нужно идти в ногу со временем. Однако если и есть хоть что-то реальное, хоть какой-то смысл в традициях консерваторов, то партия обязана придерживаться этих традиций. Наши интересы должен представлять человек пусть не блестящий, но искренний. Человек, чьи корни — в этой стране. Человек, готовый взять на себя ответственность за тех, кто от него зависит, не стыдящийся своей принадлежности к высшему классу, — ибо он принимает не только привилегии, но и обязанности этого класса.

Это был голос уходящего regime[100]. Я не любил его, но уважал. Время рождало новые идеи, новый образ жизни, сметая прочь обломки старины, но леди Сент-Лу как образец всего лучшего, что было в прежней жизни, — стояла нерушимо. Это — ее место, и она не сойдет с него до конца.

Об Изабелле она не говорила вовсе. Сердце леди Сент-Лу было ранено слишком глубоко. По бескомпромиссному убеждению старой леди, Изабелла предала свой собственный класс. Старая педантка могла оправдать Джона Гэбриэла — он низкого происхождения и законов для него не существует. Для Изабеллы оправданий не было: она предала крепость изнутри.

Зато об Изабелле постоянно говорила леди Трессилиан. Она обсуждала случившееся со мной, потому что не могла ни с кем поговорить, а я как инвалид, видимо, не шел в счет. Полная материнского сострадания к моей беспомощности, она считала чуть ли не своим долгом откровенничать со мной, как с сыном.

Эделейд, по словам миссис Трессилиан, была неприступна; Мод сразу же обрывала разговор и уходила с собаками из дома, а большому и доброму сердцу леди Трессилиан в одиночку не снести такую тяжесть. Она не могла поговорить с Терезой, так как чувствовала, что это непорядочно по отношению к своим. Но в разговорах со мной леди Трессилиан не испытывала неловкости. Она знала, что я любил Изабеллу.

Леди Трессилиан любила Изабеллу горячо и нежно, не могла не думать о ней и по-прежнему была ошеломлена и озадачена ее поступком.

— Так не похоже на Изабеллу… так не похоже! — повторяла леди Трессилиан. — Этот человек, должно быть, околдовал ее. Он очень опасен! Я всегда так думала… Изабелла была такой счастливой… Абсолютно счастливой. Она и Руперт, казалось, были созданы друг для друга… Я не могу понять! Ведь они были счастливы — были! Вы тоже так думаете, не правда ли?

Осторожно подбирая выражения, я подтвердил ее слова, хотя мне очень хотелось добавить, что порой одного только счастья бывает недостаточно. Но леди Трессилиан вряд ли могла бы это понять.

— Мне все кажется, что этот ужасный человек каким-то образом загипнотизировал ее и увлек за собой… Но Эдди говорит: «Нет!» Она говорит: «Изабелла никогда ничего не сделает не по своей воле». Я, право, ничего не понимаю!

Я подумал, что тут леди Сент-Лу, пожалуй, права!

— Вы полагаете, они поженились? — спросила вдруг леди Трессилиан. — Как по-вашему, где они?

Я в свою очередь спросил, не было ли вестей от Изабеллы.

— Нет. Ничего. Ничего, кроме того письма, которое она оставила. Оно было адресовано Эдди. Изабелла писала, что не надеется на ее прощение и что это, вероятно, будет справедливо. И еще она написала: «Вряд ли стоит говорить, что я сожалею о боли, которую вам причиняю. Если бы мне действительно было жаль, я бы этого не сделала. Думаю, Руперт поймет, а может быть, и нет. Я всегда буду любить вас, даже если никогда больше не увижу».

Леди Трессилиан подняла на меня глаза, полные слез.

— Бедный мальчик милый Руперт! Мы все так его полюбили!

— Наверное, он тяжело это перенес?

Я не видел Руперта Сент-Лу со дня бегства Изабеллы. Он уехал из Сент-Лу на следующий день. Я не знаю, где он был и что делал. Неделю спустя он вернулся в Бирму в свою часть.

— Он был так добр к нам, — продолжала леди Трессилиан. — Но Руперт не хотел говорить о случившемся. Никто не хочет об этом говорить. — Она вздохнула и со слезами на глазах покачала головой. — Но я не могу не думать о том, где они и что с ними. Поженились или нет? Где будут жить?

Мысли леди Трессилиан были чисто женскими. Я понял, что в ее мечтах уже начала рисоваться картина семейной жизни Изабеллы: свадьба, дом, дети. Леди Трессилиан легко простила Изабеллу. Она очень любила ее. То, что сделала Изабелла, было ужасно, позорно; она подвела свою семью — но в то же время это так романтично! А леди Трессилиан была в высшей степени романтична.

Как я уже говорил, мои воспоминания о последних двух годах в Сент-Лу довольно смутные. Прошли дополнительные выборы, на которых с большим преимуществом снова победил мистер Уилбрэхем. Я даже не помню, кто был кандидатом от консерваторов. Кажется, какой-то местный джентльмен с безупречной репутацией, но не пользующийся симпатией. Политика без Джона Гэбриэла мне стала не интересна. Я занялся собственным здоровьем, опять оказался в больнице, где мне сделали серию операций, после которых мое состояние если и не стало хуже, то, во всяком случае, заметно не улучшилось. Тереза и Роберт по-прежнему жили в Полнорт-хаусе. Три старые леди переехали из замка в небольшой викторианский дом с прекрасным садом. Замок был сдан в аренду кому-то с севера Англии. Спустя восемнадцать месяцев Руперт Сент-Лу вернулся в Англию и женился на молодой богатой американке. Тереза писала мне, что у молодых большие планы полной реконструкции замка, которая начнется, как только будут оформлены соответствующие документы. Однако мысль о реконструкции замка Сент-Лу мне претила, непонятно почему.

Где были Гэбриэл и Изабелла и чем был занят Гэбриэл, не знал никто.

В 1947 году в Лондоне у Роберта успешно прошла выставка его корнуоллских картин.

К этому времени хирургия достигла больших успехов. В разных странах Европы хирурги делали замечательные операции, даже в таком трудном случае, как мой. Одно из немногих положительных явлений, которые приносит война, — это гигантский скачок вперед в области хирургии. Мой лондонский доктор с большим энтузиазмом говорил о работе одного еврея-хирурга в Словакии. Участвуя в подпольном движении во время войны, этот врач проводил отчаянные эксперименты, стараясь спасти жизнь своих пациентов, и достиг поистине замечательных результатов. По словам моего лечащего врача, словацкий доктор и в моем случае может решиться на такую операцию, за которую не взялся бы ни один английский хирург.

И вот осенью 1947 года я отправился в Словакию, в Заград, на консультацию к доктору Красвичу.

Нет надобности подробно останавливаться на моей собственной истории. Достаточно сказать, что доктор Красвич, показавшийся мне очень опытным и знающим хирургом, выразил надежду, что операция значительно улучшит мое состояние. Возможно, я поднимусь наконец с постели и даже смогу передвигаться самостоятельно на костылях. Было решено, что я немедленно поступаю в его клинику.

Наши общие с ним надежды оправдались. Через шесть месяцев я, как он и предсказывал, мог уже передвигаться с помощью костылей. Я не в силах описать, что это означало для меня, какой восхитительной казалась теперь жизнь!

Я остался в Заграде, так как несколько раз в неделю приходил на массаж.

Однажды теплым летним вечером я медленно и с трудом передвигался по главной улице Заграда. В небольшом уличном кафе я сел за столик и заказал пиво. Оглядев занятые столики, я увидел Джона Гэбриэла.

Это был шок. Я уже не думал о нем. Я не мог вообразить, что он находится здесь, в этой стране. Но еще большим шоком было то, как он выглядел.

Гэбриэл опустился. Его лицо, и всегда-то грубоватое, теперь огрубело почти до неузнаваемости, обрюзгло и казалось нездоровым, глаза воспаленные. Я понял, что он слегка пьян.

Он тоже увидел меня, встал и, пошатываясь, подошел к моему столику.

— Ну и ну! Подумать только! — воскликнул он. — Вот уж кого не ожидал увидеть!

С каким удовольствием я двинул бы Джону Гэбриэлу кулаком по физиономии! Но я, разумеется, был далеко не в бойцовской форме и, кроме того, мне хотелось хоть что-нибудь узнать об Изабелле. Я пригласил его сесть за мой столик.

— Спасибо, Норрис. Я сяду. Как поживают Сент-Лу, пряничный замок и старые кошки?

— Я уже давно там не был, знаю только, что замок сдан в аренду и все три леди из него выехали, — ответил я.

— Значит, старой ведьме пришлось проглотить горькую пилюлю! Это здорово!

— Напротив, по-моему, она была рада покинуть замок, — возразил я. — Руперт Сент-Лу помолвлен и собирается жениться.

— Собственно говоря, для всех все обернулось к лучшему.

Я сдержался и ничего не сказал.

Знакомая ухмылка искривила рот Гэбриэла.

— Полно, Норрис! Нечего сидеть так, будто кочергу проглотили. Спросите про нее! Ведь вы это хотите знать, верно?

Гэбриэл всегда переносил боевые действия на территорию противника. Мне пришлось признать себя побежденным.

— Как поживает Изабелла? — спросил я.

— С ней все в порядке. Я не поступил с ней, как полагается типичному совратителю, — соблазнил и бросил в канаве.

Мне становилось все труднее сдерживаться, чтобы не ударить Гэбриэла. Он всегда был агрессивен, теперь же, когда заметно опустился, сделался еще грубее и агрессивнее.

— Она здесь? В Заграде? — спросил я.

— Можете навестить. Ей приятно будет повидать старого друга и услышать новости из Сент-Лу.

Будет ли это приятно Изабелле? Уверенности у меня не было. В голосе Гэбриэла мне почудились нотки садизма.

— Вы… женаты? — немного смущенно спросил я.

— Нет, Норрис, мы не женаты. Можете вернуться в Сент-Лу и доложить об этом старой суке.

(Странно, что мысль о леди Сент-Лу все еще гложет его!)

— Вряд ли я стану упоминать об этом, — холодно сказал я.

— Вот как? Изабелла опозорила семью. — Он качнулся на стуле. — Хотел бы я посмотреть на их физиономии в то утро… когда они обнаружили, что мы уехали вместе.

— Ну и свинья же вы! — воскликнул я, теряя самообладание.

Гэбриэл не обиделся.

— Ну, это как посмотреть! У вас, Норрис, слишком ограниченный взгляд на жизнь.

— Во всяком случае, у меня есть некоторое представление о порядочности.

— Вы чересчур англичанин. Я должен ввести вас в широкий космополитический круг людей, в котором вращаемся мы с Изабеллой.

— Я бы не сказал, что вы хорошо выглядите, — заметил я.

— Это потому, что я очень много пью, — быстро сказал Гэбриэл. — Сейчас я немного навеселе. Но не падайте духом, Норрис. Изабелла не пьет. Не знаю почему… но она не пьет. Она по-прежнему выглядит как школьница. Вам приятно будет ее увидеть.

— Мне хотелось бы ее повидать, — медленно произнес я, хотя не был уверен в том, что это правда.

Хотел ли я увидеть Изабеллу? Не будет ли это слишком тяжело? Захочет ли она меня видеть? Вероятно, нет. Если бы я знал, что она чувствует…

— Незаконного отродья у нас нет! Думаю, вы рады это слышать, — насмешливо сказал Гэбриэл.

Я молча смотрел на него.

— Вы меня ненавидите. Правда, Норрис? — тихо произнес он.

— Полагаю, у меня есть основания.

— Мне так не кажется. В Сент-Лу вы немало развлекались на мой счет. О да! Возможно, интерес к моим делам удержал вас от самоубийства. Вообще говоря, на вашем месте я бы давно покончил с собой. Стоит ли ненавидеть меня только из-за того, что вы помешаны на Изабелле. Да-да! Помешаны! Были помешаны тогда и остались теперь. Потому и сидите тут с любезной миной, а на самом деле испытываете отвращение.

— Мы с Изабеллой были друзьями. Вам это не понять.

— Я не говорю, старина, что вы к ней приставали. Это, так сказать, не ваше амплуа. Родство душ! Духовный порыв! И все такое. Ну что ж, ей будет приятно повидать старого друга.

— Не знаю, — задумчиво сказал я. — Вы в самом деле считаете, что она хотела бы меня видеть?

Гэбриэл зло посмотрел на меня. Тон его изменился.

— Какого дьявола? С чего бы это она не захотела вас видеть?

— Я вас спрашиваю.

— Я хотел бы, чтобы она с вами увиделась.

Его слова вызвали во мне раздражение.

— В этом вопросе следовало бы руководствоваться ее желанием.

Гэбриэл неожиданно снова расплылся в улыбке.

— Она, конечно, захочет повидаться с вами, старина! Я просто вас дразнил. Я дам адрес. Приходите в любое время. Она обычно дома.

— Чем вы теперь занимаетесь? — спросил я.

Гэбриэл подмигнул и, прищурившись, склонил голову набок.

— Секретная работа, старина. Крайне секретная! Хотя оплачивается слабовато. Как член парламента я получал бы тысячу фунтов в год. Я же вам говорил, что в случае победы лейбористов буду получать больше. Я часто напоминаю Изабелле, чего я лишился из-за нее.

Как я ненавидел этого язвительного дьявола! Как я хотел… Я хотел многого, однако все это было для меня физически невозможно. Я снова сдержался и взял грязный клочок бумаги с нацарапанным на нем адресом, который Гэбриэл протянул мне через стол.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Меня одолевал страх за Изабеллу. Я задавался вопросом, удастся ли мне уговорить ее оставить Гэбриэла. Совершенно очевидно, что все для нее сложилось плохо.

Насколько плохо, стало понятно на следующий день. Я пошел по адресу, который мне дал Гэбриэл. Это был неприглядный дом на грязной улочке, в квартале со скверной репутацией. По улице навстречу мне все время попадались подозрительного вида мужчины и вызывающе накрашенные девицы. В дверях дома стояла необъятных размеров растрепанная женщина. Я спросил по-немецки, где проживает английская леди. К счастью, женщина поняла и направила меня на верхний этаж.

Я с трудом поднимался по лестнице. Костыли скользили. Грязь, вонь. У меня упало сердце. Моя прекрасная гордая Изабелла! Дойти до такого!.. В то же время мое решение окрепло.

Я вытащу ее отсюда и увезу в Англию. Тяжело дыша, я добрался наконец до верхнего этажа и постучал в дверь. Голос изнутри ответил что-то по-чешски. Голос Изабеллы. Я открыл дверь и вошел.

Вряд ли я смогу передать то впечатление, которое произвела на меня комната. Начать с того, что она была невероятно убогой. Сломанная мебель, безвкусные занавески, неприглядного вида кровать с медными спинками. Комната выглядела в одно и то же время чистой и грязной: стены замызганы, потолки черные, к тому же чувствовался слабый противный запах клопов, но кровать была застелена, пепельницы чистые, без окурков, ни пыли, ни мусора не видно. Тем не менее это была жалкая и какая-то неприятная комната. Посередине ее, поджав под себя ноги, сидела на стуле Изабелла и что-то вышивала на куске шелка.

Она выглядела точно так же, как и в то время, когда уехала из Сент-Лу. Платье на ней было, правда, поношенное, но хорошего кроя и фасона, и она держалась в нем естественно и с достоинством. Так же мерцают прекрасные волосы, подстриженные «под пажа». Лицо казалось красивым, спокойным и грустным. Чувствовалось, что эта комната и Изабелла существуют отдельно друг от друга, и хотя Изабелла сидела на стуле посреди убогой комнаты, она с таким же успехом могла находиться в пустыне или на палубе корабля. Это не ее дом — просто место, где она почему-то теперь оказалась.

Мгновение Изабелла удивленно смотрела на меня. Потом, вскочив, подошла ко мне с радостным лицом и протянутыми руками. Значит, Гэбриэл ничего не сказал ей о моем пребывание в Заграде. Интересно, почему?

Изабелла взволнованно взяла меня за руки и, подняв ко мне лицо, поцеловала.

— Хью! Как чудесно!

Она не спросила, каким образом я оказался в Заграде, не обратила внимания на то, что я на костылях, хотя последний раз видела меня распростертым на кровати. Пришел друг, и она рада его видеть — вот все, что ее занимало! В сущности, это была моя прежняя Изабелла.

Она нашла стул и поставила его рядом со своим.

— Чем же вы занимаетесь, Изабелла?

Ответ был типичным для нее. Она протянула мне свое вышивание.

— Я начала его три недели назад. Вам нравится? — спросила она озабоченно.

Я взял в руки вышивку. Это был кусок старого шелка, нежно-серого цвета, слегка выгоревший и очень мягкий. На нем Изабелла вышивала композицию из темно-красных роз, лакфиолей и бледных розовато-лиловых левкоев. Это была прекрасная работа, изящная и тонко выполненная.

— Прекрасно, Изабелла! Превосходно!

Я снова ощутил странную, сказочную атмосферу, которая всегда окружала Изабеллу. Передо мной была плененная красавица, которая вышивала шелком в башне людоеда.

— Очень красиво, Изабелла! — сказал я, возвращая вышивку. — Но эта комната ужасна.

Изабелла посмотрела вокруг. Небрежно и даже чуть удивленно.

— Да, — согласилась она. — Пожалуй.

Ничего больше! Меня это озадачило. Впрочем, Изабелла всегда меня озадачивала. Я смутно понимал, что окружающая обстановка почти не имеет для нее значения. Она об этом просто не думает. Все это значило для нее не больше, чем обивка или отделка в железнодорожном вагоне имеет значение для человека, отправляющегося в путешествие. Эта комната — всего лишь место, где ей привелось жить в данный момент. Когда ее внимание привлекли к окружающей обстановке, она согласилась, что место действительно неприятное, но сам факт ее не заинтересовал. Значительно больше ее интересовало то, что она вышивает.

— Вчера вечером я виделся с Джоном Гэбриэлом, — сказал я.

— В самом деле? Где? Он мне ничего не говорил.

— От него я и узнал ваш адрес.

— Я очень рада, что вы пришли! Очень!

У меня потеплело на сердце от того, что мой приход доставил ей удовольствие.

— Изабелла… дорогая Изабелла! У вас все хорошо? Вы счастливы?

Она смотрела на меня, будто сомневаясь, что правильно поняла мой вопрос.

— Все так… не похоже на то, к чему вы привыкли, — продолжал я. — Вам не хочется все это бросить… и вернуться со мной? Если не в Сент-Лу, то хотя бы в Лондон.

Изабелла покачала головой.

— Джон здесь чем-то занят. Не знаю, чем именно…

— Я пытаюсь узнать, счастливы ли вы с ним. Мне в это не верится, что это возможно… Если вы совершили ужасную ошибку, не продолжайте цепляться за него теперь. Оставьте его.

Она посмотрела на свое вышивание, которое держала в руках. Странная улыбка чуть тронула ее губы.

— О нет, этого я не могу сделать.

— Так сильно его любите? Вы… вы в самом деле с ним счастливы? Я спрашиваю потому, что вы мне очень небезразличны.

— Вы имеете в виду счастлива ли я… так, как была счастлива в Сент-Лу? — печально спросила она.

— Да.

— Нет. Конечно нет…

— Тогда бросьте все это, вернитесь вместе со мной и начните все сначала.

Она опять слегка улыбнулась своей странной улыбкой.

— О нет! Этого я не могу сделать, — повторила она.

— В конце концов, — немного смущаясь, сказал я, — вы ведь не замужем.

— Нет, я не замужем.

— Вам не кажется странным…

Я испытывал неловкость, смущение, растерянность (ничего подобного, очевидно, не испытывала в этот момент Изабелла), но все-таки хотел выяснить, как действительно сложились отношения между этими двумя странными людьми.

— Почему вы не поженились? — спросил я довольно бестактно.

Изабелла не оскорбилась. Более того, у меня создалось впечатление, что этот вопрос вообще возник для нее впервые. В самом деле, почему? Она сидела неподвижно и словно задавала сама себе этот вопрос.

— Я не думаю, что Джон… хочет жениться на мне, — произнесла она озадаченно.

Мне удалось сдержать возмущение.

— Но ведь нет причины, которая мешала бы вам пожениться!

— Нет… — В голосе Изабеллы чувствовалось сомнение.

— Он должен! Это самое малое, что он может сделать!

Изабелла медленно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Все было совсем не так.

— Что было не так?

— Когда я уехала из Сент-Л у… — Изабелла говорила медленно, подбирая слова и мысленно прослеживая события. — Это не значило, что я выйду замуж за Джона вместо Руперта. Джон хотел, чтобы я уехала с ним, и я уехала. Он не говорил о женитьбе. По-моему, он об этом не думал. Все это, — Изабелла слегка развела руками, вероятно, она имела в виду не столько убогую комнату и обстановку, сколько вообще временный характер их совместной жизни, — не замужество. Замужество — это что-то совсем другое.

— Вы и Руперт… — начал я.

Она перебила меня с явным облегчением, видя, что я понял ее мысль.

— Да. Это было бы замужество.

«В таком случае, — удивленно подумал я, — чем же она считает свою жизнь с Джоном Гэбриэлом?» Спросить об этом прямо я не смел.

— Скажите, Изабелла, что, собственно, вы понимаете под браком? Что он для вас, помимо, конечно, чисто юридического значения?

Изабелла задумалась.

— Мне кажется, это означало бы стать частью жизни другого человека… занять свое место… место по праву… и потому, что ты действительно чувствуешь это место своим.

Стало быть, брак для Изабеллы имеет вполне конкретное значение.

— Вы хотите сказать, что не можете разделить с Гэбриэлом его жизнь?

— Не могу. И не знаю как. Я хотела бы, но… Видите ли, — она протянула вперед тонкие руки, — я ничего о нем не знаю.

Я пристально смотрел на Изабеллу. Это правда: она ровным счетом ничего не знает о Джоне Гэбриэле и никогда ничего о нем не узнает, как бы долго с ним ни прожила. Однако я понял, что это не влияет на ее чувства к нему.

Я вдруг подумал, что и Гэбриэл находится в таком же положении. Он похож на человека, который купил (вернее, украл) дорогую, изящную, мастерски выполненную вещицу и не имеет ни малейшего представления о принципах, лежащих в основе действия ее сложного механизма.

— Насколько я понимаю, несчастной вы себя не считаете?

Изабелла посмотрела на меня невидящими глазами и ничего не ответила на мой вопрос — умышленно или сама не знала ответа. Думаю, последнее. Она переживала глубокие, мучительные перемены в жизни и не могла точно выразить их словами.

— Передать привет вашим в Сент-Лу? — тихо спросил я. Она не шелохнулась. Глаза наполнились слезами. Это были слезы не печали, а воспоминаний.

— Если бы возможно было повернуть часы вспять и свободно выбирать, вы сделали бы тот же самый выбор? — продолжал спрашивать я.

Вероятно, это было жестоко с моей стороны, но я должен был знать.

Изабелла смотрела на меня, не понимая.

— Разве существует возможность выбора? Хотя бы в чем-нибудь? — спросила она.

Ну что же, вопрос спорный. Возможно, жизнь легче для таких бескомпромиссных реалистов, как Изабелла Чартерно, — у них никогда нет альтернативы. Однако, как я теперь понимаю, однажды жизнь все же поставила Изабеллу перед выбором, и девушка избрала свою судьбу — вполне осознанно.

Но это произошло несколько позже.

Когда я, прощаясь, стоял перед Изабеллой, на лестнице послышались спотыкающиеся шаги. Джон Гэбриэл рывком открыл дверь и, пошатываясь, вошел в комнату. Нельзя сказать, что вид у него был приятный.

— Хэлло! — воскликнул он. — Все-таки разыскали?

— Да, — коротко ответил я, но, хоть убей, не мог заставить себя сказать ничего больше и направился к двери. — Извините, — пробормотал я, — мне пора.

Гэбриэл посторонился, пропуская меня к двери.

— Ну-ну! Не говорите потом, что я не дал вам шанса… — сказал он со странным выражением.

Я не вполне понял, что он хотел этим сказать.

— Завтра вечером я устраиваю обед в кафе «Гри», — продолжал Гэбриэл. — Приходите! Изабелла хотела бы, чтобы вы пришли, не так ли, Изабелла?

Я оглянулся.

— Да, пожалуйста, приходите, — сказала Изабелла, грустно улыбнувшись.

Она держалась спокойно, невозмутимо; перебирала и разглаживала шелковые нитки для своего вышивания.

В лице Гэбриэла мелькнуло что-то необъяснимое. Может быть, отчаяние.

Я спустился по лестнице так быстро, как только это возможно для калеки на костылях. Мне хотелось поскорее выбраться на улицу, к солнечному свету — подальше от этой странной пары. Гэбриэл изменился. К худшему. Изабелла не изменилась совсем.

Я чувствовал — в этом кроется нечто значительное. Хотелось бы разгадать, что именно.

Глава 25

Бывают ужасные воспоминания, от которых никак не можешь избавиться. Одним из них стал кошмарный вечер в кафе «Гри». Я убежден, что Гэбриэл устроил его специально для того, чтобы сорвать на мне свою злость. С моей точки зрения, это было постыдное сборище. Мне были представлены друзья и коллеги Джона Гэбриэла в Заграде. И среди них сидела Изабелла, хотя она не должна была даже их видеть! Пьяницы, извращенцы, грубо размалеванные проститутки, наркоманы — все низменное, бесчестное, гадкое.

К тому же все эти пороки не искупались наличием (как можно было бы ожидать) хоть крупицы какого-нибудь таланта. Не было среди присутствовавших ни писателей, ни музыкантов, ни поэтов, ни художников, даже просто остроумных людей. Это были отбросы космополитического общества. Выбор Гэбриэла. Он как будто специально хотел показать, как низко может пасть.

Я весь кипел негодованием из-за Изабеллы. Как он смел привести ее в такую компанию! Однако стоило мне посмотреть на Изабеллу, как мое негодование отступило. Она не проявляла ни брезгливости, ни отвращения, ни даже беспокойства. Сидела, спокойно улыбаясь. Та же самая отстраненная улыбка акропольских дев.

Изабелла держалась вежливо, и, судя по всему, эта компания ее совершенно не раздражала. Во всяком случае, не больше, чем убогое жилище, где ей пришлось поселиться. Мне вспомнилось, как в самом начале нашего знакомства на вопрос: зачем она ходила на собрание тори, если не интересуется политикой, Изабелла неопределенно ответила: «Мы всегда так делаем». По-моему, вечер в кафе «Гри» относился к той же категории. Если бы я спросил ее, как она относится к этому сборищу, она ответила бы тем же тоном: «Это один из наших обычных вечеров». Она принимала все это без возмущения и без особого интереса, как одно из мероприятий, которое проводил Джон Гэбриэл.

Я встретился взглядом с Изабеллой, и она мне улыбнулась. Все мои терзания и страхи за нее утратили смысл. Цветок может цвести так же хорошо на навозной куче, как и в другом месте. Может быть, даже лучше. К тому же там он более заметен.

Из кафе мы вышли в полном составе. Почти все были пьяны.

В тот момент, когда собирались пересечь улицу, из темноты на большой скорости вылетел автомобиль. Он чуть не сбил Изабеллу, но она вовремя заметила опасность и отскочила назад, на тротуар. Я увидел, как она побледнела и какой ужас появился в ее глазах. Машина, сигналя, понеслась дальше. Значит, Изабелла все-таки уязвима. Жизнь во всех своих проявлениях была бессильна влиять на нее: она могла противостоять превратностям жизни — но не угрозе смерти-. Даже, когда опасность миновала, Изабелла была бледна и продолжала дрожать.

— Господи! — закричал Гэбриэл. — Всего на волосок!.. С тобой все в порядке?

— О да! — ответила Изабелла. — Все в порядке.

Однако в голосе чувствовался страх. Она посмотрела на меня.

— Видите, я такая же трусиха, как и была раньше.

Мне осталось досказать совсем немного. В тот вечер в кафе «Гри» я видел Изабеллу последний раз.

Трагедия произошла, как это всегда бывает, внезапно, без всяких предисловий.

Я как раз обдумывал, как мне лучше поступить: навестить Изабеллу еще раз, написать ей или уехать из Заграда, не повидавшись, — когда неожиданно ко мне в номер вошел Гэбриэл.

Нельзя сказать, что я заметил в нем что-нибудь необычное. Может быть, некоторое нервное возбуждение, какая-то напряженность. Не знаю…

— Изабелла мертва, — совершенно спокойным голосом произнес Гэбриэл.

Я не мигая смотрел на него. Даже сначала не понял, просто не поверил, что это может быть правдой.

— Да, мертва. Это правда, — сказал он, увидев мое недоверие. — Ее застрелили.

Я почувствовал, как меня охватил ледяной холод катастрофы… огромной окончательной потери.

— Застрелили?.. Застрелили?! Как же это могло случиться?

Гэбриэл рассказал. Они вдвоем с Изабеллой сидели в том самом уличном кафе, где я встретил Гэбриэла.

— Вы когда-нибудь видели портрет Столанова? — спросил он. — Вам не кажется, что между нами есть внешнее сходство?

Столанов в то время был фактическим диктатором Словакии. Я внимательно посмотрел на Гэбриэла. Действительно, сходство было довольно заметное. Когда нечесаные волосы падали Гэбриэлу на лицо, как это случалось довольно часто, сходство усиливалось.

— Что случилось? — спросил я.

— Дурак студент. Будь он проклят! Принял меня за Столанова. У него был револьвер. С криком: «Столанов! Столанов! Наконец ты попался!» — студент пробежал через кафе. Не было времени хоть что-нибудь предпринять. Он выстрелил, но попал в Изабеллу. Прямо в сердце. Она умерла мгновенно.

— Боже мой! И вы ничего не смогли сделать?

Мне казалось невероятным, что Гэбриэл был не в состоянии что-либо предпринять.

Гэбриэл вспыхнул.

— Нет. Я ничего не мог сделать… Я сидел за столом у стены. Не было ни времени, ни возможности что-нибудь сделать.

Я был ошеломлен, оцепенел…

Гэбриэл сидел молча, наблюдая за мной, и по-прежнему не проявлял никаких эмоций.

— Вот до чего вы ее довели, — наконец с трудом проговорил я.

Гэбриэл пожал плечами.

— Да… Можно и так сказать…

— Из-за вас она оказалась в этом отвратительном доме, в этом отвратительном городе. Если бы не вы, она могла бы… — Я остановился.

— Стать леди Сент-Лу и жить в замке у моря, — закончил мою фразу Гэбриэл. — Могла бы жить в пряничном замке с пряничным мужем и, может быть, с пряничным ребенком на коленях.

Издевательская насмешка Гэбриэла привела меня в бешенство.

— Господи! Я никогда не смогу простить вас, Гэбриэл!

— Уж не думаете ли вы, Норрис, что меня волнует, простите вы меня или нет?

— В конце концов, зачем вы пришли? — гневно спросил я. — Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы увезли ее обратно, в Сент-Лу. Думаю, вы сможете это сделать. Она должна быть похоронена там, не здесь, где все для нее чужое.

— Да, она принадлежит Сент-Лу. — Несмотря на всю боль, я испытывал подлинное любопытство. — Но почему вы увезли Изабеллу? Что все это значит? Вы так сильно хотели ее? Настолько сильно, что погубили свою карьеру? Разрушили все, на что возлагали такие большие надежды?

Он опять пожал плечами.

— Я не понимаю! — сердясь, воскликнул я.

— Конечно, не понимаете! — Меня поразил голос Гэбриэла. Он был грубым и резким. — Вы никогда ничего не поймете. Что вы знаете о страдании?!

— Более чем достаточно, — желчно ответил я.

— Нет, не знаете! Откуда вам знать, что такое истинное страдание! Вы можете понять, что я никогда — ни разу! — не знал, о чем думает Изабелла? Никогда не мог поговорить с ней. Я сделал все, чтобы сломить ее… Абсолютно все! Я протащил ее через грязь… отбросы… И мне кажется, она даже не понимала, что я делаю. «Ее нельзя ни замарать, ни запугать». Такова Изабелла! Это страшно. Уверяю вас, это просто страшно! Скандалы, слезы, пренебрежение — это я мог себе представить. И тогда победа была бы на моей стороне. Но я не победил. Невозможно победить человека, если он даже не знает, что идет борьба. Я напивался до полного бесчувствия, пробовал наркотики, путался с другими женщинами… Ее это не касалось. Она сидела, поджав ноги, и вышивала шелком цветы. Иногда даже тихонько напевала… Будто она все еще в своем замке у моря… Она продолжает оставаться в своей чертовой сказке… она привезла ее с собой…

Забывшись, Гэбриэл невольно заговорил об Изабелле в настоящем времени, но вдруг остановился и неловко опустился на стул.

— Вы не понимаете, — снова повторил он. — Я владел телом Изабеллы. Только телом! Никогда и ничем больше!.. Теперь и ее тело от меня ускользнуло… — Он встал. — Увезите ее назад в Сент-Лу.

— Я увезу Изабеллу. И да простит вас Бог, Гэбриэл, за то, что вы с ней сделали.

— За то, что я сделал с ней?! А как быть с тем, что она сделала со мной?! Вам никогда не приходило в голову, Норрис, что с той минуты, как только увидел эту девушку, я испытывал страшные мучения. Я не могу объяснить, в какое состояние приводил меня один ее вид! Я и теперь этого не понимаю. Такое чувство, будто свежую рану посыпали перцем и солью. Все, что я когда-либо хотел и что имело для меня значение, казалось, воплотилось в ней. Я знал, что я грубый, мерзкий, чувственный человек, но меня это ничуть не заботило, пока я не встретил Изабеллу.

Она причинила мне боль, Норрис. Такую боль, какой я никогда не испытывал раньше. Я должен был уничтожить… стащить ее вниз до своего уровня. Понимаете? Нет? Вы ничего не понимаете. Не способны понять. Я был как в аду! Понимаете? В аду!

Один раз — только один раз! — я подумал, что смогу освободиться от наваждения. Появилась лазейка, когда эта славная глупышка миссис Барт прибежала сломя голову в «Королевский герб» и спутала все карты. Это значило конец выборам и мне тоже — и на руках у меня Милли Барт.

Эта скотина, ее муженек, дал бы ей развод, а я, женившись на ней, совершил бы благородный поступок и оказался в безопасности… Был бы спасен от ужасной, мучительной одержимости… Но тут вмешалась Изабелла! Она не знала, что со мной делает! Все осталось по-прежнему. Выхода не было. Я все время надеялся, думал, что сумею справиться с собой. Даже купил для нее свадебный подарок. Но все напрасно! Я должен был завладеть ею.

— И теперь, — сказал я, — она мертва…

На этот раз он позволил, чтобы последнее слово осталось за мной.

— И теперь она мертва… — тихо повторил он и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

Глава 26

Встреча с Гэбриэлом в Заграде была последней. Расставшись, мы с ним больше не виделись.

Преодолев некоторые трудности, я смог добиться того, чтобы тело Изабеллы было доставлено в Англию.

Она была похоронена в Сент-Лу, на небольшом кладбище у моря, где покоились другие члены ее семьи. После похорон я прошел вместе с тремя старыми леди до их небольшого викторианского домика. Все благодарили меня за то, что я привез Изабеллу домой.

За прошедшие два года они сильно постарели. Леди Сент-Лу стала еще больше похожей на орла. Кожа туго обтянула кости. Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, может умереть в любую минуту. Но на самом деле она прожила еще много лет. Миссис Бигэм Чартерис стала более худощавой и морщинистой, а леди Трессилиан — еще дороднее и сильнее задыхалась. Она шепотом сообщила мне, что им всем очень нравится жена Руперта.

— Такая практичная и смышленая. Я уверена, что они будут счастливы. Конечно, когда-то мы мечтали совсем о другом… — На глаза леди Трессилиан набежали слезы. — Ну почему? Почему такое должно было случиться?!

Этот вопрос, как эхо, неизменно повторялся в моем мозгу.

— Злой… ужасный человек… — с горечью сказала леди Трессилиан.

Всех нас — старых леди и меня — объединяла печаль по усопшей и ненависть к Джону Гэбриэлу.

— Вы помните маленькую миссис Барт? — неожиданно спросила миссис Бигэм Чартерис, когда я стал прощаться.

— Разумеется! Как она поживает?

Миссис Бигэм Чартерис покачала головой.

— Боюсь, она опять попала в глупейшее положение. Вы знаете, что случилось с Бартом?

— Нет.

— Выпил лишнего и ночью свалился в канаву. Ударился головой о камень. Насмерть.

— Значит, Милли овдовела?

— Да. Но я слышала от своих друзей в Сассексе, что она встречается с каким-то фермером. Собирается выйти за него замуж. Говорят, у него скверная репутация: пьет и к тому же груб.

«Итак, Милли Барт верна себе… — подумал я. — Интересно, извлекает ли кто-нибудь уроки из прошлых ошибок, получив второй шанс?»

Я думал об этом и на следующий день в вагоне, направляясь в Лондон. Я сел в поезд в Пензансе и взял талон на первый ленч. За столиком ресторана, ожидая, пока подадут суп, я думал о Дженнифер.

В Лондоне Каро Стренджуэй иногда сообщала мне новости о Дженнифер. Она невероятно усложнила себе жизнь, очень несчастна, но держится мужественно, так что, по словам Каро, невозможно не восхищаться!

Вспомнив Дженнифер, я слегка улыбнулся. Конечно, она довольно мила, но у меня не было ни малейшего желания ее видеть и никакого интереса.

Вряд ли кому понравится слушать одну и ту же пластинку слишком часто.

Наконец я прибыл в Лондон, в дом Терезы, и она дала мне выговориться.

Она терпеливо выслушала мои горькие диатрибы[101]. Я описал события в Заграде и кончил рассказом о могиле Изабеллы в Сент-Лу.

— Я должен бы чувствовать, что оставил ее покоиться в мире. Но во мне самом нет умиротворения, — продолжал я. — Изабелла умерла слишком рано. Она как-то говорила, что надеется дожить до старости. И она могла бы жить долго. Она была очень крепкая. Невыносимо сознавать, что жизнь ее оборвалась так рано.

Тереза нетерпеливо шевельнулась.

— Ты подходишь к этому с временными мерками, Хью! Но время — относительно. Пять минут и тысяча лет могут быть одинаково важны. Помнишь у Элиота? «Мера едина мгновенью и розы и тиса».

«Темно-красная роза, вышитая на бледно-сером шелке…»

— У тебя свое назначение в жизни, Хью, — а ты пытаешься приспособить под него жизни других людей. Но у них есть свое собственное назначение. Оно есть у каждого. И все они сложно переплетаются. Лишь немногие рождены достаточно проницательными, чтобы знать свой собственный удел. Я думаю, Изабелла была таким человеком. Ее трудно было понять — нам было трудно понять! — не потому, что Изабелла была очень сложной, а потому, что она была простой — почти пугающе простой. Она признавала только главное, только суть.

Ты продолжаешь видеть жизнь Изабеллы как нечто резко оборванное, изуродованное, сломанное… Однако я уверена, что ее жизнь была сама по себе завершенной и целостной…

— Мгновение розы?

— Если хочешь… Тебе очень повезло, Хью, — тихо сказала Тереза.

— Повезло? — Я с недоумением смотрел на нее.

— Да, потому что ты любил ее.

— Пожалуй, ты права. Но я никогда не был в состоянии что-нибудь для нее сделать… Я даже не пытался остановить ее, когда она собиралась уехать с Гэбриэлом…

— Ты не сделал этого, потому что по-настоящему любил ее, — сказала Тереза. — Любил достаточно сильно, чтобы предоставить ее самой себе.

Почти против собственного желания я принял определение любви, данное Терезой. Жалость всегда была моей слабостью, моей излюбленной поблажкой. Жалостью, снисходительной и легкой, я жил и согревал свое сердце.

Но на Изабеллу это не распространялось. Я никогда не пытался услужить ей, облегчить путь, нести ее бремя. Всю свою короткую жизнь Изабелла была только сама собой. Жалость — чувство, в котором она не нуждалась и не могла бы его понять. Права Тереза: я любил Изабеллу достаточно сильно, чтобы предоставить ее самой себе…

— Хью, дорогой, конечно же ты любил Изабеллу. И, любя ее, был очень счастлив.

— Да, — с удивлением согласился я, — был очень счастлив.

Но тут же меня охватил гнев.

— Надеюсь, однако, что Джон Гэбриэл будет обречен на мучения как на этом, так и на том свете!

— Не знаю, как на том, — сказала Тереза, — но что касается этого света — твое пожелание сбылось. Джон Гэбриэл — самый несчастный человек, которого я знаю…

— Похоже, тебе его жаль?

— Я не могу сказать, что мне его жаль, — ответила Тереза. — Это значительно глубже.

— Не знаю, что ты имеешь в виду. Если бы ты видела его в Заграде! Он только и знал, что говорил о себе. Его не сломила даже смерть Изабеллы.

— Этого ты не знаешь, Хью. Я думаю, ты не посмотрел на него как следует. Ты никогда не смотришь на людей.

Ее слова поразили меня, и я вдруг подумал, что действительно никогда по-настоящему не смотрел на Терезу. Я даже не описал, как она выглядит.

Теперь я видел ее будто впервые: высокие скулы, зачесанные назад черные волосы… Казалось, не хватает мантильи[102] и большого испанского гребня. Гордая посадка головы — как у ее кастильской[103] прабабушки.

Мне показалось, что на мгновение я увидел Терезу, какой она была в юности: энергичной, страстной, вступающей в жизнь, полную приключений. Я не имел ни малейшего представления о том, что она обрела…

— Почему ты так пристально смотришь на меня, Хью?

— Просто подумал, что, в сущности, никогда не смотрел на тебя как следует.

— Пожалуй. Ну и что же ты видишь? — Тереза чуть улыбнулась. В ее голосе и улыбке была ирония, а в глазах еще что-то такое, чего я не мог понять.

— Ты всегда была очень добра ко мне, Тереза, — медленно произнес я. — Но, кажется, я ничего о тебе не знаю.

— Не знаешь, Хью. Совсем ничего не знаешь.

Она порывисто встала и задернула занавеску на окне.

— Что же касается Гэбриэла… — начал было я.

— Предоставь его Господу, Хью! — глухо произнесла Тереза.

— Как странно ты говоришь!

— По-моему, это правильно. Я всегда так думала. Может быть, когда-нибудь ты поймешь, что я имею в виду.

Эпилог

Вот и вся история.

История человека, с которым я познакомился в Сент-Лу, в Корнуолле, которого последний раз видел в гостиничном номере в Заграде и который теперь умирал в маленькой спальне в Париже.

— Послушайте, Норрис. — Голос умирающего был слабый, но отчетливый. — Вы должны знать, что на самом деле произошло в Заграде. Тогда я не все вам сказал. Я просто не мог осмыслить…

Он помолчал, тяжело переводя дух.

— Вы знаете, что Изабелла боялась умереть? Боялась больше всего на свете.

Я кивнул. Да, я это знал. Я вспомнил панический страх в глазах Изабеллы, когда она увидела мертвую птицу на террасе в Сент-Л у… Вспомнил, как она побледнела и отпрянула на тротуар, когда в Заграде ее чуть не сбила машина….

— Тогда слушайте. Слушаете, Норрис? Студент явился в кафе, чтобы убить меня. Он был всего в нескольких футах и не мог промахнуться. Я сидел за столиком у самой стены, в углу, так что был не в состоянии двинуться. Изабелла поняла, что должно случиться. Она бросилась вперед в тот миг, когда студент нажимал на курок, и закрыла меня своим телом… Вы понимаете, Норрис? — Голос Гэбриэла окреп. — Она знала, что делает. Знала, что для нее это значило смерть. И она выбрала смерть… чтобы спасти меня.

В голосе Гэбриэла появилась теплота.

— Я не понимал… до той самой минуты… даже тогда не понимал, что это значило. Только позже, когда все осознал… Знаете, ведь я никогда не понимал, что она любила меня… Я думал… был уверен, что удерживаю ее только физической близостью. Но Изабелла любила меня…

Любила настолько, что пожертвовала ради меня жизнью… Несмотря на свой страх смерти.

Я мысленно вернулся в кафе в Заграде. Я видел истеричного фанатика-студента, видел внезапную тревогу Изабеллы… понимание… панический страх — и мгновенный выбор. Видел, как она, бросившись вперед, закрыла Джона Гэбриэла своим телом…

— Вот, значит, какой был конец, — сказал я.

Гэбриэл с трудом поднялся с подушек. Глаза его широко открылись. Голос звучал громко и ясно — торжествующий голос.

— О нет! Вы ошибаетесь! — воскликнул он. — Это был не конец. Это было начало…

ДОЧЬ ЕСТЬ ДОЧЬ

A Daughter's A Daughter 1952 © Перевод под редакцией Е. Чевкиной

Книга первая

Глава 1

1

Энн Прентис стояла на платформе вокзала Виктория и махала рукой.

Поезд, как обычно, несколько раз судорожно дернулся, тронулся с места и, набирая скорость, поспешил к очередному проходу. Темная головка Сэры скрылась из виду, Энн Прентис, повернувшись, медленно направилась к выходу.

Она была целиком во власти того странного смешения чувств, которое мы порой испытываем, провожая близких людей.

…Милая Сэра — как ее будет недоставать… Правда, всего каких-то три недели… квартира без нее опустеет… только они с Эдит, две скучные немолодые женщины.

А Сэра такая живая, энергичная, решительная…

И все равно, по-прежнему ее маленькая темноволосая дочурка…

Да что это! Что за мысли! Сэре они бы страшно не понравились — как и всех ее сверстниц, девочку раздражает любое проявление нежных чувств родителями. «Что за глупости, мама!» — только от них и слышишь.

От помощи они, впрочем, не отказываются. Отнести вещи дочери в химчистку, забрать оттуда, а то и расплатиться из своего кармана — это обычное дело. Неприятные разговоры («если Кэрол позвонишь ты, мама, это будет намного проще»). Бесконечная уборка («Ах, мамочка, я, разумеется, собиралась сама все разобрать, но сейчас я просто убегаю!»).

«Когда я была молодой…» — подумала Энн, уносясь мыслями в далекое прошлое.

Энн росла в старомодном доме. Когда она родилась, матери было уже за сорок, а отцу и того больше — он был старше мамы то ли на пятнадцать, то ли на шестнадцать лет. И тон в доме задавал отец.

Любовь не считалась там чувством само собой разумеющимся, а потому выражать ее никто не стеснялся: «Моя дорогая малютка!», «Папино сокровище!» и «Чем я могу тебе помочь, милая мамочка?».

Уборка, разнообразные поручения, ведение бухгалтерских книг, рассылка приглашений и прочих светских писем — все эти занятия были для Энн привычными и естественными: дочери существуют для того, чтобы помогать родителям, а не наоборот.

Проходя мимо книжного развала, Энн внезапно спросила себя: «А какой подход правильнее?»

Странно, но вопрос кажется, не из легких.

Скользя взглядом по названиям книг на развале («найти бы что-нибудь почитать вечерком у камина!»), она, к полной неожиданности для себя самой, пришла к выводу, что в действительности никакой разницы нет. А есть условность, и только. Мода — как на жаргонные словечки. В свое время восхищение чем-либо выражали словом «блистательно», потом стали говорить «божественно», а еще позднее — «фантастически», о том, что нравилось «безумно», говорили даже — «не то слово».

Дети ухаживают за родителями или родители за детьми — но существующая между ними глубинная живая связь от этого не меняется. По убеждению Энн, ее и Сэру связывает глубокая искренняя любовь. А было ли такое между нею и ее матерью? Пожалуй, нет, — в дни ее юности под внешней оболочкой нежности и любви между детьми и родителями в действительности скрывалось то самое небрежно-добродушное безразличие, которым сейчас так модно бравировать.

Улыбнувшись своим мыслям, Энн купила в пингвиновском[104] издании книгу, которую с удовольствием прочитала несколько лет назад. Подобное чтение сегодня может показаться несколько сентиментальным, но, пока Сэры нет, какая разница?

«Я буду скучать по ней, — думала Энн, — конечно, я буду скучать, но зато в доме станет спокойнее…»

«Да и Эдит отдохнет, — мысленно добавила она, — Эдит так огорчается, когда весь распорядок идет кувырком, — не знаешь, когда ленч, а когда обед».

Ведь у Сэры и ее друзей есть такая привычка — неожиданно появляться в доме и так же неожиданно уходить, иногда, впрочем, уведомляя об этом по телефону. «Мамочка, может, нам сегодня пообедать пораньше? Мы собрались в кино». Или: «Это ты, мама? Я хотела сказать, что к ленчу я вообще-то не приду».

Такие нарушения размеренного ритма жизни до крайности раздражали преданную Эдит, целых двадцать лет верой и правдой служившую Энн и вынужденную теперь работать в три раза больше прежнего.

И Эдит, по словам Сэры, ходила с кислой миной.

Что не мешало Сэре вить из нее веревки: Эдит хоть и ворчала и бранилась, но Сэру обожала.

Вдвоем с Эдит им будет очень спокойно. Скучно, но очень спокойно. Неприятная холодная дрожь пробежала по спине Энн. «Мне теперь остается лишь покой, спокойный путь под горку, к старости, и кроме смерти ждать больше нечего».

«А чего, собственно, я жду? — спросила она себя. — У меня было все, о чем я мечтала. Любовь и счастье с Патриком. Ребенок. Жизнь исполнила все мои пожелания. Вот все и кончилось. Теперь настал черед Сэры. Она выйдет замуж, родит детей. Я стану бабушкой».

И она улыбнулась. Как приятно быть бабушкой! Она представила себе детей Сэры, бойких и красивых. Шаловливых мальчуганов с непослушными темными, как у Сэры, волосиками, пухлых маленьких девочек. Читать им книжки, рассказывать сказки…

Она продолжала улыбаться, представив себе эту перспективу, но холод не покидал ее. Если бы только Патрик был жив. В ее душе снова заговорил смолкнувший было голос отчаяния. Все это произошло давно — Сэре тогда едва минуло три года — так давно, что боль утраты давно утихла, горе забылось. Она могла уже спокойно, без мук вспоминать о Патрике, своем молодом пылком муже, которого она так горячо любила. Все это осталось в далеком-далеком прошлом.

Но сегодня старая рана словно открылась заново. Будь Патрик жив, Сэра могла бы уехать куда угодно — хоть ненадолго в Швейцарию кататься на лыжах, хоть навсегда, к мужу и детям. А они с Патриком жили бы вместе, вместе старели, вместе принимали удары и подарки судьбы. Она не была бы одна…

Энн Прентис вышла на привокзальную площадь и смешалась с толпой прохожих. «Какой зловещий вид у этих красных автобусов, — подумала она. — Выстроились в ряд, словно чудовища у кормушки». На миг ей померещилось, будто это — фантастические существа, ведущие самостоятельную жизнь и, быть может, ненавидящие собственного создателя — Человека.

Какая суетливая, шумливая толпа, все куда-то уходят, приходят, спешат, бегут, смеются, жалуются, встречаются и расстаются.

И ледяная боль одиночества снова сжала ей сердце.

«Сэра вовремя уехала, — подумала она. — А то я уже начинаю чересчур от нее зависеть! Из-за этого, по-моему, и она волей-неволей попадает в зависимость от меня. Жаль. Не нужно цепляться за молодых и мешать им жить по-своему. Это безнравственно, да, да, именно безнравственно».

Надо стушеваться, отступить в тень — пусть у Сэры будут собственные планы и собственные друзья.

Тут Энн не могла не улыбнуться — на самом деле у Сэры и так хватает и друзей и планов. Уверенная в себе, веселая, девочка живет в свое удовольствие. Мать она обожает, но относится к ней с ласковой снисходительностью, как к человеку, который просто в силу своего возраста не способен понимать ее жизнь, а тем более принимать в ней участие.

Возраст матери — сорок один год — представлялся Сэре весьма преклонным, тогда как сама Энн не без усилия могла думать о себе как о женщине средних лет. Не то чтобы она молодилась, отнюдь: макияжем она почти не пользовалась, а в ее стиле одеваться до сих пор ощущалось нечто от провинциальной домохозяйки: аккуратные жакеты с юбкой и непременной ниткой натурального жемчуга на шее.

«И что это мне в голову лезут всякие глупости», — вздохнула Энн. И уже вслух добавила, обращаясь к самой себе: «Наверное, потому, что я только что проводила Сэру».

Как говорят французы? Partir, c'est mourrir un peu[105].

Это правда… Сэра, унесенная вдаль важно пыхтящим поездом, на какое-то время перестала существовать для матери. «А я умерла для нее, — подумала Энн. — Странная вещь — расстояние. Разделенность пространством…»

У Сэры будет одна жизнь, а у нее, Энн, — другая. Своя жизнь.

Внутренний холод, который Энн ощущала последние несколько минут, отступил перед довольно приятной мыслью. Теперь можно будет утром вставать когда заблагорассудится, делать что захочется, по-своему строить день. Можно, например, улечься в постель пораньше, поставив на тумбочку поднос с едой, можно отправиться в театр или в кино. А то сесть в поезд, уехать за город и бродить, бродить по прозрачным уже лесам, любуясь синевой неба, сквозь затейливые переплетения голых ветвей.

Все это, разумеется, можно делать и в другое время. Но когда двое близких людей живут вместе, один поневоле подстраивается под другого. А кроме того, Энн радовалась каждому шумному приходу и уходу Сэры.

Разумеется, быть матерью — чудо. Как бы снова проживаешь свою молодость, только без свойственных этой поре страданий, что личное в жизни на самом деле пустяки, можно позволить себе снисходительную улыбку по поводу очередных терзаний.

«Нет, мама, — горячилась Сэра. — Это страшно серьезно. Не смейся, пожалуйста. У Нади все будущее поставлено на карту!»

Но за сорок один год Энн неоднократно имела случай убедиться в том, что «все будущее» очень редко бывает поставленным на карту. Жизнь намного устойчивее и прочнее, чем принято считать.

Работая во время войны в полевом госпитале, Энн впервые осознала, какое огромное значение имеют для человека всевозможные жизненные мелочи. Мелкая зависть или ревность, пустяковые удовольствия, тесный воротник, натирающий шею, гвоздь в ботинке — все это представлялось тогда куда более важным, чем то, что тебя в любой момент могут убить. Казалось бы, мысль об этом должна своей значительностью вытеснить все остальное, но нет, к ней быстро привыкали, а вот какие-то вроде бы пустяки продолжали волновать, быть может, даже тем сильнее, что подсознательно все-таки понимаешь — жить тебе, возможно, осталось недолго. Там же, на войне, она начала осознавать, сколь противоречив по своей натуре человек и сколь ошибочно деление людей на «плохих» и «хороших», которым она прежде грешила в силу юного максимализма. Ей, например, довелось стать свидетельницей того, как один человек, рискуя жизнью, спас другого, а вскоре попался на мелкой краже у того же спасенного.

Человек вообще отнюдь не цельный монолит. Энн в нерешительности остановилась на кромке тротуара, но громкие гудки такси заставили ее вернуться от отвлеченных размышлений к более практическим. Что, спрашивается, делать сейчас, в данный конкретный момент?

С самого утра она не могла думать ни о чем другом, кроме как об отъезде Сэры в Швейцарию. А вечером предстоит обед с Джеймсом Грантом. Милый Джеймс, всегда такой добрый и внимательный, предложил: «Сэра уедет, и квартира сразу покажется тебе пустой. Давай вечером вместе пообедаем в городе». Как это мило с его стороны! Легко, конечно, Сэре подсмеиваться над Джеймсом, которого она в разговоре с матерью неизменно называет «твой преданный сахиб»[106]. А она, Энн, очень дорожит его дружбой. Иногда бывает и правда нелегко в который раз выслушивать его бесконечные рассказы, но он с таким воодушевлением излагает во всех подробностях очередную историю из своего запаса, что не выказать к ней интереса — просто грех, особенно если знаешь самого рассказчика уже четверть века.

Энн взглянула на часы. Можно, пожалуй, зайти в Офицерский универмаг[107]. Эдит давно просит обновить кое-что из кухонной утвари. И время пройдет незаметно. Но, рассматривая кастрюли и изучая их цены (подскочили фантастически!), Энн не переставала ощущать в глубине души все тот же непривычный холод — ужас перед одиночеством.

В конце концов, не выдержав, она бросилась к телефонной будке и набрала хорошо знакомый номер.

— Дейм[108] Лора Уитстейбл может подойти?

— Кто ее спрашивает?

— Миссис Прентис.

— Одну минуту, миссис Прентис.

После непродолжительной паузы звучный низкий голос произнес:

— Энн?

— О Лора, я понимаю, что звоню не в самое подходящее время, но я только что проводила Сэру и подумала, что если у тебя сегодня дел не по горло, то…

Голос решительно прервал ее на полуслове:

— Приходи ко мне на ленч. Ржаной хлеб с пахтой[109] тебя устроит?

— Меня устроит все что угодно. Ты сама доброта.

— Жду тебя. В четверть второго.

2

За минуту до назначенного времени Энн расплатилась на Харли-стрит[110] с таксистом и нажала кнопку звонка.

Вышколенный Харкнесс открыл дверь и, узнав ее, любезно улыбнулся:

— Не угодно ли вам сразу подняться наверх, миссис Прентис? Дейм Лора задерживается на несколько минут.

Энн легко взбежала по ступенькам лестницы. Бывшая столовая была превращена в приемную, а жилые помещения располагались на втором этаже высокого дома. В гостиной уже был накрыт столик для ленча. Огромные мягкие кресла, красивые шторы из дорогого бархата, а главное — изобилие книг, часть которых громоздилась стопками на стульях, придавали этой комнате атмосферу мужского жилища.

Ждать Энн пришлось недолго. Дейм Лора, предваряемая фанфарами собственного голоса, вступила в гостиную и нежно поцеловала подругу.

Дейм Лоре Уитстейбл было шестьдесят четыре. Ее окружала аура, присущая обычно членам королевского семейства или известным общественным деятелям. Все в ней было усилено и преувеличено — голос, мощный бюст, напоминающий каминную полку, копна седых волос цвета стали, орлиный нос.

— Рада видеть тебя, дорогая, — пробасила она. — Ты чудесно выглядишь, Энн. Ага, купила себе букетик фиалок. Очень правильно. На этот цветок ты походишь больше всего.

— На увядающую фиалку? Ты права, Лора.

— На прелесть осени, таящуюся в листьях.

— Вот уж не похоже на тебя, Лора. Обычно ты режешь правду в глаза!

— Чаще всего это себя оправдывает, хотя порою дается не легко. Давай сядем за стол немедленно. Бэссит, где Бэссит? А, вот вы где. Могу тебя обрадовать, Энн, — для тебя камбала и бокал рейнвейна[111].

— Зачем, Лора? Мне бы вполне хватило пахты с черным хлебом.

— Пахты всего одна порция — для меня. Садись, садись, дорогая. Итак, Сэра уехала в Швейцарию? Надолго?

— На три недели.

— Замечательно.

Угловатая Бэссит вышла наконец из комнаты. Дейм Лора, с демонстративным удовольствием потягивая свою пахту из стакана, лукаво глянула на собеседницу:

— И ты уже по ней соскучилась. Но ведь ты позвонила мне не для того, чтобы сообщить об этом. Давай, Энн, выкладывай, не стесняйся. Времени у нас мало. Не сомневаюсь, что ты ко мне хорошо относишься, но ведь звонят и просят о немедленной встрече чаще всего в надежде на мой мудрый совет.

— Мне ужасно стыдно, — виноватым голосом пробормотала Энн.

— Пустяки, дорогая. На самом деле мне это даже льстит.

— О Лора! — воскликнула Энн. — Разумеется, я законченная идиотка! Но на меня вдруг напала какая-то паника. Прямо там, на вокзале Виктория, среди всех этих автобусов! Мне вдруг стало так страшно, так одиноко…

— Да-да, понимаю…

— И дело не в том, что Сэра уехала и я сразу по ней заскучала. Это что-то другое — большее.

Лора Уитстейбл кивнула, не спуская с Энн беспристрастного взгляда проницательных серых глаз.

— Я вдруг ощутила, — медленно произнесла Энн, — человек в конечном счете одинок всегда… Правда.

— Поняла наконец? Да, да, конечно, рано или поздно, но все приходят к этой мысли. Как ни странно, она всегда является потрясением. Сколько тебе лет, Энн? Сорок один год? Вполне подходящий возраст для подобного открытия. Если сделать его позднее, оно может оказаться роковым. А если раньше — то требуется недюжинное мужество, чтобы с ним примириться.

— А ты, Лора, чувствовала себя когда-нибудь по-настоящему одинокой? — поинтересовалась Энн.

— О да. В двадцать шесть лет. Чувство одиночества настигло меня в разгар уютного семейного торжества. Я испугалась, даже ужаснулась, — испугалась, но смирилась с ним. Нельзя отрицать реальность, приходится примириться с тем, что в этом мире у человека есть один верный спутник, сопровождающий его от колыбели до самой могилы, — он сам. И с этим спутником необходимо поладить, надо научиться жить с самим собой. Вот ответ на твой вопрос. Но это не всегда легко.

Энн вздохнула.

— Жизнь кажется мне совершенно бессмысленной — я тебе выкладываю все как на исповеди, Лора. Годы, ничем не заполненные, текут мимо… Я, видно, просто бестолковая и бесполезная женщина.

— Ну, ну, Энн, не сгущай краски. Во время войны ты делала пусть незаметную, но героическую работу, вырастила Сэру, дала ей хорошее воспитание, научила ее радоваться жизни, да и сама умеешь по-своему радоваться ей. Чего еще можно желать? Приди ты ко мне на прием, я бы тебя отправила не солоно хлебавши и даже от гонорара отказалась, хотя я старая жадюга.

— Ах, Лора, как ты меня утешила! Но, поверь, я и в самом деле боюсь, что слишком опекаю Сэру.

— Пустяки!

— Я всегда ужасно боялась стать одной из тех матерей-собственниц, от которых детям буквально жизни нет.

— Сейчас столько говорят о матерях-собственницах, что некоторые матери остерегаются проявлять даже вполне естественную любовь к своим детям, — сухо заметила Лора.

— Но чрезмерная привязанность к ребенку и в самом деле пагубна.

— Безусловно. Я в этом убеждаюсь каждый день. Сколько матерей, ни на шаг не отпускающих от себя сыновей, или отцов, мертвой хваткой вцепившихся в дочерей! Но вина не всегда лежит на родителях. Когда-то, Энн, птицы свили себе гнездо в моей комнате. В положенное им время птенцы стали его покидать, но среди них оказался один, не желавший улетать. Он хотел остаться в гнезде, где ему подносили корм, боялся выпасть из гнезда. Мать была вне себя от волнения. То и дело подлетала к краю гнезда, кружилась над его головой, махая крыльями. А он ни в какую. Наконец она решила больше не доставлять ему пищу прямо в гнездо. Принесет, бывало, что-нибудь в клюве, сядет на другом конце комнаты и щебечет, зовет его. Так вот, многие люди напоминают мне этого птенца. Бывают дети, которые не желают взрослеть, не желают сталкиваться с трудностями самостоятельной жизни. И дело тут не в полученном воспитании, а исключительно в них самих.

Лора выдержала паузу.

— Наряду со стремлением опекать существует стремление быть опекаемым. Что является его причиной? Боязнь повзрослеть? Быть может, даже передающаяся по наследству генетическим путем? Мы еще так мало знаем о природе человека.

— Надеюсь, ты не считаешь меня собственницей, — спросила Энн, не проявив интереса к обобщениям Лоры.

— Мне всегда казалось, что у тебя с Сэрой очень хорошие отношения. Даже более того — глубокая естественная любовь. Хотя, — добавила она задумчиво. — Сэра, пожалуй, немного инфантильна.

— А я, наоборот, была уверена, что ее поведение вполне соответствует ее возрасту.

— Не сказала бы. Если судить по менталитету, Сэре не дашь ее девятнадцати.

— Но она ведь так уверена в себе, держится с таким чувством собственного достоинства. И умница. Переполнена собственными идеями.

— Вернее сказать, не собственными, а современными. Пройдет еще немало времени, прежде чем у Сэры действительно появятся собственные идеи. А что касается самоуверенности, то она отличает все молодое поколение. Она им необходима, чтобы тверже стоять на ногах. Мы ведь живем в крайне неустойчивое время, все вокруг непрочно, и молодежь не может не ощущать этого. Отсюда и проистекает большинство нынешних неприятностей. Стабильности нет. Домашние очаги рушатся. Нравственные нормы отсутствуют. А молодые побеги, как известно, нуждаются в прочной опоре.

Тут Лора неожиданно улыбнулась.

— Как и женщины определенного возраста, и даже я — не самая, рядовая из них. — Она опустошила свой стакан с пахтой. — А та знаешь, почему я пью пахту?

— Потому что это полезно?

— Да что ты! Просто я полюбила ее с тех пор, как ездила во время каникул на ферму в деревне. А другая причина — чтобы быть оригинальной. Ради позы. Мы ведь все позируем — приходится. А я — даже больше, чем другие. Но, слава Богу, я это вполне осознаю Вернемся, однако, к тебе, Энн. Все, что с тобой происходит, — это нормально. Просто ты вот-вот обретешь второе дыхание.

— Что та называешь вторым дыханием, Лора? Уж не думаешь ли та… — Она замялась.

— Нет-нет, ничего плотского я не подразумеваю. Речь вдет исключительно о нравственных ценностях. Женщины — счастливая часть человечества, но из них девяносто девять из ста об этом не подозревают. Сколько лет было святой Терезе[112], когда она затеяла реформу монастырей? Пятьдесят. И таких примеров можно привести множество. От двадцати до пятидесяти лет женщины в силу своей биологической сущности, заняты по горло, и это естественно. Они целиком отдаются детям, мужьям, любовникам, одним словом, личной жизни. Если же и переключают свою энергию из этих областей на иные цели, то достигают желаемого чисто по-женски, опираясь на эмоции. Но в среднем возрасте происходит естественный второй расцвет, который пробуждает душу и разум женщины. Чем старше она становится, тем больший интерес проявляет к тому, что не входит в сферу ее личной жизни. Интересы мужчин в эту пору жизни сужаются, а женщин — расширяются. Мужчина шестидесяти лет обычно повторяет себя, как граммофонная пластинка. А его сверстница, если она, конечно, личность, становится интересным человеком.

Энн, вспомнив Джеймса Гранта, улыбнулась.

— Женщины стремятся к чему-то новому. Случается, несомненно, что и они в этом возрасте ведут себя как нельзя более глупо, не без того. Некоторые, например, сексуально озабочены. Но в общем средний возраст для женщины — пора больших возможностей.

— Как приятно тебя слушать, Лора! Думаешь, я смогу найти для себя достойное занятие? Скажем, в качестве социального работника?

— Достаточно ли ты любишь своих ближних? — серьезно спросила Лора Уитстейбл. — Ведь без внутреннего горения эта работа невозможна. Не делай ничего такого, чего тебе делать не хочется, — лишь ради того, чтобы погладить себя за это по головке! Осмелюсь утверждать, что в подобных случаях результаты бывают самые плачевные. Если тебе нравится навещать больных старух или возить к морю неопрятных и невоспитанных придурков, то ради Бога, конечно. Многим это приносит радость. Но тебе, Энн, я вообще не советую ударяться в бурную деятельность. Помни — всякое поле время от времени оставляют под паром. До сих пор твоим уделом было материнство. Я не представляю себе тебя в роли реформатора, художника или социального работника. Ты, Энн, самая обыкновенная женщина, но при том очень симпатичная. Подожди. Наберись терпения и жди, не теряя веры и надежды, пока судьба не предоставит тебе какой-нибудь шанс. И тогда жизнь твоя наполнится новым смыслом.

И, помедлив, она спросила:

— А романов у тебя никогда не было?

Энн покраснела.

— Нет, — ответила она, преодолев смущение. — А что, по-твоему, пора уже?

Дейм Лора оглушительно фыркнула, так что звякнули стаканы на столе.

— Ох уж эти мне современные веяния! В викторианскую эпоху секса боялись настолько, что чуть ли не ножки мебели зачехляли! Секса стыдились, его прятали ото всех. Слов нет, это очень скверно. Но в наши дни кинулись в противоположную крайность. Секс сделался чем-то вроде лекарственного препарата, который можно купить в любой аптеке. Наподобие серы или пенициллина. Приходят ко мне молодые женщины и спрашивают: «Может, мне лучше завести любовника?» Или: «Как вы думаете, не следует ли мне родить ребенка?» Можно подумать, что ложиться в постель с мужчиной — не радость, а обязательная процедура. Тебя, Энн, не назовешь страстной женщиной. Но в тебе кроется огромный запас любви и нежности. Быть может, это предполагает и секс, но для тебя он — не главное. Если ты ждешь от меня пророчества, то скажу тебе, Энн, что в скором времени ты снова выйдешь замуж.

— О нет! Вряд ли я на это способна.

— Почему же в таком случае ты купила сегодня букетик фиалок и пришпилила к своему пальто? Обычно ты покупаешь цветы для дома, а не украшаешь ими себя. Эти фиалки, Энн, символ. Ты купила их потому, что в глубине души чувствуешь приближение весны. Твоя вторая весна не за горами.

— Скорее бабье лето, — смутилась Энн.

— Пусть будет так, если тебе больше нравится.

— Твои слова звучат очень убедительно, но, поверь, я купила цветы лишь из жалости к несчастной, дрожавшей от холода продавщице.

— Так думаешь ты. Но это лишь внешний повод. А смотреть следует в корень. Научись читать в самой себе. Познать самое себя — вот что важнее всего в жизни. Боже мой, уже третий час! Мне надо бежать. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Обедаю с Джеймсом Грантом.

— С полковником Грантом? Ах да, разумеется. Симпатичный парень. — Проницательные глаза блеснули. — И давно он так за тобой ухаживает, Энн?

Энн рассмеялась и покраснела.

— У него это вошло в привычку.

— Но он ведь несколько раз делал тебе предложение?

— Да, но, право же, это ровным счетом ничего не означает. Ах, Лора, может, и в самом деле мне надо выйти за него? Оба мы одиноки…

— Слово «надо» к браку неприменимо, Энн. И неподходящий муж хуже чем никакого. Бедный полковник Грант. Хотя, в сущности, жалеть его нечего. Мужчина, который неоднократно делает предложение женщине, но не может добиться ее согласия, принадлежит к той категории людей, которым втайне импонирует поражение. В Дюнкерке[113] он бы безусловно ликовал, но, полагаю, должность командира Легкой бригады[114] была бы ему по душе еще больше! В нашей стране испытывают непонятную нежность к поражениям и промахам, а побед почему-то стыдятся.

Глава 2

1

Едва переступив порог своей квартиры, Энн заметила, что верная Эдит довольно холодно ответила на ее приветствие.

— А я-то приготовила для вас хороший кусочек рыбного филе, — сказала она, появляясь в двери кухни. — И крем в придачу.

— Извини, пожалуйста. Я завтракала с дейм Лорой. Но разве я не предупредила тебя заранее, что не приду?

— Предупредили, и жарить филе я не стала, — проворчала Эдит — высокая тощая женщина с осанкой гренадера и недовольно поджатыми губами. — Пошли за покупками и передумали… Что-то на вас не похоже. Мисс Сэра — да, от нее чего угодно можно ждать. Вот ее перчатки, что она искала, я их нашла после ее ухода. Завалились за тахту.

— Какая жалость! — Энн взяла в руки яркие шерстяные перчатки. — Уехала она благополучно.

— Рада небось без памяти.

— Да, вся компания была в превеселом настроении.

— Посмотрим, как воротятся. Может, и на костылях.

— Господи, Эдит, не говори так!

— Опасные там места, в Швейцарии этой, ужас просто. Сломаешь руку или ногу, а там тебя толком и не вылечат. Под гипсом начинается гангрена, и конец тебе. А вонь от нее какая!

— Будем надеяться, что ничего подобного с Сэрой не случится, — ответила Энн, привыкшая к мрачным предсказаниям Эдит, изрекаемым с неизменным упоением.

— Без мисс Сэры и дом не дом, — сказала Эдит. — Тихо будет, спокойно, словно в могиле.

— Зато ты немного отдохнешь, Эдит.

— Отдохну?! — возмутилась Эдит. — Да что мне с ним, с этим отдыхом, делать? Лучше скрипеть, чем сиднем сидеть, любила говорить моя мать, и я с ней завсегда соглашалась. Пока мисс Сэры нет, подружки ее не бегают взад-вперед каждую минуту, сделаю-ка я генеральную уборку. Давно пора.

— А по-моему, Эдит, в квартире совершенно чисто.

— Это по-вашему. Но мне-то лучше знать. Шторы все надо снять и как следует вытрясти, люстры вымыть, да тут делов непочатый край.

Глаза Эдит горели в предвкушении бурной деятельности.

— Пригласи кого-нибудь себе в помощь.

— Да что я, ошалела? Я все делаю честь по чести, а кто из нонешних-то станет стараться? У вас хорошие вещи, а хорошие вещи и обращения требуют хорошего. А тут еще стряпня, то одно, то другое, вот я со всеми делами и не управляюсь.

— Но ты же прекрасно готовишь, Эдит. Сама знаешь.

Обычное для Эдит выражение глубокого неодобрения на миг уступило место слабой улыбке благодарности.

— Да что готовка, — отмахнулась она. — Я ее и работой-то по-настоящему не считаю.

Уже на пути в кухню Эдит спросила:

— А чай пить когда будете?

— Не сейчас, конечно. Около половины пятого.

— На вашем месте я бы подняла ножки кверху и подремала. Вечером выглядели бы свежей, отдохнувшей. Да и успокоились бы немного.

Энн, засмеявшись, отправилась в гостиную и позволила Эдит устроить ее со всеми удобствами на тахте.

— Ты обращаешься со мной как с маленькой девочкой, Эдит.

— Так ведь, когда я пришла к вашей матушке, вы и были, считай, чуть побольше маленькой девочки, а с тех пор, можно сказать, почти и не меняетесь. Полковник Грант звонил. Напомни, мол, что в ресторане «Могадор», в восемь вечера. Да знает она, знает, говорю я ему. Мужчины все такой народ — суетятся без толку, а уж о военных и говорить нечего.

— Очень мило с его стороны, что он понял, как одиноко мне может быть в первый вечер без Сэры, и пригласил меня в ресторан.

— Да я ничего против полковника не имею, — рассудительным тоном произнесла Эдит. — Суетлив-то он, суетлив, но зато джентльмен до мозга костей. — И, помолчав, добавила: — Мог быть кто и похуже полковника Гранта.

— Что ты имеешь в виду, Эдит?

Эдит устремила на Энн немигающий взор.

— Что бывают джентльмены и похуже полковника Гранта… А кстати, раз мисс Сэра уехала, мы, верно, и мистера Джерри увидим нескоро.

— Он тебе не нравится, Эдит?

— Ну это как сказать… Он и нравится и не нравится. Что-то в нем есть — этого не отнимешь. Но полагаться на него нельзя. Дочь моей сестры, Марлен, вышла замуж за такого типа. Больше полугода ни на какой работе не удерживается. И что бы ни случилось, он тут ни при чем.

Эдит вышла из комнаты, а Энн блаженно откинулась на подушки и закрыла глаза.

Проникавший сквозь закрытое окно приглушенный звук уличного транспорта лишь приятно ласкал слух, напоминая отдаленное жужжание пчел. Стоявшие в вазе на столе рядом желтые нарциссы источали сладкий аромат.

На душе у Энн было покойно и светло. Она будет скучать по Сэре, но, может, не так уж и плохо побыть немного одной.

Что за странное беспокойство охватило ее утром!

«Интересно, кого еще полковник Грант пригласил на обед?» — подумала она, засыпая.

2

«Могадор» был маленький старомодный ресторан с на редкость спокойной обстановкой, где подавали хорошую еду.

Энн пришла первой из приглашенных и в баре холла сразу увидела полковника Гранта, который то и дело с беспокойством поглядывал на часы.

— Ах, Энн! — Он вскочил на ноги. — Пришли! — Он с одобрением скользнул глазами по ее черному вечернему платью с единственной ниткой жемчуга на шее. — Когда красивая женщина еще и пунктуальна, это вдвойне приятно.

— Я опоздала не больше чем на три минуты, — улыбнулась Энн.

Джеймс Грант был высокий мужчина с военной выправкой, ежиком седых волос и упрямым подбородком.

Он снова посмотрел на часы.

— Нет бы всем остальным прийти вовремя! Стол для нас будет накрыт в четверть девятого, а до этого еще надо успеть выпить аперитив. Вам хересу? Вы ведь предпочитаете его коктейлю, не так ли?

— Да, пожалуй. А кто еще должен быть?

— Мэссингемы. Вы их знаете?

— Ну конечно!

— И Дженнифер Грэхем. Моя кузина, но, боюсь, вы с ней незнакомы.

— По-моему, однажды я уже с ней встречалась у вас.

— А кроме того, Ричард Колдфилд. Я только вчера его встретил. Мы не виделись много лет, большую часть жизни он провел в Бирме. Возвратившись сюда, чувствует себя сейчас не в своей тарелке.

— Могу себе представить.

— Хороший парень Ричард Колдфилд. Не повезло ему ужасно. Горячо любимая жена умерла при родах первого ребенка. Он никак не мог утешиться, в конце концов понял, что лучше уехать, и отправился в Бирму.

— А ребенок?

— О, ребенок тоже умер.

— Как печально!

— А вон и Мэссингемы!

Миссис Мэссингем, которую Сэра за глаза неизменно называла «мэм-сахиб»[115], еще издали заулыбалась им, выставляя напоказ два ряда ослепительных зубов. Это была долговязая жилистая дама, с лицом высохшим и поблекшим за много лет, проведенных в Индии. Муж ее, толстяк-коротышка, в разговоре предпочитал телеграфный стиль.

— Рада снова видеть вас, — сказала миссис Мэссингем, тепло пожимая руку Энн. — Как приятно прийти на обед в соответствующем туалете. А у меня, по-видимому, до вечернего платья так руки и не дойдут. Пользуюсь тем, что, приглашая к обеду, обычно присовокупляют: «Не переодевайтесь». Да, жить в Англии сейчас довольно трудно, а сколько приходится делать самой! Порой мне начинает казаться, что я не отхожу от кухонной раковины. Нам, сдается мне, здесь не ужиться. Придется опять уезжать, и мы подумываем о Кении[116].

— Все уезжают, — вмешался в разговор ее муж. — Сыты по горло. Чертово правительство.

— А, вон идет Дженнифер, — сообщил полковник Грант. — И с ней Ричард Колдфилд.

Дженнифер Грэхем оказалась высокой женщиной, явно не старше тридцати пяти, с лошадиной физиономией и смехом, напоминающим ржание, а Ричард Колдфилд — джентльменом средних лет с выдубленным на солнце лицом.

Он присел рядом с Энн, и между ними завязалась беседа.

Давно ли он в Англии? Как ему здесь?

К Англии надо привыкнуть, отвечал Колдфилд. По сравнению с довоенным временем все так изменилось!

Он ищет работу, но найти ее не легко, особенно человеку его возраста.

— Да, да, это верно. Все у нас пошло теперь не так!

— Между тем мне еще нет и пятидесяти. — Он улыбнулся детской обезоруживающей улыбкой. — У меня есть небольшой капитал. Подумываю приобрести небольшой участок земли в сельской местности. Стану выращивать овощи для продажи. Или буду разводить кур.

— Только не кур! — воскликнула Энн. — Кто бы из моих знакомых ни испробовал свои силы в птицеводстве, у всех они подхватывали какую-нибудь инфекцию.

— Да-да, огородничество, наверное, лучше. Разбогатеть на нем скорее всего нельзя, но зато жить будет приятно.

Он вздохнул.

— Все пошло вверх тормашками. Если бы у нас сменилось правительство, тогда, быть может, настали бы времена получше.

Обычная панацея от всех зол! Энн промолчала, всем своим видом выражая сомнение.

— Трудное это дело — решить, чем заниматься, — промолвила она. — Столько волнений.

— О нет, волнений никаких. Волнений я не признаю. По моему глубокому убеждению, каждый, кто верит в свои силы и полон решимости чего-то добиться, в конечном итоге достигает желаемого.

От этих слов на Энн повеяло догматизмом.

— Так ли уж? — усомнилась она.

— Уверяю вас, что так. Терпеть не могу людей, которые вечно жалуются на свое невезение.

— Вот здесь мы с вами сходимся! — воскликнула Энн с таким пылом, что брови ее собеседника недоуменно полезли вверх.

— Впечатление такое, что у вас есть опыт подобного рода.

— Да, есть. Один из тех молодых людей, что волочатся за моей дочерью, то и дело потчует нас рассказами о том, как ему в очередной раз не повезло. Поначалу я ему сочувствовала, но сейчас он меня только раздражает.

Тут подала голос сидевшая напротив миссис Мэссингем:

— Нет ничего скучнее этих рассказов о невезении.

— Вы говорите, очевидно, о молодом Джеральде Ллойде? — вмешался в разговор полковник Грант. — Этот никогда ничего не достигнет.

— Значит, у вас есть дочь? — негромко спросил Ричард Колдфилд. — И, по-видимому, довольно большая, раз за ней ухаживают молодые люди.

— О да. Сэре девятнадцать лет.

— И вы ее обожаете?

— Естественно.

На миг лицо Ричарда Колдфилда исказила гримаса боли, и Энн вспомнила, что говорил о нем полковник Грант.

Одинокий человек, этот Ричард Колдфилд, подумала она.

— По вашему виду никак не скажешь, что у вас почти взрослая дочь, — тихо проговорил Колдфилд.

— О, этот комплимент неизменно делают женщинам моего возраста, — рассмеялась Энн.

— Весьма возможно. Но я говорю от чистого сердца. А ваш муж… — Он замялся. — Ваш муж умер?

— Да, очень давно.

— Что же помешало вам выйти замуж еще раз?

Вопрос этот мог бы показаться бестактным, если бы не звучавшее в голосе Колдфилда живое участие. И Энн снова почувствовала, что ее собеседник — человек бесхитростный, бесхитростный и прямой. Он действительно хотел знать истину.

— Потому что… — Она запнулась. А потом со всей искренностью ответила: — Потому что я очень любила мужа. После его смерти я ни разу не влюблялась. Да и потом. Сэра, конечно…

— Да, да, — с вами иного и не могло быть.

Грант, поднявшись со своего места, предложил гостям перейти в обеденный зал ресторана. За круглым столом Энн оказалась между хозяином вечера и мистером Мэссингемом. Завязавшаяся было задушевная беседа с Колдфилдом оборвалась, он теперь вяло переговаривался со своей соседкой — мисс Грэхем.

— Сдается мне, что они подходят друг другу, а? — пробормотал полковник в ухо Энн. — Ему, знаете ли, позарез нужна жена.

Почему-то это замечание неприятно резануло слух Энн. Дженнифер Грэхем с ее резким голосом и лошадиным хохотом! Никак не пара для такого мужчины, как Колдфилд.

Подали устрицы, и общество, не переставая разговаривать, принялось за еду.

— Сэра сегодня утром уехала?

— Да, Джеймс. Надеюсь, там будет достаточно снега.

— В это время года навряд ли. Но, полагаю, так или иначе она хорошо проведет время. Красивая девушка Сэра. Да, кстати, молодой Ллойд не поехал со всей компанией?

— О нет, он только что поступил на работу в фирму своего дяди. Ему нельзя отлучиться.

— Ну и слава Богу. Вам, Энн, следует задушить все это в зародыше.

— В наши дни, Джеймс, такие вещи не очень-то задушишь.

— Нет, почему же? Да и вы не зря же удалили ее на время из Лондона!

— Да. Я надеялась, это пойдет ей на пользу.

— Ах вот как, Энн! Неглупо! Будем надеяться, Сэра заведет в горах какое-нибудь новое знакомство.

— Сэра еще совсем ребенок, Джеймс. Не думаю, что между Джерри Ллойдом и ею было что-то серьезное.

— Возможно, что и не было. Но последний раз, когда я видел их вдвоем, она проявляла к нему искренний интерес.

— Проявлять интерес к своим друзьям — совершенно в характере Сэры. Она точно знает, как с каждым из них себя вести, и добивается, чтобы они неукоснительно следовали ее советам. Она предана им всей душой.

— Прелестная девочка. И очень привлекательная. Но никогда ей не стать такой обаятельной, как вы, Энн. Ей не хватает вашей мягкости. Она — как это сейчас принято говорить? — она «крутая».

Энн улыбнулась.

— Мне Сэра не кажется «крутой». Это просто такой стиль — у нынешних молодых людей.

— Может быть, может быть… Но некоторым из этих девочек не мешало бы кое-чему поучиться у своих матерей.

Он посмотрел на нее с такой нежностью, что Энн физически ощутила волну теплоты. «Бедный Джеймс, — подумала она. — Как хорошо он ко мне относится. Кто-кто, а он-то считает меня идеалом. Ну не глупо ли, что я отвергаю его предложения? Он бы окружил меня любовью и заботой».

К сожалению, в этот самый миг полковник Грант принялся рассказывать одну из своих историй. Была она длинная, в ней участвовал один из его подчиненных и жена майора, происходило дело в Индии, а слышала ее Энн, по крайней мере, уже раза три.

И тепло так же неожиданно отхлынуло. Она принялась разглядывать своего визави — Ричарда Колдфилда, пытаясь разгадать, что он за человек. Пожалуй, чересчур самоуверен, не говорит, а изрекает, показалось ей. Нет, нет, тут же поправила она себя, на самом деле он не такой. Подобная манера держать себя — просто защитная броня, в которую он облачается в этом чужом и, возможно, враждебном мире.

Если всмотреться повнимательнее, лицо у него грустное. Лицо одинокого человека.

У него скорее всего масса достоинств. Должно быть, добрый, честный, справедливый человек. Но в то же время упрямый и, возможно, не чуждый предрассудков. Не любит насмешек — ни над другими, ни над собой. Из тех людей, которые, почувствовав себя любимыми, расцветают.

— …и верите ли? — Полковник приблизился к концу своего повествования, и в голосе его зазвучали торжествующие нотки. — Все это время Сейс был в курсе происходящего!

Энн вздрогнула, вернувшись к действительности, вспомнила, что ей надлежит делать, и — как и ожидал полковник — весело рассмеялась.

Глава 3

1

Открыв глаза на следующее утро, Энн не сразу поняла, где она. Едва просматривающееся в затемненной спальне окно должно находиться не справа, а слева… Да и дверь и платяной шкаф совсем не там, где им положено быть.

Придя немного в себя, она сообразила, что видела сон. В этом сновидении она, еще совсем девчонка, приезжает в родной дом на Эпплстрим. Мать и молодая еще Эдит встречают ее с распростертыми объятиями, сама она, взволнованная чрезвычайно, бегает по саду, восторгаясь то одним, то другим, затем входит в дом. Там все по-прежнему — довольно темный коридор ведет в гостиную, обитую ситцем. И вдруг мать говорит: «Чай мы будем пить сегодня здесь» — и через другую дверь выводит ее в новую, незнакомую комнату. Веселенькая комната, залитая солнцем, уставлена мебелью в ярких ситцевых чехлах и полна цветов. «Ты ведь и не подозревала о существовании этих комнат в доме, не так ли?» — произносит кто-то над ее ухом. — «Мы и сами обнаружили их лишь в прошлом году». Они минуют еще несколько новых для нее комнат и по небольшой лесенке поднимаются наверх, где оказывается несколько спален, тоже совершенно восхитительных.

И, пробудившись, Энн какой-то частью своего существа продолжала жить во сне. Она ощущала себя девочкой, стоящей на пороге самостоятельной жизни. Эти никому не ведомые комнаты! Как странно, что все эти годы никто о них не знал! Когда их обнаружили? Совсем недавно? Или несколько лет назад?

Но вот сквозь приятную полудрему начала пробиваться реальность. Это всего-навсего сон, такой прекрасный сон! И сердце ее чуть сжалось от печали о безвозвратно миновавшем. Ибо вернуться назад невозможно. И как странно, что сновидение об открытии в доме еще нескольких самых заурядных комнат пробудило в ее душе такой восторг! Она даже по-настоящему огорчилась оттого, что на самом деле этих комнат нет и не было никогда.

Энн продолжала лежать в постели, наблюдая за тем, как очертания окна вырисовываются все отчетливее. Сейчас, должно быть, довольно поздно, уж никак не меньше девяти утра. В это время года светает не рано. Слава Богу, что Сэра в Швейцарии, наслаждается солнцем и снегом.

Но в этот миг даже Сэра не была для Энн вполне реальной. Расплывчатый образ — где-то там, вдалеке…

Зато вполне реальным казался дом в Кемберленде[117], ситцевые чехлы, солнечное сияние, цветы и… ее мать. И стоящая рядом Эдит с почтительным и в то же время осуждающим выражением на молодом, гладком лице, еще не тронутом морщинами.

Энн улыбнулась и позвала:

— Эдит!

Войдя, Эдит отдернула шторы.

— Вот и хорошо! — произнесла она одобрительно. — Поспали на славу. Мне не хотелось вас будить. Денек-то выдался не ахти какой. Вроде бы туман подымается.

Вид из окна был действительно невеселый, воздух казался темно-желтым. Но ничто не могло поколебать хорошего настроения Энн. Она продолжала, лежа, улыбаться своим воспоминаниям.

— Завтрак готов. Сейчас принесу.

Стоя уже на пороге, Эдит с любопытством обернулась на свою госпожу.

— Чтой-то вы больно довольные нонче. Никак, хорошо повеселились вчера вечером.

— Вчера вечером? — Энн на секунду растерялась. — Да-да, конечно, было очень приятно. А перед самым пробуждением, Эдит, мне снилось, будто я снова у мамы. Дело происходит летом, ты тоже там, и мы вместе осматриваем новые комнаты, о которых прежде ничего не знали.

— И хорошо, что не знали, сказала бы я, — откликнулась Эдит. — Помещения и так хватало. Развалюха старая, но огромная. Одна кухня чего стоит! Как вспомню, сколько угля пожирало отопление, аж оторопь берет! Слава Богу, он в ту пору был недорог.

— Ты, Эдит, приснилась мне совсем молодой, да и я тоже.

— Да ведь часы назад не поворотишь, как ни старайся. Хоть из кожи вон вылезь, не получится. То времечко миновало, ушло навсегда.

— Миновало и ушло навсегда, — тихонько повторила Энн.

— Но я и так довольная тем, что есть. Силы мне не занимать, здоровье в порядке, хоть врачи и говорят, что как раз посеред жизни у человека внутри появляются опухоли. Мне и то уже раз или два померещилось, что и у меня такая выросла.

— Я уверена, Эдит, что ничего подобного у тебя нет.

— Да кто ж это может знать наперед? Ничегошеньки не известно, пока тебя не отвезут в больницу и там взрежут, ан смотришь — уже поздно. — И Эдит с мрачным удовлетворением на лице вышла наконец из комнаты.

Несколько минут спустя она возвратилась с завтраком на подносе — чашечкой кофе и тостом на тарелочке.

— Пожалуйста, мэм. Садитесь, а я подоткну вам подушки под спину поудобнее.

Энн взглянула на Эдит и с чувством воскликнула:

— Как ты добра ко мне!

Эдит смутилась так, что покраснела до ушей.

— Я просто знаю, что к чему, вот и вся недолга. Да и надо ж кому-то присматривать за вами. Вы не то что эти железные дамы. Взять, к примеру леди Лору. Да рядом с ней и самому Папе Римскому делать нечего!

— Леди Лора замечательный человек, Эдит.

— Знаю. Слыхала ее выступления по радио. Да и без того — стоит лишь взглянуть на нее и сразу понимаешь, она персона важная. Даже, я слышала, умудрилась замуж выйти. А где ж теперь ее муж, развелись или помер?

— О да, он умер.

— Оно и к лучшему, должно быть. Она не из тех женщин, с которыми джентльмену уютно жить, хотя, что и говорить, среди мужиков найдутся и такие, что рады бы собственную жену нарядить в мужские брюки.

И Эдит направилась к двери, приговаривая:

— А вы, голубушка, не спешите. Отдохните как следует, понежьтесь в постельке-то, вспомните что-нибудь хорошее, уж отдыхать так отдыхать.

«Отдыхать! — с иронией подумала Энн. — Какой же это отдых?»

И все же, конечно, отдых. Уже одно изменение привычного ритма жизни само по себе есть отдых. Когда рядом дочь, которую обожаешь, где-то в глубине души тебя постоянно точит червь сомнения: «А хорошо ли ей?» и «Подходят ли ей ее подруги X, У, Z?», «Вчера на танцах произошло что-то неладное. Что бы это могло быть?».

Энн никогда ни во что не вмешивалась, не задавала вопросов. Сэре, считала она, самой решать, что рассказать матери, а о чем промолчать, самой усваивать уроки, преподаваемые ей жизнью, и делать из них выводы и самой выбирать себе друзей. Но все равно — любя свое дитя, как забыть о его проблемах? К тому же в любой момент может понадобиться помощь. Если Сэре захочется обратиться к маме за сочувствием или даже за практической помощью, та должна быть тут как тут.

Иногда Энн говорила себе: «Может настать такой день — и мне следует быть к нему готовой, — когда Сэре в чем-то не повезет. Но и видя ее в несчастье, я не вправе первой начинать разговор. Она должна сама меня об этом попросить».

В последнее время ей все большее беспокойство доставляла нарастающая на глазах симпатия Сэры к Джеральду Ллойду, молодому человеку, вечно всем недовольному и ворчащему на все и вся. И отъезд Сэры радовал ее в первую очередь потому, что дочка, по крайней мере, три недели не будет с ним видеться и познакомится с другими молодыми людьми.

А пока Сэра в Швейцарии, можно на время перестать денно и нощно думать о ней и расслабиться. Расслабиться в своей удобной постели и обдумать, как провести наступающий день. Вчера в ресторане было очень приятно. Милый Джеймс — сама доброта, — вот только, бедняга, какой зануда! Эти его бесконечные рассказы!

Нет, мужчинам старше сорока пяти лет положительно следует заречься рассказывать какие-либо истории или анекдоты. Они бы и сами дали обет воздержания, если бы могли представить, какое уныние овладевает окружающими от первой же фразы: «Не помню, рассказывал ли я вам о курьезном случае, который однажды произошел со мной…»

Никто, разумеется, не запрещает заметить в ответ: «Да, Джеймс, вы уже рассказывали мне об этом три раза». Но миляга Джеймс, бедняжка, так расстроится! Нет-нет, нельзя его так огорчать!

А другой мужчина, присутствовавший на обеде? Ричард Колдфилд, конечно, намного моложе, но, кто знает, быть может, и он в свое время начнет пересказывать длинные скучнейшие истории…

«Не исключается, — подумала Энн. — Впрочем, вряд ли. Он скорее походит на человека властного, склонного к нравоучениям. Полного предрассудков и избитых истин. Таких можно иногда и поддеть — слегка… Иногда его, наверное, заносит, но малый он славный и к тому же одинокий… Очень, очень одинокий…» И ей стало жаль его. Современный Лондон разочаровал его и огорошил. Интересно, какую работу он сможет найти? В наши дни это совсем не просто… Скорее всего придется ему купить ферму или просто участок земли, годной для огорода, и обосноваться где-нибудь в сельской глубинке.

Доведется ли им встретиться еще раз? Надо будет в ближайшее время пригласить Джеймса на обед. Вместе с Ричардом Колдфилдом. Это будет доброе дело, ведь он так одинок! И пригласить еще какую-нибудь даму. Потом можно поехать в театр…

Какой шум, однако, производит Эдит!

И в самом деле, из-за стены, за которой находилась гостиная, доносились такие звуки, словно там двигала мебель целая армия рабочих. Грохот, скрежет, изредка пронзительное завывание пылесоса. Эдит, видно, разошлась вовсю.

Но тут приоткрылась дверь и Эдит заглянула в спальню. С головой, повязанной тряпицей, она походила на исступленную жрицу, при исполнении некоего экстатического обряда.

— На ленч небось в город отправитесь? Насчет тумана я дала промашку. День будет на славу. Не подумайте, я не к тому, что забыла про тот кусок рыбы. Не забыла. Но если она долежала до сегодня, то и до вечера не протухнет. Ничего не скажешь — холодильники и правда продукты сохраняют, хотя вкус потом уж не тот, скажу я вам.

Энн взглянула на Эдит и рассмеялась.

— Договорились — ленч где-нибудь на стороне!

— Да нет, чего там, если желаете, оставайтесь, я не против.

— Ладно, ладно, Эдит, только не убивайся. Если уж ты затеяла генеральную уборку, то почему бы тебе не пригласить в помощь миссис Хоппер?

— Миссис Хоппер, миссис Хоппер! Ей бы прыгать хоп-хоп! на танцульках! Давеча была она у нас, я ей велела отчистить каминную решетку, латунную, еще вашей матушки. Так что вы думаете? Грязь как была, так вся и осталась. Линолеум мыть — больше эти женщины ничего не умеют, а линолеум любой дурак вымоет. Помните каминные решетки из кованого железа у нас на Эпплстрим? Вот их отчистить, это да! Так они у меня блестели как новенькие, скажу я вам. А тут у вас есть хорошая мебель, протереть ее полиролем одно удовольствие. Жаль только, много уж очень всякой встроенной дребедени.

— Но они облегчают тебе работу.

— Зато квартира как гостиница. Значит, вы на завтрак уйдете? Тогда я сверну все ковры.

— А вечером можно мне вернуться? Или чтобы я переночевала в гостинице?

— Все вам хиханьки да хаханьки, миссис Энн. Промежду прочим, двойная кастрюля, что вы купили в Офицерском, никуда не годится. Во-первых, она слишком велика, а потом — в ней неудобно мешать, мне бы вот такую, как прежняя.

— Боюсь, Эдит, таких больше не делают.

— Ох уж это мне правительство, — с отвращением воскликнула Эдит. — А как насчет фарфоровых вазочек для суфле? Мисс Сэра любит, чтобы суфле подавали в таких.

— У меня выскочило из головы, что ты просила их купить. Вазочек в продаже как раз сколько угодно.

— Вот видите! И дело вам нашлось.

— Да что с тобой, Эдит! — не выдержала Энн. — Ты разговариваешь со мной так, словно я маленькая девочка, которую ты посылаешь пойти погулять и покатать свой обруч.

— А когда мисс Сэры нет, вы и впрямь кажетесь мне моложе. Но ведь я, мэм, только предлагаю вам. — Эдит выпрямилась во весь свой рост и заговорила с холодной деловитостью: — Ежели случится вам быть близ Офицерского универмага или магазина Джона Баркера…[118]

— Ладно, ладно, Эдит, иди в гостиную и катай там свой обруч.

— Будь по-вашему. — Эдит обиженно удалилась.

Грохот и скрежет возобновились, но сейчас к ним добавились новые звуки. Высоким голосом, отчаянно фальшивя и перевирая слова, Эдит пыталась воспроизвести один из самых мрачных псалмов:

В сей темной юдоли печали и боли

Для сердца отрады нет.

Но Ты нас омой Своей Кровью Святой,

Да узрим во скорби свет!

2

В посудном отделе Офицерского универмага Энн испытала истинное удовольствие. В наше время, когда магазины завалены некачественными и некрасивыми вещами, особенно приятно лишний раз убедиться в том, что англичане не разучились делать хорошую посуду, как стеклянную, так и фарфоровую.

Оценить ее по достоинству Энн не помешали ярлыки с надписью «Только на экспорт», прикрепленные к некоторым из предметов, выставленных сверкающими рядами. Бегло осмотрев их, она перешла к столам, где стояли остатки от экспорта и всегда толпились женщины, зорким оком выискивающие что-нибудь подходящее.

Сегодня ей повезло. Довольно быстро она обнаружила почти полный сервиз для завтрака, который состоял из больших круглых коричневых керамических чашек, покрытых глазурью и красивой росписью. Прельстившись более-менее доступной ценой, Энн поспешила его купить, и правильно сделала. Она еще диктовала продавцу свой адрес, когда подбежала другая покупательница и взволнованно воскликнула:

— Я его беру.

— Простите, мадам, сервиз, к сожалению, продан.

— Мне очень жаль, — неискренне произнесла Энн, чрезвычайно довольная своим приобретением, и отошла от прилавка. Кроме того, она нашла очень симпатичные вазочки для суфле, как раз требуемого размера, не фарфоровые, правда, а стеклянные, но решила, что Эдит тем не менее не станет особенно придираться.

Покинув посудный отдел, Энн пересекла улицу и направилась в отдел садоводства. Подвесной оконный ящик для цветов разломался, и Энн решила заказать новый.

Едва она вступила в переговоры с продавцом, как за ее спиной раздался голос:

— О, миссис Прентис! Добрый день!

Повернувшись, Энн увидела перед собой Ричарда Колдфилда.

Весь его вид выражал столь неподдельную радость, что Энн не могла не почувствовать себя польщенной.

— Как приятно встретить вас здесь! Совпадение просто удивительное! Я, признаюсь, именно в этот момент думал о вас. Вчера вечером я, понимаете ли, все собирался с духом спросить вас, где вы живете и нельзя ли мне вас навестить. Но так и не решился. Побоялся, как бы вы не сочли это дерзостью с моей стороны. Друзей у вас, должно быть, хоть отбавляй и…

Энн прервала его:

— Приходите, конечно, я буду рада. Я как раз сегодня утром подумала, что надо бы пригласить на обед полковника Гранта, причем вместе с вами.

— Да? В самом деле?

Откровенное желание увидеться с ней и радость от полученного приглашения были столь явно написаны на лице Ричарда Колдфилда, что сразу расположили Энн к нему. Бедняга, до чего же он одинок! От радости улыбается совершенно по-мальчишески.

— А я тут заказываю себе заоконный ящик для цветов. Единственная возможность иметь в квартире некое подобие садика.

— Да-да, наверное.

— А вас что привело сюда?

— Я присматриваюсь к инкубаторам.

— Значит, еще продолжаете думать о курах!

— В какой-то мере, да. Меня интересует новейшее оборудование для птицеводства. В частности, вот этот электрический аппарат.

Они не спеша двинулись к выходу, как вдруг Ричард Колдфилд на едином дыхании выпалил:

— Я бы хотел, если вы, конечно, еще не приглашены на ленч… не примете ли вы мое приглашение… если других дел у вас нет…

— Спасибо. С превеликим удовольствием. Дело в том, что моя домработница Эдит вошла в раж весенней уборки и категорически запретила мне приходить на ленч домой.

Ричард Колдфилд даже не улыбнулся. Но удивился до крайности.

— Так она командует вами?

— Эдит на привилегированном положении.

— Все равно слуг, понимаете ли, нельзя так портить.

«Он меня поучает», — с юмором подумала Энн. Но вслух произнесла очень мягко:

— Слуг, которых еще можно бы испортить, осталось не так уж и много. А Эдит не столько прислуга, сколько друг. Она уже много лет со мной.

— Понимаю, понимаю. — Он почувствовал, что Энн его поправила, но остался при своем мнении. Эта тактичная женщина явно находится под пятой деспотической прислуги. Она не из тех, кто умеет за себя постоять. Слишком мягкая и уступчивая по природе.

— Весенняя уборка? — поинтересовался он. — Не рановато ли — в это время года?

— Пожалуй. Вообще-то ее полагается делать в марте. Но моя дочь уехала вчера на несколько недель в Швейцарию, поэтому убирать можно только сейчас. При ней у нас не дом, а проходной двор.

— Вы скучаете по ней, должно быть?

— Разумеется.

— В наше время девушки дома не засиживаются. Как я себе представляю, их тянет как можно скорее начать свою собственную жизнь.

— В наше время не больше, чем прежде. Так что ваше открытие несколько устарело.

— Ах вот как. День сегодня замечательный, правда? Не хотите ли пройти через парк, или это для вас слишком утомительно?

— Ничуть. Я и сама только что собиралась это предложить.

Они пересекли Виктория-стрит и по узкому переулку вышли к станции метро Сент-Джеймс-Парк. Взгляд Колдфилда задержался на статуях работы Эпстайна[119].

— Вы в них что-нибудь находите? Как можно подобные чучела называть произведениями искусства?

— По-моему, можно. Даже наверняка можно.

— Но ведь вам они не могут нравиться?

— Лично мне нет. Я по старинке люблю классику и все те направления в скульптуре, к которым привыкла с детских лет. Но это не означает, что у меня самый лучший вкус. По моему убеждению, человек должен уметь понимать новые формы изобразительного искусства. Да и музыки тоже.

— Музыка! По-вашему, это музыка!

— Не кажется ли вам, мистер Колдфилд, что вы слишком категоричны?

Резко повернув голову, он посмотрел ей прямо в глаза. Энн, покрасневшая и взволнованная, твердо встретила его взгляд.

— Категоричен? Может быть, может быть. Я полагаю, что у человека, после долгого отсутствия возвратившегося на родину, все, что не связано с его воспоминаниями, вызывает протест. — Внезапно он улыбнулся. — Придется вам мною заняться.

— Что вы, я и сама невероятно старомодна, — поспешно ответила Энн. — Сэра часто смеется надо мной. Но я осознаю, как прискорбно, что… ну как бы выразиться… что по мере приближения человека, прямо скажем, к старости он словно бы захлопывает свое сознание от всего нового. И становится не только скучным для окружающих, но и сам очень многое в жизни теряет.

Некоторое время Ричард шел молча.

— Смешно слушать, как вы, применительно к себе, рассуждаете о старости, — сказал он наконец. — Такой молодой женщины, как вы, я уже давно не встречал. Вы значительно моложе всех этих шумных девиц. Они на меня просто страх наводят.

— Да и на меня в какой-то мере тоже. Но я неизменно убеждаюсь в том, что они — существа добрые.

Наконец они достигли ворот Сент-Джеймсского парка. К этому времени солнце полностью вышло из-за облаков и стало почти тепло.

— Куда мы пойдем?

— Давайте посмотрим пеликанов.

С удовольствием наблюдая за птицами, они, не переставая, говорили об этих и других водоплавающих. Избавившийся от первоначального смущения, Ричард держался с мальчишеской непринужденностью и оказался очень приятным собеседником. Смеясь и болтая, они оба чувствовали себя как нельзя лучше в обществе друг друга.

— Может, присядем ненадолго? — предложил Ричард. — Если только вы не боитесь простудиться.

— Да нет, я одета тепло.

Усевшись на стулья, они продолжали любоваться водной гладью, своим нежным колоритом напоминавшей японские гравюры.

— Каким красивым бывает Лондон, — произнесла растроганная Энн. — Но не всегда это замечаешь.

— Для меня это просто открытие.

После минутного молчания Ричард произнес:

— Моя жена часто повторяла, что в Лондоне как нигде чувствуется приход весны. Набухшие зеленые почки, расцветающий миндаль, а позже — цветущая сирень гораздо выразительнее на фоне кирпича и каменных стен. За городом, говорила она, весна подступает постепенно и распространяется на такие большие пространства, что ее и не охватишь глазом. А в городском садике все происходит в течение одной ночи.

— Мне кажется, она была права.

Не глядя на Энн, Ричард с трудом выдавил из себя:

— Она умерла. Много лет назад.

— Я знаю. Мне говорил полковник Грант.

Ричард повернулся к ней.

— А он сказал вам, как она умерла?

— Да.

— С тех пор я живу с чувством вины. Меня неотступно преследует мысль, что я ее убил.

— Я вас понимаю. На вашем месте я чувствовала бы то же. Но ведь на самом деле все не так, и вы это знаете.

— Но это так.

— Нет, не так. С точки зрения вашей жены, да и любой женщины. Женщина сама осознает всю степень риска. И вдет на него. Это заложено в ней, в ее любви. Она, не забывайте, хочет иметь ребенка. Ваша жена ведь хотела ребенка?

— Даже очень. Элин так радовалась, что у нас будет ребенок. Я тоже. Она была молодая здоровая девушка. Никаких оснований для волнений не было.

И они снова помолчали.

— Какое несчастье, — промолвила Энн. — Мне так жаль!

— Но это было давным-давно.

— А ребенок тоже умер?

— Да. И знаете, в какой-то мере я даже этому рад. Мне кажется, что я возненавидел бы бедную малютку. Ибо всегда помнил бы, какой ценой оплачена ее жизнь.

— Расскажите мне о вашей жене.

И, сидя под бледными лучами негреющего солнца, он стал рассказывать ей об Элин. О том, какой красивой она была, какой веселой. И о внезапно находивших на нее приступах отстраненности, тогда он недоумевал, о чем она думает и почему в этот миг так далека от него.

Вдруг он оборвал себя на полуслове и заметил с удивлением:

— Столько лет я об этом ни с кем не разговаривал.

А Энн лишь мягко подбодрила его:

— Продолжайте, пожалуйста.

Счастье оказалось коротким, слишком коротким. Ухаживал он за Элин три месяца, затем свадьба со всей обязательной суетой, против которой он возражал, но настояла ее мать. Медовый месяц они провели в автомобильной поездке по Франции — осматривали замки Луары[120].

— Стоило ей сесть в машину, как она почему-то начинала нервничать. Даже для храбрости держала руку у меня на колене. Не знаю, отчего на нее нападал такой страх — в автомобильную аварию ей попадать не случалось. — Помолчав, он тихо добавил: — После того, что произошло, потом, уже в Бирме, мне часто казалось, будто у меня на колене ее рука. Только представьте себе это, если сможете. В голове не укладывалось, что ее больше нет — совсем нет…

«Да, — подумала Энн, — очень точно сказано — именно что не укладывалось в голове». Так было и с ней после смерти Патрика. Ей все мерещилось, что он где-то тут, рядом, вблизи. Что он обязательно каким-то образом даст ей почувствовать свое присутствие. Не мог он уйти из жизни совсем, бесследно! Какая ужасная пропасть отделяет живых от мертвых!

Ричард между тем продолжал. Они с Элин зажили в маленьком домике, в тупике; радом с зарослями под окнами рос куст сирени и грушевое дерево.

Едва он выговорил, резко и отрывисто, последнюю фразу, как снова удивился:

— Не знаю, зачем я вам это рассказываю.

Но он знал. И понимал, что знает, хоть и не хотел себе в этом признаться, когда, волнуясь, спросил Энн, куда бы она предпочла отправиться на ленч — в его клуб, где есть отдельный флигель, куда можно приходить с дамами, или в ресторан; Энн остановила свой выбор на клубе, они поднялись и направились на Пэлл-Мэлл[121].

В холодном неуюте зимней еще красоты парка он прощался с Элин.

Он оставил ее здесь, на берегу озера, среди деревьев, простирающих к небу свои голые ветви.

Последний раз он вернул ее к жизни, в расцвете юных сил, во всем трагизме ее участи, то была элегия, погребальная песнь, хвалебный гимн, все вместе.

Но и похороны.

Он оставил Элин там, в парке, а сам ушел на улицы Лондона рука об руку с Энн.

Глава 4

— Миссис Прентис дома? — спросила, входя, дейм Лора Уитстейбл.

— Сейчас нет. Но, думаю, вот-вот подойдет. Может, подождете, мэм? Она вам будет рада, это уж точно.

И Эдит почтительно посторонилась, пропуская гостью.

— Минут пятнадцать посижу, не больше. Давно ее не видала и не слыхала.

— Да, мэм.

Эдиг проводила Лору в комнату и, нагнувшись, включила электрокамин. Леди Лора, оглядевшись, испустила возглас удивления.

— Мебель передвинули. Этот столик стоял в углу. Да и тахта находилась не здесь.

— Миссис Прентис решила, что неплохо бы все переставить. Однажды прихожу домой, смотрю, а она себе двигает и двигает мебель, и даже подымает. «Ах, Эдит, — говорит она, — не кажется тебе, что так гораздо лучше? Комната вроде стала просторнее».

Мне так не показалось, но я, известное дело, промолчала. У вас, у леди, свои капризы Только говорю ей: «Вы, главное, мэм, не увлекайтесь, а то перенапряжетесь, оглянуться не успеете, внутренности-то и сдвинутся с места, а обратно не станут». Кто-кто, а я-то это хорошо знаю. Так с моей золовкой случилось. Оконную раму, видите ли, хотела вытащить. Ну и до конца дней своих и провалялась в постели.

— И напрасно, скорее всего, — резко оборвала ее дейм Лора. — Слава Богу, мы преодолели заблуждение, будто постельный режим панацея ото всех зол.

— Теперь даже после родов отлежаться не дают, — осуждающе произнесла Эдит. — Вон мою племянницу, совсем девчонку, подняли бедняжку на пятый день.

— Состояние здоровья нашего народа сейчас значительно лучше, чем было когда-то.

— Наверное, так. Даже и сомнений быть не может, — мрачно согласилась Эдит. — Взять, к примеру, хоть меня. Слабая была девчоночка, хуже не бывает. Никто и не думал, что я выживу. То в обморок падаю, то какие-то спазмы меня одолевают. А зимой хожу прям-таки синяя — так меня холод донимал.

Не испытывая интереса к детским недомоганиям Эдит, дейм Лора внимательно изучала расстановку мебели.

— А так, пожалуй, лучше, — сообщила она. — Миссис Прентис права. И как это она раньше до этого не додумалась.

— Вьет гнездышко, — многозначительно изрекла Эдит.

— Что, что?

— Гнездышко, говорю, вьет. Я видела птиц за этим занятием. Бегают вокруг да около, зажав веточку в клювике.

— А-а-а.

И женщины переглянулись. Выражение их лиц оставалось бесстрастным, хотя они только что обменялись весьма важной информацией.

— Часто она встречается с полковником Грантом в последнее время? — не выдержала дейм Лора.

— Бедный джентльмен, — покачала головой Эдит. — Если вы спросите меня, то я скажу, что ему отставку дали. Обошли его на повороте, — пояснила она свою мысль.

— Вот как. Понимаю, понимаю.

— А симпатичный был джентльмен. — Эдит говорила о Гранте в прошедшем времени, будто хоронила его. И добавила, уже выходя из комнаты: — А вот кому перестановка не понравится, так это мисс Сэре. Она никаких перемен не любит.

Лора Уитстейбл подняла свои густые брови. Затем взяла с полки первую попавшуюся под руку книгу и стала небрежно ее перелистывать.

Вскоре звякнул ключ в замке, дверь квартиры открылась. В маленькой прихожей весело переговаривались голоса, один принадлежал Энн, второй — незнакомому мужчине.

— Ах, почта! — воскликнула Энн. — Письмо от Сэры.

Входя в гостиную с конвертом в руке, на пороге она замерла от неожиданности.

— О Лора, как я рада тебя видеть! — вскричала Энн, поворачиваясь к следовавшему за ней спутнику. — Знакомьтесь: мистер Колдфилд, дейм Лора Уитстейбл.

«Ничего особенного, — подумала дейм Лора, вглядевшись в нового знакомого. — Временами упрямый. Честный. Добрый. Без чувства юмора. Возможно, сентиментален. И очень влюблен в Энн».

И она завела с ним непринужденную беседу.

— Велю Эдит принести нам чаю, — пробормотала Энн и вышла из комнаты.

— Для меня не надо, — крикнула дейм Лора ей вслед. — Уже поздно, дело к шести.

— А мы с Ричардом были на концерте и выпьем чаю. А тебе чего?

— Бренди с содовой.

— Хорошо.

— Вы любите музыку, мистер Колдфилд? — спросила дейм Лора.

— Да, особенно Бетховена.

— Все англичане любят Бетховена. А меня от него — стыдно признаться — клонит в сон. Правда, я, к сожалению, вообще не очень музыкальна.

— Сигарету, дейм Лора? — Колдфилд протянул ей свой портсигар.

— Нет, благодарю вас, я предпочитаю сигары. Значит, — она лукаво взглянула на него, — вы принадлежите к тому типу мужчин, который в шесть часов вечера вместо коктейля или хереса пьет чай?

— Нет, не сказал бы. Не такой уж я любитель чая. Но чай как-то больше подходит Энн, и… — Он замялся. — Я что-то не то сказал.

— Именно то. Вы проявили проницательность. Я вовсе не хочу этим сказать, что Энн не любит коктейлей или хереса, она как раз любит, но она из тех женщин, которые лучше всего выглядят за чайным подносом, притом уставленным чашками и блюдцами из тонкого фарфора и старинным серебром.

Ричард расцвел от удовольствия.

— Вы совершенно правы.

— Мы так давно знакомы с Энн, что я успела хорошо ее изучить. И я очень к ней привязана.

— Знаю. Она часто говорит о вас. Ну и, разумеется, я наслышан о вас также из других источников.

Дейм Лора ободряюще улыбнулась ему.

— О да, я одна из самых известных женщин в Англии. Я то заседаю по комитетам, то высказываю свою точку зрения по радио, то предлагаю человечеству наилучший рецепт выживания. Но при этом никогда не забываю одной весьма важной истины: что бы ни сделал человек на протяжении всей своей жизни, на самом деле это — ничтожно мало и с легкостью могло быть совершено кем-нибудь другим.

— Что вы, что вы! — запротестовал Ричард. — Как можно было прийти к столь обескураживающему выводу?

— Ничего обескураживающего в нем нет. Человек должен сознавать ничтожность своих усилий.

— Никак не могу с вами согласиться.

— Не можете?

— Не могу. Мне представляется, что человек, будь то мужчина или женщина, может сделать нечто значительное лишь в том случае, если прежде всего верит в себя.

— Да почему же?

— Конечно, дейм Лора…

— Я очень консервативна И в силу этого уверена, что человек должен знать самого себя, а верить — в Бога.

— Знать, верить — разве это не одно и то же?

— Прошу прощения, нет, не одно и то же. Одна из моих любимых теорий (совершенно неосуществимых, разумеется, что и придает теориям особую прелесть) заключается в том, что каждому из нас следовало бы один месяц в году проводить в пустыне. Близ источника воды, конечно, и с большим запасом фиников или любой другой пищи, употребляемой в этих местах.

— Весьма приятное времяпрепровождение, — улыбнулся Ричард. — Но я бы еще добавил к этому несколько книг из шедевров мировой литературы.

— А вот это не пойдет. Никаких книг. Книги навязывают нам некие модели. Когда у вас достаточно питья и еды и никаких, подчеркиваю, никаких дел, то появляется шанс познакомиться наконец с собственной персоной.

Ричард недоверчиво усмехнулся.

— Неужели, по-вашему, большинство из нас себя еще не знает?

— Безусловно не знает! В наше время ни у кого нет времени узнать о самом себе что-нибудь помимо парочки приятных вещей.

— О чем вы спорите? — поинтересовалась Энн, входя с бокалом в руке. — Вот тебе бренди с содовой, Лора. А чай сейчас принесет Эдит.

— Я проповедую мою теорию размышлений в пустыне, — откликнулась Лора.

— Значит, Лора села на своего любимого конька! — рассмеялась Энн. — Ты находишься в пустыне, не делаешь ничегошеньки и лишь размышляешь о том, какой ты ужасный человек.

— Неужели же все люди плохие? — сухо спросил Ричард. — Это, знаю, излюбленный тезис психологов, но объясните мне, пожалуйста, почему?

— Потому что, имея в своем распоряжении очень мало времени, человек при изучении самого себя невольно ограничивается лишь теми качествами, которые ему нравятся.

— Прекрасно, Лора, — сказала Энн. — Но допустим, человек посидел в пустыне, понял, какое он чудовище, а дальше? Сможет ли он измениться?

— С моей точки зрения — навряд ли, но он, по крайней мере, будет знать, как вести себя в определенных ситуациях, а главное — поймет, чем он при этом руководствуется.

— Но неужели человек и так не в состоянии вообразить себе, как станет поступать в том или ином случае? Неужели для этого ему совершенно необходима пустыня?

— Ах, Энн! Вспомни, как часто человек мысленно проигрывает, что он скажет своему шефу, своей девушке или соседу. Все, казалось бы, отрепетировано и проверено, но, когда наступает решающий момент, у него или язык к горлу присыхает, или он несет несусветную чушь. Именно люди, в душе твердо уверенные, что смогут совладать с любой ситуацией, чаще всего теряют голову, а те, кто лишен этой уверенности и, напротив, боится попасть впросак, к полной неожиданности для себя, оказываются хозяевами положения.

— Это не совсем так. Ты хочешь сказать, что люди представляют собственные реплики и поступки такими, какими бы им хотелось их видеть, хотя, возможно, подозревают, что все может обернуться иначе. Но при этом, кажется мне, где-то в глубинах сознания человека теплится отчетливое понимание того, как он отреагирует на поведение окружающих и какой у него характер.

— О мое дорогое дитя! — Дейм Лора воздела руки к небу. — Ты, по всей видимости, полагаешь, что хорошо знаешь Энн Прентис.

Вошла Эдит с подносом в руке.

— Да, и отнюдь не в восторге от нее, — улыбнулась Энн.

— Принесла вам письмо мисс Сэры, мэм, — сообщила Эдит. — Вы забыли его в спальне.

— О, Эдит, большое спасибо.

И Энн положила нераспечатанный конверт рядом со своим прибором. Леди Лора метнула на нее мгновенный взгляд.

Ричард Колдфилд довольно быстро допил свой чай и, поднявшись, откланялся.

— Он — сама тактичность, — заметила Энн. — Решил, что нам с тобой хочется поболтать наедине.

Дейм Лора внимательно взглянула на приятельницу. Та за несколько дней, что они не виделись, изменилась до неузнаваемости. Была просто симпатичной женщиной, а стала красавицей. Лоре Уитстейбл доводилось не раз наблюдать подобные превращения, и она хорошо знала их причину. Излучаемое Энн сияние, счастливое выражение ее лица могли означать лишь одно: Энн полюбила. Как несправедливо, подумала дейм Лора, что влюбленная женщина расцветает, а влюбленный мужчина приобретает сходство с мокрой курицей.

— Чем занимаешься последнее время, Энн? — спросила она.

— И сама не знаю. Всем понемножку. Ничего особенного.

— Ричард Колдфилд твой новый друг, не так ли?

— Да. Мы познакомились всего лишь дней десять назад на обеде у Джеймса Гранта.

Энн сообщила Лоре кое-что о Колдфилде, а закончила свой рассказ наивным вопросом:

— Он ведь тебе нравится, правда?

Лора еще не решила, нравится ли ей Колдфилд или нет, но поспешила ответить:

— Конечно, очень нравится.

— Я, знаешь, чувствую, что у него за плечами грустная жизнь.

Дейм Лора, неоднократно слышавшая высказывания подобного рода, подавила улыбку и переменила тему беседы:

— Что пишет Сэра?

Энн просияла.

— О, она развлекается на славу. Снега много, и пока никто ничего себе не сломал.

Лора бесстрастно заметила, что Эдит будет огорчена. Обе приятельницы расхохотались.

— Это письмо тоже от Сэры. Ты не возражаешь, если я его прочитаю?

— Ну что за вопрос!

Энн вскрыла конверт, быстро пробежала глазами короткое послание, от души посмеялась и передала его Лоре.

Письмо гласило:

«Милая мама!

Снега у нас тут выше головы. Бывалые люди говорят, что и не припомнят такого сезона. Лу попробовала свои силы, но, к сожалению, неудачно. Роже много времени уделяет тренировкам со мной, что невероятно мило со стороны такой звезды горнолыжного спорта, как он. Джейн уверяет, что он ко мне неравнодушен, но я этого не нахожу. Просто ему, должно быть, доставляет садистское удовольствие наблюдать, как я сгибаюсь в три погибели, а затем вверх тормашками лечу головой в сугроб. Здесь леди Кронсхэм с этим ужасным южноамериканцем. Ведут они себя крайне вызывающе. Я чуть не влюбилась в одного из гидов, красавца, каких свет не видал, но, к сожалению, выяснилось, что в него влюбляются все приезжающие, для него это — дело привычное, и я стушевалась. Поздравь меня — я наконец научилась танцевать вальс на льду.

Как ты, дорогая? Надеюсь, ты часто выходишь в свет со своими многочисленными поклонниками. Не слишком увлекайся старым полковником — чересчур часто его глаза вспыхивают от воспоминаний о Пуне[122]. А как профессор? Поведал ли он тебе что-нибудь новенькое о брачных обычаях отсталых народов?

До встречи.

Целую. Сэра».

Дейм Лора вернула письмо Энн.

— Да, Сэра, видно, не скучает. Профессор — это твой друг, археолог?

— Да, Сэра любит поддразнивать меня им. Я собиралась пригласить его на ленч, но никак не выберу времени.

— Да, судя по всему, ты очень занята.

Энн беспокойно вертела в руках письмо Сэры. Вздохнув, она произнесла:

— О Господи!

— Почему «о Господи», Энн?

— Ну, тебе-то я наверняка могу открыться. Да ты и сама, должно быть, уже догадалась. Ричард Колдфилд сделал мне предложение.

— И когда это произошло?

— Только сегодня.

— И что же? Ты собираешься выйти за него замуж?

— Полагаю, что да… Впрочем, почему «полагаю»? Да.

— Не слишком ли поспешно?

— Ты хочешь сказать, что я его недостаточно знаю? Ах, но мы оба так уверены в своем чувстве.

— А что он за человек, тебе известно из рассказов полковника Гранта. Я очень рада за тебя, дорогая. Вид у тебя совершенно счастливый.

— Тебе, наверное, это покажется смешным, но, поверь, я его действительно очень люблю.

— Да почему же смешным? Невооруженным глазом видно, что ты в него влюблена.

— А он в меня.

— И это бросается в глаза. За всю свою жизнь еще не встречала мужчину, более похожего на мокрую курицу.

— Но Ричард ничуть не похож на курицу!

— Любой влюбленный мужчина похож. Это, очевидно, один из законов природы.

— Но он тебе нравится? — настаивала Энн.

На сей раз Лора Уитстейбл не стала спешить с ответом.

— Он, по-моему, очень простой человек, Энн, — задумчиво произнесла она.

— Простой? Возможно. Но разве это плохо?

— Не плохо, но может иметь свои минусы. И он очень обидчив, даже, полагаю, болезненно обидчив.

— Только ты своим наметанным глазом могла это заметить, Лора. Некоторым это невдомек.

— Ну, я не принадлежу к «некоторым». Да, кстати… — Она замялась. — Сэре ты уже сообщила?

— Нет, конечно. Я ж сказала тебе — все произошло лишь сегодня.

— Я имела в виду не само предложение, а все предшествующее. Подготовила ли ты, так сказать, почву? Упоминала его имя в твоих письмах?

— В сущности, нет. — Она помолчала. — Надо мне написать ей и сообщить.

— Да.

Энн опять задумалась ненадолго.

— Навряд ли Сэра станет очень возражать. Как ты считаешь?

— Трудно сказать.

— Она относится ко мне с такой нежностью! Никто и не представляет себе, какой нежной умеет быть Сэра, не тратя при этом лишних слов. Конечно, она, возможно… — Энн умоляюще посмотрела на приятельницу. — Возможно, станет над нами подтрунивать.

— Очень может быть. Тебе это будет неприятно?

— Мне — нет. Но вот Ричарду!

— Да-да. Что ж, придется ему проглотить эту пилюлю. Но на твоем месте я бы поставила Сэру в известность, не дожидаясь ее возвращения. Тогда она постепенно привыкнет к этой мысли. Кстати, когда вы намечаете свадьбу?

— Ричард настаивает на том, чтобы мы поженились в самое ближайшее время. Да и чего, собственно, нам ждать?

— Да, нечего. Я бы даже сказала — чем скорее, тем лучше.

— К тому же нам улыбнулась фортуна — Ричард как раз получил работу. У братьев Хеллнер. В Бирме, во время войны, он познакомился с одним из партнеров. Сказочное везение, правда?

— Видишь, дорогая, все складывается как нельзя лучше. Я очень рада за тебя. — С этими ласковыми словами Лора Уитстейбл поднялась и поцеловала Энн: — Ну вот, с чего это ты вдруг нахмурилась?

— Сэра не выходит из головы. Будем надеяться, что она не станет возражать.

— Энн, дорогая, чьей жизнью ты живешь — своей или Сэриной?

— Моей, спору нет, но…

— Если Сэра станет возражать, пусть возражает! Со временем переживет. Она ведь любит тебя, Энн.

— О, я знаю!

— Быть любимой — очень неудобно. Почти все рано или поздно приходят к этому заключению. Чем меньшее число людей тебя любит, тем легче тебе в жизни. Какое счастье для меня, что большинство людей от всей души терпеть меня не могут, а прочие испытывают благостное равнодушие, не более того.

— Это неверно, Лора. Я…

— Всего хорошего, Энн. И не заставляй Ричарда признать, будто я ему понравилась. На самом деле он испытывает ко мне сильную неприязнь, но это не имеет ни малейшего значения.

Вечером того же дня некий ученый муж, оказавшийся на торжественном обеде соседом леди Лоры и с жаром рассказывавший ей об успехах шоковой терапии, в конце своей речи с огорчением заметил, что она смотрит на него отсутствующим взглядом.

— Вы меня не слушаете! — с упреком воскликнул он.

— Извините, Давид. Я думала о матери и дочери.

— A-а, понимаю. Случай из вашей практики.

— Нет. Просто мои друзья.

— Мать-собственница, должно быть?

— В виде исключения, не мать, а дочь, — ответила леди Лора.

Глава 5

1

— Так я вас, дорогая Энн, — сказал Джеффри Фейн, — от всей души поздравляю, или что там говорят в подобных случаях?.. М-м-м. Ему, осмелюсь сказать, повезло, здорово повезло. Я нигде не мог с ним пересечься? Имени такого я не припомню.

— Нет, я познакомилась с ним всего лишь несколько недель тому назад.

Профессор Фейн взглянул на Энн добрыми глазами — по своему обыкновению поверх очков.

— Да что вы, — произнес он укоризненно. — Не слишком ли скоропалительно вы приняли решение? Не легкомысленно ли?

— Не думаю.

— У племени матаваяла период ухаживания составляет по меньшей мере полтора года.

— Очень предусмотрительный народ А мне-то казалось, что дикари подчиняются самым примитивным порывам.

— Ну, матаваяла никак не назовешь дикарями, — поправил Джеффри Фейн, явно шокированный невежеством собеседницы. — Их культура заслуживает величайшего уважения. А брачные обычаи такие сложные. Накануне свадебной церемонии — м-м-м — подружки невесты… Впрочем, лучше не вдаваться в такие подробности. Хотя это и в самом деле очень интересно и свидетельствует о том, что священный ритуал бракосочетания верховной жрицы… Нет-нет, не стоит продолжать. Поговорим лучше о свадебном подарке. Что бы вы хотели получить в подарок от меня, Энн?

— Ах, Джеффри, право же, не беспокойтесь ни о чем.

— Обычно дарят что-нибудь из серебра, не так ли? Помню, как-то я дарил серебряный кувшин, впрочем, нет, нет, то было по случаю крестин. Так, может, ложки? Или подставку для тостов? О, придумал — вазу для цветов. Но, Энн, дорогая, знаете ли вы что-нибудь об этом человеке? От общих друзей, к примеру? Ведь сейчас читаешь о таких неприятных случаях.

— Он подобрал меня не на паперти, а я не застраховала жизнь в его пользу.

Джеффри Фейн снова с тревогой взглянул на Энн, но, убедившись, что она шутит, успокоился.

— Ну хорошо, хорошо. Боюсь, я вам надоел. Но осторожность никак не помешает. А как воспринимает это событие девочка?

Лицо Энн на миг затуманилось.

— Я написала Сэре — вы же знаете, она в Швейцарии, — но ответа пока не получила. Конечно, ответ, возможно, еще не дошел, но я думала… — И Энн осеклась.

— Помнить о том, что надо ответить на письмо, чрезвычайно трудно. А мне тем более. Меня, к примеру, попросили прочитать курс лекций в Осло. В марте месяце. Я собирался ответить, но позабыл. Только вчера обнаружил письмо, совершенно случайно, в кармане старого пальто.

— Ну ничего, времени впереди еще масса, — утешила Энн.

Джеффри Фейн огорченно взглянул на нее добрыми голубыми глазами.

— Но приглашали ведь на прошлый март!

— Ах, Джеффри, да как же все это время письмо могло оставаться в кармане пальто незамеченным?

— Это очень старое пальто, один рукав почти оторвался. Носить его стало неудобно, и я надел другое.

— Все же, Джеффри, хорошо бы за вами кто-нибудь присматривал.

— Нет, я предпочитаю, чтобы за мной не присматривали. Была у меня как-то очень старательная экономка, готовила превосходно, но была помешана на чистоте и порядке. Так она ненароком выкинула мои записки о колдунах племени бальяно, вызывающих дождь. Потеря невосполнимая. В оправдание себя она сказала, что записки лежали в ведре для угля. «Но ведь ведро для угля вовсе не мусорная корзина, миссис… миссис… как там ее звали…»— возразил я ей. Боюсь, что вы, женщины, лишены чувства меры и потому придаете наведению чистоты абсурдно большое значение, превращая его в какое-то ритуальное действо.

— Так думают многие. За примерами ходить далеко не надо. Лора Уитстейбл — вы ее, не сомневаюсь, знаете — однажды привела меня в ужас своей негативной оценкой людей, которые моют шею два раза в день. По-видимому, она считает, что, чем грязнее у человека тело, тем чище сердце.

— Неужели? Но мне пора. — Он вздохнул. — Мне будет вас недоставать, Энн, больше, чем я могу выразить словами.

— Почему же «недоставать», Джеффри? Я ведь никуда не уезжаю. Ричард нашел работу в Лондоне. И я уверена, что он вам понравится.

Джеффри Фейн вздохнул снова.

— Это будет уже не то. Нет, нет, когда красивая женщина выходит замуж за другого мужчину… — Он крепко сжал ее руку. — Вы значили для меня очень много, Энн. Я даже иногда осмеливался надеяться — но, нет, нет, это была несбыточная мечта. Такой старый чудак, как я. Вы бы умерли со скуки рядом со мной. Но я предан вам всей душой, Энн, и, поверьте, совершенно искренне желаю вам счастья. Знаете, что мне всегда приходило на память при мысли о вас? Вот эти строки из Гомера[123].

И он с наслаждением, не торопясь, продекламировал по-древнегречески.

— Вот, — произнес он, сияя.

— Спасибо, Джеффри, — сказала Энн, — я, правда, не понимаю, о чем это…

— О том, что…

— Нет, нет, не переводите. На английском они не могут быть так же благозвучны, как на греческом. Какой красивый язык! До свидания, дорогой Джеффри, большое спасибо… Не забудьте шляпу… Зонтик, зонтик положите на место, это не ваш, а Сэрин! Подождите минуточку, вот ваш портфель.

Она закрыла за ним дверь, и в ту же минуту из кухни высунулась голова Эдит.

— Ребенок беспомощный, да и только, правда ведь? — сказала она. — А в своем деле небось соображает, вовсе даже не дурак. Правда, эти его дикие племена, которыми он занимается, не иначе как развратники. Помните, он принес деревянную статуэтку? Так я ее подальше в комод, под белье, засунула. Ей бы лифчик надеть да фиговый листок дать. А у старика ничего такого на уме нет. Хотя и не старик он вовсе.

— Ему сорок пять лет.

— Вот видите! Это у него от науки все волосы повылазили. У моего племянника тоже так было, но от болезни. Стал лысый, как яйцо. Но выздоровел, и они обратно отросли. Вот, вам два письма.

— Письмо пришло обратно?! — воскликнула Энн, беря конверт в руки. — О Эдит, это мое письмо Сэре. Что я за дурочка! Адресовала его в гостиницу в Швейцарских Альпах, а названия не написала. Не понимаю, что со мной происходит в последнее время.

— Зато я понимаю, — многозначительно промолвила Эдит.

— Я совершаю столько глупостей! А второе от дейм Лоры. О милая Лора! Как великодушно с ее стороны. Надо мне ей позвонить.

Она пошла в гостиную и набрала номер телефона.

— Лора? Только что получила твое письмо. Право же, это слишком. Да, я всегда мечтала, чтобы у меня над письменным столом висел подлинник Пикассо[124]. Лучше ничего не придумаешь. Ты так добра ко мне, Лора. Ах, знаешь, я такая идиотка! Написала Сэре подробное письмо, в котором рассказала обо всем, и вдруг оно вернулось обратно. Я забыла указать название гостиницы, только-то и всего, представляешь? Глупее ничего не придумаешь.

— Гм, интересно, — хмыкнула Лора.

— Что ты находишь интересным?

— То, что ты рассказала.

— Эта твоя интонация мне хорошо знакома. Ты намекаешь на то, что в действительности мне не хотелось, чтобы Сэра получила мое письмо. Знаю я, она меня всегда раздражала.

— Вообще-то это не моя теория.

— И все равно она неверна. А послезавтра Сэра приезжает домой, ничего не зная, и мне придется все ей рассказать, что значительно менее удобно. Даже не знаю, с чего начать.

— Вот именно поэтому тебе подсознательно не хотелось, чтобы Сэра получила письмо.

— Нет, я хотела, чтобы она получила. Не действуй мне на нервы.

На другом конце провода раздался смешок.

— Теория все равно комичная! — в сердцах сказала Энн. — Вот только что от меня ушел Джеффри Фейн. Он рассказал, что совсем недавно обнаружил в кармане старого пальто письмо с приглашением прочитать курс лекций в Осло в марте прошлого года. Так ты полагаешь, что он забыл о его существовании нарочно?

— А он хотел читать лекции в Осло? — поинтересовалась Лора.

— Полагаю, что хотел, а впрочем, кто его знает.

— Очень интересно, — язвительно произнесла дейм Лора и положила трубку.

2

В цветочном магазине на углу Ричард Колдфилд купил букет желтых нарциссов.

Настроение у него было прекрасное. Преодолев первоначальные сомнения, он полностью освоился с новой работой. Своему шефу, Меррику Хеллнеру, он симпатизировал еще с Бирмы, а теперь их связывала прочная дружба. Чисто технической эту работу не назовешь. Обычные административные обязанности, хотя знание Бирмы и вообще Востока пришлось очень кстати. А Ричард не блистал особыми способностями, был добросовестным и толковым работником.

Первое разочарование, которое он испытал по возвращении в Англию, прошло. Он как бы начинал новую жизнь, где ему все благоприятствовало. Приятная работа, шеф — человек симпатичный и к тому же друг, а в самое ближайшее время он женится на женщине, которую любит.

Каждый день он заново удивлялся тому, что Энн могла в него влюбиться. Такая привлекательная женщина и вместе с тем бесконечно мягкая, сама доброта! Иногда, правда, когда ему случалось делать какие-нибудь категорические заявления, он, искоса взглянув на Энн, замечал, что она смотрит на него с чуть насмешливой улыбкой. На первых порах ему это не нравилось — он не привык быть предметом насмешек, — но потом убедил себя в том, что от нее может снести и это, и даже не без удовольствия.

В таких случаях Энн обычно говорила: «Не слишком ли мы раскомандовались, дорогой?» — а Ричард в ответ сначала обиженно хмурился, но затем, рассмеявшись вместе с Энн, признавался: «Да, что-то меня занесло». А однажды он ей сказал: «Ты на меня замечательно влияешь, Энн. В твоем присутствии я становлюсь более покладистым».

— Мы оба очень хорошо влияем друг на друга, — поспешно возразила Энн.

— Ну какое я могу оказывать на тебя влияние? Мое дело — ухаживать за тобой и заботиться о тебе.

— Только не очень ухаживай. Не то получится, что ты потакаешь моим недостаткам.

— Недостатки?! Да у тебя их нет.

— Да что ты, Ричард, сколько угодно. Я, например, люблю нравиться людям. Не люблю указывать им на их промахи и ошибки. Не люблю ссор и даже пустячных размолвок.

— Слава Богу! Как ужасно было бы иметь сварливую, вечно ворчащую жену! Я навидался таких на своем веку. Больше всего, Энн, меня привлекает в тебе твоя мягкость и доброжелательность. Ах, дорогая, мы будем так счастливы.

— Да, мне тоже так кажется, — ласково произнесла Энн. Ричард, подумала она, и впрямь сильно изменился со времени их первой встречи. Куда подевалась агрессивность, постоянная готовность к отпору! Как Ричард сам правильно подметил, он стал гораздо покладистее. Обретенная уверенность в себе сделала его более терпимым и дружелюбным.

С букетом нарциссов в руках он направился к дому Энн. Обменявшись приветствиями со швейцаром, который уже хорошо знал его в лицо, Ричард поднялся на третий этаж.

Дверь ему открыла Эдит. Из глубины коридора доносился взволнованный голос Энн:

— Эдит! Эдит! Тебе не попадалась моя сумка? Куда-то я ее засунула, никак не найду.

— Добрый день, Эдит, — вежливо промолвил Колдфилд, входя.

Никогда не чувствуя себя с Эдит вполне непринужденно, он скрывал это под маской чрезмерной любезности, не совсем, впрочем, естественной.

— Здравствуйте, сэр, — почтительно ответила Эдит.

— Эдит! — донесся из спальни нетерпеливый возглас Энн. — Куда ты запропастилась? Иди же сюда!

Она вышла в коридор в тот самый момент, как Эдит произнесла:

— Мистер Колдфилд, мэм.

— Ричард?! — И Энн с удивленным видом двинулась ему навстречу. Проводя его в гостиную, она через плечо бросила Эдит: — Во что бы то ни стало найди мою сумку! Может, я забыла ее в комнате Сэры?

— Скоро и вовсе голову потеряете, — пробормотала Эдит, выходя.

Ричард поморщился. Подобные вольности в устах прислуги оскорбляли его чувства. Пятнадцать лет назад служанка не посмела бы так разговаривать со своей хозяйкой.

— Вот уж не ожидала тебя сегодня, Ричард. Мне казалось, мы договорились, что ты придешь завтра, к ленчу.

Явно чувствуя себя не в своей тарелке, Энн говорила чуть отчужденно.

— До завтра так долго ждать, — улыбнулся Ричард. — А я хотел порадовать тебя.

Он протянул ей купленные нарциссы, она вскрикнула от радости, и только тут он заметил, что комната утопает в цветах. Помимо горшочка с гиацинтами на журнальном столике у камина, тут и там были расставлены вазы с ранними тюльпанами и нарциссами, правда белыми.

— Да у тебя никак праздник, — сказал он.

— А как же! Ведь сегодня приезжает Сэра.

— Ах да! Сегодня. Я совсем забыл. Вылетело из головы.

— О Ричард!

В голосе Энн послышался упрек. Ричард и в самом деле забыл, когда именно приезжает Сэра, хотя Энн говорила ему не раз. Но вчера они были в театре, и ни один из них и словом не обмолвился о предстоящем событии. А между тем в свое время они условились, что в день приезда Сэры Ричард оставит мать с дочерью наедине и придет знакомиться с будущей падчерицей лишь назавтра.

— Извини, Энн. Начисто запамятовал. А ты так встревожена, — добавил он с неодобрением.

— Ну разве ты не понимаешь, что возвращение дочери домой всегда событие?

— Да, да, согласен.

— И я сейчас еду на вокзал встречать ее. — Она взглянула на свои наручные часы. — Еще пара минут в моем распоряжении. Впрочем, эти поезда из гавани, как правило, опаздывают.

В комнату с победоносным видом вошла Эдит с сумкой Энн в руке.

— Вот, в бельевом шкафу нашла, вот куда вы ее забросили.

— Ах да, когда искала любимые наволочки Сэры. Ты постелила ей зеленые простыни? Не забыла?

— Что я когда забывала?

— А сигареты?

— Положила.

— А Тоби и Джумбо?

— Тоже.

Снисходительно качая головой, Эдит пошла из комнаты.

— Эдит, — вернула ее Энн. — Поставь цветочки в вазу. — И она протянула принесенный Ричардом букет.

— Да где ее, вазу, взять-то? Да ладно, что-нибудь уж найду.

И Эдит, взяв цветы, вышла из гостиной.

— Ты волнуешься, Энн, как маленькая.

— Ну естественно, ведь я так рада, что Сэра приезжает.

— Тем более что ее не было целую вечность — аж три недели, — несколько натянуто пошутил он.

— Я понимаю, что выгляжу смешно, — обезоруживающе улыбнулась Энн. — Но я очень люблю Сэру. Надеюсь, ты не против?

— Ну конечно нет. Я и сам с нетерпением жду встречи с ней.

— Она такая ласковая и открытая. Полагаю, что вы с ней поладите.

— Даже не сомневаюсь. — Он улыбнулся. — Ведь она твоя дочь, а значит, очень милая девушка.

— Как приятно слышать это от тебя, Ричард. — Она положила руки ему на плечи, подняла голову и поцеловала его, пробормотав «милый Ричард». — Ты ведь наберешься терпения, правда? — добавила она. — Видишь ли, наше намерение пожениться явится для нее шоком. Как жаль, что я так оплошала с этим письмом.

— Не казни себя, дорогая. Ты же знаешь — на меня вполне можно положиться. Я не исключаю, что вначале она будет не совсем довольна, но нам предстоит убедить ее в том, что ничего зазорного в нашем намерении нет. И что бы она ни говорила в ответ, я на нее не обижусь.

— Да она и не скажет ничего. Девушка она очень воспитанная. Но терпеть не может никаких перемен.

— Не падай духом, дорогая. Уж с этой переменой она как-нибудь смирится.

— Ах, если бы только я ей вовремя написала! — не успокаивалась Энн.

— Ты походишь на маленькую девочку, застигнутую врасплох при тайном поедании варенья из банки, — пошутил Ричард. — Не волнуйся, дорогая. Все обойдется. Мы с Сэрой быстро станем друзьями.

Энн взглянула на Ричарда с сомнением. В этой его веселой уверенности ей почудилась фальшь. Лучше бы он тоже немного нервничал.

— Право же, не стоит так расстраиваться, — продолжал он в том же тоне.

— Обычно я никогда не нервничаю, — оправдывалась Энн.

— А сейчас нервничаешь. Вон — дрожишь как осиновый лист, хотя все очень легко и просто.

— Главное то, — объяснила Энн, — что я стесняюсь. Не знаю, как ей все объяснить получше, какими словами.

— Почему бы просто не сказать: «Сэра, познакомься с Ричардом Колдфилдом. Я собираюсь через три недели выйти за него замуж».

— Прямо так и ляпнуть? Хуже ничего не придумаешь. — Энн невольно улыбнулась, Ричард ответил ей тем же.

— Разве это не самый верный путь?

— Не исключено. — Она замялась. — Ну как ты не можешь понять, я чувствую себя невероятно глупо.

— Глупо? — удивился он.

— Да, а как иначе может себя чувствовать женщина, сообщающая своей взрослой дочери, что собирается замуж?

— Не понимаю, почему.

— Потому что молодое поколение подсознательно считает, что мы со всем этим покончили. Мы для них старики, а любовь, вернее влюбленность, по их мнению — монопольное право молодых. Им непременно покажется очень комичным, что люди среднего возраста влюбляются и даже собираются пожениться.

— Ничего комичного нет, — отрезал Ричард.

— Это для нас нет, потому что мы сами — люди среднего возраста.

— Послушай, Энн. — Ричард насупился, в голосе его зазвучало нетерпение. — Я понимаю — вы с Сэрой очень преданы друг другу. И не исключаю, что на первых порах она будет ревновать тебя ко мне. Это естественно, и я приму это как должное. Поначалу я ей скорее всего не понравлюсь, но потом она свыкнется со мной. Главное, убедить ее в том, что ты имеешь право на собственную жизнь и собственное счастье.

Энн слегка покраснела.

Убеждать ее не придется. В Сэре нет ни капли мелочности или недоброжелательности. Она — самое доброе существо на свете.

— Самое главное, Энн, что ты волнуешься зря. Может быть, Сэра, наоборот, даже обрадуется, что ты выходишь замуж и, таким образом, развязываешь ей руки. Ей будет легче начать самостоятельную жизнь.

— Начать самостоятельную жизнь, — с упреком повторила Энн. — Ты, Ричард, рассуждаешь, как герой викторианского романа.

— Но не станешь же ты отрицать, что вы, матери, никогда не можете примириться с тем, что птичка покидает гнездо.

— Ты не прав, Ричард, совершенно не прав.

— Не хочу тебя расстраивать, дорогая, но ведь случается, что любовь даже самой преданной матери становится молодому человеку поперек горла. У меня перед глазами мои собственные родители. Поверь, я их очень любил, но совместная жизнь с ними иногда сводила меня с ума. Стоило мне сообщить, что я собираюсь выйти из дому, как меня засыпали вопросами — куда я иду, с кем, поздно ли вернусь и т. д. А чего стоят наставления: «Не забудь взять ключ», «Когда вернешься, постарайся не шуметь», «Перед уходом выключи свет в коридоре, а то вчера ты забыл», «Как, опять уходишь! После всего что мы для тебя сделали, семья тебя совсем не интересует!» — Ричард помолчал. — Семья меня очень даже интересовала, но мне так хотелось вырваться на свободу!

— Это все мне понятно, разумеется.

— Тогда ты не должна обижаться, если выяснится, что Сэра дорожит своей свободой больше, чем ты думаешь. К тому же не забывай, что в наши дни девушка может сделать блестящую карьеру.

— Карьера Сэру не интересует.

— По-твоему. Но ведь сейчас большинство девушек работает.

— Это определяется в первую очередь экономической необходимостью.

— Что ты имеешь в виду?

Теряя терпение, Энн объяснила:

— Ты отстал от времени лет на пятнадцать, Ричард. Когда-то действительно было модно «вести самостоятельную жизнь», «уходить из дому, чтобы познать мир». Девушки по-прежнему стремятся и к тому, и к другому, но это перестало быть чем-то из ряда вон выходящим. Рост налогов и другие явления такого рода заставляют девушек приобретать профессию. У Сэры никаких особых склонностей нет. Но она владеет несколькими современными языками и кончила курсы флористов[125]. Наша приятельница пригласила Сэру к себе в цветочный магазин. Мне кажется, такая работа Сэре по душе, но это — работа, и ничего больше. Девочка любит свой дом и, по-моему, совершенно счастлива здесь.

— Извини, Энн, если я тебя расстроил…

Он не закончил свою мысль, так как в дверь просунулась голова Эдит. На ее лице было самодовольное выражение человека, сумевшего услышать больше, чем следует.

— Не хочу мешать, мэм, но как бы вы не опоздали.

Энн взглянула на часы.

— Да нет, времени еще уйма… Ой, да ведь они показывают то же время, что и несколько минут назад. — Она приложила часы к уху. — Ой, Ричард, они остановились! Который час, Эдит?

— Двадцать минут второго.

— О Боже, я ее упущу. Хорошо, если этот поезд, как все идущие из порта, опоздает, а если вдруг нет? Где моя сумка? Ах вот! Слава Богу, сейчас сколько угодно такси. Нет, нет, Ричард, со мной тебе ехать не стоит. Оставайся здесь, мы вместе выпьем чаю. Да, да, я так хочу. Это, наверное, будет самое лучшее. Безусловно. Все, мне пора.

Она выскочила из комнаты и с такой силой захлопнула за собой входную дверь, что два тюльпана упали из вазы на пол. Эдит подобрала их и аккуратно водворила на место, приговаривая при этом:

— Тюльпаны — любимые цветы мисс Сэры, особенно вот эти — розовые с лиловым оттенком. Она и завсегда их любила, еще ребенком.

— Похоже, тут все вращается вокруг Сэры, — не сдержал раздражения Ричард.

Эдит глянула на него исподлобья, сохраняя свою обычную, недовольную мину. И ровным невыразительным голосом проговорила:

— Да, вот есть в ней что-то эдакое, ничего не скажешь. Я не раз замечала, бывают такие молодые леди, сколько угодно, которые все вокруг себя разбрасывают, сами иголки в руку не возьмут, за ними пока уберешь — с ног собьешься, а вот поди ж — ты для них готова в лепешку расшибиться! А с другими никаких хлопот — все-то у них чисто, лишней работы никакой — ан к ним ты так не привяжешься. Что ни говорите, мир наш очень несправедливый. Только совсем спятившие политики могут толковать, что все равны. Испокон веков кто получал бублик, а кто — дырку, и так оно останется завсегда.

Произнося эту тираду, Эдит прошлась по комнате, что-то переставила, что-то убрала и взбила одну из диванных подушек.

Ричард закурил сигарету.

— Вы ведь очень давно работаете у миссис Прентис, верно, Эдит? — дружелюбно поинтересовался он.

— Да уж лет двадцать. А вернее, двадцать два. Поступила к ее матушке еще до того, как мисс Энн вышла замуж за мистера Прентиса. Он был симпатичный джентльмен.

Ричард взглянул на Энн пронзительно. Болезненно чувствительному, ему показалось, что слово «он» она слегка выделила.

— Миссис Прентис говорила вам, что мы в ближайшем будущем поженимся?

Эдит кивнула.

— Да и без слов все ясно.

Смутившись, а потому несколько напыщенно Ричард сказал:

— Надеюсь, Эдит, мы станем добрыми друзьями.

— Я тоже, сэр, — хмуро подтвердила Эдит.

— Боюсь, работы вам прибавится, — все тем же неестественным тоном продолжал Ричард, — придется приглашать помощниц со стороны.

— Никакие помощницы со стороны мне не нужны. Сама лучше разберусь, что к чему. Да, когда мужчина в доме, все меняется. И прежде всего еда.

— Ну ем-то я не особенно много, — успокоил ее Ричард.

— Не в том дело, сколько едят, а в том — что едят, — объяснила Эдит. — Мужчины любят разнообразие.

— Положим, женщины любят его гораздо больше.

— Ну, может быть, — согласилась Эдит. И, помолчав, добавила уж вовсе унылым тоном: — Не стану спорить, с мужчиной в доме куда как веселее.

Это признание донельзя обрадовало Ричарда.

— Приятно слышать это от вас, Эдит! — воскликнул он с симпатией.

— О, на меня вы можете смело положиться, сэр. Я миссис Прентис не брошу, что бы ни случилось. Да и вообще, не в моих правилах бросать человека, когда на пороге беда.

— Беда? Какая беда, Эдит?

— Ссоры.

— Ссоры? — не веря своим ушам, повторил Ричард.

Эдит смотрела на него твердым взглядом, не мигая.

— Никто моего совета не спрашивал, — сказала она. — Не стану же я соваться сама, но вам скажу прямо. Поженись вы до приезда мисс Сэры, так чтобы, когда она приехала, все было бы шито-крыто, оно бы и лучше получилось. Так я думаю.

Прозвенел дверной звонок, и почти тут же на него нажали снова и снова.

— Знаю, знаю, кто это идет, — отозвалась Эдит. Она вышла в коридор и отперла дверь. Сразу послышались два голоса — мужской и женский. Раздались восклицания, прерываемые смехом.

— О Эдит, привет, старушенция! — проговорил девичий голос, мягкое контральто. — А где мама? Заходи, Джерри. Лыжи поставь в кухню.

— Только не в кухню, мисс, — запротестовала Эдит.

— Так где же мама? — повторила Сэра Прентис, входя в гостиную и оглядываясь через плечо.

К удивлению Ричарда Колдфилда, Сэра оказалась высокой темноволосой девушкой, излучающей кипучую энергию и жизнелюбие. Он, естественно, видел ее на фотографиях, развешанных по всей квартире, но ведь фотография никогда не даст истинного отображения жизни. Он ожидал увидеть юный вариант Энн, пусть в современном издании, то есть девушку несколько более твердую и решительную, чем мать, но все же одного с ней типа. Сэра Прентис, однако, пошла в своего веселого очаровательного отца. Ричарду показалось, что одно присутствие этого своеобразного жизнерадостного существа мигом изменило всю атмосферу дома.

— Ой, какие прелестные тюльпаны! — воскликнула Сэра, склоняясь над вазой. — И слабо пахнут лимоном, — настоящий запах весны. Я…

Тут она заметила Колдфилда, глаза ее расширились, она выпрямилась. Он сделал шаг вперед:

— Разрешите представиться. Ричард Колдфилд.

Сэра крепко пожала его руку и вежливо осведомилась:

— Вы ожидаете маму?

— Она поехала встречать вас на вокзале, но, боюсь, слишком поздно, — он сверился с часами, — да, да, всего лишь пять минут назад.

— Ну и дуреха наша нянюшка! Почему Эдит не выставила ее вовремя? Эдит!

— Да у нее часы стали.

— Вечная история с мамиными часами. Джерри! Где Джерри?

На пороге возник молодой человек с чемоданами в руках, довольно красивый, но с недовольным лицом.

— Джерри, человек-робот, — отрекомендовался он. — Куда вещи, Сэра? Почему в вашем доме нет портье?

— Портье есть. Но когда приезжаешь с багажом, его никогда не бывает на месте. Отнеси все это в мою комнату, Джерри. Ах да… Познакомьтесь. Мистер Ллойд. Мистер… мистер…

— Колдфилд, — подсказал Ричард.

Вошла Эдит. Сэра схватила ее в объятия и смачно чмокнула в щеку.

— Рада, Эдит, видеть твою милую старую физиономию, хоть и кислую, как всегда.

— Скажете уж — кислую, — деланно возмутилась Эдит. — И нечего вам меня целовать, мисс Сэра. Должны знать свое место.

— Ну хватит, хватит ворчать, Эдит. Ты же знаешь — сама рада-радешенька, что я приехала. Какая чистота вокруг! Все сияет. Вот они — ситцевые обои, мамина шкатулка из ракушек. Ой, что это? Вы переставили тахту и стол? Они стояли наоборот.

— Ваша матушка сказала, что так получается больше места.

— Нет, нет, я хочу, чтоб все было по-старому. Джерри, Джерри, где ты?

И она, ухватившись за край столешницы, потянула ее на себя. Ричард, вскочив, бросился ей на помощь, но тут со словами «В чем дело?» вошел Джерри Ллойд и весело сказал:

— Не утруждайтесь, сэр. Я все сделаю. Куда стол, Сэра?

— Туда, где он стоял.

Лишь когда стол и тахту водворили на их прежние места, Сэра облегченно вздохнула и произнесла:

— Вот так-то будет лучше.

— Не уверен, — произнес Джерри, окидывая комнату критическим оком.

— А я уверена. Люблю, чтобы все было как обычно. Иначе дом не в дом. А где диванная подушка с вышитыми птицами, Эдит?

— Отдана в чистку.

— Вот это правильно. Пойду, взгляну на мою спальню. — Уже стоя в дверях, она добавила: — Приготовь коктейли, Джерри. И мистера Колдфилда не забудь. Где что стоит, ты знаешь.

— Будет сделано. — Джерри вопросительно взглянул на Ричарда. — Вам что, сэр? Мартини, джин, апельсиновый сок?

Но Ричард вдруг решил, что ему лучше уйти.

— Нет, благодарю вас, мне — ничего. Мне пора уходить.

— Не дождаться ли вам прихода миссис Прентис? — У Джерри была очень приятная манера обхождения. — Полагаю, она не заставит себя ждать. Как только узнает, что поезд уже пришел, сразу же поспешит домой.

— Нет, нет, мне пора. Передайте, пожалуйста, миссис Прентис, что наша… наша договоренность по поводу завтрашнего дня остается в силе.

Кивнув на прощание Джерри, Ричард вышел в коридор. До него долетел голос Сэры, сбивчиво рассказывавшей что-то у себя в комнате Эдит.

Он правильно сделал, что ушел, подумал Ричард. Пусть все будет так, как они с Энн решили. Сегодня она все расскажет Сэре, а завтра он придет к ленчу, чтобы поближе познакомиться со своей будущей падчерицей.

Но он был встревожен — Сэра оказалась совсем иной, чем ему представлялось. Он-то вообразил себе избалованную девочку, привыкшую цепляться за материнскую юбку, а перед ним предстала девушка, удивившая его своей красотой, внутренней силой и самообладанием.

До сих пор Сэра была для него отвлеченным понятием. Но сейчас она обрела плоть и кровь.

Глава 6

Сэра вошла в гостиную, запахивая на себе шелковый халат.

— Наконец-то сняла с себя этот лыжный костюм. Ванну бы еще принять. В поездах так грязно! Коктейль приготовил?

— Вот, изволь.

— Спасибо. А этот мужчина ушел? И правильно сделал.

— Кто он такой?

— Видела его первый раз в жизни. — Сэра рассмеялась. — Не иначе как один из маминых поклонников.

Эдит вошла в комнату опустить шторы, и Сэра не преминула спросить:

— Кто это был, Эдит?

— Приятель вашей матушки, мисс Сэра. — И Эдит, дернув за шнур шторы, перешла к другому окну.

— Вовремя, однако же, я приехала. Пора помочь маме в выборе приятелей.

— А-а-а, — произнесла Эдит и потянула за второй шнур. — Он вам, значит, не понравился?

— Нет, не понравился.

Эдит пробормотала что-то себе под нос и вышла из комнаты.

— Что она сказала, Джерри?

— «Очень жаль», по-моему.

— Вот умора!

— Загадочное высказывание.

— Ну, ты же уже знаешь Эдит. Но почему нет мамы? И почему она всегда позволяет себе быть неточной?

— И вовсе не всегда! Во всяком случае, на мой взгляд.

— Как мило с твоей стороны прийти меня встречать, Джерри! Извини, я так и не написала тебе, сам знаешь, жизнь — штука сложная. А как ты ухитрился так рано уйти из своей конторы, чтобы успеть к поезду?

Наступила небольшая пауза.

— О, при сложившихся обстоятельствах это было не особенно трудно, — ответил наконец Джерри.

Сэра резко выпрямилась и внимательно посмотрела на него.

— Давай, Джерри, выкладывай. Что случилось?

— Да ничего особенного. Просто все складывается не лучшим образом.

— Но ты же обещал быть терпеливым и сдержанным, — упрекнула Сэра.

Джерри помрачнел.

— Помню, дорогая, но ты и не представляешь себе, на что это было похоже. Вернуться из Богом забытой дыры вроде Кореи, где жизнь — сущий ад, но, по крайней мере, вокруг — приличные ребята, и попасть в компанию скряг из Сити. Видела бы ты дядюшку Люка! Гора жира с пронзительными свинячьими глазками! «Рад приветствовать тебя дома, мой мальчик!» — Джерри ловко изобразил елейную интонацию дяди вместе с астматической одышкой. — «Э-э-э… а-а-а… надеюсь, все волнения позади и ты… ты пришел в нашу организацию с серьезным намерением потрудиться. Рабочих рук нам не хватает, поэтому… поэтому возьму на себя смелость утверждать, что, если ты как следует возьмешься за дело, перед тобой откроются великолепные перспективы. Но начать тебе придется, конечно, с самых азов. Никаких… гм… никаких поблажек, послаблений, это мой принцип. Ты долгое время развлекался, посмотрим теперь, какой из тебя работник».

Джерри вскочил с места и прошелся по комнате.

— Развлечением этот жирняк называет действительную службу в армии. Поверь, я бы от всей души хотел, чтобы снайпер из желторожих красных всадил пулю в моего дядюшку. Эти денежные мешки умеют только штаны просиживать в офисах и не способны думать ни о чем, кроме денег…

— Прекрати, Джерри! — нетерпеливо воскликнула Сэра. — Твой дядя просто начисто лишен воображения. К тому же ты сам говорил, что тебе необходимо найти работу и заработать немного денег. Радости от этого мало, но что же делать? Еще, считай, повезло, что у тебя есть богатый дядя в Сити. Многие ничего бы не пожалели, лишь бы иметь такой шанс.

— А почему он богатый? — спросил Джерри. — Потому что купается в деньгах, которые должны были перейти ко мне. По непонятной причине мой дедушка Гарри оставил их ему, а не моему отцу, который был старшим братом…

— Не бери в голову! И вообще — завещай он их тебе, к твоему совершеннолетию от них бы все равно ничего не осталось — все бы ушло на налоги и похороны.

— Но это было несправедливо. Ты согласна со мной?

— А справедливо никогда не бывает, но ныть по этому поводу незачем. Нытики наводят такую тоску! Слушать бесконечные рассказы о постигшем людей невезении — что может быть хуже!

— Не очень-то ты мне сочувствуешь, Сэра.

— Я тебе вообще не сочувствую. Прежде всего следует играть по-честному. Или ты делаешь красивый жест и бросаешь эту работу, или перестаешь ворчать и, преисполненный благодарности своей счастливой звезде, благословляешь богатого дядюшку из Сити вместе с его астмой и свинячьими глазками. Ой, по-моему, мама наконец пришла!

Энн, отперев входную дверь своим ключом, вбежала в гостиную.

— Сэра, родная!

— Мамочка! — Сэра распахнула объятия навстречу матери. — Что случилось?

— Всему виной мои часы. Они остановились.

— Слава Богу, что меня встретил Джерри.

— А, Джерри! Здравствуйте! Я вас не заметила.

Тон Энн был самый безмятежный, она ничем не выказала своей досады на то, что ее надежды не сбылись — Швейцария не вычеркнула Джерри из жизни Сэры.

— Дай-ка на тебя посмотреть, милая, — сказала Сэра. — Выглядишь замечательно — сама элегантность. И шляпка новая, да? Ты красивая, мама.

— И ты, доченька. А как загорела-то!

— Это солнце и снег. Вот только Эдит страшно разочарована — вопреки ее предсказаниям я не закована в гипс. Тебе ведь, Эдит, хотелось, чтобы я сломала себе пару-другую костей?

Эдит, внесшая в этот момент поднос с чаем, никак не отреагировала на шутку Сэры.

— Принесла три чашки, — сообщила она, — хотя мисс Сэра и мистер Ллойд пить, наверное, не станут. Небось уже напились джина.

— Как ты меня, Эдит, позоришь, — откликнулась Сэра. — Да, мы немного выпили и даже предложили этому, как бишь, его имя? Колифлауэр[126], что ли? Кто он такой, мама?

— Мистер Колдфилд, мэм, просили передать, что ждать больше не могут, — изрекла Эдит, обращаясь к Энн. — Но завтра, как договорено, придут всенепременно.

— Кто такой этот Колдфилд, мама, и зачем он придет завтра? Нам он, я уверена, ни к чему.

— Еще чаю, Джерри? — поспешно поинтересовалась Энн.

— Нет, спасибо, миссис Прентис. Приходится откланяться. До свидания, Сэра.

Сэра вышла в коридор проводить его.

— Не сходить ли нам сегодня в кино? В «Академии»[127] хороший европейский фильм, — предложил Джерри.

— О, какая прелесть! А впрочем, нет, сегодня не пойду. Лучше останусь вечером дома, посижу с мамой. Бедняжка огорчится, если я в первый же день убегу.

— Ты, Сэра, по-моему, на редкость внимательная дочь.

— Но ведь мама у меня прелесть, да и только.

— Да, я знаю.

— Правда, обожает задавать вопросы. Куда ты идешь, да с кем, да что делала. Но в общем для матери она вполне разумный человек. Знаешь, Джерри, насчет твоего предложения я подумаю и, если соглашусь, дам тебе кольцо.

Сэра вернулась в гостиную и принялась за пирожные.

— Фирменный стиль, Эдит! — заметила она. — Вкусно невероятно. Из чего только она их делает! А теперь, мама, расскажи, как ты тут жила без меня. Часто ли встречалась с полковником Грантом и остальными поклонниками? Весело ли тебе было?

— Нет… Да… В какой-то мере…

И Энн замолчала. Сэра в недоумении уставилась на нее.

— В чем дело, мамочка?

— Да ни в чем. Все хорошо.

— У тебя такой странный вид.

— Правда?

— Мама, что-то случилось. Такой я тебя еще не видела. Давай, давай, выкладывай. У тебя такое виноватое лицо. Ну-ка, выкладывай, чем ты здесь занималась?

— Да вообще говоря, ничем. Ах, Сэра, родная, поверь, ничто в нашей жизни не изменится. Все останется по-прежнему, только…

Тут ее голос замер. «Что я за трусиха, — подумала Энн. — Почему так неловко рассказывать о произошедшем дочери?»

Сэра, не сводившая с матери глаз, вдруг понимающе заулыбалась.

— Ах, вон оно что… Смелее, мама! Ты пытаешься подготовить меня к тому, что у меня появится отчим?

— Ах, Сэра! — Энн вздохнула с облегчением. — Как ты догадалась?

— Не так уж это трудно. В жизни не видала, чтобы человек так волновался. Ты полагала, что я буду против?

— Пожалуй. А ты не против? Честно?

— Нет, я не против, — серьезно произнесла Сэра. — Я даже думаю, что ты поступаешь совершенно правильно. В конце концов, папа умер шестнадцать лет тому назад. Пока не поздно, ты имеешь право иметь сексуальную жизнь в том или ином виде. Ведь ты вступила в возраст, который принято называть опасным. А просто вступить в связь с мужчиной ты не сможешь — слишком ты для этого старомодна.

Энн беспомощно взглянула на дочь. Этот разговор она представляла себе совершенно иначе.

— Да, да, — кивнула Сэра в подтверждение своих слов, — тебе обязательно нужен законный брак.

«Милая глупышка», — подумала Энн, но вслух ничего не сказала.

— Ты пока что очень хорошо выглядишь, — продолжала Сэра с прямотой юности. — А все потому, что у тебя великолепная кожа. Но если ты выщиплешь брови, будет намного лучше.

— А мне мои брови нравятся, — строптиво возразила Энн.

— Ты, дорогая, ужасно привлекательная женщина, — сказала Сэра. — Я даже удивляюсь, почему это не произошло раньше? Да, кстати, а кто он такой? У меня три кандидата. На первом месте, разумеется, полковник Грант, потом идет профессор Фейн, а за ним тот малахольный поляк с трудно произносимым именем. Да нет, наверняка это полковник Грант. Столько лет тебя обхаживает!

— Это не Джеймс Грант, — выпалила Энн на одном дыхании. — Это — Ричард Колдфилд.

— Кто этот Ричард Колд… О мама, не тот ли это человек, который только что был здесь?

Энн кивнула.

— Да что ты, мама! Такой надутый и скучный!

— А мне с ним интересно, — резко возразила Энн.

— Право же, мама, ты можешь найти себе кого-нибудь получше.

— Сэра, что ты такое плетешь! Мне-то он… мне он очень нравится!

— Ты хочешь сказать, что любишь его? — Сэра искренне удивилась. — Страстно влюблена?

Энн снова кивнула.

— Ну знаешь, у меня это просто в голове не укладывается!

— Ты и видела-то Ричарда одну, ну от силы две минуты. — Энн наконец расправила плечи и подняла голову. — А когда вы познакомитесь поближе, безусловно понравитесь Друг другу.

— У него такой агрессивный вид.

— Это от робости.

— Ну что ж, — медленно произнесла Сэра, — это будут твои похороны.

Какое-то время мать и дочь молчали. Обе испытывали смущение.

— Знаешь, мама, — нарушила тишину Сэра, — тебя никак нельзя оставлять одну. Меня и не было-то каких-то несколько недель, но за это время ты успела наделать глупостей.

— Сэра! — взорвалась Энн. — Как ты можешь быть такой злой?

— Прости, дорогая, но я считаю, что между нами должна быть полная откровенность.

— Ну, я так не думаю.

— И давно это у вас?

Энн невольно рассмеялась.

— Ты, Сэра, допрашиваешь меня, как суровый отец в некоторых викторианских драмах. Я познакомилась с Ричардом три недели назад.

— Где?

— У Джеймса Гранта. Джеймс знает его давно. Ричард только что возвратился из Бирмы.

— Какие-нибудь деньги у него есть?

Энн была одновременно и раздражена и растрогана. Как комична ее дочь, всерьез задающая подобные вопросы! Стараясь сдержать раздражение, она сухо и насмешливо произнесла:

— У него есть собственный доход, он вполне в состоянии содержать меня. И работает — у «Хеллнеров», это одни из заправил в Сити. Подслушай кто-нибудь наш разговор, он подумал бы, что я твоя дочь, а не наоборот.

— Да, дорогая, рядом с тобой, повторяю, обязательно должен кто-нибудь быть. Ты не отдаешь себе отчет в своих действиях. Я очень тебя люблю, а потому не хочу, чтобы ты выкинула какую-нибудь глупость. Он холостяк, вдовец, разведен?

— Он потерял жену много лет тому назад. Она умерла при первых родах. Одновременно скончался и ребенок.

Сэра вздохнула и покачала головой.

— Теперь мне все ясно. Понимаю, как он нашел путь к твоему сердцу. Взял тебя на жалость.

— Прекрати нести чушь, Сэра!

— Мать, сестры и все такое прочее у него есть?

— Что-то он ни разу о близких родственниках не упоминал.

— И то слава Богу. А дом? Дом у него есть? Где вы собираетесь жить?

— Да здесь, я думаю. Комнат много, а работает Ричард в Лондоне. Ты же, Сэра, не будешь возражать?

— Да что ты мама, конечно нет. Я думаю исключительно о тебе.

— Как это приятно, милая. Но, право же, я сама сумею во всем разобраться. И я уверена, что мы с Ричардом будем счастливы.

— Так когда же вы думаете пожениться?

— Через три недели.

— Через три недели! Так скоро! Нет, так быстро нельзя!

— А чего нам, собственно, ждать?

— О дорогая, прошу тебя, отложите на немного. Дай мне время привыкнуть к этой мысли. Пожалуйста, мама.

— Не знаю, не знаю. Ну посмотрим.

— Шесть недель. Вот подходящий срок.

— Еще ничего не решено окончательно. Завтра Ричард придет к нам на завтрак. Надеюсь, Сэра, ты будешь с ним приветлива. Обещаешь?

— Конечно, конечно. Как же иначе!

— Спасибо, дорогая.

— Успокойся, мама. Повода для волнений нет.

— Я даже не сомневаюсь, что вы привяжетесь друг к другу, — довольно неуверенно проговорила Энн.

Сэра промолчала.

Снова придя в раздражение, Энн сказала:

— Постарайся, по крайней мере.

— У тебя, мама, повторяю, нет никаких поводов для волнений. — После краткой паузы Сэра добавила: — Может, ты предпочитаешь, чтобы я сегодня осталась дома?

— Как? Разве ты хочешь уйти?

— Я было собралась уходить, но мне не хочется оставлять тебя одну, мама.

Энн улыбнулась дочери. Между ними восстанавливались обычные доверительные отношения.

— Не беспокойся, скучать я не буду. Тем более что Лора приглашала меня на лекцию…

— Как поживает бывалая воительница? Как всегда, не знает устали?

— О да, она не меняется. От лекции я отказалась, но что мне стоит ей позвонить и сказать, что я передумала.

С такой же легкостью можно позвонить и Ричарду… Но ей почему-то не хотелось. До завтрашней встречи Сэры и Ричарда лучше держаться от него подальше.

— Ну и хорошо! — воскликнула Сэра. — Тогда я позвоню Джерри.

— О, ты идешь в кино с Джерри?

— Да, — с вызовом ответила Сэра. — А почему бы нет? Но Энн вызов не приняла.

— Я просто поинтересовалась, — кротко ответила она.

Глава 7

1

— Джерри?

— Что, Сэра?

— Мне вообще-то не охота смотреть этот фильм. Давай лучше пойдем куда-нибудь и поговорим.

— Прекрасно. Поедим где-нибудь?

— Есть я не в силах. Эдит накормила меня буквально до отвала.

— Тогда выпьем.

Он искоса взглянул на Сэру, недоумевая, что могло испортить ей настроение. Но она недолго держала его в неведении. Едва они уселись за столик с напитками, как Сэра с места в карьер сообщила:

— Джерри, моя мама собирается снова выйти замуж.

— Ничего себе! — Он был искренне удивлен. — А ты что, не подозревала?

— Откуда? Они познакомились, когда я была в отъезде.

— Быстрая работа.

— Чересчур быстрая. В каком-то смысле мама просто потеряла голову.

— Кто он?

— Тот самый человек, которого мы сегодня застали у нас дома. Колифлауэр или что-то в этом роде.

— А, тот.

— Да. Тебе не кажется, что он совершенно невыносим?

— Да я к нему как-то не присматривался, — напряг память Джерри. — Человек как человек, ничего особенного.

— Он маме совершенно не подходит.

— Полагаю, ей лучше об этом судить. — Джерри попытался успокоить Сэру.

— Кому-кому, только не ей. Беда мамы в том, что она человек слабый. У нее вечно душа за кого-нибудь болит. Необходимо, чтобы ею кто-нибудь руководил.

— Вот она и сама так решила, — улыбнулся Джерри.

— Не смейся, Джерри, дело серьезное. Колифлауэр маме противопоказан.

— Ну, это ее личное дело.

— Нет, нет, мой долг направить ее на путь истинный. Я всегда так думала. Жизнь я знаю куда лучше, чем она, а характер у меня в два раза тверже.

Джерри не стал спорить. В общем он был согласен с Сэрой, но все же кое-что его смущало.

— И все же, Сэра, — медленно, как бы собираясь с мыслями, начал он, — если она хочет снова выйти замуж…

Сэра не дала ему докончить фразу.

— Ах, Боже мой, я всей душой за. Маме необходимо еще раз выйти замуж. Я и сама ей об этом твержу. Она изголодалась по настоящей сексуальной жизни. Но ведь не за Колифлауэра.

— А тебе не кажется… — Джерри в нерешительности замолчал.

— Что именно?

— Тебе не кажется, что и любой другой вызовет у тебя такое же неприятие? — Слегка волнуясь, Джерри с трудом подбирал нужные слова. — Ведь этого Колифлауэра ты не знаешь настолько, чтобы судить — подходит он твоей матери или нет. Так не кажется ли тебе, что ты просто… — Он запнулся, словно бы силясь выговорить последнее слово, но в конце концов одолели. — …просто ревнуешь?

Сэра встретила его возражение в штыки.

— Ревную? Я? Ты имеешь в виду весь тот вздор, что пишут об отчимах? Да что ты, дорогой! Разве я не говорила тебе очень давно, еще до поездки в Швейцарию, что маме надо вторично выйти замуж?

— Говорила. Но одно дело — говорить абстрактно, а другое — в применении к конкретному лицу, — убежденно произнес Джерри.

— Я натура не ревнивая, — сообщила Сэра. — И думаю исключительно о счастье мамы, — добавила она великодушно.

— На твоем месте я не стал бы вмешиваться в жизнь других людей, — твердо заявил Джерри.

— Но это же не какие-то там люди, а моя собственная мама!

— Ну и что ж из того, она сама решит, что ей лучше, а что хуже.

— Говорю тебе — она человек слабый.

— Ты ей все равно помочь ничем не сможешь.

«Сэра делает много шума из ничего», — подумал Джерри, которому надоело обсуждать Энн и ее дела и хотелось поговорить о себе.

— Я подумываю о том, чтобы смотать удочки, — резко переменил он тему беседы.

— То есть уйти из дядюшкиной фирмы? О Джерри!

— Это стало абсолютно невыносимым. Стоит мне опоздать на каких-то четверть часа, как поднимается буря в стакане воды.

— Ну да, на работу надо приходить вовремя.

— Не работа, а копание в дерьме! День-деньской корпеть над бухгалтерскими отчетами с одной мыслью в голове — деньги, деньги, деньги!

— Но, Джерри, допустим, ты уйдешь, — а что дальше?

— Подумаешь! Что-нибудь да найду.

— Вспомни, сколько раз ты уже поступал на работу, — язвительно напомнила Сэра.

— …И всякий раз тебя увольняли, хочешь ты сказать? Так вот, на этот раз я решил не дожидаться увольнения.

— Подумай как следует, Джерри, правильно ли ты поступаешь? — Сэра смотрела на него чуть ли не с материнской тревогой. — Он — твой дядя, единственный твой родственник, к тому же, по твоим словам, купается в деньгах…

— И если я буду паинькой, может оставить мне все свое состояние! Это ты имеешь в виду?

— Сколько я слышала от тебя попреков в адрес дедушки, — не помню, как его звали, — который не завещал свои деньги твоему отцу.

— Будь у моего дядюшки родственные чувства, мне бы не пришлось приноравливаться к этим воротилам из Сити. Да и вообще, вся наша страна прогнила до основания. Я, пожалуй, отсюда уеду.

— Куда-нибудь за границу?

— Да, в какую-нибудь страну, где у человека есть перспективы.

Оба замолчали, мысленно обозревая туманные дали перспектив.

Наконец Сэра, более твердо стоявшая на земле, без обиняков спросила:

— Но что ты сможешь сделать, не имея капитала? Денег-то у тебя нет.

— Нет, и ты это знаешь! Но я могу вообразить себе кучу всяких возможностей!

— Каких, например?

— До чего ты дотошная, Сэра!

— Извини. Я просто хотела напомнить, что у тебя нет никакой профессии.

— Я умею хорошо ладить с людьми, готов на любую работу вне стен учреждения. Лишь бы не корпеть за столом в конторе.

— Ах, Джерри! — вздохнула Сэра.

— Что ты вздыхаешь?

— Сама не знаю. Жизнь такая трудная штука. Последние войны перевернули все с ног на голову.

Оба мрачно уставились перед собой.

Минуту спустя Джерри сообщил, что, так и быть, предоставит дядюшке еще один шанс. Сэра горячо одобрила мудрое решение.

— Пора, пожалуй, домой, — сказала она. — Мама, верно, уже вернулась с лекции.

— А о чем лекция?

— Не помню. Кажется, что-то вроде «Куда мы идем и зачем?» — Сэра поднялась из-за столика. — Спасибо, Джерри. Вот, выговорилась, и сразу стало легче.

— Постарайся, Сэра, быть беспристрастной. Если этот парень нравится маме и она надеется быть с ним счастлива, так что ж — это главное.

— Ты совершенно прав, но будет ли она с ним счастлива?

— В конце концов, ты же и сама собираешься замуж… Наверное… в самые ближайшие дни…

Джерри, произнося эти слова, не смотрел на Сэру. А та в свою очередь внимательно рассматривала узор на своей сумке.

— Да уж… Наверное… — пробормотала она. — Хотя я не особенно тороплюсь.

И наступило общее замешательство, впрочем, приятное для обоих.

2

Назавтра во время ленча у Энн отлегло от сердца. Сэра держала себя замечательно. Приветливо поздоровавшись с Ричардом, она в течение всей трапезы не уставала поддерживать вежливый разговор.

Энн испытывала чувство гордости своей юной дочерью, ее оживленным личиком, прекрасными манерами. Как она и предполагала, на Сэру вполне можно положиться, малышка не подведет.

А вот Ричард, к сожалению, проявлял себя не с лучшей стороны. Она видела — он нервничает. Ему очень хотелось произвести хорошее впечатление, но — как это часто бывает в подобных случаях — чем сильнее было это желание, тем хуже результате. Он не говорил, а изрекал — поучающим, а то и напыщенным тоном. Стараясь вести себя как можно более непринужденно, он, что называется, тянул одеяло на себя. Это впечатление подчеркивалось уважением, которое выказывала ему Сэра. О чем бы ни заходила речь, категоричность суждений Ричарда как бы исключала возможность иного мнения. Это очень огорчало Энн, которая отлично знала, насколько в действительности скромен Ричард.

Но откуда это было знать Сэре? Дочь видела Ричарда с его худшей стороны, а ведь как было важно, чтобы он ей понравился! В результате Энн заволновалась, тоже начала вести себя неестественно, а это, по ее наблюдениям, еще больше выбивало Ричарда из колеи.

Когда с едой покончили и был принесен кофе, Энн оставила их вдвоем под тем предлогом, что ей необходимо позвонить по телефону. Уходя в спальню, где имелась отводная трубка, она надеялась, что без нее Ричард почувствует себя более раскованно и проявит свою истинную сущность. Наверняка она их смущает. «Надо уйти, — подумала Энн, — и все встанет на свои места».

Сэра налила Ричарду кофе, произнесла несколько принятых в подобных случаях общих фраз, и разговор иссяк.

Ричард призвал На помощь все свое мужество. Искренность, решил он, — вот его главное оружие, тем более что Сэра вполне симпатичная девушка и ни малейших признаков враждебности не проявляет. Главное — показать ей, что он хорошо понимает всю сложность ее положения. Идя на ленч, он снова и снова проигрывал в уме, что и как скажет. Но, как чаще всего случается с отрепетированными заранее высказываниями, его слова звучали искусственно и неубедительно. К тому же, желая облегчить свою задачу, он принял запанибратский тон, совершенно чуждый ему — человеку болезненно стеснительному.

— Послушайте, юная леди, я бы хотел кое-что с вами обсудить.

— Да?! — Сэра повернула к нему свое очаровательное, но в этот миг бесстрастное лицо, всем своим видом выражая полное внимание, отчего Ричард разнервничался еще больше.

— Я хотел лишь сказать, что полностью понимаю ваши чувства. Вы, наверно, переживаете сейчас некое подобие шока. Ведь вы с матерью были всегда близки. Совершенно естественно, что каждый, вторгающийся в ее жизнь, должен вызвать у вас неприязнь. Вы, полагаю, испытываете некоторую горечь и ревность.

— Ничуть, уверяю вас, — немедленно отозвалась Сэра со всей возможной любезностью.

Потеряв бдительность, Ричард не понял, что это было предупреждение, и продолжал как ни в чем не бывало:

— Я понимаю, это нормальная реакция. И не стану на вас давить. Если вам угодно, будьте холодны со мной. Когда вы почувствуете, что готовы стать мне другом, я пойду навстречу. Вам же следует подумать о счастье матери.

— Я об этом только и думаю, — ответила Сэра.

— До сих пор она все делала для вас. Теперь настал ваш черед окружить ее вниманием. Что вы хотите ей счастья, я не сомневаюсь. Кроме того, не следует забывать, что у вас все впереди, у вас будет своя жизнь. Друзей у вас много, вы полны надежд и планов. Если вы выйдете замуж или поступите на работу, ваша мама останется совсем одна. Представляете, какая ее охватит тоска. Поэтому настает момент, когда вы должны в первую очередь думать о ней и лишь потом о себе.

Он сделал паузу, уверенный, что произвел прекрасное впечатление.

Из этого заблуждения его вывел голосок Сэры, вежливый, но с ноткой дерзости:

— Вам, вероятно, часто случается выступать с публичными речами?

— Что? — только и пробормотал Ричард.

— У вас это превосходно получается, — тихонько проговорила Сэра.

И, откинувшись на спинку стула, она углубилась в созерцание своих ногтей, покрытых ярко-красным лаком. Последнее усилило раздражение Ричарда — он не выносил этого вошедшего в моду маникюра. Только теперь он понял: на самом деле его встретили отнюдь не дружелюбно.

Но постарался сдержаться — и в результате он взял чуть ли не покровительственный тон:

— Вам может показаться, дитя мое, что я вас поучаю. А я просто хочу привлечь ваше внимание к некоторым моментам, которые могли остаться вами незамеченными. И в одном я смею вас заверить: оттого, что ваша мать любит меня, ее чувство к вам не охладеет.

— Да? Как любезно с вашей стороны сообщить мне об этом.

Теперь уже сомнений не оставалось: она настроена враждебно.

Ричарду бы отказаться от самообороны, сказать по-простому: «Чего я только не наговорил тут, Сэра. А все от врожденной робости и от того, что я несчастлив, но, поверьте, я очень люблю Энн и хочу понравиться вам, если это возможно». Тогда, быть может, Сэра растаяла бы, потому что, в сущности, сердце у нее было доброе.

Но вместо этого Ричард заговорил еще более уверенно.

— Молодые люди, — заявил он, — склонны к эгоизму. Обычно они не в состоянии думать ни о ком, кроме себя. Но подумайте о счастье матери. Она имеет право на свою жизнь, на счастье, когда оно ей выпадает. Кто-то должен быть с ней рядом, чтобы поддерживать ее и защищать.

Сэра, подняв глаза, посмотрела прямо в лицо Ричарду, твердым немигающим взглядом, поразившим его.

— Не могу с вами не согласиться, — неожиданно промолвила она.

Тут в комнату взволнованно вошла Энн.

— Кофе не осталось? — нервно спросила она.

Сэра осторожно наполнила чашку, поднялась и протянула ее через стол матери.

— Вот, мама. Ты пришла как нельзя более кстати. Мы тут кое о чем потолковали.

И она вышла из гостиной. Энн вопросительно взглянула на Ричарда, заметно покрасневшего.

— Твоя дочь, — сказал он, — решила принять меня в штыки.

— Ах, Ричард, наберись терпения, терпение и труд, как гласит пословица, все перетрут. Прошу тебя, будь терпелив.

— Не беспокойся, Энн. Терпения у меня хоть отбавляй.

— Пойми, все это свалилось на нее нежданно-негаданно.

— Понимаю, понимаю.

— У Сэры золотое сердце. Она премилое дитя, уверяю тебя.

Ричард промолчал. Ему Сэра показалась весьма зловредной девицей, но нельзя же сказать это ее матери!

— Все уладится, — попытался он успокоить Энн.

— Даже не сомневаюсь. Время — вот лучший помощник.

Оба были сильно расстроены и не находили нужных слов, чтобы успокоить друг друга.

3

Сэра отправилась к себе в спальню и, не видя что делает, вынула из платяного шкафа и разложила на кровати все свои носильные вещи.

— Что вы делаете, мисс Сэра? — спросила, входя, Эдит.

— Да вот, смотрю, не надо ли чего отдать в чистку или в починку.

— Да я уже смотрела. Можете не беспокоиться.

Сэра ничего не ответила. Эдит заметила слезы в ее глазах.

— Ну, ну, не принимайте все так близко к сердцу, мисс Сэра. Перемелется — мука будет.

— Он противный, Эдит, такой противный! И как только мама могла? Все испорчено и хорошо уже больше никогда не будет.

— Полноте вам, мисс Сэра, не расстраивайтесь. Обойдется. Все минует, одна правда останется.

Сэра расхохоталась.

— Скажи еще «это выеденного яйца не стоит». Или «как веревку ни вить, а концу быть». «На чужой роток не накинешь платок» также подойдет.

Эдит сочувственно покачала головой и, выйдя, плотно закрыла за собой дверь.

А Сэра разрыдалась, как маленькая, от мучительной обиды. Она видела вокруг себя один беспросветный мрак. И, по-детски всхлипывая, бормотала:

— О мама, мама, мама…

Глава 8

1

— Как хорошо, Лора, что ты пришла!

Лора уселась поудобнее на стул с высокой спинкой и больше не шевелилась.

— Как дела, Энн?

Энн вздохнула.

— С Сэрой все идет не так, как хотелось бы.

— Но этого ведь следовало ожидать?

Лора говорила своим обычным бодрым тоном, но глядела на Энн с тревогой.

— Выглядишь ты не лучшим образом, дорогая.

— Знаю. Сплю плохо — замучили головные боли.

— Постарайся не принимать все это всерьез.

— Хорошо тебе рассуждать со стороны, Лора. Побыла бы ты хоть немного в моей шкуре. Сэру и Ричарда ни на миг нельзя оставить наедине — они моментально начинают ссориться.

— Сэра, естественно, ревнует.

— Боюсь, что так.

— Ну, я тебя предупреждала, подобного следовало ожидать. Сэра еще совсем ребенок. И, как все дети, не может вынести, что ее мама уделяет столько времени и внимания не ей, а кому-то еще. Но ты же, Энн, была к этому готова?

— Да, в какой-то мере. Хотя Сэра всегда казалась мне вполне взрослой и разумной. И все же, повторяю, ее ревность не была для меня неожиданностью. А что Ричард может ревновать, мне и в голову не приходило.

— То есть ты допускала, что Сэра может наделать глупостей, но вполне полагалась на благоразумие Ричарда?

— Именно так.

— Главная черта Ричарда — неуверенность в себе. Иной на его месте лишь посмеялся бы над Сэрой и послал ее куда подальше.

Энн отчаянно терла лоб.

— Ты не представляешь себе, Лора, что у нас творится. Самого пустякового повода достаточно, чтобы они сцепились, после чего каждый посматривает на меня, желая узнать, на чью сторону я встану.

— Очень интересно.

— Тебе интересно, а мне ничуть.

— Так на чью же сторону ты становишься?

— Если удастся — ни на чью. Но иногда…

— Что иногда?

После минутного молчания Энн ответила:

— Видишь ли, Лора, Сэра ведет себя умнее, чем Ричард.

— В каком смысле?

— Внешне Сэра держится безукоризненно. Она вежлива и все такое прочее. Но хорошо знает, как уязвить Ричарда. Она его мучает. А он в конце концов не выдерживает и взрывается. Ах, ну почему они не могут поладить?

— Потому что между ними скорее всего существует естественная взаимная антипатия. Ты согласна? Или, полагаешь, все дело только в ревности?

— Боюсь, что ты права, Лора.

— Так из-за чего же они ссорятся?

— Из-за пустяков. Помнишь, к примеру, я сделала перестановку в этой комнате, поменяв местами журнальный столик и тахту, а Сэра после приезда из Швейцарии передвинула их обратно, потому что терпеть не может никаких изменений в доме. Однажды Ричард ни с того ни с сего заявляет: «Тебе, Энн, по-моему, больше нравилось, когда столик стоял там». Я подтверждаю, что да, мне казалось, что при таком расположении мебели комната становилась как бы больше. «А мне, — заявляет тут же Сэра, — больше по душе так, как сейчас». Ричард немедленно впадает в категорический тон. «Не так уж важно, что нравится вам, Сэра, главное, чтобы нравилось вашей маме. Надо поставить вещи так, как она хотела». И тут же хватается за край столика и начинает двигать его. «Ты хотела так, Энн?» Мне не оставалось ничего иного, как ответить «Да». Он же поворачивается к Сэре: «Есть возражения, юная леди?» И Сэра, в упор глядя на него, очень спокойно и вежливо отвечает: «О нет, здесь все решает мама. А я не в счет». И знаешь, Лора, хотя я всегда поддерживаю Ричарда, но внутренне на сей раз оказалась на стороне Сэры. Она ведь так любит свой дом и все, что в нем есть. Ричарду этого не понять. Ах, дорогая, я в растерянности. Ну что мне делать?

— Да, положение пиковое.

— Но ведь все уладится? — Энн с надеждой взглянула на приятельницу.

— Я бы на это не полагалась.

— Не скажу, чтобы ты меня утешила, Лора.

— Сказки рассказывать не мое амплуа.

— Они оба меня не жалеют. Могли бы и понять, как они меня огорчают. Я просто заболеваю.

— Не жалей себя, Энн. Это еще никогда никому не помогало.

— Но мне так плохо!

— Им тоже, дорогая. Пожалей лучше их. Бедняжка Сэра переживает, да и Ричард, полагаю, тоже.

— Ах, Лора, мы были так счастливы с ним, пока не приехала Сэра.

Дейм Лора слегка подняла брови. Секунду-другую помолчала.

— Когда вы женитесь? — спросила она.

— Тринадцатого марта.

— Еще целых две недели ждать! Почему же вы отложили?

— По просьбе Сэры. Она умоляла меня дать ей время привыкнуть к нему. Точила меня, точила, пока я не дала согласия.

— Ах, значит, из-за Сэры… А Ричард был недоволен?

— Недоволен!.. Он рассердился не на шутку. И с тех пор твердит без устали, что я ее испортила. Ты тоже так думаешь?

— Да нет. При всей твоей любви к Сэре ты никогда ее слишком не баловала. И до сих пор она всегда была примерной дочкой, насколько это вообще возможно для эгоистического юного существа.

— Как ты думаешь, Лора, быть может мне следует…

Энн прикусила язык.

— Что тебе следует?

— Да ничего. Но порой мне кажется, что дальше так продолжаться не может.

Звук открываемой входной двери заставил Энн замолчать. Влетевшая в комнату Сэра при виде Лоры просияла.

— О Лора, я не знала, что ты здесь.

— Как поживает моя крестница?

Сэра, приблизившись, поцеловала ее, и Лора почувствовала прикосновение свежей холодной щеки.

— Прекрасно!

Пробормотав что-то, Энн вышла из комнаты. Сэра проводила ее глазами, а затем с виноватым видом перевела их на Лору.

— Да, да, — энергично закивала головой Лора, — мама плакала.

Сэра немедленно приняла вид оскорбленной невинности.

— Ну, моей вины в этом нет.

— Так-таки нет? Скажи, ты любишь маму?

— Я ее обожаю. И тебе это известно.

— Так почему ты так ее огорчаешь?

— Да я тут ни при чем.

— С Ричардом ссоришься?

— С Ричардом! Да он же невыносим! Если бы только мама поняла это! Но в конце концов поймет!

— Неужели ты, Сэра, возьмешь на себя смелость вмешиваться в жизнь других людей, пусть даже самых близких? В дни моей молодости так вели себя родители по отношению к своим детям. Сейчас, мне кажется, все наоборот.

Сэра, устроившись на ручке Лориного кресла, изобразила обеспокоенность.

— Но я очень огорчена, — сказала она. — Понимаешь, мама не может быть с ним счастлива.

— Предоставь решать это ей, Сэра.

— Не могу же я оставаться сторонним наблюдателем. Ведь я не хочу, чтобы она была несчастлива. А с ним это неизбежно. Мама так беспомощна. Ей нужен руководитель.

Лора схватила загорелые руки Сэры и заговорила с горячностью, насторожившей и даже немного испугавшей ее крестницу.

— Послушай меня, девочка. Будь осторожна. Будь очень и очень осторожна.

— Что ты имеешь в виду?

— Остерегайся, как бы тебе не сделать чего-нибудь, о чем бы ты потом жалела всю свою жизнь!

— Именно этого я и…

Лора не дала ей договорить.

— Мое дело тебя предупредить. Больше некому. — Она с силой потянула носом воздух. — Знаешь, чем это пахнет, Сэра? Дымом жертвенника! А я ой как боюсь жертвоприношений.

Сэра не успела ответить, так как Эдит распахнула дверь и возгласила:

— Мистер Ллойд!

Сэра соскочила со своего места.

— Привет, Джерри! — Она повернулась к Лоре. — Познакомьтесь: Джерри Ллойд — моя крестная, дейм Лора Уитстейбл.

Пожимая руку Лоре, Джерри произнес:

— По-моему, вчера я слышал ваше выступление по радио.

— Мне так приятно.

— Это была вторая беседа из серии «Как выжить в наши дни». Произвела на меня большое впечатление.

— Ну, ну, не стоит преувеличивать! — И глаза Лоры, устремленные на Джерри, неожиданно блеснули.

— Нет, в самом деле. Вы дали ответ на все волнующие меня вопросы.

— Ах, давать советы, знаете ли, гораздо легче, чем следовать им. Куда проще, например, сообщить рецепт торта, чем спечь его самой. И много приятнее. Но вот характер от этого портится. Я прекрасно понимаю, что с каждым днем становлюсь все невыносимее.

— Ты — нисколько, — возразила Сэра.

— Да, да, дитя мое. Я дошла до того, что берусь поучать людей, а это грех непростительный. Пойду-ка поищу твою мать, Сэра.

2

Едва за ней закрылась дверь, как Джерри сообщил:

— Я покидаю эту страну, Сэра.

Сэра в недоумении уставилась на него.

— О Джерри! Когда?

— Скоро. В четверг.

— Куда ты едешь?

— В Южную Африку.

— Так далеко! — вскричала Сэра.

— Да, далековато.

— Пройдут годы, прежде чем ты вернешься.

— Кто может знать!

— Что ты собираешься там делать?

— Выращивать апельсины. Нас едет несколько ребят, так что не соскучимся.

— О Джерри, неужто без этого нельзя?

— Англией я сыт по горло. Не страна, а тихое болото. Ни я ей не нужен, ни она мне.

— А как же дядя?

— Он перестал разговаривать со мной. Что не помешало тете Лине — вот добрая душа! — дать мне на дорожку чек и несколько патентованных средств от укусов змей.

И Джерри улыбнулся.

— Но разве ты умеешь выращивать апельсины, Джерри?

— Не умею, но полагаю, что смогу научиться.

Сэра вздохнула.

— Я буду скучать по тебе.

— Не будешь, а если будешь, то недолго. — Джерри говорил отрывисто, не глядя на Сэру. — Человека, находящегося на другом конце земли, быстро забывают.

— Неправда…

Джерри бросил на нее испытующий взгляд.

— Не забывают?

Сэра решительно мотнула головой.

Охваченные смущением, оба смотрели в разные стороны.

— Поехать вместе, вот было бы здорово, — сказал Джерри.

— Да…

— Некоторые очень хорошо зарабатывают на апельсинах.

— Надеюсь.

— Жизнь там что надо — для женщины, я хочу сказать. Климат прекрасный, слуг полно…

— Да, говорят.

— Но ты, наверное, вскоре выскочишь замуж.

— О нет! — Сэра снова покачала головой. — Выходить замуж так рано — страшная ошибка. У меня еще масса времени впереди.

— Так тебе кажется. Найдется нахал, который заставит тебя изменить свое мнение, — произнес Джерри мрачно.

— Нет, нет, тут я довольно хладнокровна, — успокоила его Сэра.

Испытывая неловкость, они по-прежнему избегали смотреть друг на друга. Затем Джерри, сильно побледнев, произнес сдавленным голосом:

— Сэра, милая, я ведь обожаю тебя! Ты знаешь это?

— Правда?

Медленно, будто нехотя, они сблизились, Джерри обнял ее, и они робко поцеловались.

Джерри удивился тому, что так оробел. Тертый калач, девушек он имел на своем коротком веку более чем достаточно. Но то «девушки», а сейчас перед ним была его дорогая Сэра.

— Джерри!

Сэра!

И они поцеловались еще раз.

— Ты будешь меня помнить. Сэра? Не забудешь, как хорошо нам было вдвоем, как весело?

— Конечно, не забуду.

— А писать будешь?

— Письма — не моя стихия.

— Но мне-то ты писать будешь! Прошу тебя, дорогая, мне будет там так одиноко!

Сэра отодвинулась от Джерри и усмехнулась.

— Одиноким ты не останешься! Девушки повиснут у тебя на шее.

— Если и повиснут, то что это за девушки! Но скорее всего мой круг общения ограничится апельсинами.

— Время от времени будешь посылать мне весточки?

— Непременно, Сэра, ради тебя я готов на все.

— Тогда поднатужься, постарайся выжать все что можно из этой старой апельсиновой плантации.

— Постараюсь! Клянусь тебе!

Сэра вздохнула.

— Лучше бы сейчас ты не уезжал. А то мне будет не с кем облегчить душу!

— Как поживает Колифлауэр? Ты привыкла к нему?

— Ничуть не бывало. Мы без конца ссоримся. Но, — в ее голосе зазвучали победные нотки, — мне кажется, что я беру верх.

Джерри с тревогой взглянул на Сэру.

— Ты хочешь сказать, что твоя мама…

Сэра с торжеством кивнула.

— Мне кажется, она начинает понимать, насколько он невыносим.

Тревога в глазах Джерри усилилась.

— Сэра, мне бы хотелось, чтобы каким-нибудь образом ты…

— Не сражалась с Колифлауэром? Буду драться с ним до победного конца. Не сдамся ни за что. Необходимо спасти маму.

— Лучше бы ты не вмешивалась, Сэра. Маме лучше знать, чего она хочет.

— Да я ж тебе уже говорила — мама человек слабый. Жалость к людям ослепляет ее. Я спасаю ее от несчастливого замужества.

Джерри призвал на помощь всю свою смелость.

— А мне все же кажется, что ты просто ревнуешь.

Сэра метнула на него яростный взгляд.

— Ах вот как! Тебе кажется! Ну и убирайся отсюда подобру-поздорову!

— Не сердись, Сэра. Мне хотелось лишь, чтобы ты поняла, что творишь.

— Я и без тебя очень хорошо понимаю, — отрезала Сэра.

3

Лора Уитстейл застала Энн в спальне перед трюмо.

— Тебе лучше, дорогая?

— Да. Глупо с моей стороны так расстраиваться. Надо поберечь нервы.

— Только что пришел молодой человек. Джеральд Ллойд. Это тот самый, который…

— Да, да. Как он тебе?

— Сэра, конечно, влюблена в него.

— Надеюсь, что нет, — с тревогой произнесла Энн.

— Напрасно надеешься.

— Понимаешь, перспектив никаких.

— Он никчемный человек?

— Боюсь, что да, — вздохнула Энн. — Никак ни к чему не пристроится. А обаятелен чертовски. Чары его действуют безотказно.

— Что же он? Перекати-поле, что называется?

— При более близком знакомстве с ним начинаешь понимать, что он никогда не достигнет ничего. Сэра без устали твердит, что вот ему опять не повезло, но я уверена, что дело не только в невезении. А у Сэры между тем. — Энн грустно вздохнула, — столько достойных знакомых.

— Ей, должно быть, скучно с ними. Хорошеньких способных девушек — а Сэра бесспорно очень способная — неизменно тянет к неудачникам. Таков, по-видимому, закон природы. Признаться, молодой человек и мне очень понравился.

— Даже тебе?

— Даже мне. А почему бы и нет — мне тоже не чужды женские слабости.

4

Около восьми вечера Ричард появился в квартире Энн — они собирались вместе пообедать. Сэра уходила — ее пригласили в гости. Он вошел в тот момент, когда девушка уже делала себе маникюр. В воздухе стоял легкий запах лака для ногтей.

— Добрый вечер, Ричард, — сказала Сэра, не отрываясь от своего занятия.

Ричард наблюдал за ней с усиливавшимся раздражением. Его и самого огорчала эта все возраставшая в нем антипатия к Сэре. Ведь поначалу он хотел как лучше, видел себя в роли доброго всепрощающего отчима, проявляющего неизменное терпение и даже доброту. Конечно, понимал он, на первых порах может столкнуться с некоторым предубеждением, но ему хватит терпения справиться с этой детской непримиримостью.

Однако инициативу в их отношениях перехватила Сэра, и Ричард не мог этого не понимать. Ее холодная неприязнь и презрение больно ранили и унижали его. Он и без того был не особенно высокого мнения о себе, но из-за поведения Сэры оно еще более ухудшилось. Все его попытки как умилостивить ее, так и подчинить своей воле встречали решительный отпор. Любое его слово, любое действие оказывалось ошибочным. А по мере увеличения антипатии к Сэре в нем нарастало и раздражение против Энн. Ей бы следовало поддерживать его. Обрывать Сэру и ставить на место, неизменно становиться на его сторону. Вместо этого она выступает в роли миротворца, вставая между ними. Это очень раздражало Ричарда. Неужели Энн не понимает, что подобная позиция ни к чему хорошему привести не может!

Сэра, кончив красить ногти, вытянула руку вперед и стала поворачивать ее из стороны в сторону.

Понимая, что ему лучше бы промолчать, Ричард тем не менее не удержался и заметил:

— Впечатление такое, будто вы обмакнули пальцы в кровь, не понимаю, почему вам, девушкам, нравится красить ногти в такой цвет.

— Не понимаете?

Ричард решил перевести разговор на более мирные рельсы.

— Сегодня встретил вашего друга, молодого Ллойда. Он сказал, что собирается в Южную Африку.

— Да, в четверг он уезжает.

— Придется ему поломать там спину, если он хочет чего-нибудь достичь. Это не место для человека, отлынивающего от работы.

— Значит, Южную Африку вы изучили вдоль и поперек?

— Все эти места походят друг на друга. Там нужны люди двужильные.

— У Джерри жил хоть отбавляй, если вам угодно употребить это выражение.

— А чем оно плохо?

Сэра подняла голову и смерила его ледяным взглядом.

— Оно довольно пошлое, — отрезала она.

Ричард покраснел.

— Жаль, что ваша мама не сумела привить вам хороших манер.

— Я дурно воспитана? — Она расширила глаза, изображая наивность. — Какая жалость! Вы уж простите, пожалуйста.

Гиперболизированное извинение, конечно, ничуть не смягчило Ричарда.

— Где ваша мама? — отрывисто спросил он.

— Переодевается. Выйдет через минуту.

Сэра раскрыла туалетную сумочку и стала внимательно изучать свое лицо. Подкрасила губы, подправила брови. Все, что требовалось, она уже давно сделала, а сейчас имитировала наложение макияжа лишь для того, чтобы поддразнить Ричарда. Ибо прекрасно знала, что он, человек старозаветных взглядов, недолюбливает, когда женщина занимается своей внешностью на глазах у посторонних.

— Смотрите, Сэра, не переборщите, — сказал Ричард как можно более беззаботно.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, опуская зеркало.

— Грим и пудру. Уверяю вас, мужчинам макияж в таком количестве не нравится. С ним вы становитесь похожи…

— На шлюху, вы хотите сказать?

— Я этого не говорил, — гневно возразил Ричард.

— Но думали! — Сэра раздраженно запихнула туалетные принадлежности обратно в сумочку. — А какое вам, собственно, до этого дело?

— Видите ли, Сэра..

— Что я кладу себе на лицо, никого, кроме меня, не касается. И вас в том числе, мистер Длинный Нос.

Сэра дрожала от ярости, чуть не плача.

— Ох уж эти бессердечные маленькие злючки! — вскричал Ричард, совершенно потеряв самообладание. — Вы невыносимы!

В этот момент вошла Энн. Замерев на пороге, она устало спросила:

— Боже правый, а теперь что?

Сэра тут же выпорхнула за дверь. Энн взглянула на Ричарда.

— Я всего-навсего сказал ей, что она кладет на лицо слишком много грима.

Энн горестно вздохнула.

— Ах, Ричард, право же, тебе бы следовало вести себя более разумно. Много грима, мало, — ну тебе-то что до этого?

Ричард сердито мерил комнату шагами.

— Ах, так, прекрасно! Значит, тебе нравится, чтобы твоя дочь выглядела как потаскуха.

— Сэра вовсе не выглядит как потаскуха! — отрезала Энн. — Чего только ты не наговоришь! Современные девушки все делают макияж. У тебя, Ричард, представления чуть ли не прошлого века.

— Представления прошлого века! Я старомоден! Ты не слишком высокого мнения обо мне, Энн!

— Ах, Ричард, ну зачем нам ссориться? Неужели ты не понимаешь: говоря так о Сэре, ты критикуешь меня?

— Да, не сказал бы, что ты очень уж разумная мать. Если судить по воспитанию, полученному Сэрой.

— Ты жесток и несправедлив. Сэра воспитана так как надо.

Ричард с размаху уселся на тахту.

— Да поможет Господь Бог мужчине, собравшемуся жениться на матери единственной дочери.

Глаза Энн наполнились слезами.

— Ты знал о Сэре, когда делал мне предложение. И я не скрыла от тебя, что люблю ее всей душой, что она — неотъемлемая часть моей жизни.

— Но я не мог предположить, что ты на ней помешана! С утра до вечера только и слышу — Сэра, Сэра, Сэра!

— Дорогой мой! — Энн пересекла комнату и села рядом с ним. — Ну постарайся быть разумным. Я предполагала, что Сэра может ревновать к тебе, но что ты можешь ревновать к ней, у меня и в мыслях не было.

— Я и не ревную, — мрачно заявил Ричард.

— Ревнуешь, дорогой.

— У тебя всегда на первом месте Сэра.

— О милый! — Энн откинулась назад и беспомощно закрыла глаза. — Прямо не знаю, что делать.

— А я на каком месте? Да ни на каком. Я просто не в счет. Стоило Сэре заикнуться — и ты отложила наше бракосочетание.

— Я хотела дать ей время освоиться с этим.

— Ну и что? Она освоилась? Главная ее забота — разозлить меня как можно больше.

— У Сэры, согласна, сложный характер, но все же ты, милый, преувеличиваешь. Стоит бедняжке Сэре открыть рот, как ты тут же приходишь в ярость.

— Бедняжка Сэра! Бедняжка Сэра! Вот видишь? Ты вся в этом.

— В конце концов, Ричард, Сэра еще почти ребенок. А ты мужчина, взрослый человек.

Ричард, вдруг смягчившись, произнес обезоруживающим тоном:

— Это потому, что я тебя так люблю, Энн.

— О, мой дорогой!

— Мы были очень счастливы — до приезда Сэры.

— Знаю.

— А сейчас я не могу избавиться от ощущения, что теряю тебя.

— Нет, нет, Ричард, ты меня не теряешь.

— Энн, милая, ты еще любишь меня?

— Больше прежнего, Ричард! Больше прежнего! — воскликнула Энн с неожиданной страстностью.

5

Обед прошел как нельзя лучше. Эдит потрудилась на славу, и в отсутствие Сэры с ее придирками квартира снова обрела прелесть прежнего уютного гнездышка.

Ричард и Энн весело болтали, смеялись, вспоминая какие-то случаи из своего прошлого, и на обоих снизошел благодатный покой.

После того как, вернувшись в гостиную, они выпили кофе с бенедиктином, Ричард сказал:

— Какой прекрасный вечер. На душе спокойно. Вот всегда бы так!

— Так и будет, Ричард.

— Ты кривишь душой, Энн. Последнее время я часто думаю о нас с тобой. Неприятно, но приходится смотреть правде в глаза. Боюсь, что мы с Сэрой несовместимы.

Если мы попытаемся жить втроем, жизни у нас не будет. Из этого тупика есть лишь один выход.

— Какой же?

— Попросту говоря, надо, чтобы Сэра ушла отсюда.

— Ну что ты, Ричард! Это невозможно!

— Когда девушкам плохо дома, они уходят и начинают самостоятельную жизнь.

— Но Сэре всего лишь девятнадцать лет.

— Есть много мест, где могут жить девушки такого возраста. Общежития, пансионаты, приличные семьи, сдающие комнаты таким девушкам.

Энн решительно покачала головой.

— Ты, очевидно, не отдаешь себе отчета в том, что ты предлагаешь. Ты хочешь, чтобы, выйдя снова замуж, я выгнала мою юную дочь из дома, из ее родного дома.

— Девушкам нравится быть независимыми и жить самостоятельно.

— Сэра не из их числа. У нее и в мыслях нет уйти из дому. Это ее родной дом, Ричард.

— А по-моему, это прекрасная идея. Мы назначим ей содержание, я, естественно, внесу свою часть. И она не будет чувствовать себя отвергнутой. Она будет счастлива, живя одна, а мы — живя вдвоем. Не вижу в моем предложении ничего дурного.

— Ты полагаешь, что, живя одна, Сэра сможет быть счастлива?

— Уверяю тебя, ей понравится. Современные девушки любят независимость.

— Много ты знаешь о современных девушках, Ричард! Ты думаешь исключительно о себе.

— По-моему, я предложил вполне разумное решение вопроса.

— Перед обедом, — медленно произнесла Энн, — ты заметил, что Сэра у меня всегда на первом месте. Ты прав, это действительно так. И не потому, что я люблю ее больше, чем тебя. Нет. Но, думая о вас двоих, я понимаю, что интересы Сэры ставлю превыше всего. Потому что, Ричард, я несу за нее ответственность. И так будет до тех пор, пока Сэра не станет взрослой женщиной, но сейчас до этого далеко.

— Матерям никогда не хочется, чтобы их дети вырастали.

— Это в общем так, но, честно говоря, ко мне с Сэрой не относится. Я вижу то, чего ты видеть не в состоянии, — Сэра еще очень молода и беззащитна.

— Беззащитна! — фыркнул Ричард.

— Да-да, беззащитна, я не оговорилась. Когда она будет готова начать самостоятельную жизнь и сама этого захочет, я первая поспешу ей на помощь. Но пока что она к этому не готова.

Ричард тяжело вздохнул.

— Спорить с матерями — только время терять, — сказал он.

— Я ни за что не выгоню мою дочь из ее родного дома, — с неожиданной твердостью заявила Энн. — Выпихнуть ее, когда она этого еще сама не желает, было бы величайшим грехом.

— Ну если ты так на этом настаиваешь, забудем о нашем разговоре.

— Да, я настаиваю. Тебе, дорогой, надо бы набраться терпения. Ты не хочешь понимать того, что третий лишний в данном случае не ты, а Сэра. А она это видит. Но со временем она с тобой подружится. Потому что Сэра любит меня, Ричард, а значит, не захочет, чтобы я была несчастлива.

Ричард взглянул на Энн с иронической улыбкой.

— Ты, Энн, неисправима в своем стремлении принимать желаемое за сущее.

И он заключил ее в свои объятия.

— Милый Ричард, я люблю тебя. Ах, если бы так не болела голова!

— Сейчас принесу аспирин…

И вдруг он подумал: в последнее время все их разговоры с Энн заканчиваются аспирином.

Глава 9

1

Целых два дня в доме царил неожиданный мир. Энн воспряла духом. Не так уж, в конце концов, все и плохо. Время — лучший лекарь, — она ведь предвидела, мало-помалу все уляжется. Ричард внял ее увещеваниям. Через неделю они поженятся, и тогда, казалось ей, жизнь войдет в нормальную колею. Сэра перестанет обижать Ричарда и переключится на что-нибудь еще.

— Сегодня я чувствую себя гораздо лучше, — сообщила она Эдит. — А все потому, что не болит голова — большая редкость в последнее время.

— Затишье перед бурей, как вы любите говорить, — ответила Эдит. — Мисс Сэра и мистер Колдфилд ровно кошка с собакой. С первого взгляда, видать, невзлюбили друг друга.

— А тебе не кажется, что Сэра понемногу отходит?

— На вашем месте, мэм, я бы не стала тешиться пустыми надеждами, — угрюмо сказала Эдит.

— Но ведь не может так продолжаться вечно?

— Уж и не знаю.

«Что за мрачное существо Эдит, — подумала Энн. — До чего любит каркать, предвещать дурное». И упрямо продолжала:

— Ведь в последнее время у нас потише, правда?

— Ну да, мистер Колдфилд норовит зайти днем, когда мисс Сэра у себя в цветочном магазине, а по вечерам-то вы принадлежите ей. Да и занята она по горло мистером Джерри — он-то уезжает в дальние края. А вот поженитесь, так получите их обоих — мисс Сэру и мистера Колдфилда — на свою голову. Они вас тянут каждый на себя, так и разорвут на две части.

— О Эдит! — с ужасом воскликнула Энн. — Какая пугающая метафора. И, однако, какая точная. Это невыносимо. Я всю жизнь ненавидела ссоры и сцены.

— И правда. Всегда жили тихо, спокойно, по своему нраву.

— Но что делать? Как бы на моем месте поступила ты, Эдит?

— Жаловаться только ни к чему. Как меня еще ребенком учили?

«Жизнь — лишь юдоль[128] печали и слез», — с упоением продекламировала Эдит.

— Это все, что ты можешь сказать мне в утешение?

— Все это ниспослано нам в испытание, — изрекла Эдит. — Были бы вы одной из тех леди, что охочи до скандалов. А ведь таких очень много. За примерами ходить не далеко — вот, скажем, дяди моего вторая жена. Эту хлебом не корми, дай поскандалить. Язык у ней — зловреднейший, но наорется, — за душой худого не таит и никогда о том, что было, и не помянет. Просто освежилась, так сказать. А всему причиной, сдается мне, ирландская кровь. Матушка ее из Лимерика[129]. Ирландцы народ не злой, но в драку рвутся первыми. И у мисс Сэры от них кое-что, недаром мистер Прентис был наполовину ирландцем, вы мне, вроде, сами рассказывали. Любит она выпустить пар, мисс Сэра, а сама-то девушка добрейшая, второй такой и не сыскать. Если вы меня спросите, то скажу вам, это хорошо, что мистер Ллойд уезжает за океан. Он никогда не остепенится. А мисс Сэра найдет себе кого получше.

— Боюсь, Эдит, она им слишком увлечена.

— Я б на вашем месте не стала волноваться. В народе говорят, что от разлуки любовь крепче, но моя тетка Джейн еще так добавляет — «к другому парню». Куда вернее пословица: — С глаз долой — из сердца вон. Да и хватит вам вообще переживать о Сэре и о других. Все испереживались. Вот книжка из библиотеки, которую вам хотелось почитать, а я принесу чашечку хорошего кофе с печеньем. Отдохните, пока еще можете.

Зловещее завершение этой тирады Энн проигнорировала.

— Спасибо на добром слове, Эдит, — сказала она.

В четверг Джерри Ллойд уехал и, придя вечером домой. Сэра сцепилась с Ричардом как никогда.

Не выдержав этой сцены, Энн сбежала к себе в комнату. Лежа там одна, в темноте, она прижимала ладони к глазам, а пальцы — к разрывающемуся на части лбу и, не в силах сдержать катящиеся по щекам слезы, без конца твердила шепотом:

— Я этого не вынесу… Я этого не вынесу…

Вдруг ее слуха достиг конец фразы, которую не произнес, а почти выкрикнул Ричард, выбегая из гостиной:

— и маме твоей не удастся вечно уходить в сторону под тем предлогом, что у нее болит голова.

Затем с грохотом захлопнулась входная дверь.

В коридоре раздались шаги Сэры, медленно, неуверенно направлявшейся в свою комнату.

— Сэра! — окликнула ее Энн.

Дверь отворилась, и Сэра немного смущенно произнесла:

— Что это ты в полной темноте?

— Голова раскалывается. Включи маленькую лампу на столике в углу.

Выполнив просьбу матери. Сэра двинулась к ее кровати, упорно отводя глаза. Вид ее, по-детски растерянный, поразил Энн в самое сердце, хотя всего лишь несколько минут назад дочь вызывала у нее только жгучую ярость.

— Сэра, ну зачем ты так?

— Как «так», мама?

— Зачем ты все время ссоришься с Ричардом? Неужели тебе меня не жаль? Или не понимаешь, что делаешь мне больно? Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива?

— Конечно, хочу. В том-то и дело, что хочу.

— Я тебя не понимаю. Ты меня огорчаешь невероятно. Иногда мне начинает казаться, что дальше так продолжаться не может. Все так изменилось!

— Да, да, все изменилось. Это он все испортил. А теперь он хочет выгнать меня из дому. Ты же этого не допустишь, мама?

— Что за вопрос! — возмутилась Энн. — Кому это могло прийти в голову?

— Ему. Он только что сказал об этом. Но ты ведь не согласишься, правда? Мне иногда начинает казаться, что я вижу дурной сон. — Сэра неожиданно расплакалась. — Все полетело вверх тормашками. Абсолютно все. После моего возвращения из Швейцарии. Джерри уехал — быть может, навсегда. А ты ополчилась против меня.

— Да что ты. Сэра! Зачем такое говорить!

— О мама, мамочка!

Сэра упала у кровати на колени и дала волю слезам, время от времени повторяя между всхлипываниями одно-единственное слово: «Мама».

2

На другое утро Энн обнаружила на подносе с завтраком записку от Ричарда:

«Дорогая Энн!

Так продолжаться не может. Нам необходимо решить, как быть дальше. Я полагаю, что Сэра окажется более сговорчивой, чем ты думаешь.

Всегда твой

Ричард».

Энн нахмурилась. Намеренно ли Ричард обманывает себя? Или вчерашние речи Сэры следует отнести за счет ее истерического состояния? Последнее весьма возможно. Сэра переживает горечь первой любви и первой разлуки. А если и впрямь она настолько недолюбливает Ричарда, то вне дома ей будет лучше…

Повинуясь внезапному порыву, Энн набрала номер телефона Лоры Уитстейбл.

— Лора? Говорит Энн.

— Доброе утро. Что это ты звонишь с утра пораньше?

— Сил моих больше нет. Голова болит не переставая, я чувствую себя совсем больной. Хочу с тобой посоветоваться.

— Советов я не даю. Это чересчур опасно.

Энн пропустила эти слова мимо ушей.

— Как ты думаешь, Лора… Может статься, не так уж это будет и плохо, если… если Сэра захочет жить отдельно… ну, скажем, снимет квартиру вместе с подругой или что-нибудь в таком роде?

После минутной паузы леди Лора спросила:

— А Сэра этого хочет?

— Ну как тебе сказать… Полной уверенности у меня нет, — лишь предположение.

— От кого же оно исходит? От Ричарда?

— Да.

— Очень разумно.

— Ты считаешь это разумным? — оживилась Энн.

— Разумным — с точки зрения Ричарда. Он знает, чего хочет, и идет напролом.

— Но ты-то что об этом думаешь?

— Я ведь сказала уже, Энн, советов я не даю. А что Сэра?

Энн помедлила с ответом.

— Я, собственно, с ней еще не говорила.

— Но какие-нибудь предположения у тебя есть?

— Вряд ли она захочет сейчас отделиться, — довольно неохотно признала Энн.

— Ага!

— Но, быть может, мне следует настоять на этом?

— Зачем? Чтобы избавиться от головных болей?

— Что ты, что ты! — перепугалась Энн. — Исключительно ради ее блага.

— Звучит замечательно! Но благородные побуждения меня неизменно настораживают. Не расскажешь ли поподробнее, что ты имеешь в виду?

— Знаешь, я подумала, — вдруг моя забота стала ее тяготить? Может, Сэре и правда лучше от нее освободиться, чтобы реализоваться как личности.

— Так, так, звучит весьма современно.

— И мне начинает казаться, что это может заинтересовать ее. Раньше я так не считала, но сейчас… Но послушай, что ты обо всем этом думаешь?

— Бедная моя Энн.

— Почему «Бедная моя Энн»?

— Ну ты же спросила, что я думаю, я и ответила.

— Толку от тебя, Лора!

— А я и не хочу, чтобы от меня был — толк в твоем понимании этого слова.

— Понимаешь, договариваться с Ричардом стало очень трудно. Сегодня утром он прислал мне нечто вроде ультиматума. Скорее всего он потребует, чтобы я сделала выбор между ним и Сэрой.

— И кого же ты выберешь?

— Ах, Лора, не задавай подобных вопросов. Я все же надеюсь, что до этого не дойдет.

— Не надейся. Может дойти.

— Ты сведешь меня с ума, Лора. И никакой помощи от тебя! — И Энн в сердцах швырнула трубку на рычаг.

3

В шесть часов вечера того же дня позвонил Ричард Колдфилд. Трубку взяла Эдит.

— Миссис Прентис дома?

— Нет, сэр. Она в каком-то комитете — Союзе Пожилых Женщин или как его. Раньше семи не вернется.

— А мисс Сэра?

— Только что пришла. Позвать ее, сэр?

— Не надо, я сейчас приду.

Решительным шагом Ричард быстро преодолел расстояние между его конторой и домом Энн. Проведя бессонную ночь, он наконец понял, что следует делать. Подобно всем людям, склонным колебаться, приняв решение, он сгорал от желания как можно быстрее воплотить его в жизнь.

Так продолжаться не может. Надо растолковать это сначала Сэре, а затем и Энн. Эта девица погубит мать своими выходками и упрямством. Бедная милая Энн! Но и о ней Ричард думал не только с любовью. К ней примешивал ось едва ощутимое раздражение. Ведь с помощью обычных женских хитростей — то у нее голова болит, то слабость одолевает — она все время уклоняется от того, чтобы сказать последнее слово. Но сейчас такой номер не пройдет!

Ох уж эти две женщины… Пора, пора положить конец этой типично женской бестолковщине!

Он нажал дверной звонок, Эдит впустила его и провела в гостиную. Сэра, стоявшая с бокалом в руке у камина, повернулась в его сторону.

— Добрый вечер, Ричард.

— Здравствуйте, Сэра.

— Простите, Ричард, за вчерашнее, — с усилием произнесла Сэра. — Боюсь, я была груба.

— Пустяки. — Ричард сделал великодушный жест рукой. — Забудем.

— Не хотите ли выпить?

— Нет, благодарю вас.

— Мама скорее всего задержится. Она пошла на…

— И хорошо, — не дал ей договорить Ричард. — Я пришел к вам.

— Ко мне?

С потемневшими сузившимися глазами Сэра шагнула вперед и уселась, с подозрением глядя на Ричарда.

— Я хочу с вами поговорить. Мне совершенно ясно, что дальше так продолжаться не может. Все эти бесконечные подкалывания и выпады в мою сторону. Главное, они очень плохо отражаются на здоровье вашей матери. А вы же любите маму, в этом я не сомневаюсь.

— Само собой, — бесстрастно согласилась Сэра.

— Так вот, между нами говоря, надо дать ей отдых. Через неделю мы с ней поженимся. Что же ожидает нас здесь по возвращении из медового месяца? Как, по-вашему, мы будем жить втроем в этой квартире?

— Как в аду, полагаю.

— Вот видите! Вы и сами это понимаете! С самого начала скажу, что я отнюдь не возлагаю всю вину на вас.

— Это очень благородно с вашей стороны, — сказала Сэра самым серьезным и вежливым тоном, и Ричард, еще недостаточно изучивший Сэру, не почувствовав в нем угрозы.

— К сожалению, мы с вами не поладили. Если говорить начистоту, вы меня недолюбливаете.

— Раз уж вам так хочется это услышать, то, извольте, да, недолюбливаю.

— Ничего особенного в этом нет. Я тоже не питаю к вам особой нежности.

— Вы ненавидите меня лютой ненавистью.

— Ну, ну, я не стал бы так уж преувеличивать.

— А я стану.

— Хорошо, будь по-вашему. Мы не любим друг друга. Любите вы меня или нет, не так уж мне и важно. Женюсь-то я не на вас, а на вашей матери. С вами я пытался завязать дружбу, но вы меня оттолкнули. Значит, необходимо найти какой-то выход из этой ситуации. Ради этого я согласен на все.

— Это на что же, «на все»? — подозрительно спросила Сэра.

— Поскольку жить дома вам противно, я готов помочь вам устроиться где-нибудь еще — где вам будет лучше. Поскольку Энн моя жена, я полностью беру все заботы о ней на себя. Так что денег для вас останется сколько угодно. Можно снять небольшую уютную квартирку, где вы сможете поселиться с подругой. Обставим ее и оборудуем всем необходимым по вашему вкусу.

Глаза Сэры сузились до щелочек.

— Какой вы необычайно щедрый человек, Ричард!

Он не уловил в ее голосе сарказма. Еще бы — ведь в душе он аплодировал себе. В конечном итоге все разрешилось необычайно просто: девушка прекрасно поняла свою выгоду, так что можно поздравить себя с благополучным исходом.

И Ричард, исполненный доброжелательства, улыбнулся Сэре.

— Не люблю, когда окружающие меня люди несчастливы. А я, в отличие от вашей мамы, понимаю, что молодым людям всегда хочется идти своим путем и быть независимыми. Там вам будет значительно лучше, чем здесь, где мы с вами — как кошка с собакой.

— Вот, значит, что вы предлагаете?

— Да, и предложение, по-моему, превосходное и всех устраивает.

Сэра расхохоталась. Ричард тревожно повернул к ней лицо.

— Вам от меня так легко не отделаться, — проговорила она.

— Но…

— Никуда я не уйду, говорю вам, никуда…

Ни он, ни она не слышали, как Энн повернула ключ в замке. Распахнув настежь дверь, она увидела их — стоящих и пожирающих друг друга ненавидящими глазами. Сэра, вся трясясь, истерически твердила:

— Никуда я не уйду… Никуда я не уйду… Никуда я не уйду…

— Сэра!

Оба резко обернулись, и Сэра бросилась к матери.

— Мамочка, дорогая, ты же не позволишь ему выгнать меня из дому? Чтобы я жила в уютной квартирке со своей подругой? Да я терпеть не могу подруг. И не нужна мне никакая самостоятельность… Я хочу остаться с тобой. Не выгоняй меня, мамочка. Не выгоняй!

— Что ты, что ты, я и не думаю тебя выгонять, — поспешила успокоить ее Энн. И резко обратилась к Ричарду: — Что ты туг ей наговорил?

— Сделал ей очень хорошее и здравое предложение.

— Он ненавидит меня и устроит так, что и ты меня возненавидишь, — не унималась Сэра, захлебываясь слезами и всхлипывая, — она с детства была склонна к истерии.

— Ну, ну, Сэра, успокойся, не говори глупостей.

Сделав Ричарду знак, она добавила:

— Мы поговорим позднее.

— Нет! — Ричард выставил вперед подбородок. — Только сейчас и только здесь! Нам надо прийти к определенному решению.

— О, прошу тебя, — проговорила Энн, прикладывая руку к виску, и села на тахту.

— И не вздумай говорить, что у тебя болит голова, Энн! Вопрос стоит ребром: кто тебе важнее, я или Сэра.

— Такого вопроса нет и быть не может.

— Может. И ответить на него надо немедленно. Я больше не в силах ждать.

Каждый звук громкого голоса Ричарда отдавался мучительной болью в натянутых до предела нервах Энн. Заседание комитета оказалось утомительным, она пришла усталая и сейчас с особой остротой почувствовала, что дальше так жить невозможно.

— Я не в состоянии разговаривать с тобой теперь, Ричард. Не могу, поверь мне. Сил моих больше нет.

— Говорю тебе, надо наконец прийти к решению. Или Сэра уйдет отсюда, или я.

По телу Сэры прошла судорога. Она подняла голову и взглянула на Ричарда.

— План мой совершенно разумен. Я изложил его Сэре. И она не особенно возражала, пока не появилась ты.

— Я не уйду, — заявила Сэра.

— Доченька, милая, ты сможешь приходить ко мне, когда только тебе захочется.

Сэра порывисто повернулась к Энн и бросилась рядом с ней на тахту.

— Мама, мамочка! Ты ведь не выгонишь меня? Не выгонишь? Ты ведь моя мама.

Краска залила щеки Энн, и с неожиданной твердостью она сказала:

— Я не стану предлагать моей дочери уйти из дому, пока она сама этого не захочет.

— Она бы захотела, если бы не думала, что это будет мне на руку! — завопил Ричард.

— Так только вы способны думать! — выкрикнула Сэра.

— Попридержите ваш язык! — запальчиво воскликнул Ричард.

Энн обеими руками обхватила голову.

— Я этого не вынесу, — сказала она. — Предупреждаю вас обоих — я этого не вынесу.

Сэра взмолилась:

— Мамочка!

Ричард сердито посмотрел на Энн.

— Это бесполезно, Энн. Головная боль тебе не поможет, тебе придется, черт побери, выбрать между нами двоими.

— Мамочка! — Сэра уже по-настоящему была вне себя, словно маленькая испуганная девочка, прижималась к матери. — Он старается настроить тебя против меня, но ты не поддавайся. О мама! Не поддавайся!

— У меня больше нет сил, — сказала Энн, сжимая голову руками. — Тебе, Ричард, лучше уйти.

— Что? — не поверил он своим ушам.

— Уйди, пожалуйста. Забудь меня. У нас с тобой ничего не выйдет.

— Да понимаешь ли ты, что говоришь? — мрачно спросил охваченный гневом Ричард.

— Мне нужен покой, — бесцветным голосом произнесла Энн. — Я больше не могу.

— Мамочка! — снова прошептала Сэра.

— Энн! — В голосе Ричарда звучала неподдельная боль.

— Не надо! — в отчаянии воскликнула Энн. — Не надо, Ричард! Все бесполезно.

Разъяренная Сэра повернулась к нему и по-детски закричала:

— Уходите! Вы нам не нужны, слышите? Не нужны!

На лице ее было написано торжество, которое могло бы показаться отвратительным, не будь оно таким наивным.

Но Ричард ее не видел. Глаза его были устремлены на Энн.

— Ты это серьезно? — тихо спросил он. — Имей в виду — обратно я не вернусь.

— Знаю… Не суждено, Ричард. Прощай, — еле выговорила Энн.

Он медленно вышел из комнаты.

— Мамочка! — всхлипнула Сэра, утыкаясь головой в колени матери.

Энн стала машинально поглаживать голову дочери, не отрывая, однако, глаз от дверей, куда только что вышел Ричард.

Секунду спустя яростно хлопнула квартирная дверь.

Энн охватило то же ощущение холода, какое она недавно испытала на вокзале Виктория, и чувство великого одиночества.

А Ричард в это время спустился по лестнице, вышел во двор, а оттуда на улицу.

Прочь из ее жизни.

Книга вторая

Глава 1

1

Лора Уитстейбл, приникнув к окну автобуса авиакомпании, с жадностью вглядывалась в знакомые улицы Лондона. Она давно тут не была: работа в составе одной Королевской комиссии[130] требовала интересных, но продолжительных поездок по различным странам мира. Заключительная сессия, состоявшаяся в Соединенных Штатах, оказалась очень напряженной. Занятая по горло докладами, заседаниями, на которых она председательствовала, официальными завтраками и обедами, дейм Лора с трудом выкраивала время для общения с друзьями.

Но сейчас все позади. Она снова дома, но чемодан ее до отказа забит различными записями, статистическими таблицами, документами, требующими серьезной обработки и подготовки к печати, а следовательно, ей и здесь предстоят немалые труды.

Дейм Лору отличала необычайная жизнестойкость и редкая физическая выносливость. Работы она никакой не боялась и неизменно предпочитала ее ничегонеделанью, хотя, в отличие от многих, никогда этим не гордилась и даже, напротив, при случае признавалась, что ее чрезмерное трудолюбие следует рассматривать не как достоинство, а скорее как слабость. Ибо работа, утверждала она, и является одним из тех главных лазеек, куда человек ускользает от самого себя. А подлинной гармонии можно достигнуть лишь наедине с самим собой, живя тихо и скромно и никуда не стремясь.

Лора Уитстейбл была из тех женщин, которые не умеют делать два дела одновременно. Поэтому, уезжая, она никогда не писала друзьям пространных писем. Если она отсутствовала, то отсутствовала и телом и душой.

Исключение составляли лишь ее домашние служащие — им она считала своим долгом посылать красочные почтовые открытки, чтобы не обидеть. А друзья и близкие приятели привыкли к тому, что получали весточку от Лоры лишь в тот момент, когда ее низкий голос сообщал по телефону, что она приехала.

«Как хорошо дома», — думала Лора, уже позднее, оглядывая свою удобную и совершенно по-мужски обставленную гостиную и слушая вполуха меланхолически-бесстрастное повествование Бэссита о мелких домашних неприятностях, случившихся в ее отсутствие.

Давая Бэсситу понять, что разговор окончен, она произнесла обшарпанное «Хорошо, что вы мне это рассказали» и опустилась в потертое кожаное кресло. Рядом на журнальном столике громоздились письма и всевозможные периодические издания, но она к ним не притронулась. Все, что не терпит отлагательства, отберет ее высококвалифицированная секретарша.

Дейм Лора закурила сигару и откинулась на спинку кресла.

Один период ее жизни закончился, начинается следующий.

Лора расслабилась, давая механизму своего мозга сбавить обороты, чтобы переключиться в другой режим. Коллеги по работе в комиссии — возникшие в ходе ее деятельности проблемы — предложения — точки зрения — американские деятели — американские друзья… всё и все постепенно, но неотвратимо отодвигались на задний план и становились тенями…

А на их место заступали, принимая все более отчетливые очертания, лондонские реалии: нужные ей люди, важные персоны, неизбежные в ближайшем будущем противники, министерства, которые придется непрестанно теребить, планы практических мероприятий, которые надо составить… Одним словом, впереди борьба и тяжкий повседневный труд.

Но прежде — переходный период, период освоения в привычной среде: надо обновить личные связи и вернуться к излюбленным развлечениям. Встретиться с друзьями и вновь погрузиться в мир их радостей и тревог. Посетить все любимые места — короче говоря, вкусить все радости личной жизни. И раздать привезенные подарки. Лицо Лоры, словно высеченное из камня, смягчилось, его осветила улыбка. В ее голове начали вспыхивать одно за другим имена. Шарлотта, молодой Дэвид, Джеральдина и ее дети, старый Уолтер Эмлин, Энн и Сэра, профессор Паркс…

Как-то они тут жили в ее отсутствие?

Она бы с удовольствием проведала Джеральдину в Суссексе — хоть послезавтра, если той будет удобно. Не долго думая, Лора набрала номер и договорилась о встрече. Затем позвонила профессору Парксу. Ослепший и почти совсем оглохший, он тем не менее пребывал в добром здравии и хорошем настроении и с нетерпением ждал встречи со своей старой приятельницей, чтобы вновь скрестить с ней шпаги в ожесточенном споре.

Затем Лора позвонила Энн Прентис.

К телефону подошла Эдит.

— Вот это сюрприз так сюрприз, мэм! Давненько вас не видали и не слыхали. С месяц назад, а может и два, читали о вас в газете. Миссис Прентис, к сожалению, нет дома. Теперь она чуть не каждый день уходит по вечерам. Да, да, мисс Сэры тоже нет. Как же, как же, мэм, непременно передам миссис Прентис, что вы звонили. И что вернулись.

Удержавшись от замечания, что, не вернувшись, она бы не позвонила, Лора попрощалась с Эдит и положила трубку, после чего набрала следующий номер.

Уже разговаривая с другими собеседниками и уславливаясь о встречах, Лора Уитстейбл зафиксировала в глубине собственного сознания некий вопрос, но пообещала себе заняться им попозже.

Только уже лежа в постели, она спросила себя, что же в словах Эдит вызвало ее удивление. И через секунду-другую нашла ответ: Эдит сказала, что теперь Энн почти всегда проводит вечера вне дома.

Это могло означать лишь одно — привычки Энн сильно изменились. То, что Сэра что ни день порхает по Лондону — более чем естественно. На то она и девушка. Но Энн слыла домоседкой и лишь изредка посещала званые обеды, кино или театр.

И, не смыкая глаз, Лора Уитстейбл еще некоторое время размышляла об Энн Прентис.

2

Спустя две недели дейм Лора позвонила в дверь квартиры Энн Прентис.

Открыла ей Эдит, на чьей кислой физиономии появилось некое подобие улыбки, призванное изобразить радость.

Отступив в сторону, она пропустила гостью и сообщила:

— Миссис Прентис собирается уходить. Но будет рада вас видеть, ясное дело.

Она проводила Лору в гостиную, а сама поспешила по коридору в спальню Энн.

Лора с изумлением оглядела комнату. Все тут настолько изменилось, что на миг ей в голову пришла шальная мысль: не попала ли она ненароком в чужую квартиру.

От старой мебели кое-что осталось, но один угол был полностью занят огромным баром. Гостиная была стилизована под ставший снова модным ампир[131] — роскошные полосатые шторы из атласа и изобилие позолоты и бронзы. Немногочисленные картины на стенах тоже были модные — современной работы. Все вместе напоминало скорее театральную декорацию.

В комнату вошла Эдит.

— Миссис Прентис сейчас придет, мэм.

— Как тут все переменилось! — Лора, указала на стены.

— Стоило кучу денег, — неодобрительно покачала головой Эдит. — И сделали все два молодых человека очень странного вида. Вы и не поверите.

— Почему же? Поверю. И у них неплохо получилось.

— Сплошная мишура, — фыркнула Эдит.

— Что поделаешь, Эдит, надо идти в ногу со временем. Да и мисс Сэре наверняка нравится.

— О нет, у мисс Сэры совсем другой вкус. Мисс Сэра, она перемен не любит. И никогда не любила. Помните, ей даже не по нраву пришлось, когда тахту переставили. Нет, это все миссис Прентис выдумывает.

Дейм Лора слегка подняла брови. Значит, она была права — Энн сильно изменилась. Но тут ее раздумья были прерваны торопливыми шагами по коридору и в комнату, протягивая вперед руки, вбежала Энн.

— Лора, дорогая, как хорошо, что ты пришла! Я так хотела тебя видеть!

И быстро чмокнула в щеку свою старшую приятельницу, которая всматривалась в нее с изумлением.

Да, Энн Прентис стала совсем другой. Ее светло-каштановые волосы с пробивающейся кое-где сединой были теперь выкрашены хной и коротко подстрижены по последней моде. Брови выщипаны, лицо сильно накрашено. Короткое платье для коктейля украшала броская бижутерия. Но больше всего Лору поразили движения Энн — суетливые и лишенные естественности, — в то время как Энн, которую она знала два года тому назад, более всего отличала спокойная, мягкая манера поведения.

А сейчас она ни минуты не оставалась в состоянии покоя, переходя с места на место, переставляя безделушки, что-то безостановочно говоря и задавая вопросы, но не дожидаясь ответа.

— Я тебя не видела целую вечность… Хотя, конечно, время от времени встречала твое имя в газетах… Как там Индия? А в Штатах вокруг вас, видимо, подняли такую шумиху. Кормили, должно быть, замечательно, бифштексами и тому подобным? Когда ты вернулась?

— Две недели назад. И сразу тебе позвонила. Тебя не было дома. Эдит, наверное, забыла тебе передать.

— Бедная старая Эдит. Память у нее уже не та. Впрочем, нет, она, кажется, передала мне, что ты звонила, но я закрутилась. Ты же знаешь, как это бывает. — Она усмехнулась. — Жизнь — сплошная суета.

— Прежде ты не суетилась.

— Разве? По-моему, избежать суеты невозможно. Выпей чего-нибудь, Лора. Джин с лимоном, например?

— Нет, спасибо. Я никогда не пью коктейлей.

— Ах да, верно! Предпочитаешь бренди с содовой. Вот, изволь.

Она наполнила бокал и подала его Лоре, а затем вернулась к бару за коктейлем для себя.

— А как поживает Сэра? — спросила дейм Лора.

— О, она живет очень хорошо и весело, — туманно ответила Энн. — Я ее почти не вижу. Где джин? Эдит! Эдит!

Эдит вошла в комнату.

— Почему нет джина?

— Да не принесли, — ответила Эдит.

— Сколько раз я тебе говорила — у нас всегда должна быть бутылка в запасе. Как надоело! Ты обязана следить за тем, чтобы в доме было что выпить.

— Да и так достаточно. По мне, так даже слишком много.

— Хватит, Эдит! — рассердилась Энн. — Иди и без джина не возвращайся.

— Как, вот сию минуту?

— Да, сию минуту.

Эдит мрачно удалилась, а Энн все так же сердито пробормотала ей вслед:

— Все забывает! Памяти никакой!

— Ну, ну, успокойся, дорогая. Сядь-ка и расскажи о себе.

— Да рассказывать нечего, — засмеялась Энн.

— Ты собралась уходить, и я тебе задерживаю?

— Ничуть не бывало, Мой друг за мной заедет.

— Полковник Грант? — улыбнулась Лора.

— Бедняга старина Джеймс? Нет, я его теперь почти не вижу.

— Это почему же?

— С этими стариками так невероятно скучно! Джеймс, разумеется, симпатяга, но уж эти его бесконечные рассказы… Я просто не в состоянии выслушивать их снова и снова. — Энн пожала плечами. — Нехорошо, конечно, с моей стороны, но что поделаешь!

— Ты мне ничего не рассказала о Сэре. У нее кто-нибудь есть?

— Да сколько угодно. Она пользуется огромным успехом. И слава тебе Господи, какая тоска, когда у дочери глаза на мокром месте!

— Но она кого-нибудь выделяет?

— Ну, как сказать. Девушки никогда не делятся с матерями своими сердечными тайнами.

— А как насчет молодого Джеральда Ллойда? Ты, помню, много переживала из-за него.

— Ах, он уехал, то ли в Южную Америку, то ли еще куда-то. На нем, к счастью, Сэра поставила крест. Даже странно, что ты еще о нем помнишь.

— Я помню все, что касается Сэры. Потому что искренне привязана к ней.

— Как приятно это слышать, Лора. Сэра в порядке. Очень эгоистична и порою бывает весьма утомительной, но в ее возрасте, полагаю, это вполне естественно. Она с минуты на минуту придет и…

Зазвонил телефон, и Энн прервала себя на полуслове.

— Алло! Ах, это ты, дорогой… Почему бы и нет, я с великим удовольствием… Согласна, но должна свериться с моей записной книжкой… Да, да, объясни, где это, я не знаю… Да, уверена, что смогу… Значит, в четверг… У «Кошечки»… Разве?.. Как забавно, что Джонни так надрался… Впрочем, и мы все хорошо поддали… Да, да, приду…

И Энн положила трубку, заметив с наигранной досадой:

— Ах уж этот телефон! Трезвонит весь день напролет!

— Да, таково его свойство, — сухо ответила Лора. — А ты, по-видимому, ведешь веселую жизнь?

— Нельзя же прозябать, дорогая. Ах, Боже мой, я говорю словами Сэры.

Тут из коридора донесся звонкий голос:

— Кто? Дейм Лора? О, замечательно!

Дверь распахнулась, и в гостиную влетела Сэра. Лора Уитстейбл поразилась ее красоте. Последние признаки подростковой нескладности исчезли, перед Лорой стояла необычайно красивая молодая женщина, поражавшая очарованием черт лица и совершенством форм.

Сияя от радости, Сэра подскочила к крестной и поцеловала ее.

— Лора, дорогая, как я рада видеть тебя. Шляпа тебе очень к лицу. Почти королевский стиль с легким налетом тирольского[132].

— Какой невоспитанный ребенок! — улыбнулась Лора.

— Нет-нет, я не шучу. Ты ведь стала фигурой международного масштаба, правда?

— А ты очень красивой молодой женщиной.

— Да что ты, это всего лишь дорогой макияж.

Снова раздался телефонный звонок, и Сэра взяла трубку.

— Алло! Кто говорит? Да, она дома. Как всегда, тебя, мама.

Энн взяла трубку, а Сэра уселась на ручку кресла, в котором сидела Лора.

— Телефон звонит не переставая, и все маме, — со смехом сообщила Сэра.

Энн резко оборвала ее:

— Тише, Сэра, я ничего не слышу. Да-да, полагаю, что смогу. Но на той неделе я занята по горло… Сейчас взгляну в записную книжку. — Она повернулась к Сэре: — Найди, пожалуйста, мою записную книжку. Скорее всего она в спальне на тумбочке. — Сэра вышла из комнаты, а Энн продолжила разговор: — Ну еще бы, я прекрасно вас понимаю… такого рода вещи очень связывают… Да, дорогой?.. Что до меня, то я и пришла с Эдвардом… Я… О вот моя записная книжка! — Энн взяла ее из рук Сэры и стала перелистывать. — В пятницу ну никак… Ах, после — это иное дело… Прекрасно, тогда мы встречаемся у Ламли Смит… Да-да, согласна с вами. Она вообще плакса!

Положив трубку, Энн воскликнула:

— Я сойду с ума от этого телефона!

— Да ты же его обожаешь, мама. И погулять обожаешь, тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. — Сэра обратилась к Лауре: — Тебе не кажется, что с этой новой прической мама выглядит чертовски элегантно? И на много лет моложе?

— Сэра не дает мне стать почтенной дамой среднего возраста, — несколько деланно засмеялась Энн.

— Брось, мама, тебе ведь нравится веселиться. У нее, Лора, больше поклонников, чем у меня, а домой она, как правило, приходит уже на рассвете.

— Не глупи, Сэра, — сказала Энн.

— Кто сегодня, мама? Джонни?

— Нет, Бэйзил.

— Так кто из нас глупит — ты или я? С Бэйзилом, по-моему, можно умереть со скуки.

— Ерунда, — резко сказала Энн. — Он очень занятный человек. А что будешь делать ты, Сэра? Уйдешь куда-нибудь?

— Да, за мной зайдет Лоуренс. Мне надо спешно переодеться.

— Иди тогда. Ах, Сэра, прошу тебя, не разбрасывай повсюду свои вещи. Там твоя меховая накидка, здесь — перчатки. И бокал забери, пока его не разбили.

— Ладно, ладно, мама, не волнуйся.

— Должен же кто-то волноваться. А ты никогда за собой не убираешь. Иногда это просто невыносимо. Нет, нет, забери все с собой.

Едва за Сэрой закрылась дверь, Энн испустила глубокий вздох.

— От девушек можно сойти с ума. Ты и не представляешь, как трудно с Сэрой.

Лора бросила на приятельницу быстрый взгляд, ибо в голосе Энн она различила нотки подлинного раздражения и недовольства.

— Такой рассеянный образ жизни тебя не утомляет, Энн?

— Утомляет, и даже очень. Но ведь надо как-то развлекаться.

— Когда-то это не составляло для тебя особого труда.

— Это когда я сидела дома с хорошей книгой и ела с подноса? Всем суждено пройти через такой скучный период. Но сейчас у меня открылось второе дыхание. Кстати, Лора, ты первая употребила это выражение применительно ко мне. Ну так довольна ты теперь?

— Я говорила не о светской жизни.

— Безусловно нет, дорогая. Ты имела в виду нечто более значительное. Но ведь не всем быть учеными или серьезными общественными деятелями вроде тебя. Мне больше по душе веселиться.

— А Сэре? Ей тоже больше нравится веселиться? Наш ребенок счастлив?

— Что за вопрос! Она замечательно проводит время.

Энн говорила легким беззаботным тоном, но Лора Уитстейбл нахмурилась. На лице Сэры, выходившей из комнаты, промелькнуло выражение безмерной усталости, не ускользнувшее от внимательных глаз крестной. С Сэры как бы слетела на миг улыбающаяся маска, под которой обнаружилась неуверенность — и даже боль.

Так счастлива ли Сэра? Энн, очевидно, думает, что да. А кому знать, как не ей?

«Не фантазируй, женщина», — строго оборвала себя Лора.

И тем не менее беспокойство не покидало ее. Что-то неладное ощущалось в атмосфере квартиры. И ее обитатели — Энн, Сэра, даже Эдит — это чувствовали. Впечатление такое, словно все они что-то скрывают. Мрачное неодобрение Эдит, нервозность и неестественная оживленность Энн, настороженность Сэры… Нет, что-то тут не так.

В дверь позвонили, и Эдит с видом еще более мрачным, чем обычно, пошла открывать. «Мистер Моубрей», — сообщила она.

Мистер Моубрей впорхнул в комнату. Иначе нельзя было назвать его движения, сильно напоминавшие трепещущий полет некоторых насекомых. Дейм Лора подумала, что ему очень подошла бы роль Озрика[133]. Он был молод и подчеркнуто любезен.

— Энн! — воскликнул он. — Вы надели его! Восхитительно!

Склонив голову набок, он внимательно осмотрел туалет Энн, которая тем временем представила гостя дейм Лоре.

— Камея![134] Какая прелесть! — Снова пришел он в восторг, поворачиваясь к Лоре. — Обожаю камеи. И знаю в них толк.

— Бэйзил коллекционирует антиквариат викторианской эпохи, — пояснила Энн.

— У людей того времени было воображение. Чего стоят хотя бы эти прелестные, прелестные медальоны! Прядки волос двоих людей, свернутые в локон, рядом с веточкой плакучей ивы или урной. Сейчас ничего подобного делать не умеют. Это искусство утрачено навеки. А цветы из воска? Я прямо помешался на них. А столики из папье-маше?[135] Ах, Энн, вы непременно должны прийти ко мне — полюбоваться на совершенно изумительный стол, с вделанными в него настоящими чайницами. Стоил безумных, безумных денег, но на такую вещь ничего не жаль.

Дейм Лора поднялась.

— Пойду, пожалуй, чтобы вас не задерживать.

— Останься, пожалуйста, и поговори с Сэрой, — попросила Энн. — Ты же и двух слов с ней не сказала. Лоуренс Стин придет еще не так скоро.

— Стин? Лоуренс Стин? — заинтересовалась Лора.

— Да, сын сэра Гарри Стина. Хорош собой невероятно.

— Неужели, дорогая? — удивился Бэйзил. — А мне он всегда казался немного позером — эдакий герой плохого кинофильма. Но женщины от него без ума.

— Он к тому же еще и богат до неприличия, — добавила Энн.

— Что есть, то есть. Большинство богатых людей на редкость несимпатичны. Трудно даже представить человека, у которого были бы и деньги и обаяние.

— Боюсь, нам пора уходить, — сказала Энн. — Мы созвонимся, Лора, договоримся о встрече и уж тогда отведем душу. — Она несколько наигранно чмокнула Лору в щеку и вышла в сопровождении Бэйзила Моубрея.

Уже из коридора до дейм Лоры донесся его голос:

— Какая поразительно суровая женщина. Воистину знамение времени. Почему я не встречал ее раньше?

Спустя несколько минут появилась Сэра.

— Быстро я, правда? Так спешила, что даже не успела подкраситься!

— Какое прелестное платье, Сэра!

Сэра покрутилась, демонстрируя свой наряд из светлого желто-зеленого шелка, плотно облегающий ее стройную фигуру.

— Нравится? Дорогое безумно! Где мама? Ушла с Бэйзилом? Он, конечно, страхолюдина, но интересный и язвительный, с ним не соскучишься. И большой поклонник женщин в возрасте.

— Что ему, наверное, удобнее, — мрачно заметила Лора.

— Старая перечница — хотя на сей раз ты права как никогда. Но ведь надо и маме как-нибудь развлекаться. Она, бедняжка, так радуется жизни! И стала необычайно привлекательной, правда? Ах, милая Лора, как, должно быть, страшно чувствовать приближение старости.

— Ничего страшного, наоборот, приятно, — заверила ее Лора.

— Тебе, ясное дело, приятно, но ведь не всем дано быть Выдающейся Личностью! Чем ты там занималась все эти годы?

— В основном переезжала с места на место. Вмешивалась в жизнь других людей и рассказывала им, как легко, приятно и счастливо они заживут, если будут в точности следовать моим советам. Короче говоря, надоедала им до тошноты.

Сэра расхохоталась.

— Может, ты и меня осчастливишь советом, как наладить мою жизнь?

— Ты в нем нуждаешься?

— У меня нет уверенности, что я знаю, как быть.

— Что-нибудь не в порядке?

— Да нет… Я превесел о провожу время и все такое прочее. Но меня потянуло что-нибудь делать.

— Что именно?

— Сама не знаю. Научиться чему-нибудь. Получить профессию. Стать археологом или стенографисткой, машинисткой, массажисткой, даже архитектором.

— Какой огромный выбор! Значит, никакой определенной склонности у тебя нет?

— По-моему, нет. Нынешняя моя работа с цветами одно время мне нравилась, но сейчас наскучила. По правде говоря, я и сама не знаю, чего хочу.

Сэра прошлась взад и вперед по комнате.

— А если тебе выйти замуж?

— Замуж! — Сэра состроила выразительную гримасу. — Замужества неизбежно кончаются крахом.

— Ну уж неизбежно!

— Большинство моих знакомых развелись. Год, другой все идет как по маслу, а затем супруги разбегаются. Другое дело, конечно, если удастся выйти замуж за человека, у которого денег куры не клюют.

— Такова твоя точка зрения?

— Она — единственно правильная. Любовь, конечно, по-своему прекрасна, но она основана на сексуальном влечении, а оно недолговечно, — бойко выпалила Сэра.

— Шпаришь прямо как по написанному, — сухо заметила дейм Лора.

— Но разве это не верно?

— Абсолютно верно, — подтвердила Лора.

Сэра выглядела слегка разочарованной.

— Поэтому единственно правильный поступок — это выйти замуж за очень богатого человека.

Легкая улыбка тронула губы Лоры Уитстейбл.

— Что тоже не гарантия устойчивости брака.

— Да, в наши дни деньги очень ненадежны.

— Я не то имела в виду, — пояснила дейм Лора. — Я хотела сказать, что удовольствие, приносимое деньгами, так же преходяще, как и сексуальное наслаждение. К нему привыкаешь. Оно надоедает, как и все в жизни.

— А мне, — уверенно сказала Сэра, — не надоест покупать самые дорогие платья, меха, драгоценности, можно даже яхту приобрести.

— Какой ты еще ребенок, Сэра.

— О нет, Лора, я часто чувствую себя разочарованной и очень старой.

— В самом деле? — Дейм Лора не могла не улыбнуться, глядя на посерьезневшее личико Сэры, такое юное и красивое.

— Иногда мною овладевает желание уйти из дому, — неожиданно сказала Сэра. — Наняться на работу, что ли, или выйти замуж… Я очень раздражаю маму. Как я ни стараюсь быть с нею обходительной, ничто не помогает. Я, разумеется, тоже не подарок. Да и вообще, жизнь странная штука. Ты согласна, Лора? То все хорошо, ты от всего получаешь удовольствие, и вдруг все меняется и уже не знаешь, на каком свете живешь и что делать дальше. И поговорить не с кем. А иногда мне становится страшно. Почему, отчего — не знаю, но страшно, и все тут. Быть может, мне следовало бы посоветоваться с врачом или еще с кем-нибудь.

Позвонили в дверь, и Сэра вскочила.

— Это, наверное, Лоуренс!

— Лоуренс Стин? — резко спросила Лора.

— Да. Ты его знаешь?

— Нет, но слышала о нем много, — сказала Лора весьма сурово.

Сэра рассмеялась.

— Ручаюсь, что ничего хорошего.

Тут Эдит распахнула дверь гостиной и возвестила:

— Мистер Стин.

Лоуренс Стин оказался высоким брюнетом, лет около сорока. Обращали на себя внимание его полуприкрытые глаза и грациозная, как у кошки, медлительность движений. Но главное, что отметила Лора, — он из тех мужчин, мимо которых женщины не проходят равнодушно.

— Здравствуйте, Лоуренс, — произнесла Сэра. — Познакомьтесь — Лоуренс Стин, моя крестная — дейм Лора Уитстейбл.

Лоуренс Стин пересек комнату и, взяв руку Лоры, поднес ее к губам несколько театральным, отчасти нагловатым жестом.

— Это для меня, поверьте, большая честь, — сказал он.

— Вот видишь, дорогая, — засмеялась Сэра, — ты и в самом деле Выдающаяся Личность. Это, наверное, безумно приятно. Как ты полагаешь, я буду когда-нибудь такой, как ты?

— Вряд ли, — заметил Лоуренс.

— Это почему же?

— У вас способности в совершенно иных областях.

Он повернулся к дейм Лоре.

— Я только вчера прочитал вашу статью. В «Комментейторе».

— О да, — отозвалась Лора. — «О стабильности брака».

— Насколько я понял, вы считаете, что главное в браке — стабильность. Я же, напротив, вижу его прелесть в отсутствии оной.

— Лоуренс был женат неоднократно, — не без лукавства вставила Сэра.

— Всего лишь три раза, Сэра.

— О Боже мой! — воскликнула Лора. — Надеюсь, вы не топили своих молодых жен в ванне, как известный преступник?[136]

— Нет, он просто разводился с ними через суд, — объяснила Сэра. — Это куда проще, чем убивать.

— Но, к сожалению, намного дороже, — сказал Лоуренс.

— По-моему, вашу вторую жену я знала, когда она была еще девушкой, Мойра Денхэм, если не ошибаюсь? — спросила Лора.

— Да, вы совершенно правы.

— Очаровательная была девушка.

— Вполне согласен с вами. Очень, очень милая. И такая наивная.

— За наивность порою приходится тяжело расплачиваться. — Лора Уитстейбл поднялась со своего места. — Я, пожалуй, пойду.

— Подожди, мы тебя подбросим.

— Нет, благодарю. Мне хочется немного размять ноги. Спокойной ночи, дорогая.

И Лора энергично прихлопнула за собой дверь.

— Даже не дала себе труда скрыть свою антипатию, — сказал Лоуренс. — В вашем доме, Сэра, меня принимают за злодея. Когда Эдит открывает мне дверь, мне кажется, что передо мной дракон, из ноздрей которого вырывается пламя.

— Ш-ш-ш, — прошептала Сэра. — Она все слышит.

— Вот за что я не люблю эти квартиры. Никаких тайн в них быть не может.

Он приблизился к ней, но она отстранилась, небрежно бросив:

— Да, тайн никаких, даже в туалете.

— А где ваша мама сегодня вечером?

— Обедает в гостях.

— Она одна из умнейших женщин, каких я встречал.

— В чем это выражается?

— Она ведь никогда ни во что не вмешивается?

— Нет… нет, ни во что.

— Вот я и говорю — умнейшая женщина… Ну хорошо, нам тоже пора. — Отступив на пару шагов назад, он внимательно оглядел Сэру. — Сегодня вы хороши, как никогда. Так оно и должно быть.

— Почему же? Сегодня какой-то особенный вечер?

— Сегодня у нас торжество. А по какому случаю, скажу вам позднее.

Глава 2

1

Несколько часов спустя Сэра повторила свой вопрос.

Они сидели в духоте одного из самых дорогих ночных клубов Лондона. Народу здесь было много, вентиляции почти никакой, и вроде бы вообще он ничем особенным не отличался от других лондонских заведений такого рода, но тем не менее слыл самым фешенебельным из них.

Сэра снова попыталась выяснить, что же они празднуют, и снова Стин ухитрился отмолчаться. Разжечь до предела интерес у своего собеседника — на это Лоуренс Стин был большой мастер.

Закурив и оглядевшись вокруг себя, Сэра произнесла:

— Наиболее строгие из старых маминых друзей осуждают ее за то, что она разрешает мне посещать подобные места.

— А тем более со мной.

Сэра засмеялась.

— Почему, Ларри, вас считают таким опасным человеком? Неужели ваше излюбленное занятие — соблазнять невинных маленьких девочек?

Лоуренс сделал вид, что содрогнулся от ужаса.

— Не такое уж я свирепое животное.

— Тогда почему же?

— Считается, что я принимаю участие в беспримерных по утверждениям газет, оргиях.

— Да, я тоже слышала, что вы устраивали какие-то странные сборища, — откровенно призналась Сэра.

— Кое-кому нравится так выражаться. На самом деле я просто не желаю считаться с условностями. Если человеку хватает смелости, он может найти в жизни массу интересного.

— И я так думаю, — охотно поддакнула Сэра.

— Юные девушки, поверьте, меня не интересуют. Хорошенькие неискушенные глупышки. Иное дело вы, Сэра. В вас чувствуется смелость и огонь. — Он многозначительно обвел Сэру взглядом, как бы лаская. — И тело у вас прекрасное. Тело, которое умеет откликаться на ласку, умеет дерзать и чувствовать… Вы даже и не знаете, какие способности в нем заложены.

Стараясь ничем не обнаружить впечатления, произведенного на нее этими речами, Сэра шутливо заметила:

— Умеете вы красиво говорить, Ларри! И наверняка успех бывает на все сто!

— Вы даже представить себе не можете, дорогая, до чего мне скучно с большинством девиц. А с вами — нисколько. Поэтому, — он поднял свой бокал и чокнулся с Сэрой, — я пью за наш праздник.

— Да, но что же мы все-таки празднуем? К чему такая таинственность?

Он улыбнулся.

— Тайны никакой. Все чрезвычайно просто. Сегодня мой развод вступает в силу.

— Ах вот как! — У Сэры был удивленный вид. Стин не спускал с нее внимательных глаз.

— Итак, путь открыт. Что вы на это скажете, Сэра?

— На что на это?

Стив вдруг разозлился.

— Не разыгрывайте из себя полную невинность, Сэра. Вы отлично понимаете, о чем идет речь. Я хочу вас. И для вас это с некоторого времени не новость.

Сэра избегала смотреть ему в глаза. Сердце ее забилось сильнее, но это было приятное волнение. Что-то в Ларри возбуждало ее.

— Вы ведь вообще ценитель женщин? — Тон ее оставался по-прежнему шутливым.

— Теперь — очень немногих. А в настоящий момент — только вас. — Он помолчал, а затем произнес спокойно, даже как бы невзначай: — Вы выйдете за меня замуж, Сэра.

— Но я не хочу замуж. Да и вам, по-моему, будет приятнее пожить какое-то время на свободе, не связывая себя немедленно брачными узами.

— Свобода — самообман.

— Вы никак не можете служить достойной рекламой замужества. Ведь ваша последняя жена была очень несчастлива, не так ли?

— Последние два месяца нашей совместной жизни она плакала почти все время, — спокойно ответил Ларри.

— Любила, вас, наверное?

— По-видимому. Но умом она никогда не блистала.

— Почему же вы женились на ней?

— Она была вылитая Мадонна[137], эпохи Проторенессанса[138]. Но иметь Мадонну у себя дома оказалось весьма утомительно.

— Вы ведь дьявольски жестоки, Ларри? — Сэра одновременно была и возмущена и заинтригована.

— Но ведь именно это вам и нравится во мне, Сэра. Будь я из тех мужчин, которые становятся верными, любящими, преданными мужьями, вы бы и не взглянули на меня.

— Надо отдать вам справедливость, вы, по крайней мере, откровенны.

— Что вы предпочитаете, Сэра: жить тихо-мирно или на острие ножа?

Сэра, не отвечая, продолжала катать хлебный шарик по краю тарелки. После паузы она промолвила:

— Ну а вот ваша вторая жена, Мойра Денхем, которую знала дейм Лора, с ней что?

— Лучше спросите дейм Лору. — Он улыбнулся. — Она даст вам подробный отчет. Мол, хорошая, неиспорченная девочка, которой я заморочил голову своими романтическими выдумками и разбил ее сердце.

— Вы, скажу прямо, гроза женщин.

— А вот моей первой жене я сердце не разбивал. Уж поверьте мне. Она ушла от меня по причинам морального свойства. У этой женщины были высокие нравственные принципы. На самом же деле беда в том, что женщина выходит замуж не за подлинного мужчину, а за придуманного ею. Вы же, во всяком случае, не можете не признать, что я не скрываю от вас моего истинного существа. Я хочу жить смело, мне нравится наслаждаться запретными удовольствиями. Не имея высоких нравственных принципов, я и не притворяюсь, что они у меня есть.

Он понизил голос:

— Я могу дать вам много, Сэра. И не только то, что приобретается за деньги — меха для вашего восхитительного тела, бриллианты для вашей белоснежной шейки. Нет, я могу предложить вам всю гамму ощущений, чтобы вы прочувствовали жизнь во всей ее полноте! Помните: жизнь это познание нового.

— О да, здесь я с вами согласна.

Она глядела на него, испуганная и завороженная. А Ларри, наклонившись к ней, продолжал:

— Что вы знаете о жизни, Сэра? Меньше чем ничего. Я покажу вам страшные злачные места, где вы увидите жизнь в наихудших ее проявлениях и поймете — прочувствуете весь мрачный экстаз жизни.

Сузив глаза, он внимательно вгляделся в Сэру, проверяя впечатление от своих речей. Затем резко изменил тон.

— Пошли отсюда, — весело произнес он. — Пора.

И попросил официанта принести счет.

— Сейчас отвезу вас домой.

В роскошном мраке салона его машины Сэра, напряженная до предела, готова была дать отпор Лоуренсу, но тот даже не попытался дотронуться до нее. В глубине души она понимала, что разочарована. Понимал это и улыбавшийся про себя Лоуренс. Психологию женщины он знал как свои пять пальцев.

Он проводил Сэру в ее квартиру. Она отперла дверь своим ключом, они вошли в гостиную, включили свет.

— Выпьете, Ларри?

— Нет, спасибо. Спокойной ночи, Сэра.

Повинуясь внезапному порыву, Сэра окликнула его.

Ларри предусмотрел и это.

— Ларри!

— Что?

Он стоял на пороге, повернувшись к ней через плечо.

Взглядом истинного ценителя он окинул ее фигуру с ног до головы. Хороша, само совершенство. Да, он будет обладать ею! Пульс его слегка участился, но он и виду не подал.

— Я, знаете ли, полагаю… — нерешительно начала Сэра.

— Да, слушаю вас.

Он приблизился к ней, и они заговорили приглушенными голосами, памятуя о том, что рядом скорее всего спят мать Сэры и Эдит.

— Видите ли, — прошептала Сэра, — плохо то, что я, по сути дела, вас не люблю.

— Не любите?

Что-то в его голосе заставило ее говорить быстрее, даже запинаться — ей хотелось как можно скорее выложить все, что она думает.

— Нет, не люблю. Так, как надо, не люблю. То есть если бы вы вдруг потеряли все свои деньги и были вынуждены уехать в какую-нибудь глушь и там обзавестись апельсиновой или еще какой фермой, я бы и не вспомнила о вас.

— Что было бы весьма разумно.

— Но это доказывает, что я вас не люблю.

— Ничто не приелось бы мне так, как романтическая преданность. От вас, Сэра, я жду не этого.

— А чего же вы ждете?

Вопрос этот был верхом неосмотрительности, но Сэре не терпелось его задать. Ей хотелось продолжить разговор. Ей хотелось знать, что ее…

Но стоявший в опасной близости Ларри вдруг наклонился и поцеловал ее в изгиб шеи. Его руки, скользнув по ней, обхватили ее грудь.

Она попыталась было вырваться, но уступила и лишь задышала чаще.

Через секунду он разомкнул объятия и выпустил ее.

— Говоря, что вы не испытываете ко мне ничего, вы, Сэра, лжете, — произнес он.

Повернулся и ушел.

Глава 3

Энн вернулась домой на четверть часа раньше Сэры. Первое, что она увидела, отперев дверь и войдя в коридор, была утыканная старомодными бигуди голова Эдит, высунувшаяся из дверей ее спальни.

В последнее время Эдит раздражала ее все больше и больше. Завидев Энн, Эдит выпалила:

— А мисс Сэры еще нет.

Звучавшая в ее голосе нотка осуждения вывела Энн из себя:

— А почему она должна уже быть?

— А как же? Молоко еще на губах не обсохло, а уже гуляет ночи напролет.

— Не говори глупостей, Эдит. Сейчас все иначе, чем в дни моей молодости. Девушек сызмальства приучают к самостоятельности.

— Тем хуже. Оттого-то они сплошь и попадают в беду.

— В беду и раньше попадали, — сухо возразила Энн. — Если они ничего не читали, ничего не знали, то никакая в мире опека не могла спасти их от беды. А современные девушки все читают, делают что хотят и ходят, куда им угодно.

— Да что ваши книги, — мрачно сказала Эдит. — Куча книг не стоит и щепотки опыта. Ежели, конечно, вам такое нравится, то мое дело сторона, а коли хотите меня послушать, так я скажу: что есть джентльмены и джентльмены, а тот, с которым она сегодня ушла, не больно-то мне нравится. Вот такой же испортил жизнь младшенькой дочке сестры моей Норы, а потом уж ничего не попишешь, слезами горю не поможешь!

Несмотря на охватившее ее раздражение, Энн невольно улыбнулась. Ох уж эта Эдит со своими родственниками! Кроме того, ее насмешило сопоставление уверенной в себе Сэры с обманутой деревенской девчонкой.

— Ну, будет тебе кудахтать, пошли спать, — сказала она. — Ты получила в аптеке прописанное мне снотворное?

— Да, стоит, около вашей постели, — недовольно хмыкнула Эдит. — Но ведь его только начни принимать… Потом уж без него и не заснете, чтоб вы знали. Да и нервишки у вас совсем сдадут.

Энн сердито повернулась к Эдит.

— Нервишки? Какие такие у меня нервишки?

Эдит не ответила. Подчеркнуто-глубоко вздохнув, опустив углы рта, она удалилась в свою комнату.

А Энн, продолжая сердиться, ушла к себе.

«Эдит, — подумала она, — с каждым днем становится все невыносимее. И зачем я это терплю, сама не понимаю».

Нервишки? Нервничать ей не из-за чего. В последнее время у нее появилась привычка лежать по ночам с открытыми глазами, только-то и всего. Но ведь все время от времени страдают бессонницей. Куда разумнее принять какое-нибудь снадобье и хорошо отдохнуть за ночь, чем валяться в постели без сна, прислушиваясь к бою часов, покуда в голове, как белки в колесе, вертятся одни и те же мысли. И доктор Маккуин, отлично это понимая, прописал ей что-то мягкое и безвредное, кажется бром. Нужно успокоиться и прогнать эти мысли.

Ах Боже мой, как они все ее утомили. Эдит, Сэра, даже верная старая подруга Лора. Перед ней она немного виновата: надо было позвонить Лоре еще неделю назад. Как-никак, одна из ее закадычных приятельниц. Но почему-то встречаться с Лорой не хотелось. Пока, во всяком случае. Ведь с ней бывает так трудно!

Сэра и Лоуренс Стин? Есть ли между ними что-нибудь? Девушкам всегда нравится встречаться с мужчиной, за которым закрепилась дурная репутация… Быть может, ничего серьезного между ними нет… А если даже и есть…

Бром оказал свое действие, Энн заснула, но даже во сне что-то бормотала и металась по подушкам.

Утром телефонный звонок помешал ей насладиться утренним кофе. Ее недовольство усилилось, когда она услышала в трубке низкий голос Лоры:

— Скажи, Энн, Сэра часто встречается с Лоуренсом Стином?

— Помилуй, Лора, ты звонишь в такую рань, чтобы спросить об этом? Откуда я знаю?

— Но ты ее мать или нет?

— Да, но матери не пристают к своим детям с вопросами, куда и с кем те ходят. Да дети и сами не станут отвечать.

— Послушай, Энн, зачем нам препираться? Он ухаживает за ней?

— О, не думаю. Он, по-моему, еще не разведен с женой.

— Со вчерашнего дня развод вошел в силу. Я прочла в газете. Что ты о нем знаешь?

— Знаю, что он единственный сын старика Гарри Стина. Баснословно богат.

— А его репутация тебе известна?

— Ах, ты про это. Но ведь мужчина с дурной репутацией пользуется у девушек особым успехом. Так повелось еще со времен лорда Байрона[139]. Но в действительности это ничего не значит.

— Я бы хотела поговорить с тобой, Энн. Сегодня вечером ты будешь дома?

— Нет, я ухожу, — поспешила ответить Энн.

— Тогда часов в шесть.

— К сожалению, Лора, на это время я приглашена на коктейль.

— В таком случае я приеду около пяти, а если и это тебя не устраивает, — в ее голосе зазвучали железные нотки, — так, может, я подъеду сию минуту?

Поняв, что положение безвыходное, Энн сдалась.

— В пять часов я тебя жду.

Со вздохом отчаяния она положила трубку. Лора просто невыносима. Все эти Комиссии, ЮНЕСКО[140], ООН[141]вскружили ей голову.

«Не хочу, чтобы Лора сюда зачастила», — с раздражением подумала она.

Что не помешало ей вечером тепло встретить подругу. И весело, хотя и немного нервно, щебетать с ней, пока Эдит не принесла чай. Лора же была, против обыкновения, сдержанна и молчалива. Она слушала Энн и поддакивала, но не более того.

Когда Энн выговорилась, дейм Лора поставила чашку на стол и с присущей ей прямотой сказала:

— Мне жаль огорчать тебя, Энн, но случилось так, что во время перелета из Штатов в Лондон я невольно подслушала беседу двух пассажиров, говоривших о Лоуренсе Стине, и была неприятно поражена.

Энн передернула плечами.

— О, то, что случается подслушать…

— Иногда оказывается необычайно важным, — перебила Лора. — Собеседники — люди, с виду вполне приличные, очень плохо отзывались о Стине. Кроме того, его вторую жену — Мойру Денхем — я знала и до, и после брака с ним. Сейчас у нее сильнейший нервный срыв.

— Неужели ты можешь предположить, что Сэра…

— Нет, я не думаю, что, выйдя замуж за Лоуренса Стина, Сэра также испытает нервный срыв. Она значительно крепче.

— Тогда в чем дело..

— В том, что она может стать несчастной. И еще одно… Ты читала в газетах о молодой женщине по имени Шейла Воган Райт?

— В связи с наркоманией, кажется?

— Да. Ее судили вторично. А она одно время была близка с Лоуренсом Стином. Все это я тебе говорю, Энн, для того, чтобы ты поняла: Лоуренс Стин — редкостный негодяй, если ты этого еще не знаешь. Или ты в курсе дела?

— Я знаю, конечно, — очень неохотно заговорила Энн, — что о нем ходят самые дурные слухи. Но что я могу сделать? Запретить Сэре встречаться с ним? Это может иметь обратный результат — ты же знаешь, запретный плод всегда сладок. Не секрет для тебя и то, что девушки не терпят никакого вмешательства в свою личную жизнь. Своими действиями я могу лишь подлить масла в огонь. Пока что, полагаю, ничего серьезного между ними нет. Он ею восхищен, а она польщена тем, что нравится записному повесе. А ты, по всей видимости, полагаешь, что он собирается на ней жениться.

— Да, так мне кажется. Я бы назвала его коллекционером.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Это определенный тип мужчин, причем не лучший. Допустим, Сэра захочет выйти за него замуж. Как ты к этому отнесешься?

— Какое это имеет значение? — с горечью произнесла Энн. — Девушки делают что хотят и выходят замуж за того, кто им понравится.

— Но ты ведь имеешь на Сэру большое влияние.

— Вот в этом, Лора, ты ошибаешься. Сэра идет своим путем, а я не вмешиваюсь.

Лора Уитстейбл внимательно посмотрела на Энн.

— Знаешь, я не совсем тебя понимаю. Неужели ты совсем не огорчишься, если Сэра выйдет замуж за этого человека?

Энн зажгла сигарету и с силой затянулась.

— Все так сложно. Сколько мужчин, перебесившись, становятся образцовыми мужьями. А если смотреть с точки зрения практической, то Лоуренс Стин — отличная партия.

— Это не похоже на тебя, Энн. Ты ведь желаешь Сэре прежде всего счастья, а не материального благополучия.

— Так-то оно так, но Сэра, как ты могла заметить, очень любит хорошие вещи. И роскошную жизнь — куда больше, чем я.

— Но ведь не станет же выходить замуж лишь из-за денег?

— Думаю, что нет. — Уверенности в голосе Энн не было. — Но сейчас она очень увлечена Лоуренсом.

— Ты полагаешь, этому способствовало его состояние?

— Говорю тебе, не знаю. Но, по-моему, пожелай Сэра выйти замуж за бедняка, она бы еще подумала. Скажем так.

— Странно, — задумчиво промолвила Лора.

— Чего же тут странного, если современные девушки думают и говорят только о деньгах.

— Говорят! Да, и Сэра говорит, — помоги ей Господи — трезвый расчет, все от ума, от сердца — ничего. Но язык дан человеку не только для того, чтобы выражать свои мысли, но и чтобы их утаивать. Во все времена молодые женщины, следуя традиции, говорят о деньгах. Важно иное — чего Сэра хочет в действительности?

— Не знаю, — ответила Энн. — Но допускаю, что всего-навсего веселой жизни.

Дейм Лора бросила на нее быстрый взгляд.

— Так ты полагаешь, что она счастлива?

— О да. Поверь, Лора, она замечательно проводит время!

— Глядя на нее, никак не скажешь, что она счастлива, — задумчиво произнесла Лора.

— У всех современных девушек недовольный вид, — отрезала Энн. — Это такая поза.

— Возможно. Так ты считаешь, что бессильна изменить что-либо в отношении Лоуренса Стина?

— Я не вижу, что можно сделать. А почему бы тебе самой не поговорить с Сэрой?

— Ну нет, я этого не сделаю. Я всего лишь крестная и хорошо знаю свое место.

Энн, рассердившись, даже покраснела.

— По-твоему, выходит, мое место обязывает меня поговорить с Сэрой?

— Ничуть не бывало. Как ты правильно заметила, от разговоров мало толку.

— Но что-то я должна предпринять?

— Нет, не обязательно.

— Тогда — какова цель твоего визита?

Лора Уитстейбл в раздумье оглядела комнату.

— Мне хотелось узнать, что происходит в твоем сознании.

— В моем сознании?

— Именно.

— Да ничего не происходит. Решительно ничего.

Лора Уитстейбл отвела глаза от дальнего угла гостиной и быстро, по-птичьи, взглянула на Энн.

— Этого-то я и опасалась!

— Я тебя не понимаю, Лора, — сказала Энн.

— То, что в тебе происходит, происходит не в сознании, а значительно глубже.

— Ах, Лора, опять ты оседлаешь своего любимого конька и понесешь всякий вздор о подсознательном. Ты, Лора, словно в чем-то обвиняешь меня.

— Я тебя не обвиняю.

Энн вскочила и нервно заходила по комнате.

— Просто не знаю, чего ты добиваешься… Я предана Сэре… Ты и сама прекрасна знаешь, какое место в моей жизни занимает она. Я… Да я всем пожертвовала ради нее.

— Да, знаю, два года тому назад ты ради Сэры принесла серьезную жертву, — подтвердила Лора.

— Так разве это не убеждает тебя?

— В чем?

— В том, что я бесконечно предана Сэре?

— Ах, дорогая, но ведь я в этом не сомневалась. Ты защищаешься, но отнюдь не от моих обвинений. — Лора поднялась. — Пойду, пожалуй. Может, и глупо было с моей стороны приходить.

Энн проводила ее до двери.

— Понимаешь, все так неопределенно. Не знаешь, за что зацепиться.

— Да-да.

И, помолчав, Лора вдруг заговорила с неожиданной горячностью:

— Беда в том, что само по себе жертвоприношение еще ничего не решает. Все по-прежнему идет своим чередом…

Энн воззрилась на нее в изумлении.

— О чем это ты, Лора?

— Да ни о чем. Будь здорова, дорогая, разреши мне как профессионалу дать тебе на прощание один совет: постарайся не жить в таком бешеном темпе, что тебе и задуматься некогда.

Энн рассмеялась, успокоившись:

— Вот состарюсь, больше ни к чему не буду способна, тогда сяду и задумаюсь, — весело пообещала она.

Эдит пришла убрать со стола, а Энн, взглянув на часы, охнула и побежала в спальню переодеваться.

Внимательно вглядываясь в зеркало, она особенно тщательно наложила на лицо макияж. Новая прическа, подумала Энн, оказалась удачной — очень молодит. Заслышав стук в парадную дверь, она крикнула Эдит:

— Почта?

Эдит потребовалось несколько секунд, чтобы рассмотреть корреспонденцию.

— Счета, мадам, — сообщила она, — и письмо мисс Сэре, из Южной Африки.

Последние три слова она многозначительно выделила, но Энн не обратила на это внимания. В гостиную она вошла почти одновременно с Сэрой, открывшей дверь своим ключом.

— За что я ненавижу хризантемы, так это за противный запах, — объявила Сэра. — Пора мне сбежать от Норин и пойти в манекенщицы. Сандра по мне прямо умирает. Да и денег там платят больше. Ах, у тебя были гости? — спросила она, заметив, что Эдит убирает последнюю чашку.

— Приходила Лора.

— Лора? Опять? Она же только вчера была здесь.

— Знаю. — Поколебавшись с минуту, Энн добавила: — Уговаривала меня помешать тебе встречаться с Ларри Стином. Для того и приходила.

— Неужели? Как мило с ее стороны. Боится, как бы меня не скушал страшный серый волк?

— По-видимому. У Лоуренса, очевидно, отвратительная репутация.

— Ну, это ни для кого не секрет. А что это за письма там, в коридоре?

Она вышла в коридор и вернулась с конвертом из Южной Африки.

— Лора полагает, что мне следует прекратить твои встречи со Стином.

Глядя на конверт, Сэра рассеянно переспросила:

— Что, что?

— Лора полагает, что я могу прекратить твои встречи со Стином.

— Каким это образом, дорогая? — лукаво поинтересовалась Сэра.

— Так я ей и сказала, — торжествующе объявила Энн. — В наше время матери совершенно беспомощны.

Сэра села на ручку кресла, распечатала конверт и углубилась в чтение письма на двух страницах.

Энн, не замечая, что ее не слушают, продолжала:

— Мы просто забываем, сколько Лоре лет. А между тем она в том возрасте, когда людям свойственно утрачивать ощущение современности. Честно говоря, я и сама была встревожена тем, что ты так часто видишься с Ларри Стином, но решила, что мои уговоры могут возыметь обратное действие. Кроме того, я уверена, что могу вполне на тебя положиться — ничего опрометчивого ты не сделаешь.

Она замолчала. Сэра, погруженная в чтение письма, пробормотала:

— Конечно, конечно, дорогая.

— Но ты должна быть свободна в выборе друзей. Мне кажется, что множество трений возникает порой из-за того, что…

Раздался телефонный звонок.

— Ах, Боже мой, уж этот телефон! — воскликнула Энн и радостно кинулась к аппарату.

— Алло… Да, говорит миссис Прентис… Да… Кто, кто? Я не расслышала фамилию… Корнфорд, говорите?.. По буквам, пожалуйста… К-о-л-д… Ах! Ну и дуреха же я… Это ты, Ричард?.. Да, давненько… Молодец, что позвонил… Нет, конечно нет… Нет, нет, я рада тебе… Правда… Я часто тебя вспоминаю… Как ты поживаешь? Что?.. В самом деле?.. Я рада, очень рада, прими мои поздравления… Она, конечно, очаровательна… Очень мило с твоей стороны… Буду рада с ней познакомиться…

Сэра встала со своего места на ручке кресла и с невидящими глазами, комкая в руке полученное письмо, направилась к двери.

Энн все еще говорила по телефону.

— Нет, завтра я не смогу… Впрочем, подожди минуточку. Я возьму записную книжку… Сэра! — нетерпеливо позвала она.

Сэра, уже с порога, обернулась.

— Что, мама?

— Где моя записная книжка?

— Записная книжка? Не имею представления…

Сэра витала где-то далеко. Энн пришла в раздражение:

— Поди поищи ее, быстренько. Где-то она лежит. Скорее всего около моей постели.

Сэра вышла и моментально возвратилась, неся записную книжку.

— Вот, мама.

Энн судорожно перелистала страницы.

— Ты слушаешь, Ричард? Нет, с ленчем ничего не получится. Может, придете в четверг на коктейль?.. А, понимаю. И к ленчу тоже не успеваете?.. А вам обязательно надо ехать утренним поездом?.. Где вы остановились?.. Ах, но ведь это же здесь, за углом… Так, может, вы оба зайдете сейчас и мы выпьем по рюмочке… Нет, я ухожу, но до этого еще масса времени… Вот и прекрасно. Жду вас.

Энн положила трубку и отсутствующим взглядом уставилась в пространство.

— Кто это был? — спросила Сэра без особого интереса. Затем, сделав над собой видимое усилие, добавила: — Мама, пришло письмо от Джерри.

Энн встрепенулась.

— Скажи Эдит, чтобы принесла самые лучшие бокалы и немного льда. Быстро. Они сейчас придут.

Сэра сделала шаг по направлению к двери.

— Кто это — они? — снова спросила она, по-прежнему безразличным тоном.

— Ричард! Ричард Колдфидц!

— Кто это? — спросила Сэра.

Энн испытующе взглянула на нее, но лицо Сэры ничего не выражало. Она пошла за Эдит, а когда вернулась, Энн многозначительно произнесла:

— Звонил Ричард Колдфилд.

Лицо Сэры приняло удивленное выражение. И вдруг до нее дошло.

— Как! Колифлауэр?

— Да.

Сэра развеселилась невероятно.

— Как смешно, что он снова возник! — воскликнула она. — Значит, он все еще волочится за тобой, мама?

— Нет, он женился, — отрезала Энн.

— Вот это да! Интересно, какая у него жена?

— Он придет вместе с ней. Они остановились в Лэнг-порте, так что с минуты на минуту должны быть здесь. Поставь книги на место, Сэра. И убери свои вещи из коридора. Перчатки не забудь.

Раскрыв косметичку, Энн внимательно оглядела в зеркальце свое лицо.

— Как я выгляжу? — спросила она Сэру, когда та вернулась.

— Прекрасно, — ответила та, не глядя.

Сэра была поглощена своими мыслями. Молча она провожала глазами движения Энн, которая, захлопнув косметичку, расхаживала по комнате, то переставляя стул, то взбивая диванную подушку.

— Мама, я получила письмо от Джерри.

— Да? — спросила Энн и тут же подумала, что бронзовая ваза с хризантемами будет лучше смотреться на угловом столике.

— Ему страшно не повезло.

— Неужели?

Сигареты сюда, спички рядом.

— На апельсины напала какая-то болезнь, ему с партнером пришлось влезть в долги, а сейчас они вынуждены продать ферму. Все рухнуло.

— Какая жалость. Но не могу сказать, что для меня это неожиданность.

— Почему?

— С Джерри вечно что-нибудь случается.

— Да, да, правда. — Сэра была подавлена. Настолько, что даже не стала с обычным рвением великодушно опровергать слова матери. — Это не его вина, — произнесла она вяло, без прежней уверенности.

— Может быть, — витая мыслями где-то далеко, согласилась Энн.

— Боюсь, однако, что у него всегда все будет из рук валиться.

— Ты полагаешь? — Сэра опять села на ручку кресла матери. — Ты и в самом деле думаешь, что у Джерри ничего не получится? — спросила она серьезно.

— Похоже на то.

— И тем не менее я знаю, я уверена, способности у него есть.

— Он обаятельный парень, — сказала Энн. — Но, вероятно, неудачник, каких на свете много.

— Возможно, — вздохнула Сэра.

— Где херес? Ричард всегда предпочитал пить херес, а не джин. Ах, вот бутылка.

— Джерри пишет, что собирается вместе с партнером перебраться в Кению, — продолжала Сэра. — Будут продавать машины и заведут гараж.

— Поразительно! — откликнулась Энн. — Стоит человеку потерпеть неудачу, как он заводит гараж.

— Но ведь Джерри всегда знал толк в машинах. Помнишь, он купил развалюху за десять фунтов и довел ее до ума — ходила замечательно. Да и вообще, никак нельзя сказать, что он ленив или чурается работы. Напротив, он работает, иногда даже, что называется, не покладая рук. Скорее всего, он просто не умеет правильно оценить обстановку.

Вот тут-то Энн, забыв о предстоящем визите, очень внимательно взглянула на дочь и ласково, но твердо произнесла:

— Знаешь, Сэра, на твоем месте я бы выкинула Джерри из головы.

У Сэры задрожали губы, лицо исказилось.

— Неужели? — спросила она неуверенно.

И тут раздался звук электрического звонка, бездушный и настойчивый.

— Вот и они! — воскликнула Энн. И, поднявшись с кресла, застыла у камина в несколько театральной позе.

Глава 4

Ричард вошел в комнату с тем преувеличенно-самоуверенным видом, который всегда напускал на себя в минуты замешательства. Если бы не Дорис, ноги бы его здесь не было. Но Дорис умирала от любопытства. Она так долго канючила, пилила Ричарда, дулась на него, что в конце концов он не выдержал. Выйдя замуж за человека намного старше себя, Дорис, молодая и очень хорошенькая, твердо решила подчинить его своей воле.

Энн сделала несколько шагов им навстречу, очаровательно улыбаясь. Она чувствовала себя актрисой на сцене.

— Ричард! Как я рада тебя видеть! А это твоя жена?

Последовал обмен вежливыми приветствиями и ничего не значащими замечаниями, прикрываясь которыми каждый думал свое.

«Как она изменилась, — пронеслось в голове у Ричарда. — Да ее просто не узнать».

Следующая мысль принесла ему нечто вроде облегчения:

«На самом деле она мне не пара. Слишком шикарная модница. И светская дама. Нет, она не в моем вкусе».

И он снова ощутил, как любит свою Дорис. Совсем юная, она его просто околдовала. Правда, иногда он с огорчением замечал, что ее манерный выговор действует ему на нервы, а вечное кокетство немного утомительно. Он не считал свой брак мезальянсом — познакомились они на южном побережье Англии, в отеле, который по карману только очень обеспеченным людям. Отец Дорис, в прошлом строительный подрядчик, был богат, но тем не менее порой ее родители раздражали его. Впрочем, теперь уже меньше, чей год назад. Друзья Дорис, естественно, стали и его друзьями. Хотя мечтал Ричард вовсе не об этом… Дорис никогда не заменит ему Элин, давно ушедшую из жизни. Но с молодой женой он переживает вторую весну, а большего ему сейчас и не надо.

Дорис, питавшая различные подозрения относительно миссис Прентис и склонная к ревности, была приятно удивлена внешностью Энн.

«Да это же старуха», — подумала она со свойственной юности жестокой нетерпимостью.

Убранство и мебель гостиной произвели на нее сильнейшее впечатление Дочка тоже оказалась изысканно элегантной, ну просто живая картинка из журнала «Вог»[142]. Подумать только, ее Ричард был помолвлен с такой модницей! Он даже вырос в глазах Дорис.

А Энн была в шоке. Этот мужчина, разглагольствовавший с таким апломбом, был ей чужой. И не только он — ей, но и она ему тоже — чужая. Из места встречи они двигались в противоположных направлениях, так что общей почвы под ногами у них не осталось. Энн всегда казалось: Ричард словно состоит из двух людей. Один — велеречивый и самодовольный, другой — скромный и молчаливый, но с замечательными задатками. Но его вытеснил первый — благодушный и напыщенный обыватель, ставший типичным английским мужем, каких тысячи.

Он встретил и взял в жены ничем не примечательную юную хищницу, лишенную ума и сердца и покорившую его дашь своей бело-розовой свежестью и сексуальностью.

А женился он на этой девушке лишь потому, что она, Энн, отвергла его. Преисполненный гнева и отчаяния, он стал легкой добычей первого существа женского пола, которое вознамерилось завлечь его в свои сети. Быть может, так даже лучше. Он, скорее всего, чувствует себя счастливым.

Сэра внесла и поставила на стол напитки. Вежливо отвечая на вопросы гостей, она про себя думала: — «Какие невыносимые зануды». Но в глубине ее сознания не утихала тупая боль, связанная с именем «Джерри».

Ричард огляделся вокруг себя.

— Вы, вижу, тут все переделали.

— Мне очень нравится, — сказала Дорис. — Если я не ошибаюсь, мебель в стиле ампир — последний крик моды. А что здесь стояло прежде?

— Милые старомодные вещи, — неопределенно ответил Ричард. Он хорошо помнил, как они с Энн сидели перед догорающим камином на старой тахте, которую заменила новая роскошная кушетка. — Те были мне больше по душе.

— Ах, мужчины такие неисправимые консерваторы, правда, миссис Прентис? — прощебетала Дорис.

— Моя жена твердо решила сделать из меня современного человека, — сказал Ричард.

— Конечно, дорогой. Не могу же я допустить, чтобы ты прежде времени превратился в чудаковатого старичка, — запальчиво заявила Дорис. — Вы не находите, миссис Прентис, что с тех пор, как вы не виделись, он сильно помолодел?

Избегая взгляда Ричарда, Энн сказала:

— Я нахожу, что он выглядит блестяще.

— Я снова начал играть в гольф, — сообщил Ричард.

— Мы подыскали дом недалеко от Бэйзинг-Хит. Большое везение, не так ли? Для нас особенно важно, что там отличное железнодорожное сообщение — ведь Ричарду каждый день приходится ездить туда и обратно. А какое поле для гольфа! Правда, в выходные там полным-полно народу.

— Найти сейчас дом по своему вкусу — редкая удача, — любезно заметила Энн.

— О да. Архитектура дома совершенно современная, оборудование — электрическое, плита фирмы «Ага»[143]. Ричард положил глаз на обветшалую допотопную лачугу, совершенно отвратительную, но я настояла на своем. Мы, женщины, ведь куда практичнее, правда?

Энн была сама вежливость.

— Еще бы. Современный дом в наше время очень облегчает быт. А сад у вас есть?

— Фактически нет, — ответил Ричард.

— О да! — одновременно с ним воскликнула Дорис.

И с укором посмотрела на мужа.

— Ну как, милый, у тебя поворачивается язык так говорить, когда мы посадили столько цветов.

— Четверть акра[144] вокруг дома, — пояснил Ричард.

На миг глаза его и Энн встретились. Иногда они мечтали вместе о саде, которым окружат свой загородный дом, и об отдельном, отгороженном участке для фруктовых деревьев, о зеленой лужайке…

Ричард поспешно отвел взгляд и обратился к Сэре:

— Ну-с, а вы, молодая леди, как поживаете? — Нервозность, всегда овладевавшая им при общении с Сэрой, придала его речи неприятный шутовской оттенок. — Все, наверное, танцульки да пирушки?

Сэра, безмятежно рассмеявшись, подумала: «Я и забыла, до чего противный этот Колифлауэр. Как удачно для мамы, что я дала ему от ворот поворот».

— О да, — ответила она. — Но чаще двух раз в неделю я, как правило, не напиваюсь.

— Современные девушки злоупотребляют алкоголем. Чем портят свою внешность. Хотя, вынужден признать, вы выглядите отлично.

— Вы, помнится, всегда проявляли большой интерес к косметике, — сладким голоском проворковала Сэра.

И повернулась к Дорис, беседовавшей с Энн.

— Разрешите налить вам еще.

— О нет, мисс Прентис, я не могу. Мне и так ударило в голову. Какой красивый бар у вас! Модный, наверное.

— Очень удобная вещь, — сказала Энн.

— Еще не замужем, Сэра? — спросил Ричард.

— Нет, но я не теряю надежды.

— Вы, наверное, посещаете Аскот[145] и все такое, — с завистью произнесла Дорис.

— О, в этом сезоне лучший мой туалет испорчен дождем, — ответила Сэра.

— А знаете, миссис Прентис, — обратилась Дорис к Энн, — я представляла вас себе совсем иной.

— Какой же именно?

— Ну, для вас ведь не секрет, что описать что-нибудь мужчины просто не умеют.

— Как же описал меня Ричард?

— Ах, даже не припомню. Но ведь главное не слова, а впечатление от них. И я представляла вас себе эдакой серенькой мышкой! — Она звонко расхохоталась.

— Мышкой?! Какая тоска!

— Нет-нет, что вы, Ричард был влюблен в вас невероятно. Правда, правда. Иногда я, знаете ли, по-настоящему ревную.

— Ну, это просто смешно.

— О да, но ведь знаете, как это бывает… Вдруг в один из вечеров он замолкает, и мне никак не удается его растормошить. Тогда, чтобы поддразнить его, я говорю, что он думает о вас.

(Ты думаешь обо мне, Ричард? Вспоминаешь? Я не верю. Постарайся не думать обо мне, как всегда стараюсь я.)

— Если окажетесь в Бейзинг-Хив, непременно заходите к нам, миссис Прентис.

— Спасибо. Приду с удовольствием.

— Для нас сейчас главная проблема, как и для всех, — прислуга. Удается найти только приходящих работниц, а они такие ненадежные.

Ричард, прекратив приятную беседу с Сэрой, повернулся к Энн.

— А у вас, вижу, по-прежнему верная Эдит?

— Да. Без нее мы бы пропали.

— Прекрасная кулинарка. Какие замечательные обеды она для нас с тобой готовила!

Воцарилось неловкое молчание.

Обед, приготовленный руками Эдит… комната, обитая ситцем в цветочек… Энн с ее нежным голосом, с каштановыми волосами цвета увядших листьев… они беседуют, строят планы на будущее… на счастливое будущее… ее дочь должна приехать из Швейцарии, но и в страшном сне ему не могло привидеться то, что случится…

Энн наблюдала за ним. На секунду она увидела подлинного Ричарда — ее Ричарда, — смотрящего на нее грустными вспоминающими глазами.

Подлинный Ричард? А разве Ричард, муж Дорис, менее подлинный?

Но ее Ричард уже исчез. Прощался с ней другой Ричард — муж Дорис. Снова какие-то ничего не значащие фразы, приглашения в гости — неужели они никогда не уйдут? Ах уж эта противная хищная девчонка с жеманным голоском! Бедный Ричард, о бедный Ричард! Но ведь это она сама, Энн, толкнула Ричарда в холл гостиницы, где его подстерегала Дорис.

Но такой ли уж Ричард бедный? У него смазливенькая молодая жена. Он, очевидно, вполне счастлив.

Наконец ушли! Сэра, вежливо проводившая гостей до самой двери, вернулась в гостиную, с облегчением выдохнув:

— Уф! Слава Богу, это — позади. Счастливо ты все же, мама, отделалась.

— Да, наверное. — Энн говорила будто во сне.

— Ну вот скажи положа руку на сердце — сейчас ты хотела бы выйти за него замуж?

— Нет, сейчас я бы за него не вышла.

(Мы оба отдалились от той точки, где нас свела жизнь. Ты, Ричард, пошел своим путем, я — своим. Я не та женщина, с которой ты гулял в Сент-Джеймсском парке, а ты не тот мужчина, с кем я мечтала встретить старость… Мы оба стали другими людьми, чужими друг другу. Тебе сегодня не понравилось, как я выгляжу, я же нашла тебя нудным и самодовольным…)

— Да ты бы рядом с ним умерла с тоски. — Юный и решительный голос Сэры прервал ее мысли.

— Да, — неспешно промолвила Энн. — Он бы мне быстро наскучил.

(Сейчас я не могу спокойно ждать дома наступления старости. Мне необходимо общество, развлечения, я должна быть в гуще событий.)

Сэра ласково положила руку на плечо матери.

— Я не сомневаюсь, родная, что ты создана для бурной жизни. День-деньской сидеть сложа руки в домике с садиком где-нибудь в пригороде Лондона, ожидая, когда наконец в четверть седьмого явится Ричард или когда он принесет известие о своей победе в гольфе, нет, нет, такое прозябание не для тебя.

— Когда-то я только об этом и мечтала!

(Старый фруктовый сад за изгородью, лужайка с деревьями, небольшой домик времен королевы Анны[146] из красного кирпича. А Ричард не играет в гольф, а ухаживает за кустами роз и высаживает под деревьями колокольчики. А если все-таки и играет, то она лишь радуется его победам.)

Сэра нежно поцеловала мать в щеку.

— Скажи мне спасибо, родная, что я тебя спасла. Если бы не я, ты бы вышла за него замуж.

Энн чуть отпрянула от дочери, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

«Если бы не ты, я бы вышла за него замуж. А сейчас у меня нет ни малейшего желания. Теперь он мне совершенно безразличен».

В глазах ее стояли боль и недоумение. Она подошла к камину, провела пальцем по его поверхности и тихо произнесла:

— Безразличен… Совершенно… Какие жестокие шутки выкидывает с нами жизнь.

Сэра наполнила у бара бокал и, поколебавшись несколько минут, заговорила, стоя спиной к матери, деланно-спокойным тоном:

— Наверное, надо сказать тебе, мама. Ларри хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— Лоуренс Стин?

— Да.

Наступила пауза. Энн какое-то время молчала. Затем спросила:

— И что ты собираешься делать?

Сэра повернулась и взглянула на мать умоляющими глазами. Но Энн смотрела в сторону.

— Не знаю, — пролепетала Сэра.

Голос у нее был растерянный, испуганный, как у маленького ребенка. Она с надеждой смотрела на мать, на ее твердое отчужденное лицо. Прошла минута, другая…

— Ты сама должна принять решение, — сказала Энн.

— Я знаю.

Со стоящего рядом столика Сэра взяла письмо Джерри и, глядя на него, повертела в руках. Жалобно, чуть не плача, она взмолилась:

— Я не знаю, как мне быть!

— Ничем не могу тебе помочь, — равнодушно произнесла Энн.

— Но как ты думаешь, мама? Ну скажи же хоть что-нибудь.

— Я тебе уже говорила, что у него плохая репутация.

— Ах это! Это не имеет значения. Рядом с человеком, полным добродетелей, я бы скончалась от скуки.

— Он, конечно, купается в деньгах, — сказала Энн. — А значит, может обеспечить тебе красивую жизнь. Но если он тебе не нравится, я на твоем месте не стала бы за него выходить.

— В какой-то мере он мне нравится, — смутилась Сэра.

Энн встала и взглянула на часы.

— Тогда за чем же дело стало? Ах Боже мой, совсем забыла, я же приглашена к Элиотам. Уже опоздала ужасно.

— Все равно, полной уверенности у меня нет. — Сэра запнулась. — Понимаешь…

— Другого у тебя нет на примете?

— Да фактически — нет, — ответила Сэра. И снова посмотрела на письмо Джерри, стиснутое в руке.

Это не ускользнуло от внимания Энн.

— Если ты думаешь о Джерри, то как раз его я бы выкинула из головы. Толку из Джерри не выйдет, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя.

— Скорее всего ты права, — пробормотала Сэра.

— Не сомневаюсь ни минуты, — бодро заявила Энн. — Забудь про Джерри. Не нравится тебе Ларри Стин — не выходи за него. Ты еще очень молода. Спешить некуда!

Сэра, помрачнев, перешла от бара к камину.

— Может, все же выйти за Лоуренса… Он чертовски привлекателен, этого у него не отнимешь. О мама! — Голос Сэры вдруг сорвался на крик. — Что мне делать?

— Да что ты, Сэра, ведешь себя как двухлетний ребенок?! — Энн даже рассердилась. — Как я могу за тебя определять твою судьбу? Только ты сама можешь принять это решение — и никто иной.

— О да, я знаю.

— Так в чем же дело?

И Сэра ответила, совершенно по-детски:

— Я-то думала, что ты как-то сможешь мне помочь!

— Я уже сказала тебе — совсем необязательно вот сию минуту выходить замуж, если у тебя нет такого желания.

Все так же по-детски Сэра неожиданно спросила:

— Но ты ведь хотела бы от меня избавиться?

— Что ты несешь, Сэра? — резко оборвала ее Энн. — У меня и в мыслях нет избавляться от тебя. Откуда ты это взяла?

— Извини, мама. Вообще-то я так не думаю. Но отношения между нами такие странные! Раньше мы понимали друг друга с полуслова, нам было хорошо вместе. А теперь я все время действую тебе на нервы.

— Боюсь, что я и в самом деле даю иногда волю нервам, — холодно признала Энн. — Но ведь и ты, Сэра, порою проявляешь характер.

— О да, во всем виновата я одна, — рассудила Сэра. — Большинство моих подруг уже замужем. Пэм, Бетти, Сьюзен… Джоан только осталась одна, но она целиком ушла в политику. — Она опять помолчала. — А ведь выйти за Лоуренса не так уж и плохо. Как приятно иметь платья, меха и вообще все, что душе твоей угодно.

— Я уверена, Сэра, что тебе лучше выйти замуж за человека состоятельного, — сухо сказала Энн. — Замашки у тебя широкие. Тратишь ты на себя всегда больше, чем получаешь.

— Я ненавижу бедность, — призналась Сэра.

Энн глубоко вздохнула. Она хорошо ощущала неискренность, даже деланность своего тона, но не знала, как себя вести.

— Право же, родная, я не берусь ничего тебе советовать. Ибо уверена, что это только твое личное дело. Дать тебе совет, тот или иной, было бы с моей стороны большой ошибкой. Ты должна самостоятельно принять решение. Ты понимаешь меня, Сэра?

— Конечно, конечно, мамочка, — поспешно ответила Сэра, — представляю, как я тебе надоела своими делами.

Больше не стану тебя беспокоить. Скажи только одно: как ты относишься к Лоуренсу?

— Да никак. Ни хорошо, ни плохо.

— А я иногда начинаю его бояться.

— Ну не глупо ли это, родная?

— Да, наверное, глупо.

Сэра медленно разорвала письмо Джерри сначала вдоль, потом — поперек, а потом на мелкие клочки. Их она подбросила в воздух и следила, как они медленно, словно снежинки, опускаются на пол.

— Бедный старина Джерри! — сказала она. И, метнув искоса быстрый взгляд на Энн, добавила: — Тебе ведь, мама, не безразлично, что со мной будет?

— Сэра! Опомнись, что ты такое городишь!

— Ах, прости, ради Бога, я все твержу одно и то же. Все потому, что мной иногда овладевает какая-то оторопь. Ощущение такое, будто я попала в снежную бурю и никак не могу из нее выбраться… Очень странное чувство. Все и вся кругом изменилось… И ты, мама, стала другой.

— Ну что за чушь ты мелешь, родная! Ой, мне надо бежать!

— Да, пора. А тебе очень хочется туда пойти?

— Я, видишь ли, давно хотела посмотреть фрески Кита Элиота.

— Понимаю. — Сэра помолчала. — А знаешь, я думаю, что увлечена Лоуренсом больше, чем сама это осознаю.

— Весьма возможно, — уже на ходу легко согласилась Энн. — Но все равно — не торопись. До свидания, моя радость, я бегу.

И за Энн захлопнулась входная дверь.

В гостиную с подносом в руках вошла Эдит убрать бокалы.

Сэра поставила на проигрыватель пластинку и с меланхолической улыбкой вслушивалась в песню Поля Робсона:[147]«Тоскую я, как без мамы малыш».

— Ну и песенки вам нравятся! — сказала Эдит. — Уши бы мои не слышали!

— А я люблю ее.

— О вкусах не спорят. — И, сердито хмыкнув, она проворчала: — Ну почему так трудно стряхивать пепел в пепельницу? По всей комнате понасыпали.

— Для ковра полезно!

— Завсегда так говорили, да только глупости это. А почему вы, мисс Сэра, разбросали клочки бумаги по полу, когда в углу стоит корзина для бумаг?

— Извини, Эдит. Я как-то не подумала. Я разорвала мое прошлое и хотела сделать это торжественно.

— Скажете тоже, ваше прошлое! — хихикнула Эдит. Но, пристально взглянув на лицо Сэры, ласково спросила: — Случилось что, голубка моя?

— Страшного — ничего. Просто я собираюсь выйти замуж, Эдит.

— Спеху-то нет! Подождите, пока явится мистер Суженый!

— По-моему, не так уж важно, за кого выходишь. Так или иначе, все равно попадешь впросак.

— Что-то вы такое говорите, мисс Сэра! Может, случилось что?

— Я не могу больше здесь жить! — исступленно выкрикнула Сэра.

— А что здесь плохого, хотела бы я знать?

— Не знаю. Все изменилось. Ты не знаешь, Эдит, почему?

— Взрослая вы стали, вот что, — с необычайной для нее мягкостью сказала Эдит.

— И все дело в этом?

— А кто его знает, может, и в этом.

Уже повернувшись к двери с подносом в руках, Эдит вдруг опять поставила его на стол, а сама приблизилась к Сэре. И стала нежно гладить ее темноволосую голову, как делала много лет назад в детской, приговаривая:

— Ну, ну, голубушка моя, все обойдется.

Сэра неожиданно воспряла духом, вскочила, обхватила Эдит вокруг талии и закружила в вальсе.

— Выхожу замуж, выхожу замуж, Эдит! Ну чем плохо? Выхожу за мистера Стина. Он богат как Крез[148], красив как Аполлон[149]. Ну не везет ли мне?

Эдит вырывалась из ее рук, ворча:

— То одно, то другое, да кто вас, мисс Сэра, разберет?

— Видно, я немного не в себе, Эдит. Ты придешь на свадьбу — я куплю тебе новое красивое платье, хочешь — алого бархата.

— Так что ж это будет — свадьба или коронация?

Сэра поставила поднос на руки Эдит и подтолкнула ее к двери.

— Иди, иди, родная, и не ворчи.

Эдит, недоуменно качая головой, вышла за дверь.

А Сэра повернула обратно в комнату, бросилась в большое кресло и внезапно расплакалась. И плакала долго-долго.

А пластинка подошла к концу, и меланхоличный низкий голос снова пропел: «Тоскую я, как без мамы дитя — я один, и далек мой дом».

Книга третья

Глава 1

Эдит двигалась по кухне медленными, скованными шагами. В последнее время ее все чаще донимали, как она выражалась, «ревматизмы», что отнюдь не улучшало ее характер. Тем не менее она продолжала упорно отказываться от посторонней помощи в работе по дому.

Лишь одной женщине, которую Эдит презрительно называла «эта миссис Хоппер», разрешалось раз в неделю приходить и кое-что делать под бдительным оком Эдит, остальных же она отвергала с решимостью, не предвещавшей ничего хорошего дерзкой, осмелившейся вторгнуться в священные пределы владений Эдит.

— Я со своими делами и сама управлюсь, — твердила она. И продолжала единолично хозяйничать с мученическим видом и все более кислой миной. Вдобавок у нее появилась привычка целыми днями бормотать что-то себе под нос.

Так было и сегодня.

— Заказывать молоко к ленчу — надо же придумать такое! Молоко следует приносить к завтраку — самое для него время. И кто приносит-то? Молодые наглецы в белых халатах, ходят и свистят на ходу. Похожи на врачей-недоучек…

Звук отпираемого замка прервал этот нескончаемый поток.

— Ну, сейчас начнется, — пробормотала Эдит и быстро ополоснула миску под струей воды.

Голос Энн позвал:

— Эдит!

Она тщательно обтерла руки бумажным полотенцем.

— Эдит! Эдит!

— Иду, иду, мэм.

— Эдит!

Эдит подняла брови, опустила углы рта и вышла из кухни в коридор, а оттуда в гостиную, где миссис Прентис разбирала счета и письма.

Заслышав ее шаги, Энн обернулась.

— Ты звонила дейм Лоре?

— А как же.

— Ты сказала ей, что она нужна мне срочно, что мне необходимо ее увидеть? Она обещала прийти?

— Обещала туг же приехать.

— А почему же ее нет? — сердито спросила Энн.

— Да ведь я звонила только двадцать минут назад. Сразу, как вы ушли.

— А мне кажется, что прошел целый час. Чего ж она не едет?

Эдит перешла на успокаивающий тон:

— Мало ли что может случиться в дороге. А волноваться вам ни к чему.

— Ты сказала, что я нездорова?

— Сказала, что на вас, как всегда, нашло.

— Что ты имеешь в виду? Нашло! — Энн рассердилась не на шутку. — Всё мои нервы — напряжены до предела!

— Это точно.

Энн бросила на свою верную служительницу гневный взгляд. И беспокойно зашагала от камина к окну и обратно. А Эдит смотрела на нее — и большие, неуклюжие, костлявые, загрубелые от работы руки тоже сновали туда-сюда по фартуку.

— Ну ни минуты покоя! — пожаловалась Энн. — В эту ночь глаз не сомкнула. Чувствую себя ужасно, ужасно! — Она села на стул и прижала ладони к вискам. — Не знаю, что со мной происходит.

— Зато я знаю, — сказала Эдит. — Слишком много гуляете. Не по возрасту вам уже.

— Эдит! — прикрикнула Энн. — Ты невыносима. И с каждым днем становишься все хуже. Ты у меня очень давно, я ценю твою преданность, но если так будет продолжаться, придется тебе уйти.

Эдит подняла глаза к потолку, лицо ее приняло обычное мученическое выражение.

— Никуда я не уйду, — сообщила она. — И не надейтесь.

— Уйдешь, если я захочу!

— Если захотите, значит, вы глупее, чем я думала. Я-то устроюсь — и моргнуть не успеете. Все эти агентства по найму домашних работниц бегать за мной будут. А вот как вы без меня обойдетесь? Приходящая домработница — что она есть, что ее нету! Или какая иностранка. Станет вам все на растительном масле жарить, желудок портить, да и квартира гарью пропахнет. А уж по телефону эти иностранки говорить вовсе не умеют, имена все перепутают, ничего толком не скажут. А не то явится к вам такая чистюля, глядеть на нее — глаз радуется, но в один прекрасный день приходите домой, а меха ваши и драгоценности — тю-тю, пропали. Только вчера слышала — в суде напротив разбирали такое дело. Нет уж, вам надо, чтоб все было честь по чести, как у нас заведено. Чтоб я варила вам хорошие обеды и не била красивую посуду, как нонешние молодые вертихвостки. А главное — я знаю, что вам нужно. Без меня вам не обойтись, это я точно знаю и никуда не уйду. Порой, ясное дело, и мое терпение лопается, но каждый обязан нести свой крест. Так в Священном Писании сказано, а мой крест — вы, я же честная христианка.

Энн, закрыв глаза, со стоном раскачивалась из стороны в сторону.

— О, моя голова, моя голова…

Суровость Эдит как рукой сняло, глаза засветились нежностью.

— Ну вот! Давайте я сделаю вам чашечку хорошего крепкого чая.

— Не хочу чашечку хорошего крепкого чая, — капризно заявила Энн. — Ненавижу эти твои чашечки чаю!

— Как вам угодно. — Эдит вздохнула, снова возвела глаза к потолку и вышла из комнаты.

Энн вынула из коробки сигарету, закурила, несколько раз затянулась, а затем раздавила ее в пепельнице. Поднявшись, она снова заходила по комнате.

Через одну-две минуты она подошла к телефону и набрала номер.

— Алло! Алло! Попросите, пожалуйста, леди Ландском. Ах, это вы, дорогая Марсия? — Она заговорила с деланной веселостью. — Как вы поживаете?.. Да ничего особенного. Просто захотелось вам позвонить… Даже не знаю, дорогая, я чувствую себя премерзко, знаете, как это бывает. Не хотите завтра встретиться за ленчем?.. А, понимаю… В четверг вечером? Да, я совершенно свободна. Будет очень приятно. Я приглашу Ли или еще кого-нибудь, и мы хорошо посидим. Замечательно… Я вам перезвоню утром.

Стоило ей положить трубку, как минутное оживление слетело с нее. Она опять принялась мерять шагами комнату, но, услышав дверной звонок, замерла в ожидании.

И услышала, как Эдит сказала: «Ждет вас в гостиной», — и Лора Уитстейбл вошла, — высокая, суровая, внушающая страх, но и надежду — как утес посреди бушующего моря.

Энн кинулась ей навстречу, сбивчиво и все более истерично выкрикивая:

— Ах, Лора! Лора! Я рада… Рада тебя видеть! Лора!

Лора удивленно подняла брови и внимательно посмотрела на Энн. Затем положила руки ей на плечи и заставила сесть на кушетку, а сама села рядом, приговаривая привычное:

— Ну, ну, что случилось?

Энн затараторила все тем же истерическим тоном:

— Как хорошо, что ты пришла. Я думала, что сойду с ума.

— Глупости! — отрубила дейм Лора. — В чем дело?

— Да ни в чем. Решительно ни в чем. Но я вся на нервах. И это меня пугает. Ни минуты не сижу спокойно. Сама не знаю, что со мной происходит.

— Гм. — Лора окинула ее внимательным профессиональным взглядом. — Выглядишь не блестяще.

Вид подруги ее и в самом деле огорчил. Даже толстый слой макияжа не мог скрыть того, что Энн осунулась. И выглядела гораздо старше, чем в их прошлую встречу, несколько месяцев тому назад.

— Я совершенно здорова, — с раздражением объяснила Энн. — И тем не менее что-то со мной происходит. Сплю я только со снотворным. Чуть что, раздражаюсь и все время в плохом настроении.

— А с врачами советовалась?

— Да что в них толку?! Рекомендуют принимать бром и не переутомляться.

— Прекрасный совет.

— Да, но и абсурдный. Ты же знаешь, Лора, я никогда не жаловалась на нервы. Даже не знала, что они у меня есть.

Лора Уитстейбл замолчала, вспоминая Энн Прентис трехлетней давности Милую, спокойную, уравновешенную, жизнерадостную И от души пожалела, что той ее подруги больше нет.

Но вслух произнесла:

— Легко говорить, что ты никогда не была нервной. Представь себе человека со сломанной ногой, который твердит, что она у него всю жизнь была целая.

— Но с чего бы мне вдруг стать нервной?

Лора Уитстейбл задумалась.

— Полагаю, твой доктор прав, — сказала она наконец. — Ты переутомляешься.

Энн возмутилась.

— Но не могу же я целый день сидеть дома и скучать.

— Можно сидеть дома, но не скучать, — заметила дейм Лора.

— Нет! — Руки Энн тряслись. — Сидеть дома ничего не делая не по мне.

— Почему же это? — Вопрос бесстрастный и безжалостный, как скальпель.

— Не знаю. — Руки уже ходили ходуном. — Я не могу быть одна. Не могу… — Она бросила на Лору взгляд, полный отчаяния. — Ты сочтешь меня сумасшедшей, если я скажу, что боюсь одиночества?

— Это самое разумное из всего, что ты говорила, — немедленно ответила Лора.

— Самое разумное? — переспросила Энн.

— Да, потому что это правда.

— Правда? А что ты называешь правдой?

— То, без чего мы не можем обойтись.

— Ах, тебе этого, конечно, не понять. Ты ведь никогда не боялась одиночества?

— Нет.

— Значит, ты меня не поймешь.

— Постараюсь понять. Почему ты попросила меня приехать, дорогая? — спросила Лора непривычно мягко.

— Мне надо было с кем-нибудь поговорить… Надо!.. И я подумала, что, быть может, ты сумеешь мне помочь.

Энн с надеждой взглянула на приятельницу.

Лора, кивнув, глубоко вздохнула.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я тебя заговорила.

— Сделай что-нибудь, Лора! Проведи сеанс самоанализа или гипноза, да чего хочешь!

— Фокус-покус в современном виде? — Лора решительно покачала головой. — Вынуть тебе на радость кроликов из шляпы? Это сможешь только ты сама. Но для начала выясни, что там на самом деле в этой шляпе.

— Что ты имеешь в виду?

Лора помедлила. Затем проговорила:

— Ведь ты, Энн, несчастлива?

Это был скорее не вопрос, а утверждение.

Энн ответила быстро, даже чересчур быстро:

— Что ты, что ты, я счастлива! В какой-то мере, во всяком случае. Жизнь веду нескучную.

— Ты, несчастлива, Энн, — безжалостно повторила Лора.

Энн передернула плечами и развела руками:

— А кто счастлив?

— Масса людей, слава Богу, — усмехнулась Лора. — А почему несчастлива ты?

— Не знаю.

— Ничто не поможет тебе, кроме правды, Энн. Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос.

Ненадолго задумавшись, Энн, словно собрав все свое мужество, выпалила:

— Если говорить честно, то причина скорее всего в том, что я старею. Лет мне уже немало, красивее я не становлюсь, а впереди ничего хорошего.

— Ну как так — ничего хорошего? На здоровье тебе грех жаловаться, головка у тебя работает, а в жизни столько интересного, на что у людей хватает времени только в твоем возрасте. Мы уже однажды толковали об этом. Книги, цветы, музыка, картины, люди, солнечное сияние — все то, что, переплетаясь, образует сложный узор, именуемый жизнью.

После минутного молчания Энн возразила, и довольно резко:

— Главное все же — вопрос секса. Если мужчины перестают обращать внимание на женщину, все остальное теряет для нее свою привлекательность.

— Возможно, это и верно в применении к некоторым женщинам. Но не к тебе, Энн. Ты видела или читала «Незабываемый час»?[150] Помнишь фразу оттуда: «Бывает час, способный озарить всю жизнь человека, но как его угадать?» А ты ведь однажды чуть не угадала?

Лицо Энн смягчилось, она словно помолодела.

— Да, — пробормотала она. — Был такой час. У нас с Ричардом. С ним у меня была бы счастливая старость.

— Знаю, — сказала Лора с глубоким сочувствием.

— А сейчас, — продолжала Энн, — я даже не могу сожалеть о том, что потеряла Ричарда. Ты же знаешь, я видела его, примерно год назад, и ничего не почувствовала, вообще ничего. Это было так непонятно и так горько! Все прошло. Мы больше ничего друг для друга не значим. Он показался мне ничем не примечательным мужчиной среднего возраста, немного напыщенным, довольно скучным и даже глуповатым рядом со своей новой женой, смазливой молоденькой кривлякой. Вполне порядочный человек, но абсолютно без изюминки. И все же, все же, если бы мы поженились, мы бы, думаю, были счастливы. Даже наверняка.

— Да, — задумчиво протянула Лора, — я того же мнения.

— Счастье было так близко, — голос Энн задрожал от жалости к себе, — и все же я его упустила.

— Упустила?

Энн словно не слышала вопроса.

— Я отказалась от него — ради Сэры.

— Вот именно. И никак не можешь ей этого простить?

Энн встрепенулась, как бы пробудившись ото сна.

— Что, что?

Лора Уитстейбл презрительно фыркнула.

— Жертвы! Кровавые жертвы! Ну подумай сама, Энн, что такое жертва. Это ведь не только тот героический момент, когда ты, охваченная великодушием, готова отдать свою жизнь. Такое жертвоприношение, когда ты подставляешь свою грудь под нож, — наиболее легкое, ибо свершается в момент экстаза, который сильнее тебя, и на этом испытание кончается. Но большинство жертвоприношений продолжаются потом, ты вынуждена с ними мириться изо дня в день, а это куда труднее. Тут нужно великодушие. У тебя, Энн, его не хватило.

Энн даже покраснела от возмущения.

— Я пожертвовала всей моей жизнью, всем моим счастьем ради Сэры, а ты считаешь, что этого недостаточно.

— Я этого не говорила.

— По-твоему, во всем виновата я одна! — сердилась Энн.

— Половина неурядиц в жизни проистекает из того, что человек считает себя лучше и благороднее, чем он есть на самом деле, — серьезно произнесла Лора.

Но Энн, охваченная негодованием, не слышала ее слов.

— Сэра как две капли воды похожа на всех современных девиц, занятых исключительно собой. Больше ни о ком они думать не способны. Знаешь ли ты, что, когда год назад Ричард позвонил, она даже не могла вспомнить, кто он такой. Его имя ничего ей не сказало, ничегошеньки.

Лора Уитстейбл серьезно кивала головой, словно врач, удостоверившийся, что не ошибся в диагнозе.

— Понимаю… — говорила она. — Понимаю…

— Что я могла сделать? — продолжала Энн. — Они непрестанно ссорились. Это сводило меня с ума. Не положи я этому конец, в доме не было бы ни минуты покоя.

— На твоем месте, Энн, — неожиданно решительным тоном сказала Лора, — я бы уяснила для себя самой, отказалась ли ты от Ричарда Колдфилда ради Сэры или ради собственного покоя.

Энн недовольно взглянула на нее.

— Я любила Ричарда, — сказала она. — Но еще больше — Сэру.

— Но, Энн, это не так просто, как кажется. Я думаю, был такой период, когда ты любила Ричарда больше, чем дочь. Вот этот-то период и является причиной того, что ты недовольна жизнью и несчастлива. Откажись ты от Ричарда ради Сэры, ты бы не была сейчас в таком состоянии. Но ты отказалась от него из слабости — Сэра тебя доняла, а ты хотела избежать склок и ссор. Следовательно, это было не самопожертвование, а поражение, в чем человек крайне не любит себе признаваться. Но Ричарда ты любила очень.

Энн с горечью сказала:

— А сейчас он для меня пустое место.

— А как насчет Сэры?

— То есть?

— Что значит для тебя Сэра?

Энн пожала плечами.

— С тех пор как она вышла замуж, я ее почти не вижу. Она закрутилась, веселится вовсю. Но, повторяю, мы почти не видимся.

— Зато я видела ее вчера вечером… — Лора выдержала паузу. — В ресторане, в компании. — И, снова помолчав, произнесла: — Сэра была пьяна.

— Пьяна? — перепугалась Энн. Но тут же рассмеялась. — Как ты старомодна, Лора. В наше время у молодежи принято выпивать, и если кто-нибудь не «надерется» или не «наберется», как они выражаются, вечер считается неудачным.

Но Лору было не так легко сбить с толку.

— Возможно, ты права — я слишком старомодна, а потому расстраиваюсь, встретив в публичном месте знакомую молодую женщину пьяной. Но больше того, Энн. Я подошла к Сэре и поговорила с ней. У нее были расширенные зрачки.

— Что это означает?

— Можно предположить, что кокаин.

— Наркотик?

— Да. Я же тебя предупреждала, что Лоуренс Стин связан с наркобизнесом. Не ради денег, конечно, а исключительно из любви к сильным ощущениям.

— Но впечатление он производил совершенно нормального человека.

— О, ему наркотики не вредят. Этот тип людей хорошо мне знаком. Им нравится экспериментировать с новыми ощущениями. Наркоманами они не становятся. Иное дело женщина. Если она несчастлива, наркотики приобретают над ней власть, из-под которой ей уже не вырваться.

— Несчастлива? — В голосе Энн слышалось недоверие. — Сэра?

Внимательно глядя на нее, Лора Уитстейбл сухо ответила:

— Тебе лучше знать. Ты ведь ее мать.

— Конечно. Но Сэра со мной не откровенничает.

— Почему?

Энн поднялась, подошла к окну, медленно возвратилась к камину, Лора не спускала с нее глаз. Выждав, пока Энн закурит сигарету, она спросила:

— А как, Энн, ты отнесешься к тому, что Сэра, быть может, несчастлива?

— Что за вопрос! Для меня это будет страшный удар.

— В самом деле? — Лора встала. — Мне пора. Через десять минут начинается заседание комиссии, я только-только поспею.

Она направилась к двери, Энн последовала за ней.

— Почему, Лора, ты спросила «в самом деле»?

— Как сейчас помню, у меня были перчатки с собой, но куда я их засунула?

В дверь позвонили, и Эдит поспешила из кухни открывать.

— Так что ты имела в виду? — настаивала Энн.

— Ах, вот они!

— Право же, Лора, ты относишься ко мне отвратительно. Хуже некуда.

Вошла Эдит и чуть ли не с улыбкой объявила:

— К нам пожаловал иностранец. Мистер Ллойд, мэм.

Энн несколько секунд глядела на Ллойда, словно не узнавая.

Они не виделись три года с лишком, но повзрослел он за это время куда больше. Вид у Ллойда был потрепанный, лицо бороздили морщины усталости, свидетельствовавшие о нелегкой жизни. Одет он был в твидовую двойку явно фабричного производства, на ногах — поношенные ботинки. С первого взгляда Энн поняла, что он не преуспел. Улыбнулся он ей довольно мрачно, да и весь его вид показался ей чрезмерно серьезным, даже встревоженным.

— Джерри, какая неожиданность! — воскликнула Энн.

— Как хорошо, что вы меня еще помните. Три с половиной года — срок немалый.

— Я тоже вас помню, молодой человек, а вот вы меня — скорее всего нет, — сказала дейм Лора.

— Что вы, что вы, я очень хорошо помню вас, дейм Лора. Вас забыть невозможно.

— Надо же, какой комплимент! Но я должна бежать. До свидания, Энн. Всего хорошего, мистер Ллойд.

Она удалилась, а Джерри последовал за Энн к камину, сел и взял предложенную ему сигарету.

Энн заговорила веселым спокойным тоном:

— Ну рассказывайте, Джерри, как вы поживаете и что делали все эти годы. Вы надолго в Англию?

— Еще не знаю.

Энн смущал пристальный взгляд Джерри, устремленный на нее. Было непонятно, что у него на уме. Она помнила его совсем иным.

— Не хотите ли выпить? Что предпочитаете — джин с апельсиновым соком или розовый джин?

— Нет, благодарю вас. Я пришел, чтобы поговорить с вами.

— Приятно слышать. Сэру видели? Она вышла замуж, вы знаете. За Лоуренса Стина.

— Да, она мне писала. Кроме того, я видел ее. Вчера вечером. Потому-то я и пришел к вам. — Он сделал небольшую паузу. — Миссис Прентис, как вы могли допустить, чтобы она вышла замуж за этого человека?

Энн была поражена в самое сердце.

— Джерри, дорогой мой, да что это вы!

Но ее бурный протест не возымел ни малейшего действия на Джерри. Он продолжал говорить так же серьезно и убежденно:

— Она несчастлива. Вам же это должно быть известно! Она несчастлива.

— Она сама вам об этом сказала?

— Разумеется, нет. Сэра никогда не скажет. Но говорить было излишне — достаточно на нее взглянуть. С ней была большая компания, так что мы сумели лишь перекинуться несколькими словами. Но это видно за милю. Как же, миссис Прентис, вы это допустили?

Энн рассердилась не на шутку:

— Не кажется ли вам, дорогой Джерри, что вы несете несусветную чушь?

— Нет, это не чушь. — Он на минуту задумался. Его искренность и убежденность действовали на Энн обезоруживающе. — Видите ли, Сэра очень много для меня значит. И всегда значила. Больше, чем все остальное, вместе взятое. Поэтому я хочу, чтобы она была счастлива. И уверен — с вашей стороны было непростительной ошибкой разрешить Сэре выйти замуж за Стина.

Энн взорвалась:

— Вы рассуждаете, Джерри, так, словно живете в викторианскую эпоху. Можно подумать, что в моих силах разрешить или не разрешить Сэре выходить замуж за Стина. Современные девушки сами выбирают себе женихов, им и в голову не приходит спрашивать разрешения у родителей. Сэра захотела выйти замуж за Лоуренса Стина. Этим все сказано.

Со спокойной уверенностью Джерри произнес:

— Вы могли ее остановить.

— Мой дорогой, когда людям мешают осуществить задуманное, они лишь ожесточаются и уже из чистого упрямства все равно поступают по-своему.

Он взглянул ей в лицо.

— Но вы хоть пытались ее отговорить?

Под упорным взглядом вопрошающих глаз Джерри Энн совсем растерялась и даже начала запинаться:

— Я… Я… Он, как известно, намного старше ее, да и репутация у него скандальная. Я напоминала ей об этом, но…

— Он негодяй, каких мало.

— Ну что вы можете знать об этом человеке, Джерри? Тем более что вас тут не было столько лет!

— То, что он негодяй, — общеизвестный факт и ни для кого не секрет. Я допускаю, что некоторых отвратительных подробностей вы, возможно, не знаете, но неужели интуиция не подсказала вам, что он за субъект?

— Он всегда был очень мил и корректен со мной, — оправдывалась Энн. — А мужчина с темным прошлым не обязательно становится плохим мужем. Мало ли что болтают злые языки. Сэра очень увлеклась им и твердо решила выйти за него. Обеспечен он прекрасно…

Джерри не дал ей докончить.

— Да, он богат. Но ведь вы, миссис Прентис, не из тех матерей, для которых богатство — главное достоинство претендента на руку дочери. Вы никогда не были по-настоящему — ну, как бы это сказать? — суетной, что ли. Главное для вас было счастье Сэры — так мне, во всяком случае, казалось. — Джерри посмотрел на нее пытливо и недоуменно.

— Конечно, Джерри, я хотела, чтобы моя дочь была счастлива. Это очевидно. Но ведь ни в коем случае нельзя навязывать человеку свою волю. — Она попыталась разъяснить свою мысль. — Вы видите, например, что он поступает неправильно, но вмешиваться не должны.

И она бросила на него торжествующий взгляд.

А он продолжал смотреть на нее пристально и задумчиво.

— Неужели Сэра так сильно хотела выйти замуж за Стина?

— Она была влюблена в него по уши.

Джерри не нашелся, что возразить, и Энн добавила:

— Вы, по-видимому, не сознаете, что Лоуренс пользуется у женщин огромным успехом.

— О нет, вы ошибаетесь, это я хорошо понимаю.

Энн перешла в наступление.

— Знаете, Джерри, — сказала она, — вы ведете себя крайне неразумно. Дат, между вами и Сэрой была в юности любовь, но ведь это не дает вам права являться ко мне в дом и обличать меня в том, что Сэра вышла замуж за другого по моей вине…

Он перебил ее:

— Да, это была ваша вина.

Они пожирали друг друга глазами. Джерри покраснел, Энн, напротив, стала белой как бумага. Напряжение достигло высшей точки.

Энн встала.

— Это уж слишком, — холодно сказала она.

Джерри также поднялся. Он по-прежнему держался спокойно и корректно, но она чувствовала, что под этой маской уравновешенности кроется беспощадное осуждение.

— Прошу извинить меня, — сказал он. — Я погорячился.

— Это непростительно.

— Весьма возможно. Но я, понимаете ли, думаю исключительно о Сэре. О ней все мои помыслы. И не могу не считать, что вы способствовали ее неудачному браку.

— Да неужели?

— Но я ее вызволю.

— Что?

— Уговорю ее бросить это чудовище.

— Что за ахинею вы несете! Только из-за того, что у вас когда-то был детский роман, вы…

— Я понимаю Сэру, а она понимает меня.

Энн неожиданно громко рассмеялась.

— Милый Джерри, вы убедитесь в том, что Сэра уже не та, какой была в дни ваших ухаживаний за ней.

Джерри побледнел как полотно.

— Я знаю, что она изменилась, — тихо произнес он. — Я мог в этом убедиться собственными глазами.

После недолгих колебаний он добавил:

— Простите, миссис Прентис, если я был невежлив. Но, видите ли, ради Сэры я готов на многое.

И Джерри Ллойд вышел из комнаты.

А Энн подошла к бару, налила себе рюмку джина и, потягивая его, бормотала себе под нос:

— Да как он смеет… Как смеет… А Лора тоже против меня. Все ополчились против меня. Это несправедливо… Что плохого я сделала? Ровным счетом ничего…

Глава 2

1

Швейцар, открывший дверь особняка на Понсфут-сквер, подозрительно покосился на дешевый костюм Джерри.

Но, поймав взгляд посетителя, тут же изобразил почтительность.

Извольте, он сейчас узнает, дома ли миссис Стин.

Вскоре Джерри проводили в большую сумрачную комнату, утопающую в экзотических цветах и шелке, куда спустя несколько минут вошла улыбающаяся Сэра.

— Привет, Джерри! Как хорошо, что ты заглянул. Вчера нам не дали поговорить. Выпьешь?

Наполнив два бокала — себе и гостю. — Сэра уселась на низкий пуф у камина. Мягкий полусвет комнаты не позволял как следует рассмотреть ее лицо. Но Джерри почувствовал запах дорогих духов, которыми она прежде не пользовалась.

— Привет, Джерри! — весело повторила она.

Он улыбнулся в ответ.

— Привет, Сэра! — Он коснулся рукой ее плеча. — На тебе чуть ли не весь зоопарк!

Наряд Сэры был роскошным — немного шифона и целые вороха светлого мягкого меха.

— Это приятно, — заверила его Сэра.

— И очень дорого!

— О да. Так, рассказывай, Джерри, что нового. Ты распрощался с Южной Африкой и поехал в Кению. После этого я о тебе ничего не слышала.

— Ну, что тебе сказать? Мне довольно сильно не повезло…

— Разумеется, — тут же вставила Сэра.

— Почему «разумеется»?

— Потому что с везеньем у тебя проблемы.

В этот миг Джерри увидел перед собой ту, прежнюю Сэру, язвительную, вечно подтрунивавшую над ним. Красавицы с отчужденным лицом, роскошной незнакомки как не бывало. Это Сэра, его Сэра, все такая же острая на язык.

И он, как в былые времена, недовольно проворчал:

— Одна неприятность за другой доконали меня. Сначала выпал неурожайный год — моей вины, как ты понимаешь, здесь никакой. Затем начался падеж скота.

— Знаю. Все знаю. Старо как мир.

— Ну а главное, конечно, в том, что у меня было мало денег. Будь у меня капитал…

— Знаю, знаю. Слышала.

— Черт побери, Сэра, но ведь и в самом деле я не виноват.

— И никогда виноват не будешь. Почему ты вернулся в Англию:

— Умерла моя тетка.

— Тетя Лина? — спросила Сэра, знавшая всех родственников Джерри.

— Да. А дядя Люк скончался два года тому назад. Старый скряга не оставил мне ни пенни.

— Мудрый человек.

— А вот тетя Лина…

— Тетя Лина оставила?

— Да. Десять тысяч фунтов.

— М-м-м. — Сэра задумалась. — Неплохие деньги, даже для нашего времени.

— Я связался с парнем, у которого есть ранчо в Канаде.

— Что за парень — вот что главное. А где тот, с которым у тебя был гараж после отъезда из Южной Африки?

— Слинял. Поначалу у нас все пошло хорошо, мы даже расширились, но затем наступил спад…

— Дальше можешь не рассказывать. Все как по нотам. По твоим нотам.

— Да, — согласился Джерри и простодушно добавил: — Ты, я думаю, права, Сэра, чего-то мне не хватает. Невезучий я — это само собой, но к тому же не раз свалял дурака. Но отныне все будет иначе.

— Сомневаюсь, — язвительно заметила Сэра.

— Брось, Сэра, как ты не можешь понять, я все же кое-какой урок для себя извлек.

— Навряд ли, — сказала Сэра. — Человек ничему не учится. Он то и дело повторяет собственные ошибки. Кто тебе, Джерри, нужен, так это менеджер, какие бывают у кинозвезд и актрис. Человек с практическим складом ума, который спасет тебя в критический момент от чрезмерного оптимизма.

— В этом что-то есть. Но, право же, Сэра, на сей раз все пойдет как по маслу. Я буду чертовски осторожен.

Они помолчали. Первым заговорил Джерри:

— Вчера я был у твоей матери.

— Ну да? Очень мило с твоей стороны. Как она? Все в бегах?

— Твоя мама сильно изменилась, — задумчиво сказал Джерри.

— Ты полагаешь?

— Да, уверен.

— А в чем это выражается?

— Мне даже трудно определить. — Джерри собрался с мыслями. — Прежде всего она производит впечатление ужасно нервного человека.

— Ну а кто в наше-то время не нервничает?

— Но она была не такой. Она была спокойной и — как бы это сказать? — милой, что ли.

— Звучит как строка из гимна.

— Ну ты же меня прекрасно понимаешь. И она так изменилась. Волосы, одежда — все иное.

— Просто она стала жить в свое удовольствие. А почему бы и нет, собственно? Приближается старость, а с ней — всему конец! К тому же человеку вообще свойственно меняться. — Сэра сделала паузу и произнесла с некоторым вызовом: — Я, должно быть, тоже изменилась.

— А вот ты — нет.

Сэра покраснела. Джерри заговорил, тщательно подбирая слова.

— Несмотря на зоопарк, — он снова дотронулся до дорогого светлого меха, — несмотря на драгоценности из «Вулвортс»[151],— он дотронулся до бриллиантовой пряжки на плече Сэры, — несмотря на окружающую тебя роскошь, ты осталась все той же Сэрой… — Он запнулся. — Моей Сэрой.

Сэра поежилась, но ответила развеселым тоном:

— А ты все тот же прежний Джерри. Когда ты собираешься в Канаду?

— В ближайшее время. Как только улажу все дела с юристом. — Он поднялся. — Мне пора. Давай, Сэра, встретимся на днях?

— Нет, лучше приходи к нам обедать. Или на вечеринку. Надо же тебе познакомиться с Ларри.

— Я видел его вчера вечером.

— Одну секунду, не больше.

— Боюсь, у меня не будет времени для вечеринок. Давай как-нибудь утром погуляем, Сэра.

— Утром, дорогой, я ни на что не способна. Отвратительное время дня.

— Утром голова ясная, думается хорошо.

— А кому нужна ясная голова, чтобы хорошо думалось?

— Нам с тобой. Скажи «да», Сэра. Сделаем пару кругов по Риджентс-парку. Прямо завтра. Встречаемся у Ганноверских ворот.

— Что за дикая идея, Джерри! И какой на тебе отвратительный костюм.

— Очень ноская вещь.

— Да, но покрой!

— Что за снобизм! Значит, завтра утром, в двенадцать, у Ганноверских ворот. И смотри не надерись до похмелья!

— Ты хочешь сказать, что вчера я была пьяна?

— Неужели нет?

— Скука была смертельная. Что оставалось бедной девочке?

Джерри повторил:

— Завтра. У Ганноверских ворот. В двенадцать часов.

2

— Вот и я! — с вызовом сказала Сэра.

Джерри оглядел ее с ног до головы. Она показалась ему необычайно красивой — куда более красивой, чем три года назад. От его внимания не ускользнули ни дорогая простота ее одежды, ни крупный изумруд в кольце. «Безумец я», — подумал Джерри, но решил не отступать.

— Пошли! — сказал он. — Давай пройдемся.

Он задал быстрый темп. Они миновали озеро, пересекли розарий и сели отдохнуть за столиком в дальней части парка, где из-за холодной погоды, не располагавшей к сидению, не было ни души.

Джерри набрал в грудь побольше воздуха, как перед трудным подъемом.

— А сейчас, — сказал он, — перейдем к главному. Поедешь со мной в Канаду, Сэра!

Она взглянула на него изумленно.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я сказал.

— Ты предлагаешь мне что-то вроде путешествия?

Джерри улыбнулся.

— Нет, насовсем. Уходи от мужа и езжай со мной.

Сэра рассмеялась.

— Да ты, Джерри, с ума сошел. Мы не виделись почти четыре года, и вдруг…

— Какое это имеет значение?

— Да, — заколебалась Сэра, — возможно, что никакого.

— Четыре года, пять лет, десять, двадцать? Разницы никакой. Мы с тобой созданы друг для друга. Я всегда это знал. И сейчас знаю. А ты — разве нет?

— В какой-то мере, — признала Сэра. — Но все равно, то, что ты предлагаешь, — немыслимо.

— Не вижу — почему. Если бы ты вышла замуж за порядочного человека и была с ним счастлива, я бы и думать о тебе не посмел. — Он понизил голос. — Но ведь ты несчастлива, Сэра.

— Я счастлива в той мере, в какой счастливо большинство людей, — уклончиво ответила Сэра.

— А по-моему, ты совершенно несчастлива.

— Если даже и так, то это мое личное дело. В конце концов, каждый сам расплачивается за свои ошибки.

— Что-то незаметно, чтобы Лоуренс Стин расплачивался за свои ошибки.

— Говорить так — низость.

— Ничуть. Это — правда.

— Все равно, Джерри, твое предложение — полное, понимаешь, полное безумие.

— Лишь потому, что меня не было рядом с тобой и я не подводил тебя к этому постепенно? Но в этом нет нужды. Как я сказал, мы созданы друг для друга, и ты это очень хорошо знаешь, Сэра.

Сэра вздохнула.

— Признаться, когда-то ты мне очень даже нравился!

— И даже более того, моя девочка.

Она повернулась и посмотрела ему в лицо. И смягчилась.

— Да? Ты так считаешь?

— Я даже уверен.

Воцарилась тишина. Ее прервал ласковый голос Джерри:

— Ты поедешь со мной, Сэра?

Сэра тяжело вздохнула. Выпрямилась и плотнее закуталась в меховую накидку. Легкий, но холодный ветерок с моря играл в ветках деревьев.

— Прости, Джерри. Нет, не поеду.

— Почему?

— Не могу — и все тут.

— Каждый день кто-нибудь уходит от своего супруга.

— Ну и пусть уходят, а я не могу.

— Ты же не станешь убеждать меня, будто любишь Лоуренса Стина?

Сэра покачала головой.

— О нет, я его не люблю. И никогда не любила. Но меня к нему тянуло. Видишь ли, он как никто умеет обращаться с женщинами. — Ее передернуло от отвращения. — Не так часто мы чувствуем, что тот или иной из наших знакомых — как бы это выразиться? — ну, скажем, плохой человек. А вот Лоуренс вызывал у меня это ощущение как никто другой. Он делал пакости не сгоряча, а потому, что его хобби — экспериментировать с людьми, ставить их в новые условия.

— Тогда почему же совесть мешает тебе уйти от него?

Сэра ответила не сразу. Потом заговорила так тихо, что он с трудом ловил ее слова.

— Это не совесть. Ах, — нетерпеливо прервала она сама себя, — что за отвратительная манера оправдывать свои действия благородными мотивами! Будь что будет, Джерри, я открою тебе глаза. Живя с Лоуренсом, я привыкла к определенному образу жизни. И не хочу от него отказываться. От шикарных платьев, мехов, денег, дорогих ресторанов, вечеринок, прислуги, автомобилей, яхты…. Мне все доступно, я утопаю в роскоши. А ты предлагаешь мне все бросить и отправиться с тобой на ранчо к черту на куличках, где на много миль вокруг нет ни души. Я не могу этого сделать — и не хочу. Я стала неженкой! Деньги и роскошь меня избаловали.

С непоколебимым спокойствием Джерри ответил:

— Значит, как раз пора тебя отсюда вытащить!

— О Джерри! — Сэра была готова и плакать и смеяться. — Ты так категоричен.

— Я просто трезво оцениваю обстановку.

— Но и наполовину не понимаешь ее.

— То есть?

— Дело не только в деньгах. Есть еще много другого. Не понимаешь? Я сама превратилась черт знает во что. Наши вечеринки, притоны, которые мы посещаем…

Она покраснела.

— Ладно, — спокойно возразил Джерри. — Тебя испортили. Что еще?

— Есть вещи, к которым я привыкла. Без которых не могу обойтись.

— Вещи? — Он резко схватил ее за подбородок и повернул к себе. — До меня доходили кое-какие слухи. Наркотики?

Сэра кивнула.

— Это такие ощущения!

— Послушай, — твердо произнес Джерри. — Ты поедешь со мной и выкинешь это из головы.

— А если не сумею?

— Я тебе помогу, — сурово сказал Джерри.

Плечи Сэры опустились, она, вздохнув, непроизвольно склонилась к Джерри. Но тот поспешно отодвинулся.

— Нет, — сказал он. — Целоваться не будем.

— Понимаю. Я должна хладнокровно принять решение?

— Да.

— Ты, Джерри, смешной.

Несколько секунд они не произносили ни звука. Сделав над собой видимое усилие, Джерри сказал:

— Я отлично понимаю, что я не находка. Ошибок наделал — массу. И ты, естественно, не очень-то в меня веришь. Но я не сомневаюсь, готов об заклад биться, что, будь ты со мной, все сложилось бы иначе. Ты такая умница, Сэра. И умеешь подбодрить, когда опускаются руки.

— Тебя послушать, я вообще дивное создание! — хмыкнула Сэра.

Джерри стоял на своем.

— Я уверен, что пробьюсь. Тебе эта жизнь покажется ужасной. Работа тяжелая, кругом грязь — ад, да и только. Даже не понимаю, как у меня хватает решимости уговаривать тебя ехать со мной. Но ведь это, Сэра, и есть реальная жизнь.

— Реальная… Жизнь… — повторила как бы про себя Сэра.

Потом встала и пошла прочь. Джерри поспешил за ней.

— Так ты поедешь. Сэра?

— Не знаю.

— Сэра, дорогая…

— Ни слова больше, Джерри. Ты сказал все, что надо было сказать. Я должна подумать. О своем решении я тебе сообщу.

— Когда?

— Скоро.

Глава 3

— Вот так сюрприз!

Эдит открыла дверь Сэре, и угрюмое лицо расплылось в подобии радостной улыбки.

— Здравствуй, Эдит, здравствуй, милая. Мама дома?

— Должна прийти с минуты на минуту. Хорошо, что вы пришли. Хоть развеселите ее немножко.

— Разве она в этом нуждается? Голос у нее всегда развеселый.

— Да что-то с ней неладно. Беспокоюсь я о вашей матушке. — Эдит проводила Сэру в гостиную. — Двух минут не посидит спокойно, а ежели я ей что скажу, готова голову мне оторвать. Болезнь ее, верно, гложет.

— Ах, не каркай, Эдит. Тебя послушать, так каждый из нас вот-вот умрет.

— Про вас этого никак не скажешь, мисс Сэра. Вид у вас цветущий. Ай-ай-ай, такой красивый мех — и на пол! Вся вы в этом, мисс Сэра. А мех-то прекрасный, стоит, верно, кучу денег.

— Он дороже денег.

— Такого и у вашей матушки никогда не было. У вас, мисс Сэра, наверное, полным-полно красивых вещей.

— Так и должно быть. Если продаешь душу, то хотя бы за приличную цену.

— Нехорошо так говорить, — не одобрила Эдит. — Хуже всего, мисс Сэра, что у вас на неделе семь пятниц. Как вчера было, помню, в этой самой комнате вы мне сказали, что выходите замуж за мистера Стина, так ведь кружились от радости как сумасшедшая и все твердили: «Я выхожу замуж! Я выхожу замуж!»

— И не вспоминай, Эдит, — оборвала ее Сэра. — Мне противно слушать.

Лицо Эдит вмиг приняло чуткое, понимающее выражение.

— Полно, полно, милая, — ласково промолвила она. — Перемелется — мука будет. Первые два года самые тяжкие — все так говорят.

— Не очень оптимистическая оценка брака, сказала бы я.

— Да уж хорошего в браке нет ничего, но и без него никак не обойтись. Извините меня за вольность, но, может, вы ожидаете прибавления семейства?

— Да нет, Эдит.

— Уж простите меня, старуху, но вы такая расстроенная, я и подумала, не оттого ли. Ведь молодые замужние женщины ведут себя порой куда как странно. Моя старшая сестра, когда была на сносях, зашла как-то в продуктовую лавку и, надо же такое, так ей приглянулась большая сочная груша, что она хвать ее из ящика и прямо впилась зубами. Подбегает молодой продавец, спрашивает: «Что вы делаете?» А хозяин лавки, человек семейный, сразу понял, что к чему. «Оставь, сынок, говорит, я сам ее обслужу». И ни пенса с нее не взял. С пониманием человек, у самого тринадцать душ было.

— Ужасно — тринадцать детей! — сказала Сэра. — Какая у тебя интересная семья, Эдит. Я о ней с самого детства наслышана!

— О да. Я вам много чего рассказывала. А вы такая серьезная малышка были, все со вниманием слушали. Да, кстати, вчера приходил ваш молодой джентльмен, мистер Ллойд. Вы его видели?

— Да, мы встретились.

— Возмужал, ничего не скажешь, загар у него красивый. Вот что значит в чужих краях побывать. А достиг он чего-нибудь?

— Да не особенно.

— Ах, как жаль. Напору у него маловато. В этом-то и дело.

— Возможно. Как ты думаешь, мама скоро придет?

— О да, мисс Сэра. Она приглашена на обед. Значит, придет переодеться. Если вы спросите меня, мисс Сэра, то я скажу, что ей бы лучше по вечерам дома посидеть. Уж больно она суетится.

— Ей, наверное, это нравится.

— То сюда, то туда, — фыркнула Эдит. — Не к лицу ей. Такая была спокойная леди.

Сэра резко обернулась. Последняя реплика Эдит пробудила у нее какие-то воспоминания. Они повторила задумчиво:

— Спокойная леди… Да, мама была спокойной. И Джерри так сказал. Как странно, что она так изменилась за последние три года. Ведь изменилась, правда, Эдит?

— Иногда мне кажется, что ее подменили — совсем стала другая леди.

— Да, ее не узнать. Ведь она была… — Сэра прервалась на полуслове и задумалась. — А как ты думаешь, Эдит, матери продолжают любить детей всю свою жизнь?

— Конечно, мисс Сэра. Иначе это было бы против их естества.

— Но разве естественно продолжать любить своего ребенка, который уже вырос и живет отдельно? Животные вот не любят.

— Так то животные! — возмутилась Эдит. — А мы христиане. Так что не говорите, чего нет. Как говорят в народе: сын — он твой, пока не женат. А дочь есть дочь, до скончания дней.

Сэра засмеялась.

— Я знаю многих матерей, для которых их дочери — острый нож, и многих дочерей, которым на матерей наплевать.

— Я на это скажу, мисс Сэра, что ничего тут хорошего.

— Но такие отношения намного здоровее, Эдит. Так, во всяком случае, утверждают наши психологи.

— Значит, у них мозги набекрень.

— А я, — задумчиво произнесла Сэра, — всегда очень любила маму, и не как мать, а как человека.

— Да и матушка ваша вам предана всей душой, мисс Сэра.

Сэра ответила не сразу. Потом задумчиво протянула:

— Не уверена…

Эдит негодующе фыркнула:

— Да знали бы вы, что с ней было, когда вы в четырнадцать лет заболели воспалением легких…

— Так то — четырнадцать лет! А сейчас…

Обе услышали звук ключа.

Эдит сказала:

— Вот она идет.

Энн пулей ворвалась в комнату, срывая на ходу яркую шляпку с разноцветными перьями.

— Сэра! Приятная неожиданность! Ах, дорогая, эта шляпка жмет мне голову. Который час? Я ужасно опаздываю. Мы условились с Лейдсбери в восемь встретиться у Чалиано. Пойдем ко мне в спальню, мне надо переодеться.

Сэра послушно последовала за матерью.

— Как Лоуренс? — спросила Энн.

— Очень хорошо.

— Ну и прекрасно. Я не видела его целую вечность, да и тебя, следовательно, тоже. Надо нам как-нибудь встретиться. Например, в театре «Коронейшн», все очень хвалят их последнее ревю.

— Мама, мне надо с тобой поговорить.

— Слушаю, родная.

— Ты не можешь оставить свое лицо в покое и выслушать меня?

Энн удивилась:

— Да что с тобой, Сэра? Ты чем-то очень встревожена.

— Я хочу с тобой поговорить, мама. Это серьезно. Речь пойдет о Джерри.

— О! — Энн опустила руки. Лицо ее выразило внимание. — О Джерри?

Сэра пошла напролом:

— Он хочет, чтобы я оставила Лоуренса и поехала с ним в Канаду.

Энн вздохнула, потом еще раз. И небрежно бросила:

— Какой вздор! Бедный Джерри! Даже нет желания обсуждать эту нелепицу.

— С Джерри все в порядке, — отрезала Сэра.

— Я знаю, он всегда тебе нравился. Но подумай сама всерьез, милая, не стала ли ты теперь намного взрослее, чем он?

— Не очень-то ты мне помогаешь, мама. — Голос Сэры чуть дрогнул. — Для меня это очень серьезно.

Энн заговорила неожиданно резко:

— Не хочешь же ты сказать, что серьезно относишься к подобной чепухе?

— Именно.

— Но это просто глупо, — сердито сказала Энн.

— Я всегда любила Джерри, а он — меня, — твердо заявила Сэра.

Энн рассмеялась.

— О дитя мое!

— И мне не следовало выходить замуж за Лоуренса. Это была с моей стороны величайшая ошибка.

— Все утрясется, — миролюбиво заметила Энн.

Сэра встала и нервно заходила по комнате.

— Я не могу больше. Не могу. Моя жизнь — форменный ад.

— Не преувеличивай, Сэра, — сказала Энн не без сарказма.

— Он — чудовище, безжалостное чудовище.

— Но он любит тебя, Сэра!

— Зачем я это сделала? Зачем? На самом деле мне никогда не хотелось выйти за него замуж. — Неожиданно она резко повернулась лицом к Энн. — Если бы не ты, я бы никогда за него не вышла.

— Если бы не я? — Энн даже покраснела от возмущения. — При чем тут я?

— Это твоих рук дело! Твоих!

— Напротив, я тебе все время твердила, что ты должна сама решить этот вопрос.

— Ты убедила меня, что это будет хорошо.

— Что ты несешь. Сэра! Напротив, я напомнила тебе, что у него плохая репутация, но ты рискнула.

— Да, знаю. Но все дело в том, как ты об этом сказала. Будто бы это пустяк какой-нибудь. Так, между прочим, невзначай… А сами по себе слова были верные. Но ты хотела, чтобы я вышла за него. Да, да, хотела, мама. Я знаю, что ты хотела. Почему? Тебе не терпелось освободиться от меня?

Энн гневно глядела в лицо дочери.

— Ну, Сэра, такого я от тебя не ожидала!

Сэра приблизилась вплотную к матери. Глазами, казавшимися на бледном лице огромными и очень темными, она вглядывалась в ее лицо, словно старалась отыскать в нем истину.

— Я знаю, что это так. Ты хотела, чтобы я вышла за Лоуренса. А сейчас, когда выяснилось, что я промахнулась, сейчас, когда я беспредельно несчастна, тебе и дела нет. Иногда мне даже кажется, что ты довольна…

— Сэра!

— Да, да, довольна. — Сэра не сводила с матери пристального взгляда, от которого той стало не по себе. — Ты довольна… Ты хочешь, чтобы я была несчастлива.

Энн поспешно отвернулась и, дрожа всем телом, направилась к двери. Сэра последовала за ней.

— Почему, мама? Почему?

Энн с трудом выговорила одеревеневшими губами:

— Ты сама не понимаешь, что ты несешь.

— Я хочу знать, почему ты хочешь, чтобы я была несчастлива, — стояла на своем Сэра.

— Я никогда этого не хотела! Не говори глупостей!

— Мама… — Робко, совсем по-детски, Сэра дотронулась до материнской руки. — Мама… Я твоя дочь… Ты же должна любить меня.

— Я и люблю тебя, конечно. Дальше что?

— Нет, — возразила Сэра. — По-моему, ты меня не любишь. И давно уже… С некоторых пор ты отдалилась от меня… Мне до тебя не докричаться…

Энн последним усилием воли взяла себя в руки. И произнесла совершенно будничным тоном:

— Как бы мы ни любили наших детей, наступает момент, когда они должны научиться твердо стоять на своих ногах. Не дело матерей вмешиваться в их жизнь.

— Это справедливо. Но если человек попадает в беду, его тянет поделиться с матерью.

— Чего ты хочешь от меня, Сэра?

— Хочу, чтобы ты сказала — уйти мне к Джерри или оставаться с Лоуренсом.

— Оставайся с Лоуренсом, разумеется.

— Ты даже не сомневаешься.

— А какой еще ответ может дать женщина моего поколения? Мне с детства привили уважение к определенным правилам поведения.

— То есть оставаться с мужем — морально, уходить к любовнику — аморально! Так, что ли?

— Именно. Твои современные друзья несомненно дали бы тебе совет противоположного свойства. Но ты ведь спрашиваешь меня.

Сэра вздохнула и покачала головой.

— Все не так просто. Я запуталась. Одна часть моего Я, самая гадкая, хочет остаться с Лоуренсом, боится бедности и трудностей, привыкла жить в роскоши, испорчена, стала рабой удовольствий… А другая — та, что хочет уйти к Джерри, вовсе не прелюбодейка, — она верит в Джерри и хочет ему помочь. Видишь ли, мама, во мне есть что-то, чего недостает Джерри. Порой у него опускаются руки, его одолевает жалость к себе, и вот тут-то необходимо, чтобы кто-нибудь дал ему хорошего пинка! Джерри может быть вполне достойным человеком, у него есть для того все задатки. Но кто-то должен подтрунивать над ним, чтобы подбодрить его… Одним словом, ему нужна я.

Сэра замолчала и умоляюще посмотрела на Энн, но лицо матери было непроницаемо.

— Ты меня не убедила, Сэра. Что бы ты ни говорила, за Лоуренса ты пошла по доброй воле, он твой муж, и твое место рядом с ним.

— Быть может…

Но Энн перебила ее.

— К тому же, дорогая, — нежно проворковала она, — я не уверена, что ты создана для трудной жизни. Одно дело — разглагольствовать о ней, но совсем иное — ощущать ее на собственной шкуре, особенно если ты… — тут Энн почувствовала, что нашла особенно убедительный аргумент, — если ты поймешь, что мешаешь Джерри, а не помогаешь. — И в тот же миг осознала, что сделала ошибку.

Лицо Сэры застыло. Подойдя к туалетному столику, она взяла сигарету и закурила. И сказала чуть ли не весело:

— Как я посмотрю, ты, мамочка, что называется, адвокат дьявола?[152]

— Что ты хочешь этим сказать? — безмерно удивилась Энн.

Сэра опять подошла к матери и устремила на нее жесткий, пронизывающий взгляд.

— Почему же ты не хочешь, чтобы я ушла к Джерри? В чем истинная причина?

— Я тебе уже сказала…

— Нет, нет, меня интересует истинная причина. — Сверля мать глазами, она настойчиво произнесла: — Ты боишься, что я буду счастлива с Джерри?

— Я боюсь, как бы ты не стала очень несчастлива!

— Нет, неправда! — с горечью выкрикнула Сэра. — Если я буду несчастлива, тебя это не тронет. Счастья моего — вот чего ты не хочешь. Ты меня не любишь. Даже более того. Почему-то ты меня возненавидела. Так ведь, да? Ты меня ненавидишь! Ненавидишь всеми фибрами своей души.

— Да ты сошла с ума, Сэра!

— Нет, я не сошла с ума. Я наконец докопалась до истины. Ты давно меня ненавидишь. Уже несколько лет. Почему?

— Это неправда.

— Правда. Но почему? Вряд ли ты завидуешь моей молодости. С некоторыми матерями это случается, но ты не из таких. Ты всегда была так нежна со мной. Почему же, мама, ты меня возненавидела? Мне необходимо это знать.

— Да нет у меня к тебе никакой ненависти!

— Хватить лгать! — закричала Сэра. — Скажи, наконец, в чем причина! Что такого я сделала, что ты меня возненавидела? Я тебя всегда обожала. Всегда окружала вниманием и заботой.

Энн всем корпусом повернулась к Сэре. И горько, многозначительно промолвила:

— Можно подумать, что ты одна чем-то жертвовала.

Сэра глядела на нее во все глаза, ничего не понимая.

— Жертвовала? Какие жертвы?

Голос Энн задрожал. Она нервно сжала руки.

— Я пожертвовала ради тебя всей моей жизнью, отказалась от любви, а ты этого даже не помнишь!

— Понять не могу, о чем ты, — по-прежнему недоумевала Сэра.

— Где уж тебе понять! Имя Ричарда Колдфилда тебе ничего не говорит. «Ричард Колдфилд? — удивилась ты. — Кто это такой?»

В глазах Сэры блеснуло понимание. И ей сразу стало не по себе.

— Ричард Колдфилд?

— Да, Ричард Колдфилд. — Энн перешла в открытое наступление. — Тебе он не понравился. Но я-то его любила! И даже очень. Я собиралась выйти за него замуж. Но из-за тебя от него отказалась.

— Мама…

Сэра была потрясена.

— А я имела право на счастье, — с вызовом продолжала Энн.

— Я… Я… Право же, я не знала, что ты любила его, — смутившись, с трудом выговорила Сэра.

— А ты и не желала знать. Тебе это было ни к чему. Ты делала все, чтобы помешать нашей женитьбе. Разве не так?

— Так… — Сэра пролистала в памяти те дни. Воспоминание о собственной детской самоуверенности покоробило ее. — Я… Я полагала, что с ним ты не будешь счастлива.

— Кто дал тебе право решать за другого человека? — Голос Энн звенел от ярости.

А ведь то же самое она слышала в свое время от Джерри. Тот сразу забил тревогу. Но она была так довольна собой, так ликовала по поводу победы над ненавистным Колифлауэром! Теперь-то ей ясно — это была всего лишь необузданная детская ревность. Но она заставила страдать маму, превратила Энн в несчастную издерганную женщину, осыпающую сейчас ее, Сэру, упреками, на которые нечего возразить.

Она только и смогла выдавить из себя еле слышным шепотом:

— Ах, мама, я не знала… Я не знала…

Энн между тем целиком погрузилась в воспоминания.

— Мы с ним могли быть счастливы, — произнесла она. — Он был одинок. Первая его жена умерла при родах, ребенок тоже, случилось это совершенно неожиданно и было для него великим горем. Знаю, Ричард не лишен недостатков — бывает чрезмерно самоуверен, начинает командовать, а молодым людям такое сразу бросается в глаза, — но под этой оболочкой скрывается простой, хороший, добрый человек. Мы бы жили душа в душу и вместе состарились. Вместо этого я нанесла ему тяжелейшее оскорбление — прогнала прочь. Прогнала в отель на южном побережье, где он встретил юную безмозглую хищницу, которой на него наплевать.

Сэра отпрянула от матери. Каждое ее слово причиняло ей невыносимую боль. Собрав все свое самообладание, она попыталась привести доводы в свое оправдание.

— Если тебе так хотелось выйти за него замуж, так взяла бы и вышла, — сказала она.

Энн круто повернулась в ее сторону.

— Ты не помнишь сцены, которые ты закатывала, эти вечные скандалы между вами? Вы сцеплялись как кошка с собакой. А провоцировала ссоры ты — нарочно. Это составляло часть твоего плана.

(Точно, это было частью ее плана…)

— Такое происходило каждый божий день и было совершенно невыносимо. Я и оказалась перед выбором. Ричард поставил вопрос ребром — он или ты. Ты — моя дочь, моя плоть и кровь, я выбрала тебя.

— И с тех пор, — понимающе сказала Сэра, — ты меня возненавидела.

Теперь ей все стало ясно.

Она подобрала свою меховую накидку и повернулась к двери.

— Теперь, по крайней мере, мы знаем, что к чему, — сказала она.

Говорила она решительно и четко. Мысли о погубленной жизни Энн уступили место в ее голове мыслям о ее собственной погубленной жизни.

В дверном проеме она остановилась и обратилась к женщине с горестным лицом, которая ни слова не возразила на ее последнее обвинение.

— Ты, мама, ненавидишь меня — за то, что я искалечила твою жизнь, — сказала Сэра. — А я ненавижу тебя за то, что ты искалечила мою.

— К твоей жизни я никакого отношения не имею, — отрезала Энн. — Ты сама сделала свой выбор.

— Давай не будем, мама? Только без лицемерия. Я пришла к тебе в надежде, что ты отговоришь меня выходить за Лоуренса. Ты прекрасно знала, что я им увлечена, но хочу от этого наваждения избавиться. И при желании ты могла бы мне помочь. Знаешь ведь, что надо говорить и делать в подобных ситуациях.

— Какая дикость! Ну зачем мне было хотеть, чтобы ты вышла за него замуж?

— Затем, что ты знала — счастлива я с ним не буду. «Раз несчастна я, так пусть будет несчастна и она», — так рассуждала ты. Хватит, мама, играть в прятки. Признавайся, разве ты не испытала известного удовлетворения от того, что моя семейная жизнь не заладилась?

Охваченная внезапным порывом откровенности, Энн воскликнула:

— Да, иногда я думала, поделом ей, поделом.

Мать и дочь впились друг в друга ненавидящими глазами. Затем Сэра рассмеялась, громко и неприятно.

— Ну вот мы и поговорили! Прощай, дорогая мама!

Она простучала каблуками по коридору и решительно захлопнула за собой дверь квартиры.

Энн осталась в одиночестве.

Все еще дрожа, она вслепую доплелась до кровати и навзничь кинулась на постель. Слезы навернулись ей на глаза и потекли по щекам.

И вот ее тело содрогнулось от небывалых рыданий.

Она плакала и плакала.

Долго ли это продолжалось, она не знала, но, когда последние всхлипывания начали утихать, вдруг тихонько звякнула посуда и в спальню вошла Эдит с подносом в руках. Поставив его на тумбочку, она уселась на краешек кровати и принялась ласково гладить плечо своей госпожи.

— Ну будет, будет, голубушка моя, успокойтесь… Вот чашечка хорошего крепкого чая, и, что бы вы ни говорили, вам придется его выпить.

— Ах, Эдит, Эдит… — Энн приникла к своей верной служанке и подруге.

— Тихо, тихо… Не принимайте так близко к сердцу. Все обойдется.

— Что я только наговорила… Что наговорила…

— Ничего, ничего. Садитесь-ка, а я налью вам чаю. Ну-ка, выпейте.

Энн послушно села и отхлебнула горячего чаю.

— Ну вот и хорошо. Через минутку вам станет лучше.

— Как я могла — Сэре…

— Не надо сейчас волноваться.

— Но как я могла сказать ей такое?

— По мне, так лучше сказать, чем все думать да молчать. А то в душе желчь разливается. Это уж точно.

— Я была так жестока, так жестока…

— А я скажу — плохо то, что вы так долго все в себе копили. Лучше разок поругаться, чем в себе-то держать и делать вид, будто все гладко. Думать-то мы часто думаем худое, а признаваться в этом не любим.

— Неужто я в самом деле ненавидела Сэру? Мою маленькую Сэру — она была такой милой и забавной малюткой. И я ее ненавидела?

— Да конечно нет, — убежденно сказала Эдит.

— И все же ненавидела. Я хотела, чтоб она страдала, чтоб ей было больно, как мне когда-то.

— Ну вы сейчас городите бог знает чего. Вы преданы мисс Сэре всей душой, и всегда были преданы.

— Все это время… все это время… в глубине души у меня шевелилось темное чувство… чувство ненависти.

— Зря вы раньше-то не поговорили да не выяснили, что к чему. Иная добрая ссора лучше худого согласья.

Энн устало откинулась на подушки.

— Но сейчас во мне не осталось ни капли ненависти. — Она даже удивилась. — Все куда-то ушло.

Эдит встала и потрепала Энн по плечу.

— Не огорчайтесь, голубушка моя. Все образуется.

Энн покачала головой.

— Никогда. Мы обе сказали друг другу такое, что никогда не забывается.

— Неправда это. Недаром в народе говорят: — «Слово кость не ломит». Все забудется.

— Есть такие вещи — главные вещи, которые не забываются никогда.

Эдит взяла в руки поднос.

— Скажете тоже — никогда.

Глава 4

Приехав домой, Сэра тут же направилась в просторную комнату в глубине дома, которую Лоуренс высокопарно именовал своей студией.

Она застала его там — он распаковывал только что купленную статуэтку работы молодого французского скульптора.

— Тебе нравится, Сэра? Прелесть, правда?

И пальцы его сладострастно погладили линии изогнувшегося в призывной позе тела.

Сэру на миг охватила дрожь, как если бы она вспомнила что-то неприятное.

— Красиво, — нахмурилась она. — Но непристойно!

— Вот тебе и раз! Нежданно-негаданно в тебе вдруг пробуждаются пуританские настроения. Как странно, что они до сих пор живы в тебе.

— Но статуэтка бесспорно непристойная.

— Слегка декадентская[153], быть может… Но как талантливо сделана. И с какой фантазией — Поль безусловно принимает гашиш, иначе откуда такое вдохновение.

Он повернулся к Сэре.

— Ты выглядишь еще лучше обычного, красавица моя, ибо чем-то расстроена. А огорчение всегда тебе к лицу.

— Я только что ужасно поссорилась с мамой.

— Да что ты! — Лоуренс удивленно поднял брови. — Как это на вас обеих не похоже. Энн — такая мягкая женщина.

— Ну, сегодня она мягкой не была. А я, признаюсь, вела себя кошмарно.

— Семейные ссоры вовсе не интересны, Сэра. Не стоит о них рассказывать.

— Я и не собиралась. Но мы с мамой разругались — вот что скверно. А сказать я хотела тебе совсем другое. Я думаю, что я от тебя уйду, Лоуренс.

Стин не выказал никаких чувств. Лишь поднял брови и пробормотал:

— Полагаю, что ты понимаешь, сколь неразумно это будет с твоей стороны.

— Звучит как угроза.

— О нет, всего лишь легкое предупреждение. А почему ты хочешь оставить меня, Сэра? Предыдущие жены поступали так же, но у них имелись на то веские основания, которых не может быть у тебя. Ты, например, не можешь утверждать, что я разбил твое сердце. В твоем отношении ко мне сердечности крайне мало, и ты все еще продолжаешь быть..

— Правящей фавориткой? — подсказала Сэра.

— Ну, если тебе хочется выражаться на восточный манер, то да. Я считаю тебя, Сэра, превосходной женой, и даже присущий тебе налет пуританства придает известное своеобразие нашему, надо сказать, довольно языческому образу жизни. Тобою также не могут руководить соображения, толкнувшие на развод мою первую жену. По моим наблюдениям, принципы высокой нравственности не составляют твою сильную сторону.

— Какая разница, из-за чего я от тебя ухожу? Только не делай вид, что ты действительно расстроен!

— Я расстроен, и даже очень! В настоящий момент ты — мое самое ценное приобретение! — Он обвел рукой студию.

— Не станешь же ты утверждать, что любишь меня?

— Как я уже тебе говорил, романтическая преданность не в моем духе. Я или даю, или беру.

— По правде говоря, у меня есть другой, — сказала Сэра. — И я вместе с ним уезжаю.

— Оставляя здесь все свои прегрешения?

— Ты намекаешь на то, что…

— Я не думаю, что это получится у тебя так просто, как ты предполагаешь. Ты оказалась способной ученицей. Жизнь в тебе бьет ключом, Сэра, так сумеешь ли ты отказаться от сильных ощущений, от наслаждений, от остроты чувств? Вспомни вечер у Марианы, Шарко с его вариациями… От подобных вещей, Сэра, не так легко отказаться.

Сэра взглянула на него. В глазах ее мелькнул страх.

— Знаю… Знаю… Но все это можно забыть!

— Сможешь ли? Ты увязла довольно глубоко.

— Но я выкарабкаюсь… Уверена…

И она поспешно выскочила из комнаты.

А Лоуренс со стуком поставил статуэтку на место.

Он был огорчен не на шутку. Сэра ему еще не наскучила. Да и навряд ли наскучила бы когда-нибудь при ее темпераменте, умении сопротивляться и бороться, при ее необычайной красоте. Он лишался исключительно редкого экземпляра из своей коллекции.

Глава 5

— Сэра, вот не ожидала! — Дейм Лора в изумлении подняла голову над письменным столом.

Сэра тяжело дышала и явно была встревожена.

— Я уже и забыла, когда видела тебя в последний раз, милая крестница, — сказала Лора Уитстейбл.

— Да, да, знаю… Ах, Лора, я так запуталась!

— Садись! — Лора ласково подвела Сэру к дивану. — А теперь давай выкладывай, что у тебя стряслось.

— Я пришла к тебе за советом… Как ты думаешь, может ли человек… хватит ли у человека сил отказаться принимать то… ну то, к чему он привык, — начала Сэра и, спохватившись, поспешно добавила: — Впрочем, тебе, верно, даже невдомек, о чем я веду речь.

— Почему же, я очень даже понимаю. Ты имеешь в виду наркотики?

— Да. — От спокойной деловитости крестной Лоры у Сэры сразу стало легче на сердце.

— Это зависит от многих обстоятельств. Прежде всего надо сказать, что это нелегко. Особенно для женщин — им труднее отказаться от пагубных привычек такого рода. Все зависит от того, сколько времени ты принимала это зелье, очень ли к нему привыкла и стала ли от него зависимой, в каком состоянии твое здоровье, обладаешь ли ты решимостью, мужеством и силой воли, в каких условиях живешь, чего ждешь от будущего, а если речь идет о женщине — то есть ли кто-нибудь рядом с тобой, чтобы помочь в этой борьбе.

Сэра просияла.

— Прекрасно. Тогда, я думаю, у меня все получится.

— Излишний досуг тут не на пользу, — предупредила Лора.

Сэра рассмеялась.

— Какой там досуг! Теперь мне все время придется трудиться не покладая рук. Рядом со мной будет мужчина, которому хватит силы удержать меня в узде и не дать оступиться. Что же касается будущего, то оно обещает мне все, чего только может пожелать смертный. Все!

— Ну что ж, Сэра, у тебя, полагаю, есть все шансы. — Лора внимательно всмотрелась в Сэру. — По-моему, ты наконец повзрослела!

— Да, я не слишком торопилась… Мне и самой это ясно. Я считала Джерри слабаком, но из нас двоих слабее оказалась я. И мне, как никому другому, необходима поддержка.

Просветлевшее было лицо Сэры внезапно помрачнело.

— Знаешь, Лора, я ужасно обошлась с мамой. Лишь сегодня мне стало известно, что она была серьезно увлечена Колифлауэром. Ты, помню, предупреждала меня, говоря о дыме и жертвоприношениях, но я и слышать ничего не желала. Бесконечно довольная собой, я прямо упивалась своими действиями в отношении бедняги Ричарда, а сейчас поняла, что была просто ревнивой злюкой. Я вынудила маму отказаться от него. Она затаила на меня обиду, хотя ни словом не показала этого, но наши отношения резко изменились. Сегодня между нами произошла ужасная ссора, мы накричали друг на друга, я наговорила ей с три короба всяких гадостей, обвинила в том, что произошло со мной. Я и в самом деле последнее время злилась на нее.

— Понимаю, — проговорила Лора.

— А сейчас, — вид у Сэры был совершенно несчастный, — я не знаю, что делать. Если бы как-нибудь загладить свою вину, но, боюсь, ничего не получится.

Лора Уитстейбл стремительно поднялась на ноги.

— Нет ничего глупее, — изрекла она поучительным тоном, — чем давать умные советы тому, кто в них не нуждается.

Глава 6

1

Осторожно, словно прикасаясь к динамиту, Эдит подняла телефонную трубку. Затаив дыхание, набрала нужный номер, а услышав сигнал сработавшего коммутатора, беспокойно оглянулась через плечо. Все в порядке, в квартире, кроме нее, никого. Бодрый профессиональный голос на другом конце провода заставил ее вздрогнуть.

— Уэлбек, 97438.

— Могу я поговорить с дейм Лорой Уитстейбл?

— Я слушаю.

Эдит дважды нервно сглотнула.

— Это Эдит, мэм. Эдит миссис Прентис.

— Добрый вечер, Эдит.

Эдит снова сглотнула и мрачно проговорила:

— Ох уж эти мне телефоны.

— Да, понимаю. Вы хотели со мной о чем-то поговорить?

— Я насчет миссис Прентис, мадам. Очень я о ней беспокоюсь.

— Но ведь вы всю жизнь о ней беспокоитесь, Эдит.

— Беспокоюсь, но по-другому. Аппетит у ней нонче пропал, целыми днями сидит, ничего не делая. Иной раз войду — а она, бедняжка, вся в слезах. Если хотите знать, она угомонилась, прежнюю суету как рукой сняло. И меня больше не ругает. Стала добрая и уважительная, какой всегда была, да вот унылая она только очень, настроения никакого. Это ужасно, мэм, право слово, ужасно.

Вопреки ожиданиям, беспристрастный голос в трубке произнес «Интересно» — и только.

— Видели бы вы ее, мэм, у вас бы сердце облилось кровью.

— Не стоит преувеличивать, Эдит. Сердце обливается кровью только при повреждении коронарных сосудов.

— А все из-за мисс Сэры, мэм, — продолжала Эдит. — Они разругались в пух и прах, и мисс Сэра уже с месяц как носу не кажет.

— Ее просто нет в Лондоне, она за городом.

— Писала я ей.

— Писем Сэре не передают.

Эдит чуть повеселела.

— А, ну тогда хорошо. Когда она вернется в Лондон…

Дейм Лора не дала ей договорить.

— Должна вас огорчить, Эдит. Мисс Сэра уезжает с мистером Джерри Ллойдом в Канаду.

Эдит издала звук, напоминавший шипение воды в сифоне.

— Вот это грех так грех! Бросать законного мужа!

— Не будьте ханжой, Эдит. Кто вы такая, чтобы брать на себя смелость судить других людей? Там ей тяжело придется, не то что здесь, в роскоши.

— Ну тогда вроде грех поменьше… — тяжко вздохнула Эдит. — Если вы хотите знать мое мнение, мэм, то мистер Стин всегда наводил на меня страх. Можно подумать, этот джентльмен продал свою душу дьяволу.

— Я склонна согласиться с вами, хотя не стала бы, естественно, употреблять столь сильные выражения, — сухо сказала Лора.

— Неужто мисс Сэра не придет попрощаться?

— Скорее всего, нет.

— Больно уж жестоко с ее стороны! — возмутилась Эдит.

— Вам этого не понять.

— Зато я очень хорошо понимаю, как дочери следует относиться к матери. Вот уж никогда не ожидала такого от мисс Сэры. И вы, мэм, ничего не можете сделать?

— Я никогда не вмешиваюсь в чужие дела.

Эдит сделала глубокий вдох.

— Уж вы меня извините, мэм, я знаю, вы знаменитая леди и ума у вас палата, а я всего-навсего прислуга, но, сдается мне, на этот раз вам бы следовало вмешаться!

И Эдит в сердцах швырнула трубку на рычаг.

2

Эдит пришлось дважды обращаться к Энн, прежде чем та услышала ее и отозвалась:

— Что ты сказала, Эдит?

— Волосы ваши, говорю, у корней, очень выделяются. Надо бы их подкрасить.

— Я впредь не собираюсь этим заниматься. Седина мне больше к лицу.

— Седина, конечно, почтеннее, спору нет. Но когда напополам седые и темные — вид смешной.

— Какое это имеет значение!

Все, все утратило значение. Длинной унылой чередой тянулись друг за другом одинаковые, пустые дни. Денно и нощно ее снедала одна-единственная мысль: «Сэра никогда меня не простит. И будет права».

Зазвонил телефон. Энн встала, подняла трубку и немного удивилась, услышав решительный, как всегда, голос леди Лоры:

— Энн?

— Да.

— Я не люблю вмешиваться в чужие дела, но все же, мне кажется, тебе следует знать, что сегодня в восемь часов вечера Сэра и Джеральд Ллойд вылетают в Канаду.

— Что? — выдохнула Энн. — Я уже несколько недель не видела Сэру.

— Ты и не могла ее видеть. Она находилась за городом, в специальном лечебном заведении для наркоманов, куда отправилась по собственной воле.

— О Лора! Как она?

— Благополучно прошла курс лечения. Как ты понимаешь, это было вовсе не легко. Но я горжусь моей крестницей. Она проявила недюжинную силу воли.

— О Лора! — Слова полились из Энн неудержимым потоком. — Помнишь, ты как-то спросила меня, знаю ли я Энн Прентис? Сейчас я вижу ее насквозь. Обидевшись и рассердившись на Сэру, я испортила ей жизнь. Она никогда не простит меня!

— Какой вздор! В действительности никто не в состоянии испортить жизнь другому человеку. Не впадай в мелодраму и не ной.

— Но это правда. Я осознаю, что я собой представляю и что наделала.

— Ну что ж, это тебе во благо, но ведь не сию минуту ты сделала это открытие? А раз так, незачем его мусолить, поговорим о другом.

— Ты не понимаешь, Лора. Меня мучают угрызения совести, я раскаиваюсь невероятно…

— Послушай, Энн, с одной стороны, я не выношу, когда передо мной распинаются в благородстве и объясняют высокоморальные мотивы тех или иных действий, а с другой — терпеть не могу, когда мне в жилетку плачутся по поводу совершенных плохих поступков. В обоих случаях люди искренни в оценке своего поведения, но ведь, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут. Часы не повернуть назад, сделанного не воротишь, так иди дальше, продолжай жить.

— Лора, как, по-твоему, мне быть с Сэрой?

Лора Уитстейбл фыркнула:

— Я могла бы, конечно, вмешаться, но, по моему глубокому убеждению, давать советы — низшая степень падения. — И в трубке раздались короткие гудки.

Энн, двигаясь как во сне, пересекла комнату и, глядя незрячими глазами перед собой, присела на край кушетки.

Сэра… Джерри… Наладится ли у них жизнь? Найдет ли наконец счастье ее дитя, ее горячо любимое дитя? Джерри по характеру человек слабый, а что, если на него снова посыплются неудачи? И он разочарует Сэру? И дочь, утратив последние иллюзии, станет несчастна? Но Джерри — тот мужчина, которого Сэра любит…

Время шло. Энн продолжала сидеть не двигаясь.

К Сэре она уже не имеет никакого отношения. Своими руками она порвала все связывавшие их узы. Между ними пролегла непреодолимая пропасть.

Эдит, на миг открыв дверь, бросила взгляд на свою хозяйку.

В это время позвонили в парадном, и Эдит удалилась.

— Мистер Моубрей, мэм, — вернувшись, доложила она.

— Что ты сказала?

— Мистер Моубрей. Ждет внизу.

Энн вскочила как ужаленная и посмотрела на часы. О чем она думает, сидя сложа руки, будто парализованная, — когда Сэра уезжает, вот сейчас, сегодня вечером, на другой конец света?

Энн схватила свою меховую накидку и выскочила из квартиры.

— Бэйзил! — еле выговорила она, запыхавшись. — Умоляю — отвезите меня в Хитроу[154]. И как можно быстрее.

— Энн, дорогая, что стряслось?

— Сэра! Улетает сегодня в Канаду. А я не могла с ней попрощаться.

— Но не поздно ли вы об этом вспомнили, дорогая?

— Да, разумеется. Я сваляла дурака. Надеюсь все же, что еще не слишком поздно. Поезжайте, Бэйзил, быстрее.

Бэйзил Моубрей вздохнул и повернул ключ зажигания.

— Вы всегда производили впечатление такой уравновешенной женщины, Энн, — с упреком сказал он. — Благодарение небу, что у меня нет детей. Родители ведут себя так странно.

— Быстрее, Бэйзил, быстрее.

Бэйзил вздохнул.

Миновав Кенсингтон, они достигли Хаммерсмита, по извилистым боковым улочкам обогнули этот район, известный своими пробками, вышли на очень оживленную Чизуик, а уже оттуда — на Грейт-Уэст-роуд и помчались мимо высоких заводских строений, зданий с неоновыми вывесками и выстроившихся рядами аккуратных домиков. В них живут люди: матери и дочери, отцы и сыновья, мужья и жены. И все — со своими проблемами, ссорами и примирениями. «В точности как я», — подумала Энн. И внезапно ощутила родство, любовь и взаимопонимание со всем человечеством. Она не одинока, не может быть одинока, ибо живет в мире, населенном ей подобными.

3

В зале регистраций в аэропорте Хитроу было полно пассажиров, ожидавших приглашения на посадку. Джерри спросил Сэру:

— Не жалеешь?

Сэра в ответ лишь сверкнула в его сторону радостными глазами.

Она похудела, на лице ее появились морщинки — свидетельство перенесенных страданий. По-прежнему очень красивая, она казалась намного старше прежнего и производила впечатление совершенно зрелой женщины.

В голове ее теснились беспокойные мысли.

«Джерри уговаривал меня пойти попрощаться с мамой. Он не понимает… Если б только я могла исправить содеянное — но ведь это невозможно».

Ибо не в ее силах вернуть Ричарда Колдфилда…

Нет, мама никогда ее не простит.

Сэра была счастлива, что рядом с ней Джерри, что они улетают навстречу новой жизни, но что-то в ней жалобно стенало:

«Я улетаю, мама, я улетаю от тебя…»

Если бы только…

Хриплый голос из репродуктора прервал размышления Сэры, заставив ее вздрогнуть: «Пассажиров, направляющихся рейсом 00346 в Претуин, Гандер и Монреаль, просят проследовать в выход под зеленым сигналом для прохождения таможенного и паспортного контроля».

Пассажиры подхватили ручную кладь и направились к двери в конце зала. Сэра шла чуть позади Джерри.

— Сэра!

От главного входа к ней бежала Энн в сползшей с плеч меховой накидке. Сэра бросилась навстречу матери, уронив на пол свою маленькую дорожную сумку.

— Мама!

Обе широко распахнули руки, обнялись, начали бешено целоваться, но затем, откинувшись всем корпусом назад, внимательно вгляделись друг в друга.

Всю дорогу до аэропорта Энн твердила про себя, что она скажет дочери, но сейчас слова не шли с языка. Да в них и не было никакой нужды. И у Сэры тоже точно язык отнялся. Глупо ведь было бы сказать: «Прости меня, мама».

В этот момент Сэра избавилась от последних следов детскости. Она почувствовала себя женщиной, уверенной в себе и умеющей самостоятельно принимать решения.

Интуиция безошибочно подсказала ей, какие слова уместны в этой ситуации.

— Не волнуйся, мама, все будет хорошо, — воскликнула она не задумываясь.

А сияющий Джерри добавил:

— Я с нее глаз не спущу, миссис Прентис.

К ним приблизился дежурный с намерением подтолкнуть Джерри и Сэру к двери под зеленым сигналом.

Снова прибегнув к иносказанию. Сэра произнесла:

— Ты будешь следить за собой, мама, обещаешь?

— О да, дорогая, за меня не беспокойся. До свидания, и да благословит вас Бог.

Джерри и Сэра ушли через дверь таможенного контроля — в новую жизнь, а Энн возвратилась к машине, в которой ее ожидал Бэйзил.

— Ужас что за техника, — воскликнул он, когда по взлетно-посадочной полосе с ревом промчался рейсовый самолет. — Похож на огромное ядовитое насекомое! Я их до смерти боюсь!

Он вырулил на шоссе и повернул в сторону Лондона.

— Если вы не возражаете, — сказала Энн, — я на сегодня откажусь от вашего приглашения пообедать вместе. Меня тянет провести спокойный вечерок дома.

— Хорошо, дорогая. Тогда я отвезу вас домой.

Энн всегда считала Бэйзила Моубрея «весьма забавным, но язвительным». Сейчас она впервые поняла, что он к тому же еще и добрый. Добрый маленький мужчина, очень одинокий.

«И чего я так резвилась! — думала Энн. — Просто смешно».

Раздался встревоженный голос Бэйзила:

— Но, Энн, дорогая, вам же все-таки надо поесть. А дома обеда не готовили.

Энн, улыбнувшись, покачала головой. Перед ее глазами встала приятнейшая картина.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Я саду у камина, а Эдит принесет мне на подносе яичницу и — да благословит ее Бог — чашечку горячего крепкого чая.

Впуская свою госпожу в дом, Эдит лишь пристально взглянула на нее и посоветовала:

— А теперь пойдите сядьте у огня.

— Вылезу только из этого идиотского наряда и накину на себя что-нибудь поудобнее.

— Наденьте-ка тот синий фланелевый халат, что вы мне подарили четыре года назад. Уж куда уютнее ваших неглижей, как вы их называете. И ни разу не надеванный. Как я его запрятала в нижний ящик комода, так и лежит там. Берегла для похорон.

Устроившись на кушетке в гостиной и подвернув под себя полы синего халата, Энн уставилась на огонь.

Вошла Эдит с подносом, поставила его на столик рядом с кушеткой.

— Попозднее волосы вам расчешу, — обещала она.

Энн улыбнулась ей.

— Ты сегодня обращаешься со мной, как с маленькой! С чего бы это?

Эдит усмехнулась.

— Да вы для меня завсегда маленькая девочка.

Энн взглянула на нее и сделала над собой некое усилие.

— Эдит! Я видела Сэру. Все хорошо.

— А я что говорила! Конечно, все хорошо. И было хорошо.

Суровое лицо верной служанки озарилось ласковой улыбкой.

Эдит постояла, глядя на Энн, и вышла из комнаты.

«Какой мир на душе! Какой покой!» — подумала Энн. И в памяти ее всплыли слова, давным-давно запавшие ей в душу.

«Мир Божий, что превыше всякого ума»[155]

БРЕМЯ ЛЮБВИ

The Burden 1956 © Перевод. Челнокова В., 2000

«Ибо иго мое благо, и бремя мое легко».

Еванг. от Матфея, гл. II, ст. 30

Господь, ты отобрал утехи тела,

Но указал душе иную даль.

Пока душа не слишком очерствела,

Пошли мне боль, страданье и печаль!

Р. Л. Стивенсон[156]

Пролог

В церкви было холодно. Стоял октябрь, и топить было рано. На улице солнце еще посылало ненадежное обещание бодрости и тепла, то здесь, среди холодного серого камня, была только сырость и предчувствие зимы.

Лаура стояла между нарядной няней в хрустящих воротничках и манжетах и помощником викария[157] мистером Хенсоном; самого викария свалила жестокая простуда. Мистер Хенсон был худой и юный, с выступающим кадыком и тонким гнусавым голосом.

Миссис Франклин, хрупкая и хорошенькая, опиралась на руку мужа. Сам он стоял важно и прямо. Рождение второй дочери не принесло ему утешения после потери Чарльза. Он хотел сына. Но из того, что сказал врач, стало ясно, что сына уже не будет.

Он перевел взгляд с Лауры на младенца, который лепетал на руках у няни. Две дочери… Конечно, Лаура — очень милая девочка, и новорожденная — чудесна, как и все младенцы, но мужчине нужен сын.

Чарльз, Чарльз, золотые кудряшки, как он смеялся, запрокидывая голову… Такой красивый мальчик, такой шустрый и смышленый. Действительно необыкновенный мальчик. Если одному из его детей суждено было умереть, пусть бы уж Лаура…

Он встретился взглядом со старшей дочерью; на маленьком бледном личике глаза казались большими и трагическими, и Франклин, смутившись, покраснел: что он такое думает?! А вдруг ребенок догадается? Конечно, он всей душой любит Лауру, и все-таки, все-таки она — это не Чарльз.

Опершись о руку мужа, полузакрыв глаза, Анджела Франклин думала: «Мой мальчик, мой дорогой красивый мальчик… В голове не укладывается. Ну почему не Лаура?»

Вины за эту мысль она не испытывала. Стоя ближе к первобытным инстинктам, она честнее и безжалостнее, чем муж воспринимала как факт, что ее второй ребенок никогда не станет для нее тем, чем был первый. В сравнении с Чарльзом Лаура проигрывает по всем статьям: тихая, бесцветная. Девочка хорошо воспитана, не доставляет хлопот, но она лишена — как это называется? — индивидуальности.

Она снова подумала: «Чарльз… ничто не возместит мне потерю Чарльза».

Она почувствовала, как муж сжал ей руку: надо было участвовать в службе. Какой же противный голос у бедняги Хенсона!

Анджела удивленно и снисходительно посмотрела на младенца на руках у няни: такие большие, торжественные слова для такой крохи.

Спящая девочка моргнула и открыла глазки. У нее поразительно синие глаза — как у Чарльза; она счастливо гулькнула.

Анджела подумала: «Улыбается, как Чарльз», — и на нее нахлынул прилив материнской любви. Это ее ребенок, ее собственный, чудный ребенок. Впервые смерть Чарльза отодвинулась в прошлое.

Анджела встретила грустный взгляд темных глаз Лауры и с мгновенным любопытством подумала: «Интересно, о чем этот ребенок думает?»

Няня тоже обратила внимание на то, как тихо и прямо стоит рядом с ней Лаура.

«Какая же она тихоня, — подумала няня. — Пожалуй, слишком уж тихая; в ее возрасте ненормально быть такой тихой и воспитанной. Ее почти не замечают. А надо бы… как же так…»

В это время преподобный Юстас Хенсон подошел к критическому моменту, который всегда заставлял его нервничать. Ему редко доводилось крестить. Был бы здесь викарий… Он одобрительно посмотрел на серьезное личико Лауры. Воспитанная девочка. Его вдруг заинтересовало: что у нее сейчас в голове?

Этого не знали ни он, ни няня, ни Артур или Анджела Франклин.

Это несправедливо…

О, это несправедливо.

Ее мама любит малышку-сестру, как любила Чарльза. Это несправедливо…

Она ненавидит, ненавидит, ненавидит малышку!

Пусть бы она умерла!

Лаура стояла возле купели, в ушах у нее звенели торжественные слова крещения, но гораздо явственнее и реальнее была мысль, облеченная в такие слова: Пусть бы она умерла…

Легкий толчок. Няня подала ей ребенка и прошептала:

— Возьми ее… осторожно… крепче… и передай священнику.

— Я знаю, — шепнула в ответ Лаура.

Вот малышка у нее на руках. Лаура посмотрела на нее. Подумала: «Что, если я разожму руки, и она упадет на камень. Она умрет?»

Камни серые и твердые — но детей очень сильно укутывают, прямо кокон. Сделать? Решиться?

Она помедлила, и момент был упущен. Ребенок оказался в нервных руках преподобного Юстаса Хенсона, которому явно не хватало умения викария. Он спрашивал у Лауры имена и повторял их: Ширли, Маргарет, Эвелин… Вода стекала со лба малышки. Она не заплакала, только снова довольно гулькнула, будто ей доставили огромное удовольствие. Осторожно, внутренне съежившись, помощник викария поцеловал ребенка в лоб. Он знал, что викарий так делает. И с облегчением вернул ребенка няне.

Обряд крещения закончился.

Часть первая

Лаура — 1929

Глава 1

1

За внешним спокойствием девочки, стоявшей возле купели, скрывалось разрастающееся чувство негодования и обиды.

С самой смерти Чарльза она надеялась… Хотя она горевала о нем (она его обожала), надежда и страстное желание затмевали горе. Когда Чарльз был жив, такой красивый, обаятельный, веселый и беспечный, вся любовь доставалась ему. Лаура чувствовала, что это правильно, справедливо. Она всегда была тихой, вялой, как это часто бывает с нежеланными детьми, родившимися слишком скоро после первенца. Отец и мать были к ней добры, но любили они Чарльза.

Однажды она подслушала, как мать говорила гостье:

— Лаура, конечно, милый ребенок, но она такая скучная.

И она честно и безнадежно признала справедливость этой оценки. Она скучная. Она маленькая, бледная, волосы у нее не вьются, она никогда не скажет такого, чтобы все засмеялись, — не то что Чарльз. Да, она хорошая, послушная, никому не доставляет хлопот, но и ничего ни для кого не значит — и никогда не будет значить.

Как-то она пожаловалась няне:

— Мама любит Чарльза больше, чем меня.

Няня немедленно отбила удар:

— Глупости и неправда! Мама одинаково любит обоих своих детей. По справедливости. Все мамы поровну любят своих детей.

— А кошки нет, — сказала Лаура, мысленно пересмотрев недавнее рождение котят.

— Кошки — животные, — сказала няня. — В любом случае помни, что тебя любит Бог, — добавила няня, слегка ослабив блистательную убедительность предыдущего довода.

Лаура согласилась. Бог любит ее — ему так положено. Но даже Бог, наверное, больше всех любил Чарльза. Потому что создать Чарльза, конечно гораздо приятнее, чем такую вот Лауру.

«Но я сама могу любить себя больше всех, — утешала себя Лаура. — Больше, чем Чарльза, или маму, папу или еще кого-нибудь».

И Лаура стала еще более бледной, тихой и ненавязчивой, чем раньше; няня даже забеспокоилась. Она поделилась с горничной неясными страхами, что Лауру «Бог приберет» молодой.

Но умер Чарльз, а не Лаура.

2

— Почему ты не купишь своему ребенку собаку? — требовательно спросил мистер Болдок, старый друг Лауриного отца.

Артур Франклин слегка опешил: вопрос прозвучал в разгар жаркого спора об итогах Реформации[158].

— Какому ребенку?

Болдок мотнул большой головой в сторону Лауры, которая ездила на велосипеде по газону, петляя среди деревьев. Спокойное развлечение, без всякой опасности повредить себе: Лаура была осторожной девочкой.

— С какой стати? — возразил Артур Франклин. — За собаками нужен уход, они вечно прибегают с грязными лапами и рвут ковры.

— Собаки, — сказал Болдок лекторским тоном, которым хоть кого можно вывести из себя, — имеют замечательную способность поднимать в человеке дух. Для собаки хозяин — это бог, которому она не только поклоняется, но еще и любит — это в нашей-то угасающей цивилизации. Люди сейчас охотна заводят собак. Это придает им ощущение силы и собственной значимости.

— Хм-м. И по-твоему, это правильно?

— Чаще всего нет, — ответил Болдок. — Но у меня есть застарелая слабость: я хочу видеть людей счастливыми. Я хотел бы видеть Лауру счастливой.

— Лаура совершенно счастлива, — сказал ее отец. — К тому же у нее есть котенок.

— Пф. Это не одно и то же. Подумай, и сам поймешь. Но твоя беда в том, что ты не хочешь думать. Вспомни, что ты сейчас говорил об экономических условиях времен Реформации. Ты хоть на минуту задумался, что…

И они опять с наслаждением заспорили, молоток и клещи, и Болдок высказывал самые фантастичные и провокационные мысли.

Однако в голове Артура Франклина засело неясное беспокойство, и в тот же вечер, зайдя к жене, когда та одевалась к обеду, он ни с того, ни с сего спросил:

— Слушай, с Лаурой все в порядке, да? Она здорова, счастлива и все такое?

Жена обратила на него удивленные синие глаза, чарующие васильковые глаза, такие же, как у Чарльза.

— Дорогой! Конечно! С Лаурой всегда все в порядке. Никаких капризов, вспышек раздражения, как у других детей. Лаура совсем не доставляет мне хлопот. Она безупречна во всех отношениях. Нам просто повезло.

Застегнув на шее жемчужное ожерелье, она спросила:

— А в чем дело? Почему ты заговорил о Лауре?

Артур Франклин туманно протянул:

— Да вот Болди… Он говорит…

— О, Болди? Ну ты же его знаешь. Он вечно что-то выдумывает.

И когда через несколько дней Болдок был приглашен к ним на ленч и они выходили из столовой, Анджела Франклин специально остановила няню и спросила ясным, слегка подчеркнутым голосом:

— С мисс Лаурой ничего не случилось? Она здорова и счастлива, не так ли?

— О да, мадам, — няня ответила уверенно и с некоторым вызовом. — Она очень хорошая девочка, не доставляет никаких хлопот. Не то что мастер Чарльз.

— Значит, Чарльз доставляет вам хлопоты? — спросил Болдок.

Няня почтительно повернулась к нему.

— Как обычный ребенок, он всегда готов шалить! Видите ли, он развивается, скоро пойдет в школу, в этом возрасте они всегда на взводе. И потом, у него плохо с желудком, он ест слишком много сладостей без моего ведома.

Она со снисходительной улыбкой покачала головой и ушла.

— Все равно она его обожает, — сказала Анджела, когда они вошли в гостиную.

— Это заметно, — сказал Болдок. И непроизвольно добавил: — Я всегда знал, что женщины дуры.

— Няня ничуть не дура!

— А я не про нее подумал.

— Про меня? — Анджела кинула на него строгий взгляд — но не слишком строгий, потому что все-таки это Болди, веселый, эксцентричный, ему дозволялась некоторая грубость — она была, можно сказать, одной из составляющих его привлекательности.

— Я подумываю написать книгу о проблемах второго ребенка, — сказал Болдок.

— Да что ты говоришь! Болди, не ратуешь ли ты за единственного ребенка в семье? Кажется, это считается нездоровым со всех точек зрения.

— Ха! В семье из десяти человек я назову множество здоровых черт. Конечно, я имею в виду законнорожденных. Работа по дому, старшие заботятся о младших и так далее. Работают все зубчики машины домашнего очага. Заметь, они действительно полезны, не для показухи. Но мы, как дураки, разделяем и изолируем их согласно возрастным группам! Называем это образованием! Пф! Вопреки природе!

— Эти твои теории! — снисходительно улыбнулась Анджела. — Так что насчет второго ребенка?

Болдок поучительно заговорил:

— Беда второго ребенка в том, что он обычно не вызывает прилива чувств. Первый ребенок — открытие. Это страшно, это больно, женщина уверена, что она умрет, мужчина тоже — Артур, например. А когда все закончится, у вас на руках живой комочек, орущий до посинения, и его произвели на свет двое людей, черт бы их побрал! Натурально, они и ценят это дитя соответственно. Это ново, это наше, это замечательно! А потом, как правило слишком скоро, появляется Номер Два. Опять все то же самое, только теперь не так страшно и более утомительно. Вот он — он ваш, но теперь уже почти ничего нового, а раз он обошелся вам не так дорого, то не такой уж он и замечательный.

Анджела пожала плечами.

— Все-то холостякам известно, — съязвила она. — То же относится к номеру Три, Четыре и остальным?

— Не совсем. Я заметил, что перед Номером Три бывает промежуток. Часто Третьего производят потому, что первые два выросли, и — «как было бы чудесно опять иметь малыша». Любопытное пристрастие; маленькие существа отвратительны, но биологически, я полагаю, это здоровый инстинкт. Так все и идет: один милый, другой гадкий, один шустрый, другой вялый, но они — пара, более или менее уживаются, но наконец приходит последыш, которому, как и первенцу, достается неумеренная доля внимания.

— И все это очень несправедливо, ты это хочешь сказать?

— Именно. Вся жизнь несправедлива.

— И как же со всем этим быть?

— Никак.

— Тогда я действительно тебя не понимаю.

— Позавчера я говорил Артуру. У меня мягкое сердце. Я хочу видеть людей счастливыми. Люблю устраивать так, чтобы люди получали то, чего у них нет, а хочется иметь. Чтобы немножко выровнять положение. К тому же если этого не сделать, — он помедлил, — может быть опасно.

3

— Сколько чепухи наговорил Болди, — задумчиво сказала Анджела после его ухода.

— Джон Болдок — один из выдающихся ученых нашей страны, — сказал Артур и подмигнул.

— О, это я знаю, — фыркнула Анджела. — Я бы сидела скромненько и восторгалась им, если бы он излагал античные законы или давал обзор елизаветинской поэзии. Но что он понимает в детях?

— Абсолютно ничего, насколько я понимаю. Кстати, позавчера он предложил, чтобы мы купили Лауре собаку.

— Собаку? У нее же есть котенок.

— Согласно Болди, это не одно и то же.

— Как странно… Помнится, он говорил, что не любит собак.

— Не сомневаюсь.

Анджела задумчиво проговорила:

— Пожалуй, надо Чарльзу завести собаку. Недавно возле церкви к нему кинулись щенки, и он так испугался. Чтобы мальчишка боялся собак!.. А если у него будет своя, он привыкнет. Еще надо научить его ездить верхом. Хорошо бы у него был свой пони! Жалко, у нас нет загона!

— Боюсь, о пони не может быть речи, — сказал Франклин.

На кухне горничная Этель говорила кухарке:

— Вот и старый Болдок тоже заметил.

— Что заметил?

— Про мисс Лауру. Что она не жилец на этом свете. Они Няню спрашивали. Да по ней сразу видно: никаких шалостей у нее, не то что мастер Чарльз. Помяни мое слово, не доживет она до свадьбы.

Но умер все-таки Чарльз.

Глава 2

1

Чарльз умер от детского паралича. Еще два мальчика в школе заразились, но выздоровели.

Для Анджелы Франклин, не отличавшейся крепким здоровьем, это был сокрушительный удар. Чарльз, обожаемый, любимый, ее красивый, веселый, жизнерадостный мальчик.

Она лежала в полутемной спальне, смотрела в потолок и не могла плакать. Муж, Лаура, прислуга — все ходили на цыпочках. Наконец врач посоветовал Артуру увезти ее за границу.

— Полностью смените обстановку и атмосферу. Ее надо расшевелить. Поезжайте туда, где хороший воздух. Горный воздух. В Швейцарию, например.

Франклины уехали, а Лаура осталась с няней, днем приходила гувернантка мисс Уикс, приветливая, но неинтересная особа.

Отсутствие родителей было Лауре приятно. Можно было считать себя хозяйкой дома! Каждое утро она «заглядывала к кухарке» и заказывала еду на день. Толстая добродушная кухарка миссис Брайтон усмиряла прыть Лауры, и каждый раз меню оказывалось таким, как считала нужным кухарка, но Лаурино чувство собственной значимости не подрывалось. Она тем меньше скучала без родителей, что в уме фантазировала, каким будет их возвращение.

То, что Чарльз умер, — это ужасно. Понятно, что они больше всех любили Чарльза, это было справедливо, нечего и говорить, но теперь — теперь в королевство Чарльза вступает она. Теперь Лаура — их единственный ребенок, на нее они возлагают все надежды, к ней обращена вся их привязанность. Она уже представляла себе сцену их возвращения: мама раскрывает объятия…

«Лаура, моя дорогая. Ты все, что у меня есть в этом мире!»

Трогательные, чувствительные сцены, совсем не в духе Артура и Анджелы Франклин. Но в спектаклях Лауры они были щедрыми и сердечными, и мало-помалу она так во все это уверовала, будто оно уже свершилось.

Идя по аллее к деревне, она репетировала предстоящие разговоры: поднимала брови, качала головой, бормотала под нос слова и фразы.

Она была так поглощена праздником откровения чувств, что не заметила мистера Болдока, который шел ей навстречу, толкая перед собой садовую корзину на колесиках, в которой он возил покупки.

— Привет, юная Лаура.

Лаура, грубо прерванная в середине сцены, где мать возвращается слепая, и она, Лаура, отказывается выйти замуж за виконта[159] («Я никогда не выйду замуж. Моя мать значит все для меня»), запнулась и покраснела.

— Отца и матери все еще нет, а?

— Да, их не будет еще дней десять.

— Понял. Хочешь, приходи завтра ко мне на чай?

— О да.

Лаура была в восторге. Мистер Болдок преподавал в Университете в четырнадцати милях[160] отсюда, имел в деревне домик, куда приезжал на каникулы и иногда по выходным. Он уклонялся от светской жизни и оскорбил весь Белбери, постоянно и весьма грубо отклоняя любые приглашения. Единственным его другом был Артур, эта дружба выдержала многолетнее испытание. Джон Болдок не был приветливым человеком. Со своими учениками он обращался так язвительно и безжалостно, что лучшие из них стремились превзойти себя, а остальные прозябали на обочине. Он написал несколько толстых неудобоваримых книг о смутных периодах истории, и лишь очень немногие смогли понять, к чему он клонит. Издатели взывали к нему, убеждая сделать книги более удобочитаемыми, но он с суровым видом отвергал их доводы, указывая, что те, кто понимает, и есть единственные достойные его читатели! Особенно груб он бывал с женщинами, и это им так нравилось, что они приходили еще и еще. При всей своей предвзятости и высокомерии он имел неожиданно доброе сердце, которое зачастую, входило в противоречие с его же принципами.

Лаура понимала, что быть приглашенной на чай к мистеру Болдоку — большая честь, и соответственно подготовилась. Она явилась умытая, причесанная, аккуратно одетая, но все же настороженная, потому что Болдок был опасным человеком.

Домохозяйка провела ее в библиотеку, где Болдок оторвался от книги и воззрился на нее.

— Привет. Ты что здесь делаешь?

— Вы пригласили меня на чай, — ответила Лаура.

Болдок глядел на нее в раздумье. Лаура ответила твердым вежливым взглядом, успешно преодолев внутреннюю неуверенность.

— Да. — Болдок потер нос. — Хм… да, пригласил. Не знаю зачем. Ну садись.

— Куда?

Вопрос был в высшей степени уместный. Библиотека была заставлена стеллажами до потолка, полки забиты книгами, а те, которые не поместились, валялись кучами на полу, на столах и стульях.

Болдок с досадой огляделся.

— Придется что-то предпринять, — недовольно сказал он.

Выбрав кресло, загруженное меньше других, он, сопя и пыхтя, сгрузил на пол две охапки пыльных книг.

— Вот. — Он отряхнул руки и чихнул.

— Разве здесь никто не вытирает пыль? — спросила Лаура, степенно усаживаясь в кресло.

— Пусть только попробуют! — сказал Болдок. — Заметь, за это приходится бороться. Женщине ничего другого не надо, дай только попрыгать с огромным желтым пылесосом да натащить кучу банок с липкой дрянью, воняющей скипидаром или еще чем похуже. Схватит книги и сложит стопками по размеру, не считаясь с тематикой. Потом включит свою вредоносную машину, пожужжит, попыхтит и наконец уходит, страшно довольная собой, а ты после этого месяц не можешь найти нужную книгу. Женщины! О чем только Господь Бог думал, создавая их! Наверно, ему показалось, что Адам слишком зазнался; как же, венец творения, давал имена животным и все такое. Бог решил, что пора дать ему пинка. Не смею сказать, что он был неправ. Но создавать женщину — это уж слишком. Посмотри, во что бедняга вляпался! Прямиком в первородный грех![161]

— Мне очень жаль, — сказала Лаура.

— Чего тебе жаль?

— Что вы так обижены на женщин, потому что я, по-моему, тоже женщина.

— Пока еще нет, слава Богу, — сказал Болдок. — Правда, это ненадолго. Это неизбежно, но не будем о грустном. Кстати, я вовсе не забывал, что ты придешь на чай. Ни на минуту. Я притворялся с определенной целью.

— С какой?

— Ну… — Болдок опять потер нос. — Во-первых, я хотел посмотреть, что ты на это скажешь. — Он кивнул. — Ты прошла тест отлично. Просто очень хорошо.

Лаура уставилась на него в полном недоумении.

— Была и другая причина. Если мы с тобой собираемся дружить, а похоже, к этому идет, то ты должна принимать меня таким, каков я есть — грубый, неласковый скряга. Понятно? Никаких сладких речей. «Дорогое дитя, как я рад тебя видеть, я так тебя ждал».

Болдок повторил последнюю фразу тонким фальцетом, с неприкрытым презрением. Вся серьезность мигом слетела с лица Лауры, она засмеялась.

— Было бы очень смешно, — сказала она.

— Еще бы.

К Лауре вернулась солидность. Она задумчиво глядела на него.

— Вы думаете, мы будем дружить?

— Дело взаимного согласия. Тебе нравится эта идея?

Лаура подумала.

— Это немного странно, — с сомнением сказала она. — Дружат обычно дети, они вместе играют.

— Не рассчитывай, что я буду играть с тобой «Каравай-каравай, кого хочешь выбирай»!

— Это для маленьких, — с упреком сказала Лаура.

— Наша дружба будет протекать, безусловно, в интеллектуальном плане.

Лаура была довольна.

— Я не совсем понимаю, что это значит, но мне нравится.

— А значит это, что мы будем встречаться и обсуждать темы, представляющие взаимный интерес.

— Какие темы?

— Ну… например, еда. Я обожаю поесть. Думаю, ты тоже. Но мне шестьдесят лет, а тебе — сколько? Десять? Вне всякого сомнения, наши мысли на этот счет будут различными. Интересно. Будут и другие темы: краски, цветы, звери, история Англии.

— Вроде жен Генриха Восьмого?[162]

— Именно. Произнеси имя Генрих, и девять человек из десяти вспомнят жен. Какое оскорбление для человека, прозванного Справедливейшим Принцем Христианского Мира и первостатейного государственного деятеля, — а его вспоминают только за попытки получить законного наследника мужеского пола! Его мерзкие жены не имеют никакого значения для истории.

— А я думаю, что его жены очень важны.

— Ага! Уже дискуссия.

— Я бы хотела быть Джейн Сеймур[163].

— Почему так?

— Она умерла, — исступленно проговорила Лаура.

— Но умерла и Нан Буллен[164], и Катерина Говард[165].

— Их казнили. Только одна Джейн была за ним замужем год, родила ребенка и умерла, и все ее ужасно жалели.

— Что ж, твоя позиция понятна. Пошли в другую комнату, может, нам чаю дадут.

2

— Какое замечательное чаепитие! — пылко воскликнула Лаура.

Она обежала глазами булочки со смородиной, рогалики, эклеры, сандвичи с огурцом и огромный неудобоваримый и жирный кекс с изюмом. И хихикнула:

— Вы меня ждали! Хотя… у вас каждый день так?

— Упаси Бог!

Они дружно принялись за еду. Болдок съел шесть сандвичей с огурцом, Лаура — четыре эклера и попробовала понемножку всего остального.

— Я рад, что у тебя хороший аппетит, — сказал Болдок, когда они закончили.

— Я все время хочу есть. И меня никогда не тошнит, как Чарльза.

— Хм, Чарльз. Я думаю, ты по нему тоскуешь.

— Да, очень. Правда.

Кустистые седые брови Болдока поползли вверх.

— Ну, ну. Кто говорит, что неправда?

— Никто. А я скучаю — честное слово.

Он серьезно кивнул и стал изучать ее.

— Как это грустно — умереть так рано. — Лаура бессознательно подражала кому-то из взрослых.

— Да, очень грустно.

— Ужасно грустно для мамы и папы. Теперь я — все, что у них осталось в мире.

— Вот как?

Она смотрела отсутствующим взглядом. Она опять была в своих мечтах. «Лаура, дорогая, ты все, что у меня есть. Мой единственный ребенок. Мое сокровище».

— Тухлятина, — сказал Болдок. Это было у него одно из проявлений беспокойства. — Тухлятина! Тухлятина! — Он с досадой потряс головой. — Лаура, пошли в сад. Посмотрим на розы. Расскажи, что ты делаешь целыми днями.

— Ну, утром приходит мисс Уикс, и мы занимаемся.

— Старая кляча!

— Вам она не нравится?

— Да у нее на лбу написано: «Гэртон». Лаура, запомни, ни за что не поступай в Гэртон!

— Что такое Гэртон?

— Женский колледж в Кэмбридже. Когда я о нем думаю, у меня мурашки бегут по коже!

— Когда мне исполнится двенадцать лет, я пойду в школу-интернат.

— Эти школы — настоящие вертепы![166]

— Вы думаете, мне там не понравится?

— Опасаюсь, что понравится! В том-то и дело, лупить других девчонок хоккейными клюшками по ногам, ходить в гости к обожаемой учительнице музыки, затем продолжать учебу в Гэртоне или в Самервилле[167]. Ну ничего, пара лет у нас еще есть, пока не случится худшее. Возьмем от них все. А что ты будешь делать, когда вырастешь? Ты уже думала?

— Я думала, что могла бы лечить прокаженных.

— Ну, это еще ничего. Только не приводи их в дом и не подсовывай мужу в постель. Так сделала Святая Елизавета[168] в Венгрии. Неразумное рвение. Конечно, перед Богом она святая, но жена никудышная.

— Я никогда не выйду замуж, — тоном отречения сказала Лаура.

— Нет? Я бы на твоем месте вышел. Старые девы хуже замужних женщин. Конечно, при этом не повезет какому-то мужчине, но подозреваю, что из тебя получится жена получше других.

— Это было бы неправильно. Я должна буду ухаживать за мамой и папой, когда они состарятся. У них же никого нет, кроме меня.

— У них есть кухарка, горничная, садовник, большой доход и куча друзей. С ними все будет нормально. Родителям приходится расставаться с детьми, когда приходит срок. Иногда к обоюдному облегчению. — Он резко остановился возле клумбы роз. — Вот мои розы. Нравятся?

— Очень красивые, — вежливо ответила Лаура.

— Я люблю их больше, чем людей. Хотя бы за то, что они недолго живут. — Он твердой рукой взял Лауру за плечо. — До свиданья, Лаура. Тебе пора идти. Дружба не должна быть в тягость. Я был рад тебя видеть.

— До свиданья, мистер Болдок. Спасибо. Мне тоже было очень приятно.

Вежливые формулировки легко слетали с ее губ. Она была воспитанной девочкой.

— Молодец. — Болдок похлопал ее по плечу. — Так и надо говорить. Учтивость — это пароль, который заставляет колеса крутиться. Вот дорастешь до моих лет, тогда говори что угодно.

Лаура улыбнулась и вышла через железную калитку, которую он перед ней распахнул. Потом в нерешительности обернулась.

— Ну, что еще?

— Так мы правда договорились? Я имею в виду, насчет дружбы?

Болдок потер нос.

— Да, — сказал он со вздохом. — Думаю, да.

— Я надеюсь, вы не очень против, — встревожилась Лаура.

— Не очень… Мне надо привыкнуть к этой идее.

— Да, конечно. Мне тоже. Но я думаю… Я думаю… Это будет очень приятно. До свиданья.

— До свиданья.

Болдок смотрел на удаляющуюся фигурку и сердито бормотал: «Во что же ты вляпался, старый дурак!»

Он направил стопы к дому, где его поджидала экономка миссис Роуз.

— Девочка ушла?

— Да, ушла.

— О Господи, что же она так мало побыла?

— Вполне достаточно. Дети и низшие классы никогда не умеют вовремя попрощаться. Приходится делать это за них.

— Ну и ну! — Миссис Роуз возмущенно глядела на него, пока он проходил мимо нее в дом.

— До свиданья, — сказал ей Болдок. — Я иду в библиотеку и не хочу, чтобы меня снова беспокоили.

— А на ужин…

— Что хотите, — отмахнулся он. — И заберите все эти сладости. Съешьте сами или скормите кошкам.

— О, спасибо, сэр. У меня племянница…

— Хоть племяннице, хоть кошке, кому угодно.

Он вошел в библиотеку и хлопнул дверью.

— Ну и ну! — опять сказала миссис Роуз. — Сварливый старый бобыль! Но я-то его понимаю, не то, что другие.

Лаура пришла домой, исполненная чувства собственного достоинства.

Она просунула голову в окно кухни, где горничная Этель осваивала премудрости тамбурной вышивки[169].

— Этель, у меня есть друг, — сказала Лаура.

— Да, дорогуша, — сказала Этель и забормотала: — Пять цепочек, два раза в следующую петлю, восемь цепочек…

— У меня есть друг, — повторно сообщила Лаура.

Этель продолжала бормотать:

— Пять двойных цепочек, потом три раза в следующую петлю — что-то получается не так… Где же я упустила?

— У меня есть друг! — прокричала Лаура, разъяренная полным отсутствием понимания.

Этель с удивлением подняла голову.

— Надо потереть, дорогуша, — потри, — расплывчато ответила она.

Лаура с отвращением отвернулась.

Глава 3

1

Анджела Франклин с ужасом думала о возвращении домой, но это оказалось не так страшно, как она опасалась.

Когда они подъехали к дверям, она сказала мужу:

— Вон Лаура ждет нас на ступеньках. Какая она возбужденная!

И, выскочив из машины, она пылко протянула к дочери руки.

— Лаура, дорогая! Как чудесно видеть тебя. Ты очень скучала?

Лаура честно ответила:

— Не очень. Я была занята. Я сплела тебе коврик из пальмового волокна.

На Анджелу нахлынули воспоминания о Чарльзе — как он бы кинулся к ней, весь в слезах, обнимал бы ее, кричал: «Мамочка! Мамочка!»

Как это больно — вспоминать…

Она оттолкнула от себя воспоминания, улыбнулась Лауре и сказала:

Пальмовый коврик? Как это мило, дорогая.

Артур Франклин потрепал дочь по головке.

— Ты подросла, киска.

Все вошли в дом.

Лаура сама не знала, чего ждет. Вот мама и папа, они рады ей, вертятся вокруг нее, задают вопросы. Это не с ними неладно, это с ней. Она не может… что она не может?

Все оказалось не так, как она рассчитывала. Она не заняла место Чарльза. Чего-то в ней не хватает. Но завтра все будет иначе! Если не завтра, то послезавтра или через два дня. Лаура вдруг вспомнила пленившие ее слова из старомодной детской книжки: «Душа этого дома».

Вот что она такое — душа этого дома.

Вот кем она должна быть — но ее охватило горькое предчувствие, что она так и осталась просто Лаурой, такой же, какой была всегда.

Просто Лаура…

2

— Болди, кажется, воспылал любовью к Лауре, — сообщила Анджела. — Представляешь, когда нас не было, он приглашал ее к себе на чай.

На что Артур ответил, что интересно было бы ему знать, о чем они разговаривали.

Помолчав, Анджела сказала:

— Я думаю, мы должны рассказать Лауре. Если этого не сделать, она услышит от слуг или кого-то еще. В конце концов, она слишком большая, чтобы верить в аиста или в капусту.

Она лежала под кедром на плетеном диванчике, повернув голову к мужу, сидевшему в шезлонге.

Печать страдания все еще лежала на ее лице. Жизнь, которую она вела, не сумела пока развеять чувство утраты.

— Это будет мальчик, — сказал Артур Франклин. — Я знаю, что это будет мальчик.

Анджела улыбнулась и покачала головой.

— Не стоит гадать, — сказала она.

— Говорю тебе, Анджела, я знаю, — он был совершенно уверен. Мальчик, похожий на Чарльза, другой Чарльз, смеющийся, синеглазый, озорной, нежный.

Анджела подумала: «Может, будет мальчик — но это будет не Чарльз».

— Но если родится девочка, мы тоже будем очень довольны, — не слишком убедительно сказал муж.

— Артур, я знаю, что ты хочешь сына.

— Да, — вздохнул он, — я бы хотел сына.

Мужчина всегда хочет сына, ему нужен сын. Дочери — это совсем другое.

Движимый неясным чувством вины, он сказал:

— Лаура — очень милая девочка.

Анджела искренне с ним согласилась.

— Я это вижу. Она хорошая, тихая, всегда готовая помочь. Мы будем скучать, когда она пойдет в школу. — Она добавила: — Для нее тоже лучше], чтобы это была не девочка, а то Лаура может взревновать, а это совсем ни к чему.

— Конечно.

— Но дети иногда ревнуют, это естественно; вот почему я думаю, что мы обязаны сказать, подготовить ее.

И потому Анджела Франклин поговорила с дочкой.

— Лаура, хочешь маленького братика? — И запоздало добавила: — Или сестричку?

Лаура уставилась на мать. Смысл слов не дошел до нее. Она не понимала.

Анджела мягко сказала:

— Видишь ли, дорогая, у меня будет ребенок… В сентябре. Хорошо, правда?

Она пришла в замешательство, когда Лаура, что-то буркнув, повернулась и ушла с раскрасневшимся от непонятных чувств лицом.

Анджела забеспокоилась.

— Не понимаю, — сказала она мужу. — Может, мы ошиблись? Я никогда не говорила с ней ни о чем таком. Может, она понятия не имеет…

Артур Франклин возразил, что, поскольку рождение котят в доме явилось грандиозным событием, едва ли Лаура не знакома с этой стороной жизни.

— Да, но может, она думает, что у людей по-другому. Ее это могло шокировать.

Это и правда шокировало Лауру, однако вовсе не биологической стороной. Просто до сих пор ей не приходила в голову мысль, что мать может родить другого ребенка. Ситуация представлялась ей простой и четкой: Чарльз умер, и она у родителей единственный ребенок. Как она себе говорила, «все, что у них есть в этом мире».

И вот… вот теперь будет новый Чарльз.

В отличие от родителей, она не сомневалась, что будет мальчик.

Ее охватило жестокое чувство заброшенности.

Она долго сидела съежившись на бортике огуречного парника, борясь с отчаянием.

Потом решилась. Встала и пошла по дороге, ведущей к дому мистера Болдока.

Мистер Болдок, скрежеща зубами и изрыгая злобу, писал саркастический обзор из серии «Жизнь замечательных людей» для учебного журнала.

Он повернул к двери свирепое лицо, когда миссис Роуз, постучав, вошла и доложила:

— К вам маленькая мисс Лаура.

— А, это ты. — Он еле сдержал поток ругательств.

Он был в замешательстве. Ничего себе! Эта девчонка собирается соваться к нему в любой, самый неподходящий момент. Так они не договаривались. Чертовы дети! Дай им палец — всю руку отхватят. Он не любит детей. Никогда не любил.

Он растерянно смотрел на Лауру. В ее глазах не было выражения виноватости. В них было горе, а также полная уверенность в праве находиться там, куда она пришла. Никаких вежливых извинений.

— Я подумала, что должна прийти сообщить вам, что у меня будет маленький брат.

— Ох, — отпрянул Болдок. — Ну-у. — Он тянул время. Бледное лицо Лауры ничего не выражало. — Ну и новость, ты не находишь? — Он помолчал. — Ты рада?

— Нет. Кажется, нет.

— Эти малыши — такая гадость, — с сочувствием согласился Болдок. — Ни зубов, ни волос, и орут до посинения. Матери, конечно, их любят, иначе эти несчастные скотины вообще бы никогда не выросли. Но когда ему будет три или четыре года, ты обнаружишь, что он не так уж плох. Как щенок или котенок.

— Чарльз умер, — сказала Лаура. — Как вы думаете, мой новый братик тоже умрет?

Он глянул на нее и твердо сказал:

— И не думай. Молния не ударяет дважды в одно место.

— Так и кухарка говорит. Это означает, что одно и то же не происходит дважды, да?

— Именно так.

— Чарльз… — начала было Лаура, но остановилась. И Болдок опять скользнул по ней быстрым взглядом.

— С чего ты взяла, что будет братик? С таким же успехом может быть сестричка.

— Маме кажется, что будет братик.

— Я бы на твоем месте не верил. Она будет не первой женщиной, которая ошиблась.

Лицо Лауры вдруг осветилось.

— Как Джосафат, — сказала она. — Самый последний котенок. А он оказался девочкой. Теперь его зовут Джозефина.

— Ну вот, — подбодрил ее Болдок. — Не люблю пари, но тут готов поспорить на деньги, что будет девочка.

— Правда? — с горячностью спросила Лаура.

Она улыбнулась такой благодарной и милой улыбкой, что Болдок был потрясен.

— Спасибо, — сказала она. — Я пойду. — Она вежливо добавила: — Надеюсь, я не помешала вам работать?

— Все нормально. Я всегда рад тебя видеть, если по серьезному делу. Я знаю, что ты не станешь врываться ко мне ради пустяковой болтовни.

— Конечно не стану, — искренне сказала Лаура.

Она выскользнула и плотно прикрыла за собой дверь.

Беседа очень ободрила ее. Она знала, что мистер Болдок — очень умный человек.

«Скорее ошибается мама, чем он», — подумала она.

Сестричка? С этой мыслью она могла примириться. Сестра — это всего лишь вторая Лаура, но в худшем исполнении. Лаура без зубов и без волос и совсем неразумная.

3

Сознание Анджелы прорывалось сквозь милосердный дурман анестезии, а васильковые глаза спрашивали то, что не решались произнести губы:

«Ну как… кто?»

Медсестра в присущей всем сестрам манере ответила бодро и оживленно:

— У вас чудная девочка, миссис Франклин.

— Девочка… девочка… — Синие глаза закрылись.

Ее охватило разочарование. Она была так уверена… Всего лишь вторая Лаура…

Пробудилась прежняя боль утраты. Чарльз, ее красивый, смеющийся Чарльз. Ее мальчик, сыночек…

Внизу кухарка оживленно говорила:

— Ну вот, мисс Лаура, у вас появилась сестренка. Что вы на это скажете?

Лаура с достоинством отвечала:

— Я знала, что будет девочка. Мне мистер Болдок сказал.

— Что может понимать такой старый холостяк, как он?

— Он очень умный, — отвечала Лаура.

Силы у Анджелы восстанавливались очень медленно. Артура Франклина это тревожило. Когда ребенку исполнился месяц, он нерешительно сказал жене:

— Разве это так уж важно — что девочка, а не мальчик?

— Нет, конечно нет. Не очень. Только я была так уверена.

— Но ты понимаешь, что, даже если бы это был мальчик, это не был бы Чарльз?

— Конечно, конечно.

Вошла няня с девочкой на руках.

— А вот и мы. Она стала такая хорошенькая. Пойдешь к мусечке-мамусечке, детка?

Анджела нехотя приняла ребенка и с неприязнью посмотрела няне вслед.

— Какие идиотские вещи говорят эти женщины.

Артур засмеялся.

— Лаура, подай мне ту подушку, дорогая.

Лаура принесла ей подушку и стояла, глядя, как мать поудобнее устраивает ребенка. Она была исполнена чувства собственной зрелости и важности. Ребенок — несмышленыш. Мать полагается только на нее, Лауру.

Вечер был прохладный, огонь, горящий за решеткой камина, приятно согревал. Ребенок что-то радостно лепетал и вскрикивал.

Анджела увидела его синие глаза, ротик, готовый улыбнуться, и вздрогнув, почувствовала, что глядит в глаза Чарльза. Чарльза-новорожденного. Она почти забыла, каким он был в этом возрасте.

В ней вспыхнула любовь. Ее ребенок, ее чудо — как она могла быть холодна к этому восхитительному созданию? Она была просто слепа! Прекрасный, веселый ребенок — как Чарльз.

— Крошка моя, — проворковала она. — Мое сокровище, моя любовь.

Она склонилась над ребенком. Она забыла о Лауре, стоящей рядом. Она не заметила, как Лаура выскользнула из комнаты.

Но, повинуясь смутному беспокойству, она сказала Артуру:

— Мери Уэлс не сможет приехать на крестины. Может, пусть Лаура будет представлять крестную мать? Я думаю, ее это порадует.

Глава 4

1

— Понравились крестины? — спросил мистер Болдок.

— Нет, — сказала Лаура.

— В церкви, наверно, было холодно, — сказал Болдок. — Хотя купель красивая. Норманнская — черный турнейский мрамор.

Лауру эта информация не заинтересовала.

Она думала, как лучше сформулировать вопрос.

— Можно вас спросить, мистер Болдок?

— Конечно.

— Это очень плохо — молиться, чтобы кто-то умер?

Болдок глянул на нее искоса.

— С моей точки зрения, это было бы непростительным вмешательством.

— Вмешательством?

— Видишь ли, всем представлением заправляет Всевышний, так? Что же ты будешь совать пальцы в его механику? Какое твое дело?

— А по-моему, Бог не станет возражать. Если ребенок крещен и все такое, он попадет прямо в рай?

— Куда же еще, — согласился Болдок.

— А Бог обожает детей. Так в Библии сказано. Он будет рад встрече.

Болдок походил по комнате. Он был расстроен и не старался этого скрыть.

— Послушай, Лаура, — сказал он наконец. — Ты должна заниматься своим делом.

— Это как раз мое дело.

— Нет! Твое дело — только ты сама. О себе молись сколько хочешь. Проси себе голубые глаза, или бриллиантовую диадему, или чтобы ты победила на конкурсе красоты. Самое худшее, что может случиться, — это что тебе скажут «Да».

Лаура смотрела на него не понимая.

— Я тебе точно говорю, — сказал Болдок.

Лаура вежливо поблагодарила и сказала, что ей пора домой.

Когда она ушла, Болдок потер подбородок, почесал голову, подергал нос и рассеянно вставил в статью медоточивый отклик на книгу врага.

Лаура шла домой в глубокой задумчивости.

Проходя мимо маленькой католической церкви, она остановилась. Женщина, приходившая днем помогать по кухне, была католичкой, и Лауре вспомнились беспорядочные обрывки бесед, к которым она прислушивалась, поддаваясь очарованию чего-то редкого, странного и к тому же запретного. Няня, которая исправно ходила в англиканскую церковь, имела весьма суровые взгляды на то, что она называла Вавилонской блудницей[170]. Кто или что такое эта Блудница, Лаура не знала, кроме того, что она как-то связана с Вавилоном[171].

Ей на ум пришла болтовня Молли, как надо молиться об исполнении; для этого нужна свечка. Лаура еще немного поколебалась, потом глубоко вздохнула, оглянулась по сторонам и нырнула в церковь.

Там было темно и ничем не пахло, в отличие от церкви, куда Лаура ходила по воскресеньям. Никакой Вавилонской блудницы не было, но была гипсовая статуя Дамы в Голубом плаще, перед ней стоял поднос, а на нем проволочные петли, в которых горели зажженные свечи. Рядом лежали свежие свечи и стоял ящичек со щелью для денег.

Лаура замялась. Ее познания в теологии[172] были путанны и ограниченны. Она знала, что есть Бог, что он обязан ее любить, потому что он Бог. Был также Дьявол, с рогами и хвостом, специалист по искушению. Вавилонская блудница занимала, видимо, какое-то промежуточное положение.

Наиболее благожелательной выглядела Леди в Голубом плаще, кажется, с ней можно было бы поговорить об исполнении желаний.

Лаура глубоко вздохнула и пошарила в кармане, где лежал нетронутый шестипенсовик — ее недельные карманные деньги.

Она опустила монету в щель и услыхала, как она звякнула. Назад дороги нет! Она взяла свечку, зажгла ее и вставила в держатель. Заговорила тихо и вежливо:

— Вот мое желание. Пожалуйста, заберите ребенка на небеса. — И добавила: — Как можно скорее, пожалуйста.

Она еще немного постояла. Свечи горели, Леди в Голубом плаще продолжала благожелательно смотреть. Лаура почувствовала какую-то пустоту в душе. Потом нахмурившись вышла из церкви и пошла домой.

На террасе стояла детская коляска. Лаура подошла и встала рядом, глядя на спящего ребенка. Курчавая головка повернулась, веки поднялись, и на Лауру посмотрели несфокусированным взглядом синие глаза.

— Ты скоро попадешь в рай, — сообщила Лаура сестричке. — В раю очень хорошо, — убедительно добавила она. — Везде золото и драгоценные камни. И арфы, — добавила она, минуту подумав. — Много ангелов с крыльями из настоящих перьев. Там гораздо лучше, чем здесь.

Она подумала еще немного.

— Ты увидишь Чарльза. Ты только подумай! Увидишь Чарльза.

Анджела Франклин вышла из комнаты.

— Привет, Лаура. Ты разговариваешь с ребенком?

Она склонилась над коляской.

— Здравствуй, моя сладкая. Проснулась?

Артур Франклин вышел на террасу вслед за женой. Он сказал:

— Почему женщины говорят детям всякую чушь? А, Лаура? Ты не думаешь, что это странно?

— Я думаю, что это не чушь, — сказала Лаура.

— Вот как? А что же это? — Он улыбался, поддразнивая.

— Я думаю, это любовь.

Он чуть вздрогнул. «Лаура, — подумал он, — странная девочка. Трудно понять, что таит этот прямой, невыразительный взгляд».

— Нужно покрывало для коляски, вязаное или из муслина, я не знаю. Накрывать на улице. Я вечно боюсь, что на нее вскочит кошка, ляжет на лицо, и крошка задохнется. Здесь вокруг полно кошек.

— Ба! — сказал муж. — Ты наслушалась бабьих сказок. Не верю, чтобы хоть когда-нибудь кошка задушила ребенка.

— О Артур, так бывает, об этом часто пишут в газетах.

— Не поручусь, что это правда.

— Все равно покрывало нужно, и еще надо сказать няне, чтобы поглядывала из окна, все ли в порядке. О дорогой, как жаль, что нашей старой няне пришлось уехать к умирающей сестре. Эта новая — я в ней не очень уверена.

— Почему же? По-моему, милая девушка. Любит ребенка, имеет хорошие рекомендации и все такое.

— Да, конечно, с виду все в порядке. И все же… В ее рекомендациях есть пробел в полтора года.

— Она ухаживала за матерью.

— Все они так говорят! Тем более что нельзя проверить. А может, она по некоторым причинам не желает, чтобы мы знали.

— Думаешь, она попала в беду?

Анджела кинула ему предостерегающий взгляд, кивнув на Лауру.

— Осторожнее, Артур. Нет, я не это имела в виду.

— Что же, дорогая?

— Не могу сказать. Просто когда я с ней разговариваю, я чувствую, что она беспокоится, как бы мы что-то не узнали.

— Хочешь вызвать полицию?

— Артур! Очень глупая шутка.

Лаура тихо вышла. Она была понятливая девочка, она видела, что отец и мать хотели бы поговорить о новой няне, не смущаясь ее присутствием. Новая няня ее не интересовала; бледная, темноволосая девушка, с мягким выговором, она проявляла доброту к Лауре, но была ей совершенно не интересна.

Лаура думала о Леди в Голубом плаще.

2

— Ну давай, Джозефина, — нетерпеливо сказала Лаура.

Джозефина, бывший Джосафат, активно не противилась, но выказывала все признаки пассивного сопротивления. Лаура оторвала ее от восхитительного сна у стенки садового домика, и волоком протащила через весь огород, вокруг дома, к террасе.

— Сюда! — Лаура сбросила Джозефину на землю. В двух метрах от них на гравии стояла детская коляска.

Лаура медленно пошла по лужайке; дойдя до липы, оглянулась. Джозефина, возмущенно помахивая хвостом, принялась вылизывать живот, вытянув пистолетом длинную заднюю лапу. Закончив туалет, она зевнула и огляделась по сторонам. Потом без всякого воодушевления принялась чесать за ухом, передумала, опять зевнула и наконец встала и медленно и задумчиво пошла и завернула за угол.

Лаура догнала ее, подхватила и притащила на место. Джозефина глянула на нее, села, подергивая хвостом. Как только Лаура отошла к дереву, Джозефина снова встала, зевнула, потянулась и ушла. Лаура опять притащила ее обратно, уговаривая:

— Джозефина, здесь солнышко, здесь хорошо!

Джозефина явно демонстрировала несогласие с этим утверждением. Она пришла в дурное настроение, прижала уши и била хвостом.

— Привет, юная Лаура.

Лаура вздрогнула и обернулась. Позади стоял Болдок. Она не слыхала, как он подошел по мягкой траве лужайки. Оставленная без внимания, Джозефина тут же кинулась к дереву, влезла на ветку и со злобным удовлетворением посматривала на них сверху.

— В этом у кошек явное преимущество перед людьми, — сказал Болдок. — Захотят удрать от людей — влезают на дерево. А у нас единственный способ — это запереться в уборной.

Лаура была шокирована. «Уборная» принадлежала к разряду слов, про которые няня говорила, что они не для юных леди.

— Но приходится выходить, — продолжал Болдок, — хотя бы потому, что другим тоже надо в уборную. А твоя кошка теперь просидит на дереве два часа.

Но Джозефина продемонстрировала присущую кошкам непредсказуемость: она спрыгнула, подошла и стала с мурлыканьем тереться о брюки Болдока, как будто говорила: «Ну наконец-то я дождалась».

— Привет, Болди. — Анджела вышла на террасу. — Пришел засвидетельствовать свое почтение новорожденной? О Боже, кошка! Лаура, дорогая, забери Джозефину. Запри ее в кухне. Я так и не купила покрывало. Артур смеется надо мной, но кошки в самом деле запрыгивают и укладываются на груди у ребенка, и он задыхается. Я не хочу, чтобы кошки завели привычку слоняться вокруг террасы.

Лаура унесла Джозефину, и Болдок проводил ее понимающим взглядом.

После обеда Артур затащил друга в кабинет.

— Тут такая статья… — начал он.

Мистер Болдок решительно и бесцеремонно, как это было в его обыкновении, прервал Артура.

— Минутку. Сначала я тебе кое-что скажу. Почему вы не отправляете ребенка в школу?

— Лауру? У нас есть такая мысль. После Рождества, я думаю. Ей будет одиннадцать лет.

— Не жди. Сделай это сейчас.

— В середине четверти? К тому же мисс Уикс очень…

Болдок не постеснялся выразить свое мнение насчет мисс Уикс.

— Лауре не нужны поучения высохшего синего чулка, даже если он набит мозгами. Ей нужно развеяться, нужна компания других девочек, другие проблемы, наконец. Иначе может случиться трагедия.

— Трагедия? Какая еще трагедия?

— Позавчера двое милых мальчиков свою маленькую сестренку вынули из коляски и бросили в реку. Они сказали, что ребенок доставлял маме слишком много хлопот. Они искренне верят в это.

Артур уставился на Болдока.

— Ты считаешь, тут ревность?

— Ревность.

— Дорогой мой Болди, Лаура не ревнива.

— Откуда ты знаешь? Ревность пожирает изнутри.

— В ней никогда не проявлялось ничего подобного. Она славный, нежный ребенок, но в ней совсем нет сильных чувств, должен тебе сказать.

— Это он мне говорит! — фыркнул Болдок. — Спросил бы лучше меня; вы с Анджелой не знаете главного про своего ребенка.

Артур добродушно улыбнулся. Он привык к Болди.

— Мы будем следить за малышом, если это тебя беспокоит. Я намекну Анджеле, чтобы была поосторожнее. Чтобы поменьше суетилась вокруг малыша и побольше уделяла внимания Лауре. Это поможет. — Он добавил с оттенком любопытства: — Я все время удивляюсь, что ты нашел в Лауре. Она…

— В ней чувствуется редкостная, необыкновенная сила духа, — сказал Болдок. — По крайней мере, я так думаю.

— Ну… я поговорю с Анджелой… но она только посмеется.

К удивлению мужа, Анджела не засмеялась.

— В этом что-то есть. Детские психологи считают, что ревность к новому ребенку естественна и почти неизбежна. Хотя, по правде говоря, в Лауре я ее совсем не замечаю. Она такая безмятежная; не похоже, чтобы она была сильно привязана ко мне или вообще к чему-нибудь еще. Я постараюсь показать ей, что я на нее полагаюсь.

И когда через неделю они отправились на уик-энд к старым друзьям, Анджела сказала Лауре:

— Ты позаботишься о малышке, пока нас не будет? Как приятно чувствовать, что дома остаешься ты, что ты за всем присмотришь. Ведь у нас уже давно нет нашей няни, ты же понимаешь.

Лауре было приятно. От слов матери она почувствовала себя взрослой и значительной. Ее бледное личико зарделось.

К несчастью, весь добрый эффект почти тотчас же был разрушен подслушанной беседой между няней и Этель.

— Правда, чудный ребенок? — сказала Этель, потрепав крошку грубым пальцем. — Такой пупсик. Странно, что мисс Лаура всегда была такая смирная. Неудивительно, что мама с папой относятся к ней не так, как к мастеру Чарльзу или к этой детке. Мисс Лаура милая девочка — больше о ней и сказать нечего.

В этот вечер Лаура опустилась на колени возле кровати и стала молиться.

Раз Дама в Голубом плаще не откликнулась на ее пожелание, Лаура обратилась в высшую инстанцию.

— Пожалуйста, Бог, — молилась она, — пусть ребенок поскорее умрет и попадет в рай. Поскорее.

Она забралась на кровать, легла, чувствуя себя виноватой и испорченной. Она сделала то, что мистер Болдок не велел делать, а мистер Болдок умный человек. За свечку Даме в Голубом она себя не корила — наверное, потому, что с самого начала не верила в успех. И в том, что принесла Джозефину на террасу, она не видела зла. Она же не сунула кошку в коляску — вот это было бы злое дело. А если бы Джозефина по собственному желанию?..

Но в эту ночь она перешла Рубикон[173]. Бог — он всемогущ…

Некоторое время Лауру била дрожь, но потом она заснула.

Глава 5

1

Анджела и Артур Франклин уехали на машине.

Наверху в детской новая няня, Гвинет Джонс, укладывала ребенка спать.

Ей было тревожно. В последнее время у нее появились определенные предвестники, ощущения, и вот сегодня вечером..

— Мне это показалось, — твердила она себе. — Одно воображение, только и всего.

Ведь врач говорил, что второго припадка может никогда и не случиться!

В детстве бывало, а потом ничего не было вплоть до того ужасного дня…

Эти детские припадки тетя называла зубовными судорогами. Но врач сказал совсем другое слово, спокойно и без уверток он назвал болезнь. И решительно заявил: «Вам нельзя работать с детьми. Это небезопасно».

Но она уже заплатила за дорогостоящее обучение. У нее была профессия, она умела делать свое дело, получила диплом, ей хорошо платили, и она любила ухаживать за малышами. Прошел год — ничего плохого не случилось. Все это чепуха, решила она, врач ее просто запугивает.

И она написала в бюро — в другое бюро по найму, и вскоре получила место; ей тут нравилось, а ребенок — просто прелесть.

Она положила ребенка в кроватку и пошла ужинать. Потом среди ночи она проснулась от беспокойства, почти в ужасе. Она подумала:

«Надо выпить горячего молока. Все пройдет».

Она зажгла спиртовку и поставила ее на стол у окна. Второго предупреждения не было. Она свалилась, как сноп, и корчилась в судорогах на полу. Лампа упала, пламя побежало по ковру и добралось до муслиновых занавесок.

2

Лаура вдруг проснулась.

Ей снился сон, плохой сон, подробностей она не помнила. Кто-то за ней гнался; но теперь она в безопасности, дома, в своей кровати.

Она нащупала лампу, включила ее и посмотрела на часы. Двенадцать часов Полночь.

Она сидела и почему-то не спешила выключать свет.

Что такое? Странное потрескивание… «Наверное, воры», — подумала Лаура. Как все дети, она все время ожидала воров. Она вылезла из кровати, подошла к двери, приоткрыла ее и высунула голову. Кругом было тихо и темно.

И все-таки Лаура чувствовала непонятный запах дыма. Она прошла через площадку и открыла дверь, ведущую к прислуге. Ничего.

Пошла на другую сторону площадки и распахнула дверь, за которой был небольшой коридорчик, ведущий в детскую и детскую ванну.

Она отшатнулась в ужасе. Огромные черные клубы дыма охватили ее.

— Пожар! Горим!

Лаура с криком бросилась в крыло прислуги:

— Пожар! Горим!

Ей не очень ясно помнилось, что тогда происходило. Этель — Этель, бегущая вниз к телефону; Кухарка — Кухарка, окутанная дымом, утешает ее: «Все будет хорошо, пожарники сейчас приедут, они вытащат их через окно, не волнуйся, моя дорогая».

Но Лаура знала, что не будет все хорошо.

Она была в отчаянии: она знала, что это Бог откликнулся на ее молитву Бог действовал быстро и с неописуемой жестокостью Так Он забирал ребенка на небеса.

Кухарка подталкивала Лауру к крыльцу:

— Идите, мисс Лаура, нечего ждать, надо выбираться из дома.

Но ведь Няня и ребенок не могут выбраться из дома! Они отрезаны там, в детской!

Кухарка тяжело спускалась по лестнице, таща за собой Лауру. Но только они вышли из дверей на газон, где уже стояла Этель, и кухарка ослабила хватку, как Лаура рванулась обратно и взбежала вверх по лестнице.

Откуда-то издалека из-за дыма доносился жалобный плач.

И тут в Лауре вдруг что-то проснулось: неожиданная теплота, страстное желание спасти, это непонятное, нерасчетливое чувство, — любовь.

Рассудок действовал трезво и четко. Она откуда-то знала, что для спасения на пожаре надо обмотать рот мокрым полотенцем. Она вбежала в свою комнату, схватила махровое полотенце и окунула его в кувшин, обмотала вокруг головы и ринулась в дым.

Коридор был уже в огне, падали куски дерева. Там, где взрослый оценил бы степень риска и шансы на успех, — Лаура бросилась очертя голову с детским мужеством неведения. Она должна вытащить ребенка, она должна его спасти. Иначе он сгорит заживо. Она споткнулась о тело лежащей без сознания Гвинет, не понимая, что это. Кашляя и задыхаясь, она пробиралась к кроватке — ширма частично отгораживала ее от дыма. Лаура схватила ребенка, прижала к себе и накрыла мокрым полотенцем. Задыхаясь от дыма, она повернулась к двери.

Но идти было некуда. Дорогу назад отрезало пламя.

Лаура не потеряла разума. Есть еще дверь на чердак. Она нащупала ее, толкнула, оказалась в пустом отсеке, откуда шаткая лестница вела на чердак. Они с Чарльзом не раз вылезали по ней на крышу. Если удастся выбраться на крышу…

Приехала пожарная машина, и к ней с криком кинулись две обезумевшие женщины в ночных рубашках:

— Ребенок! В комнате наверху ребенок и няня!

Пожарник присвистнул и закусил губу. Та часть дома была объята огнем. «Пропащее дело, — сказал он себе. — Живыми их не вытащить!»

— Кто-нибудь еще выбрался? — спросил он.

Кухарка огляделась и закричала:

— Где мисс Лаура? Мы вышли вместе! Где она?

В это время пожарник окликнул:

— Эй, Джо, смотри, там кто-то на крыше, в том конце. Давай лестницу.

В мгновение ока они доставили и опустили на газон свою ношу — Лауру, которую трудно было узнать: черную, с обожженными руками, почти без сознания, но крепко прижимающую к себе живой комочек, который отчаянным ревом возвещал, что жив.

3

— Если бы не Лаура… — Анджела запнулась, сдерживая чувства. — Мы выяснили насчет бедной няни, — продолжала она. — Оказывается, у нее была эпилепсия[174]. Врач предупреждал, что ей больше нельзя работать няней, но она не послушалась. Предполагают, что во время припадка она столкнула спиртовку с окна. Я всегда говорила, что с ней что-то не так, что она боится, как бы мы что-то не узнали.

— Бедняга, она за это поплатилась, — сказал Франклин.

Безжалостная в своей материнской любви, Анджела отмела попытку пожалеть Гвинет Джонс.

— И если бы не Лаура, ребенок сгорел бы в огне.

— Как она сейчас, здорова? — спросил Болдок.

— Да. Шок, конечно, и руки обожжены, но не сильно. Врач говорит, она полностью поправится.

— Хорошо, что так, — сказал Болдок.

Анджела возмущенно сказала:

— А вы расписывали Артуру, что Лаура так ревнует, что готова убить несчастную крошку! Вот уж действительно — холостяк!

— Ну, ну, будет. Я нечасто ошибаюсь и смею сказать, иногда неплохо и ошибиться.

— Вы только сходите посмотрите на них.

В детской малышка лежала на коврике на полу у камина, болтая ножками и издавая непонятные звуки.

Рядом сидела Лаура. Руки у нее были забинтованы, ресницы обгорели, что придавало лицу забавное выражение. Она гремела яркой погремушкой, стараясь привлечь внимание сестренки. Повернувшись, она посмотрела на Болдока.

— Привет, юная Лаура, — сказал Болдок. — Как поживаешь? Я слышал, ты у нас героиня. Доблестная спасительница.

Лаура коротко взглянула на него и снова обратилась к погремушкам.

— Как твои руки?

— Очень болели, но их смазали какой-то мазью, и теперь лучше.

— Чудная ты, — сказал Болдок, тяжело усаживаясь в кресло. — В один день рассчитываешь, что кошка задушит сестренку, — да-да, меня не обманешь, — а на следующий день лезешь на крышу и спасаешь ребенка с риском для собственной жизни.

— И все-таки я ее спасла, — сказала Лаура. — Она ни чуточки не пострадала. — Наклонившись к ребенку, она со страстью сказала: — Я никогда не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось, никогда. Я буду заботиться о ней всю жизнь.

Болдок поднял брови.

— Значит, это любовь. Ты любишь ее, так ведь?

— О да! — с тем же пылом ответила она. — Я люблю ее больше всего на свете!

Болдок был поражен. Он подумал — как будто лопнул кокон. Лицо девочки словно светилось. Это чувство делало его прекрасным, вопреки отсутствию бровей и ресниц.

— Понятно, — сказал Болдок. — Понятно… Что же мы теперь будем делать, интересно?

Лаура посмотрела на него озадаченно, даже с некоторым опасением.

— Разве это неправильно? Чтобы я ее любила?

Болдок смотрел на нее, и лицо его было задумчиво.

— Для тебя — да, юная Лаура. Для тебя правильно…

Он потер подбородок и впал в прострацию[175].

Будучи историком, он в основном занимался прошлым, но бывали моменты, когда его безумно раздражало то, что он не может предвидеть будущее. Сейчас был как раз такой момент.

Он смотрел на Лауру и воркующую Ширли и сердито хмурился. «Где они будут, — думал он, — через десять лет, двадцать, двадцать пять? И где буду я?»

На последний вопрос ответ нашелся сразу: «В земле. Под дерном».

Он знал это, но верил лишь отчасти, как и все энергичные, полные радости жизни люди.

Будущее темно и загадочно! Что будет через двадцать с лишним лет? Может быть, еще одна война? (Скорее всего!) Новые болезни? Может, люди нацепят на себя металлические крылья и будут летать по улицам, как ангелы, — этакое кощунство! Полетят на Марс? Питаться будут не бифштексами с сочным зеленым горошком, а таблетками из пузырьков?

— О чем вы думаете? — спросила Лаура.

— О будущем.

— Что будет завтра?

— Гораздо дальше. Полагаю, ты умеешь читать, Л а-ура?

— Конечно, — оскорбилась Лаура. — Я прочла почти всего Доктора Дулитла[176], и книжки про Винни-Пуха[177], и…

— Объясни мне одну отвратительную деталь. Как ты читаешь книгу? Начинаешь с начала и потом подряд до конца?

— Да. А вы разве не так?

— Нет, — сказал Болдок. — Я просматриваю начало, чтобы понять, про что речь, потом смотрю в конец, чтобы узнать, к чему этот тип приходит и что пытается доказать. А потом, только потом возвращаюсь к началу и смотрю, как же он туда попадет и что его заставит на этом остановиться. Так гораздо интереснее.

Лаура заинтересовалась, но не одобрила.

— Не думаю, что автор хотел бы, чтобы его книги читали таким образом.

— Конечно нет.

— Я думаю, надо читать так, как хотел бы автор.

— А, но ты не учитываешь интересы другой стороны, как сказали бы адвокаты. Существует также читатель, и у читателя есть свои права. Автор пишет книгу так, как пожелает. Распоряжается полностью. Расставляет запятые, издевается над здравым смыслом — все, что хочет. Но читатель читает книгу так, как хочет сам, и автор ничего не может с ним поделать.

— У вас это выглядит как сражение, — сказала Лаура.

— Я люблю сражения, — сказал Болдок. — Правда состоит в том, что всех нас обуял рабский страх перед Временем. Хронологическая последовательность не имеет значения! Если у тебя есть Вечность, ты можешь перескакивать во Времени как угодно. Но никто не считается с Вечностью.

Лаура отвлеклась. Она не считалась с Вечностью. Она считалась с Ширли.

И, наблюдая за ее преданным, любящим взглядом, Болдок снова ощутил в себе неясное тревожное предчувствие.

Часть вторая

Ширли — 1946

Глава 1

1

Ширли быстрым шагом шла по дорожке, держа под мышкой ракетку и туфли. Она слегка запыхалась, но губы ее чему-то улыбались.

Надо спешить, она опаздывает к ужину. Вообще-то последний сет можно было и не играть. Все равно ничего хорошего не вышло. Пэм такой чайник. Пэм и Гордон совсем не могли соперничать с Ширли и — как его?.. — Генри. Генри — а дальше как?..

Размышляя о Генри, Ширли замедлила шаги.

В ее жизни Генри был чем-то новеньким. Совсем не похож на местных молодых людей. Она мысленно их перебрала. Робин, сын викария. Милый, очень преданный, как-то старомодно, по-рыцарски. Собирается учиться дальше в Институте востоковедения[178] и вообще несколько высоколобый. Затем Питер — ужас какой молодой и неоперившийся. Ну и Эдвард Вестбери — заметно старше других, работает в банке и чересчур увлечен политикой. Все трое здешние, из Белбери. А Генри прибыл издалека, представился как чей-то племянник, и с ним пришло чувство свободы и раскованности.

Особенно нравилось Ширли последнее слово — оно означало качество, которое ее восхищало.

В Белбери раскованности нет, все тесно связаны между собой.

А еще в Белбери слишком много семейной солидарности. У всех в Белбери есть корни. Все здесь — чьи-нибудь.

Последние слова несколько смущали Ширли, но она подумала, что они хорошо выражают ее мысль.

А Генри определенно не принадлежит никому. Самое большее, чем он может быть, — это чьим-то племянником, да и то его тетка, может быть, не родная, а так, свойственница.

«Нелепо, конечно, — рассуждала Ширли. — Само собой, у Генри должны быть отец и мать, как у всех, и где-то у него есть дом». Но она решила, что родители его умерли молодыми в неизвестной части света. А может быть, его мать постоянно живет на Ривьере[179] и сменила множество мужей.

«Забавно, — опять сказала себе Ширли. — Про Генри не знаешь самого основного. Не знаешь даже его фамилии или хотя бы кто его сегодня привел».

Но она чувствовала, что это характерно для Генри: про него ей ничего не должно быть известно. Так он и должен был появиться — загадочный, непонятного происхождения, — а потом скрыться, и никто так никогда и не узнает, как же его фамилия или хотя бы чей он племянник. Просто красивый молодой человек с завлекательной улыбкой, который замечательно играет в теннис.

Ширли понравилась его бесцеремонность; когда Мери Крофтон задала вопрос: «Как же мы будем играть?» — Генри тут же ответил:

— Я буду играть с Ширли против вас.

Она была уверена, что Генри всегда поступает так, как хочет.

Она его спросила: «Вы к нам надолго?» — и он туманно ответил: «О, я пока не задумывался».

Он не предложил встретиться еще раз.

Ширли нахмурилась. Она бы хотела, чтобы предложил.

Она взглянула на часы и прибавила шагу. Она здорово опаздывает. Не то чтобы Лаура рассердится. Лаура никогда не сердится. Лаура — ангел…

Показался дом. Построенный в раннегеоргианском[180] стиле, он был красивым, но казался несколько кособоким — как она понимала, по той причине, что некогда пожар уничтожил одно крыло, и его так и не восстановили.

Невольно Ширли замедлила шаги. Почему-то сегодня ей не хотелось домой. Не захотелось снова оказаться в четырех приветливых стенах, где свет вечернего солнца падает на поблекшую ситцевую обивку. Там так тихо и мирно, там будет Лаура — с приветливым лицом, с внимательным, оберегающим взглядом, и Этель, громыхающая тарелками. Теплота, любовь, защита, дом… Это и есть самое ценное в жизни? И все это принадлежит ей, без всяких усилий или желания с ее стороны, и все это давит…

«Однако как странно я все это представила, — подумала Ширли. — Давит? — На меня? Что, Господи прости, я имела в виду?»

Но она так чувствовала. Давление — постоянное, неослабное давление. Как рюкзак, который она однажды тащила на пешей прогулке. Сначала его не замечаешь, но постепенно он дает о себе знать, прижимает, врезается в плечи, наваливается на тебя. Бремя…

— Ну о чем я только думаю! — воскликнула Ширли и побежала к раскрытым дверям дома.

В холле было полутемно. Со второго этажа Лаура крикнула в колодец лестничной клетки своим мягким глуховатым голосом:

— Это ты, Ширли?

— Да. Боюсь, я сильно опоздала, Лаура.

— Пустяки. На ужин всего лишь макароны в сухарях, Этель держит их в духовке.

Из-за поворота лестницы вышла Лаура — хрупкое, изящное создание с почти бесцветным лицом и темно-карими, как-то странно посаженными глазами, отчего их взгляд казался почему-то трагическим.

Она спустилась и с улыбкой посмотрела на Ширли.

— Повеселилась?

— Да.

— Хорошо играли?

— Неплохо.

— Кто-нибудь новенький на теннисе был? Или все из Белбери?

— В основном из Белбери.

Странно — когда тебя расспрашивают, то не хочется отвечать! Хотя вопросы вполне безобидные. Естественно, Лауре хочется знать, как она развлекалась.

Если люди тебя любят, им всегда хочется знать…

А Генри тоже расспрашивают? Она безуспешно пыталась представить себе Генри дома. Смешно, но она вообще не видит эту сцену: Генри — и вдруг дома! Хотя есть же у него где-то дом!

Смутная картина поплыла перед глазами. Генри заходит в комнату, а там его мать, платиновая блондинка, она только что вернулась с юга Франции и подкрашивает губы помадой немыслимого цвета. «Хэлло, мама, ты приехала?» — «Да. В теннис играл?» — «Да». Ни интереса, ни любопытства.

Лаура с любопытством спросила:

— Ты о чем-то говоришь сама с собой, Ширли? У тебя шевелятся губы и поднимаются брови.

Ширли засмеялась:

— О, воображаю один разговор.

Лаура вскинула тонкие брови.

— Похоже, приятный?

— О, очень забавный.

Верная Этель высунула голову из столовой:

— Ужин подан.

Ширли воскликнула:

— Мне надо ополоснуться, — и взбежала по лестнице.

После ужина они сидели в гостиной, и Лаура сказала:

— Я сегодня получила проспекты Секретарского Колледжа Святой Катерины[181]. Я слышала, что он лучший в своем роде. Что ты об этом думаешь, Ширли?

Ширли скорчила гримасу.

— Учиться печатать, стенографировать, а потом идти работать?

— Почему бы нет?

Ширли вздохнула, потом засмеялась.

— Потому что я страшно ленива. Лучше я останусь дома и ничего не буду делать. Лаура дорогая, я столько лет училась в школе! Имею я право на передышку?

— Я хочу, чтобы ты сама захотела чему-нибудь научиться или хоть чем-то заинтересовалась. — На миг лоб Лауры прорезали морщины.

— Ну, а я — пережиток прошлого. Я хочу сидеть дома и мечтать, чтобы у меня был красивый высокий муж и куча возможностей обеспечить растущую семью.

Лаура не реагировала.

— Если ты будешь учиться в Святой Катерине, надо подумать, где ты будешь в Лондоне жить. Как ты отнесешься к тому, чтобы жить у родственников — у кузины Анджелы, например?

— Только не Анджела! Имей сердце, Лаура.

— Пусть не Анджела, но в какой-нибудь семье. Я думаю, есть еще пансионаты. А позже ты сможешь снимать квартиру вместе с какой-нибудь девушкой.

— Почему я не могу снимать квартиру вместе с тобой? — возмутилась Ширли.

Лаура покачала головой.

— Я останусь здесь.

— Как? Ты не поедешь со мной в Лондон? — недоверчиво спросила Ширли.

Лаура просто ответила:

— Я не желаю тебе зла, дорогая.

— Но как ты можешь причинить мне зло?

— Ну… я ведь собственница!

— Как матери, пожирающие своих детенышей? Лаура, никакая ты не собственница!

— Надеюсь, но никогда не знаешь, — с сомнением произнесла Лаура и, нахмурившись, добавила: — Сам себя-то толком не знаешь…

— Лаура, тебе не за что терзаться угрызениями совести, ты никогда меня не подавляла. Ты не командовала, не третировала меня, не пыталась за меня построить мою жизнь.

— Но именно это я сейчас и делаю — устраиваю тебя на курсы секретарш, когда ты этого совсем не хочешь!

Сестры засмеялись.

Лаура выпрямилась и потянулась.

— Четыре дюжины, — сказала она.

Она подвязывала стебли гороха.

— Мы получим за него хорошую цену у Трендлов. Длинные стебли, по четыре завязи на каждой веточке. Горошек в этом году хорошо уродился, Хордер.

Неуклюжий, грязный, мрачный старик кивнул.

— Неплохо в этом году, — нехотя прохрипел он.

Хордер был уверен в своем положении. Он был садовником на пенсии, знал свое ремесло, и после пяти лет войны[182] ему цены не было. Все стремились его заполучить. Лаура захватила его силой своей натуры, хотя миссис Киндел предлагала гораздо больше денег, ее муж, по слухам, разбогател на военных поставках.

Но Хордер предпочел работать у мисс Франклин. Он знавал ее мать и отца; приличные люди, благородные. Он помнил мисс Лауру совсем малюткой. Но на службу его вдохновляли не только сантименты — ему нравилось работать у мисс Лауры. У нее не побалуешь; и когда ее нет дома, она знает, сколько ты должен успеть. Но за все, что сделаешь, она умеет быть благодарной. Она щедра на похвалы и восхищение. Ну и, конечно, в одиннадцать часов всегда подает чай — горячий, крепкий, с сахаром. Никто из тех, кто сам пьет чай с сахаром сколько хочет, не скажет, что она скупится. И к тому же она сама ловко работает, мисс Лаура подвязывает быстрее, чем он, а это кое о чем говорит. И всегда она смотрит вперед, планирует то да се, у нее идеи, и она вникает во всякие новшества. Например, эти колпачки. Хордер был о них невысокого мнения. Лаура допускала, что, возможно, она не права… Польщенный Хордер снизошел до того, чтобы испытать новинку, и томаты получились такими, что он сам удивился.

— Пять часов, — сказала Лаура, посмотрев на часы. — Мы хорошо потрудились.

Она огляделась: металлические вазы и бидоны были заполнены утренней порцией цветов для отправки в Милчестер — она снабжала торговца цветами и зеленью.

— За овощи дают знатную цену, — сказал Хордер. — Никогда бы не поверил.

— Все равно мы были правы, перейдя на цветы. За время войны люди истосковались по ним, а овощи выращивают все.

— А, все пошло не так, как раньше. Во времена вашего папеньки с маменькой никто бы и не подумал выращивать что-то на продажу. Уж какое это было место — просто картинка! Тут работал мистер Вебстер, он пришел перед самым пожаром. Ну и пожар был! Хорошо еще, весь дом не сгорел.

Лаура кивнула и сняла резиновый фартук. Слова Хор-дера отбросили ее на много лет назад. «Перед самым пожаром…»

Пожар стал поворотным моментом в ее жизни. До этого она смутно помнила себя: несчастная ревнивая девочка, жаждущая любви и внимания.

Но в ночь пожара появилась новая Лаура — Лаура, жизнь которой внезапно оказалась полной и насыщенной. С того момента, как она с Ширли на руках пробивалась сквозь огонь и дым, жизнь ее обрела смысл и цель: забота о Ширли.

Она спасла Ширли от смерти. Ширли принадлежит ей. Мгновенно (так ей теперь казалось) две важнейшие фигуры, отец и мать, отошли на задний план. Ослабело и угасло ее отчаянное желание, чтобы они ее замечали и нуждались в ней. Видимо, она не столько любила их, как хотела, чтобы любили ее. Любовь — это то, что она вдруг почувствовала к этому маленькому комочку плоти по имени Ширли. Удовлетворение всех неистовых желаний, осуществление неосознанной потребности. Теперь не она, Лаура, имеет значение, а Ширли…

Она будет заботиться о Ширли, смотреть, чтобы ей ничто не угрожало, никакие хищные кошки, она будет просыпаться по ночам, чтобы убедиться, нет ли снова пожара; она будет носить Ширли на руках, давать ей игрушки, играть с ней во всякие игры — когда та подрастет, ухаживать за ней — когда заболеет…

Одиннадцатилетняя девочка не могла, конечно, предвидеть, что Франклины полетят на самолете в Ле Туке[183] на краткий отдых, и на обратном пути их самолет разобьется…

Тогда Лауре было четырнадцать лет, Ширли — три года. Близких родственников у них не было, ближайшей была кузина Анджела. Лаура сама все спланировала, тщательно обдумала каждую деталь, взвесила и представила на рассмотрение со всей силой неукротимого упрямства. Пожилой нотариус и мистер Болдок были соответственно исполнителем и опекуном. Лаура предложила следующее: она должна бросить школу и жить дома, у Ширли останется ее превосходная няня, мисс Уикс бросит свой коттедж и переселится в дом, будет обучать Лауру и работать по найму в качестве экономки. Предложение было замечательное, практичное и легко выполнимое, только мистер Болдок слабо возразил, что он не любит гэртонских выпускниц и что мисс Уикс с ее идеями превратит Лауру в синий чулок.

Но у Лауры не было сомнений насчет мисс Уикс — ведь не она будет всем заправлять. Мисс Уикс — интеллектуалка, весь ее энтузиазм направлен на математику, а домашние дела ее не увлекут.

План сработал отлично. Лаура получила прекрасное образование, мисс Уикс — привольное житье, о котором прежде и не мечтала, и между ней и Болдоком никаких трений не возникало. Когда надо было принять решение о новой служанке или куда отдать Ширли — в какой детский сад, потом школу в ближайшем городе, — все решала Лаура, а не мисс Уикс. В доме царила полная гармония. Позже Ширли отослали в известную школу-интернат. Лауре тогда было двадцать два года.

Через год разразилась война, и образ жизни переменился. Школу Ширли перевели в новое помещение. Мисс Уикс уехала в Лондон и стала работать в министерстве. Военное министерство реквизировало их дом под жилье для офицеров. Лаура перебралась в коттедж садовника, работала на соседней ферме и одновременно ухитрялась выращивать собственные овощи в своем большом, огороженном стеной саду.

А год назад война с Германией закончилась. Дом ей вернули мгновенно и неожиданно. Лаура постаралась насколько возможно снова превратить его в дом. Ширли возвратилась, закончив школу, решительно отказалась продолжать учебу в университете.

Она сказала, что недостаточно умна для этого! Классная дама в письме к Лауре выразила это другими словами:

«Я не думаю, что Ширли из тех, кому полезна учеба в университете. Она милая девочка, очень интеллигентная, но отнюдь не научного склада».

Так Ширли вернулась домой, и их опора — Этель, работавшая на заводе, который теперь перестал быть военным, бросила работу и появилась у них, но уже не как горничная, а как мастерица на все руки и старый друг. Лаура вынашивала планы по выращиванию овощей и цветов. Если они с Ширли собираются сохранить дом, нужно, чтобы сад окупал себя, есть надежда, что он будет даже давать прибыль.

Такая картина прошлого пронеслась перед Лаурой, когда она, сняв фартук, пошла в дом умываться. Все эти годы центральной фигурой ее жизни была Ширли.

Малютка Ширли, стоя на шатких ножках, запинаясь рассказывает Лауре, чем заняты ее куклы. Ширли постарше приходит из детского сада и выливает на нее поток путаных описаний мисс Дакворт, и Томми, и Мери, и что натворил этот гадкий Робин, и что нарисовал в альбоме Питер, и что по этому поводу сказала мисс Дак.

Ширли еще старше возвращается из интерната, переполненная информацией: каких девочек она любит, каких ненавидит, у мисс Джефри, учительницы английского, ангельский характер, математичка, презренная мисс Эндрюс, делает подлости, а учительницу французского никто не уважает. Ширли болтала с Лаурой легко, не задумываясь. Они были между собой в довольно занятных отношениях: и не то чтобы сестры — слишком велик разрыв в летах, и не то чтобы разные поколения — как дети и родители. Лауре никогда не приходилось спрашивать, Ширли всегда первая выпалит: «О Лаура, что я тебе расскажу!» — и Лаура будет слушать, смеяться, комментировать, соглашаться, спорить.

Сейчас Ширли приехала домой насовсем, и поначалу Лауре казалось, что все идет, как всегда. Каждый день они обменивались впечатлениями. Ширли беззаботно рассказывала о Робине Гранте, об Эдварде Вестбери; для нее — искренней, увлекающейся натуры, — было естественным, — или так казалось со стороны — делиться всем, что с ней произошло.

Но вчера, вернувшись с тенниса, она односложно отвечала на вопросы Лауры. Интересно почему. Ширли, конечно, взрослеет. У нее появляется своя жизнь, сдои мысли. Так и должно быть. Что сейчас от Лауры требуется, так это понять, как правильно себя с ней вести. Лаура, вздохнув, посмотрела на часы и решила сходить к мистеру Болдоку.

Глава 2

1

Болдок возился в саду, когда пришла Лаура. Хрюкнув, он тут же спросил:

— Как тебе нравятся мои бегонии?[184] Хороши?

Мистер Болдок был неважным садовником, но необычайно гордился, когда у него что-то получалось, и полностью игнорировал неудачи. Друзья тоже не должны были их замечать. Лаура послушно оглядела чахлые бегонии и сказала, что они очень милые.

— Милые? Да они великолепны! — Болдок, который уже совсем состарился и стал гораздо толще, чем восемнадцать лет назад, со стоном нагнулся и выдернул несколько сорняков.

— Все из-за сырого лета, — прокряхтел он. — Только прополешь грядку — опять вылезает. Сказать не решаюсь, что я думаю о вьюнках! Говорите что хотите, но я считаю, что их создал сам дьявол! — Он отдышался и пыхтя спросил: — Ну, юная Лаура, что тебя привело? Какая беда? Рассказывай.

— Когда я встревожена, я всегда прихожу к вам. С шести лет.

— Ты была странным ребенком. Худенькое личико и огромные глаза.

— Я хотела бы знать, правильно ли я поступаю.

— Я бы на твоем месте не беспокоился. Карррр! Вылезай, презренное чудовище! (Это относилось к вьюнку.) Нет, не беспокоился бы. Некоторые всегда знают, что хорошо, а что плохо, а другие понятия не имеют. Это как слух в музыке.

— Я имею в виду не в моральном плане — хорошо или плохо, а насколько это умно.

— Ну, тогда другое дело. В целом человек делает больше глупых вещей, чем умных. В чем проблема?

— Это насчет Ширли.

— Естественно. Ни о чем другом ты и не думаешь.

— Я хочу, чтобы она поехала в Лондон учиться, на секретаря.

— Мне это кажется выдающейся глупостью, — сказал Болдок. — Ширли милое дитя, но из нее ни за что не получится компетентная секретарша.

— Должна же она что-то делать.

— Да, теперь так говорят.

— И я хочу, чтобы она общалась с людьми.

— Проклятье, дьявол и все напасти на эту крапиву. — Болдок потряс обожженной рукой. — С людьми? С какими это людьми? С толпами? С работодателями? С другими девицами? С молодыми людьми?

— Я как раз имею в виду — с молодыми людьми.

Болдок хохотнул.

— Она и здесь неплохо устроилась. Этот маменькин сынок Робин смотрит на нее как овечка, молодой Питер из-за этого ужасно переживает, и даже Эдвард Вестбери начал мазать бриллиантином[185] то, что у него осталось от волос. Я унюхал его в церкви прошлым воскресеньем. Думаю — для кого это он? А как вышли из церкви, смотрю — он возле нее крутится, как застенчивая дворняжка.

— По-моему, никто из них ей не нравится.

— С чего бы? Лаура, дай ей время, она еще молода. Послушай, ты действительно хочешь отослать ее в Лондон или поедешь с ней?

— Не поеду, в этом весь смысл.

Болдок выпрямился.

— Значит, в этом весь смысл? — Он смотрел с любопытством. — Что у тебя на уме, Лаура?

Лаура разглядывала землю под ногами.

— Как вы только что сказали, Ширли — единственное, что имеет для меня значение. Я так люблю ее, что боюсь ей навредить. Или привязать к себе слишком тесно.

Голос у Болдока был необычно нежным, когда он заговорил:

— Она на десять лет младше тебя, и ты для нее скорее мать, чем сестра.

— Да, я так себя и чувствую.

— И будучи умной девушкой, сознаешь, что материнская любовь — собственническая?

— Да, и я этого не хочу. Я хочу, чтобы Ширли была свободна и… ну, свободна.

— И на основании этого выталкиваешь ее из гнезда? Посылаешь в мир, чтобы она смогла стоять на собственных ногах?

— Да. Только я не уверена, разумно ли я поступаю.

Болдок взволнованно потер нос.

— Уж эти женщины! — воскликнул он. — Беда с вами, вы столько хлопочете! Кто может знать, что разумно, а что нет? Если юная Ширли отправится в Лондон, подцепит египетского студента и принесет в Белбери шоколадного ребенка, ты скажешь, что это твоя вина, хотя вина полностью Ширли и отчасти — египетского студента. А если она выучится, поступит на работу и выйдет замуж за своего босса, ты скажешь, что ты была права. И то и другое — чушь! Ты не можешь устроить жизнь за другого. Есть у Ширли разум или нет — покажет время. Если ты считаешь, что затея с Лондоном хороша — действуй, но не относись к ней слишком серьезно. В этом твоя беда, Лаура: ты слишком всерьез воспринимаешь жизнь. Это беда всех женщин.

— А вы — не всерьез?

— Я всерьез отношусь к вьюнку. — Болдок свирепо уставился на кучку сорняка на дорожке. — Серьезное дело — тля. И мой желудок, потому что иначе он задаст мне жару. Но у меня никогда и в мыслях не было серьезно относиться к жизни других людей. Для этого я их слишком уважаю.

— Вы не понимаете. Мне нестерпима мысль, что Ширли запутается в жизни и будет несчастна.

— Чепуха, — взорвался Болдок. — Что из того, что Ширли будет несчастна? Такова участь большинства людей. Тебе дано быть несчастным в этом мире, как дано все остальное. Имей мужество пройти эту жизнь — мужество и веселое сердце.

Он бросил на нее острый взгляд.

— А как насчет тебя, Лаура?

— Меня? — удивилась она.

— Да. Положим, ты — несчастна. Ты собираешься это терпеть?

Лаура улыбнулась.

— Я об этом не думала.

— Почему? Подумай о себе. Отсутствие эгоизма в женщине может быть столь же губительно, как тяжелая рука для кондитера. Чего ты хочешь от жизни? Тебе двадцать восемь лет, самое время выходить замуж. Почему ты ни капельки не охотишься на мужчин?

— Что за ерунда, Болди?

— Чертополох и бузина! — взревел Болдок. — Ты ведь женщина! Симпатичная, абсолютно нормальная женщина. Или ненормальная? Как ты реагируешь, когда мужчина пытается тебя поцеловать?

— Они не часто пытаются, — сказала Лаура.

— А почему, черт возьми? Потому что ты для этого ничего не делаешь. — Он погрозил ей пальцем. — Ты все время думаешь не о том. Вот ты стоишь — в аккуратном жакетике с юбкой, такая милая и скромная, что тебя похвалила бы моя мама! Почему ты не красишь губы под цвет почтового ящика[186], не покрываешь лаком ногти им под цвет?

Лаура вытаращила глаза.

— Вы же говорили, что терпеть не можете красные ногти и помаду!

— Конечно, я их терпеть не могу. Но мне семьдесят девять. Для меня они — символ, знак, что ты вышла на ярмарку жизни и готова играть в игры Природы. Вроде призыва к самцу — вот что это такое. Послушай, Лаура, ты не предмет всеобщего желания, ты не размахиваешь знаменем собственной женственности с таким видом, будто это у тебя само получается, как делают некоторые женщины. Если ты ничего этого не делаешь, то может клюнуть на тебя только такой мужчина, у которого хватит ума понять, что ты — его женщина. Но это само собой не случится. Тебе придется пошевелиться. Придется вспомнить, что ты женщина, сыграть роль женщины и поискать своего мужчину.

— Дорогой мой Болди, я обожаю ваши лекции, но я всегда была безнадежно заурядной.

— Значит, ты хочешь остаться старой девой?

Лаура слегка покраснела.

— Нет, конечно, просто я думаю, что вряд ли выйду замуж.

— Пораженчество! — взревел Болдок.

— Нет, что вы. Просто мне кажется невероятным, чтобы кто-то мог в меня влюбиться.

— Мужчины могут влюбиться во что попало, — невежливо сказал Болдок. — В женщину с заячьей губой, с прыщами, выступающей челюстью, тупой башкой и просто в кретинку! Половина твоих знакомых замужних дам таковы! Нет, юная Лаура, ты не хочешь утруждать себя! Ты хочешь любить — а не быть любимой, — и не скажу чтобы ты в этом не преуспела. Быть любимой — это тяжелая ноша!

— Вы думаете, я слишком люблю Ширли? Что у меня чувство собственности на нее?

— Нет, — медленно сказал Болдок. — В этом я тебя оправдываю. Ты не собственница.

— Но тогда — разве можно любить слишком сильно?

— Да! — рыкнул он. — В любом деле бывает свое слишком. Слишком много есть, слишком много пить, слишком много любить…

Он процитировал:

— Есть тысяча обличий у любви,

И все они несут любимым горе[187].

Набей этим трубку и кури, юная Лаура.

2

Лаура вернулась домой, улыбаясь про себя. Как только она вошла, из задней комнаты показалась Этель и заговорщическим шепотом произнесла:

— Тут вас ждет джентльмен — мистер Глин-Эдвардс, совсем юный джентльмен. Я провела его в гостиную. Велела подождать. Он ничего — я хочу сказать, не бродячий торговец и не попрошайка.

Лаура слегка улыбнулась; но суждению Этель она доверяла.

Глин-Эдвардс? Она такого не помнила. Наверное, кто-то из летчиков, которые здесь жили во время войны.

Она прошла в гостиную.

Ей навстречу стремительно поднялся совершенно незнакомый молодой человек.

С годами это впечатление от Генри не изменилось. Для нее он всегда был незнакомцем. Всегда оставался незнакомцем.

Открытая, обворожительная улыбка на лице молодого человека вдруг стала неуверенной. Казалось, он был огорошен.

— Вы мисс Франклин? — сказал он. — Но вы не… — Улыбка опять стала широкой. — Я полагаю, вы ее сестра.

— Вы говорите о Ширли?

— Да, — с видимым облегчением сказал Генри. — Мы с ней познакомились вчера на теннисе. Меня зовут Генри Глин-Эдвардс.

— Присаживайтесь. Ширли скоро придет, она пошла на чай в викариат. Хотите хереса? Или лучше джин?

Генри сказал, что предпочитает херес.

Они сидели и разговаривали. У Генри были хорошие манеры, в нем была обезоруживающая скромность. Обаяние его манер могло бы даже вызвать раздражение. Он говорил легко и весело, без запинок, но был безукоризненно вежлив.

Лаура спросила:

— Вы сейчас живете в Белбери?

— О нет. Я живу у моей тети в Эндсмуре.

Эндсмур находился отсюда в шестидесяти милях, по другую сторону от Милчестера. Лаура удивилась. Генри понял, что от него требуется какое-то объяснение.

— Я вчера уехал с чужой ракеткой. Ужасно глупо. Так что сегодня решил вернуть ее и найти свою. Мне удалось раздобыть бензин.

Во взгляде его была мягкая ирония.

— Нашли свою ракетку?

— О да. Удачно, правда? Я вообще ужасно небрежен с вещами. Во Франции все время терял сумку.

Он обезоруживающе хлопал ресницами.

— А раз уж я здесь, я решил заглянуть к Ширли.

Уж не мелькнуло ли в его лице смущение? Если так, то это неплохо. Лучше, чем бескрайняя самоуверенность.

Молодой человек был привлекателен. Очень привлекателен. Лаура отчетливо ощущала исходящее от него обаяние. Чего она не могла объяснить себе, так это нарастающего чувства враждебности к нему.

Опять чувство собственности? Если Ширли познакомилась с ним вчера, то странно, что она об этом даже не упомянула.

Они продолжали разговаривать. Шел восьмой час. Генри явно не ограничивает свой визит общепринятыми временными рамками. Он будет сидеть, пока не дождется Ширли. Интересно, куда подевалась Ширли, обычно к этому времени она уже бывала дома.

Невнятно пробормотав извинения, Лаура вышла в кабинет, где стоял телефон. Она позвонила в викариат.

Ответила жена викария.

— Ширли? Да, Лаура, она у нас. Играет в гольф[188] с Робином. Я позову ее.

Пауза, затем веселый, оживленный голос Ширли:

— Лаура?

Лаура сухо сказала:

— К тебе пришел поклонник.

— Поклонник? Кто?

— Его зовут Глин-Эдвардс. Он вломился к нам полтора часа назад и все еще здесь. Мне кажется, он не уйдет, пока тебя не увидит. Наша с ним беседа уже дышит на ладан.

— Глин-Эдвардс? Никогда не слыхала. О Господи, придется прийти домой и разобраться. Жалко. Я почти побила рекорд Робина.

— Насколько я понимаю, он вчера был на теннисе.

— Неужели Генри? — задохнувшись, и чуть недоверчиво спросила Ширли, и Лаура удивилась.

— Может быть, и Генри. Он живет у тетки в..

Ширли пылко оборвала ее:

— Это Генри. Сейчас же иду.

Лаура положила трубку, несколько шокированная. Не спеша войдя в гостиную, она сказала:

— Ширли сейчас придет. — И добавила, надеется, что Генри останется на ужин.

3

Сидя во главе стола, Лаура откинулась в кресле и смотрела на эту парочку. Окна еще не были зашторены, и вечерние сумерки благоприятствовали молодым, которые непринужденно наклонились друг к другу.

Бесстрастно наблюдая, Лаура пыталась разобраться, почему ей так неуютно. Может, из-за неприязни к Генри? Нет, вряд ли. Она признавала за Генри обаяние, привлекательность и хорошие манеры. Она ничего о нем не знала и не могла сформулировать обоснованного суждения. Пожалуй, он слишком случайный, неуловимый, отстраненный. Да, именно так — отстраненный.

Разумеется, все ее переживания связаны с Ширли. Она испытала потрясение, что возникает, когда человек, о котором, кажется, знаешь все, поворачивается незнакомой гранью. Ни Лауре, ни Ширли не было свойственно чрезмерное проявление эмоций, но, оглядываясь на прошедшие годы, можно было сказать, что Ширли изливала Лауре все свои чувства: ненависть, любовь, желания, разочарования.

И вот вчера на вопрос Лауры: «Был ли кто-нибудь новенький? Или все из Белбери?» — Ширли небрежно ответила: «О, в основном из Белбери».

Лаура задумалась, почему Ширли не сказала про Генри. Она вспомнила, как Ширли выдохнула по телефону: «Генри?»

Она прислушалась к их беседе. Генри заканчивал фразу:

— …если хочешь. Я подвезу тебя в Карсвел.

— О, с восторгом. Я никогда не была на скачках…

— Марлдон — оловянный горшок, но у меня есть приятель, чья лошадь участвует в скачках, и мы могли бы…

Спокойно и бесстрастно Лаура отметила про себя, что это ухаживание. Необъяснимый приезд Генри, раздобывание бензина, неубедительные извинения — он просто влюбился в Ширли. Лаура не стала уговаривать себя, что это ни к чему не приведет. Наоборот, перед ней развернулась картина будущих событий.

Генри и Ширли поженятся. Она это знает, она уверена. А Генри — чужак… Она никогда не сможет узнать о нем больше, чем знает сейчас.

Сможет ли Ширли?

Глава 3

1

— Не знаю, стоит ли тебе ехать знакомиться с моей теткой. — Генри с сомнением посмотрел на Ширли. — Боюсь, тебе будет ужасно скучно.

Опершись о железную ограду загона, они невидящими глазами следили за единственной лошадью, Номером 19, которую монотонно водили по кругу.

Ширли в третий раз приезжала на скачки вместе с Генри. Другие молодые люди увлекались кино, но Генри сосредоточился на спорте. В этом также состояло волнующее отличие Генри от остальных.

— Я уверена, что мне не будет скучно, — вежливо возразила Ширли.

— Ты просто не сможешь не заскучать. Она составляет гороскопы и увлекается пирамидами.

— А ты знаешь, Генри, что ты мне не сказал даже, как зовут твою тетю?

— В самом деле? — удивился Генри.

— Она Глин-Эдвардс?

— Нет. Фейрборо. Леди Мюриэл Фейрборо. Вообще-то она ничего Никогда не спрашивает, куда ты пошел И всегда выручает в критических ситуациях.

— Эта лошадь такая унылая, — сказала Ширли, глядя на Номер девятнадцать, — ей хватило духу перевести разговор на лошадей.

— Скверное животное, — согласился Генри. — Худшая из того, что есть у Томми Твисдона. Думаю, она сойдет с дистанции на первом же барьере.

На круг вывели еще двух лошадей, и к перилам приникло больше народу.

— Что там? Третий заезд? — Генри сверился с картой. — Номера увеличиваются? Бежит Номер восемнадцать?

Ширли посмотрела на табло.

— Да.

— Мы могли бы на нем немного выиграть, если цена будет нормальной.

— Генри, ты так много знаешь о лошадях. Ты… когда ты рос, у тебя были лошади?

— Мой опыт ограничивается общением с букмекерами[189].

Ширли собралась с духом и спросила то, что хотела:

— Как странно, что я о тебе почти ничего не знаю, ты не находишь? Есть ли у тебя отец с матерью, или ты сирота, как я?

— О! Мои отец с матерью погибли во время бомбежки. Они сидели в Кафе-де-Пари.

— О Генри, как это ужасно!

— Да, не правда ли? — согласился Генри, не проявляя, однако, чрезмерных эмоций. Почувствовав это, добавил: — Это было более четырех лет назад. Я их очень любил и все такое, но нельзя же все время жить воспоминаниями, не так ли?

— Нельзя, — неуверенно согласилась Ширли.

— С чего вдруг такая жажда информации? — осведомился Генри.

— Ну, всегда хочется узнать о людях побольше. — Ширли почти извинялась.

— Неужели? — Генри искренне удивился. — Тогда тебе лучше пойти и познакомиться с моей тетей Обговори это с Лаурой как положено.

— С Лаурой?

— Ведь для Лауры важны условности, не так ли? Передай ей мои уверения в полном почтении.

Вскоре после этого леди Мюриэл прислала записку с приглашением Ширли на ленч и сообщением, что Генри заедет за ней на машине.

2

Тетка Генри напоминала Белую Королеву[190]. Ее костюм представлял собой смесь разных ярких шерстяных вещей, она усердно работала спицами, а на голове у нее высился пучок волос, тронутых сединой, из которого во все стороны торчали непослушные пряди.

Она умудрялась сочетать в себе живость и рассеянность.

— Как мило, что вы заехали, дорогая, — тепло сказала она, пожимая Ширли руку и роняя моток ниток. — Генри, будь умницей, подними. Расскажите, когда вы родились?

Ширли сказала, что родилась восемнадцатого сентября тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Понятно. Дева. А в котором часу?

— Не знаю.

— Какая досада! Вы должны это выяснить и сообщить мне. Это очень важно. Где спицы восьмой номер? Я вяжу для флота — пуловер с высоким воротом.

Она развернула вязанье.

— На очень крупного моряка, — сказал Генри.

— Я думаю, во флоте все крупные, — добродушно согласилась леди Мюриэл. — В армии тоже. Помню, майору Тагу Мюррею — девяносто килограммов — подыскивали специально для поло[191] пони под его вес, и ничего не могли поделать, когда он, бывало, заездит их всех. Так он и сломал себе шею в Пайтчли[192],— жизнерадостно закончила она.

Вошел старый, трясущийся дворецкий и объявил, что кушать подано.

Они прошли в столовую. Еда была неважная, столовое серебро — тусклое.

— Бедный старый Мелшем, — сказала леди Мюриэл, когда дворецкий вышел, — он не может уследить за всем. И руки у него так дрожат, что я не уверена, сумеет ли он обнести поднос вокруг стола. Я сто раз твержу ему, чтобы ставил его на боковой столик, а он не хочет. И не позволяет заменить серебро, не видит, что его надо почистить. И все время ругается с сомнительными служанками, каких только и можно найти сегодня, говорит, не привык к таким. Ну и как быть? Это все из-за войны.

Они вернулись в гостиную, и леди Мюриэл оживленно болтала о библейских пророчествах, об измерении пирамид, и как дорого стоят незаконные талоны[193] на одежду, и как трудно сделать цветочный бордюр.

После чего неожиданно смотала свои клубки и заявила, что прогуляется с Ширли по саду, а Генри отослала с поручением к шоферу.

— Генри — милый мальчик, — сказала она Ширли, когда они остались одни. — Конечно, очень эгоистичный и до ужаса экстравагантный, но чего от него ждать после такого воспитания?

— А что, он похож на мать? — осторожно прощупала Ширли.

— О Господи, нет, конечно. Бедная Милдред была жутко экономна. У нее это была страсть. Я вообще не могу понять, зачем мой брат на ней женился, она даже хорошенькой не была, и ужасно скучная. Думаю, счастливее всего она была на ферме в Кении в солидной фермерской среде. Позже, правда, они стали жить повеселее, но это ее не устраивало.

— А отец Генри… — Ширли замолчала.

— Бедняга Нед, он трижды был под судом о банкротстве. Но такой компанейский. Временами Генри мне его напоминает. Особого рода астральная зависимость; правда, она не всегда действует. Я в этом разбираюсь.

Она оборвала увядший цветок и искоса посмотрела на Ширли.

— Вы такая хорошенькая — уж извините, голубушка! И очень молодая.

— Мне почти девятнадцать.

— Да… понимаю… Вы чем-нибудь занимаетесь, как все теперешние умные девушки?

— Я не умная девушка, — сказала Ширли. — Сестра хочет, чтобы я выучилась на секретаршу.

— Я уверена, что это очень хорошо. Особенно если стать секретарем члена парламента. Говорят, это ужасно интересно Правда, я никогда не понимала почему. Но не думаю, что вам придется долго заниматься хоть чем-нибудь — вы выйдете замуж.

Она вздохнула.

— Мир так переменился. Я получила письмо от старой подруги, ее дочь вышла замуж за дантиста. За дантиста! В наше время девушки не выходили замуж за дантистов. За врачей — да, но не за дантистов.

Она обернулась.

— А, вот и Генри. Ты, кажется, собираешься увезти от меня мисс… мисс…

— Франклин.

— Увезти мисс Франклин.

— Я думаю прокатиться до Бьюри Хит.

— Ты взял бензин у Хармана?

— Только два галлона[194], тетя Мюриэл.

— Я этого не потерплю, слышишь? Обходись собственным бензином. Мне самой он с трудом достается.

— Дорогая, но ты ведь на самом деле не возражаешь. Мы поедем.

— Ну, так и быть на этот раз. До свиданья, дорогая. Не забудьте сообщить мне о часе вашего рождения, тогда я смогу правильно составить ваш гороскоп. Вам надо носить зеленое, дорогая, — все Девы должны одеваться в зеленое.

— А я Водолей, — сказал Генри. — Двадцатое января.

— Непостоянство, — выпалила тетка, — запомните это, дорогая. Все Водолеи ненадежны.

— Надеюсь, ты не очень скучала, — сказал Генри, когда они уехали.

— Ничуть. По-моему, твоя тетя очень милая.

— Ну, так далеко я бы не стал заходить, но она неплохая старушка.

— Она тебя очень любит.

— Не совсем так. Она не возражает против моего присутствия.

Он добавил:

— Мой отпуск почти закончен. Скоро мне предстоит демобилизация.

— И что ты будешь тогда делать?

— Не знаю. Я подумывал об адвокатуре.

— Да?

— Но это слишком хлопотно. Я думаю, может, попробовать заняться бизнесом.

— Каким?

— Ну, это зависит от того, где найдется приятель, который дал бы старт. У меня есть кое-какие связи в банках. И есть два промышленника, которые любезно позволят начать с самого дна. Понимаешь, денег-то у меня немного. Если быть точным, триста фунтов в год. Это моих. Родственники у меня чертовски прижимистые, их не тронь. Добрая старушка Мюриэл то и дело выручает, но в последнее время она и сама в стесненных обстоятельствах. Есть еще крестная, если к ней правильно подойти, она раскошелится. Я понимаю, все это звучит неприятно…

— Тогда зачем же ты мне все это рассказываешь? — сказала Ширли, ошеломленная нежданным потоком информации.

Генри вспыхнул. Машина заюлила, как у пьяного. Он неразборчиво промямлил:

— Я думал, ты знаешь… Дорогая, ты так красива… Я хочу на тебе жениться… Мы должны пожениться, должны…

3

Лаура смотрела на Генри с какой-то безнадежностью.

Будто взбираешься по крутой обледенелой горке, думала она, чуть поднимешься, и тут же скользишь вниз.

— Ширли еще молода, — сказала она. — Слишком молода.

— Да что вы, Лаура, ей девятнадцать лет. Моя бабка вышла замуж в шестнадцать, и к восемнадцати у нее уже была двойня.

— Это было давным-давно.

— Во время войны множество людей женились молодыми.

— И сейчас об этом жалеют.

— Почему вы так мрачно смотрите на вещи? Мы с Ширли не пожалеем.

— Вы этого не знаете.

— Я-то знаю! — ухмыльнулся он. — Я уверен. Я безумно люблю Ширли и сделаю все, чтобы она была счастлива.

Он с надеждой посмотрел на нее и повторил:

— Я действительно ее люблю.

Как и раньше, его надежный прием — искренность — обезоружила Лауру. Да, он любит Ширли…

— Конечно, я понимаю, что я не слишком обеспеченный человек…

Опять обезоруживающий ход. Потому что Лауру тревожили не финансовые проблемы. Она не претендовала на то, чтобы Ширли сделала, что называется, «хорошую партию». У Генри и Ширли для начала будет немного, но достаточно, если быть бережливыми. Перспективы у Генри не хуже, чем у сотен других молодых людей. Он здоров, умен, имеет обаятельные манеры. Да, в этом, пожалуй, и все дело. Лаура не доверяет ему из-за его обаяния. Человек не имеет права быть таким обаятельным.

Она заговорила властным тоном:

— Нет, Генри. О женитьбе пока не может быть речи. В крайнем случае — помолвка на год. Это даст вам обоим время разобраться в себе.

— Честное слово, Лаура, вы говорите так, будто вам пятьдесят лет. И вы не сестра, а отец с суровыми викторианскими[195] взглядами.

— Я вынуждена заменять Ширли отца. У вас будет время найти работу и утвердиться.

— Звучит очень уныло. — Он все еще обворожительно улыбался. — Я думаю, вы вообще не хотите, чтобы Ширли выходила замуж.

— Чушь! — Лаура вспыхнула.

Генри был доволен успехом своего злобного выпада. Он пошел искать Ширли.

— Лаура — зануда, — сказал он. — Ну почему мы не можем пожениться? Я не хочу ждать. Терпеть не могу ждать. А ты? Если чего-то ждешь слишком долго, то теряешь интерес. Мы, конечно, можем поехать и зарегистрироваться так просто, без венчания. Что ты об этом думаешь? Это избавит от лишней суеты.

— О нет, Генри, так делать нельзя.

— Не понимаю почему. Как я сказал, это избавит от лишней суеты.

— Я еще не достигла нужного возраста. Мы же должны иметь разрешение Лауры на брак?

— Пожалуй да. Она твой опекун? Или тот старикан, как бишь его?

— Я точно не знаю. Болди — попечитель моего имущества.

— Беда в том, что Лауре я не нравлюсь, — сказал Генри.

— О, я уверена, что нравишься.

— Нет, не нравлюсь. Она ревнует.

Ширли встревожилась.

— Ты так думаешь?

— Она меня сразу невзлюбила. А я изо всех сил старался. — В голосе Генри прозвучала обида.

— Да, ты был очень мил. Но вообще-то мы обрушили это на нее очень внезапно, Генри. Мы знакомы всего — сколько? — три недели. Я думаю, нет ничего страшного в том, чтобы год подождать.

— Дорогая, я не хочу ждать год. Я хочу жениться на тебе сейчас — на той неделе, завтра. Ты хочешь за меня замуж?

— О Генри, хочу… хочу.

4

Мистер Болдок был приглашен отобедать с Генри. После этого Лаура с замиранием сердца потребовала у него отчета.

— Ну что вы о нем думаете?

— Ну-ну, потише. Как можно судить через стол? Хорошие манеры, не считает меня отсталым стариком, слушает почтительно.

— И это все, что вы можете сказать? Он подходит Ширли?

— Дорогая, в твоих глазах никто и никогда не будет достоин Ширли.

— Может быть, вы и правы… Но вам он понравился?

— Да, понравился. Я бы сказал, он приятный парень.

— Думаете, он будет ей хорошим мужем?

— О, так далеко я бы не пошел. Сильно подозреваю, что как муж он окажется неудовлетворительным в некоторых отношениях.

— Тогда мы не можем позволить Ширли выходить за него.

— Если она захочет выйти за него, мы не сможем ее остановить. И должен сказать, неудовлетворительным он станет не более, чем любой другой муж, какого бы она ни выбрала. Я не думаю, что он будет ее бить, или подсыплет яду в кофе, или станет публично оскорблять. Можно многое сказать в пользу мужа, если он приятный парень и имеет хорошие манеры.

— Знаете что я о нем думаю? Что он эгоист и безжалостный тип.

Болдок поднял брови.

— Не удивлюсь, если ты окажешься права.

— Тогда, значит?..

— Да, но ей нравится этот парень, Лаура. Очень нравится. До безумия. Молодой Генри, может, и не в твоем вкусе, честно говоря, и не в моем, но он — во вкусе Ширли. Вне всякого сомнения.

— Если бы она могла понять, что он такое! — воскликнула Лаура.

— Она это выяснит, — предсказал Болдок.

— Да, но будет поздно! Я хочу, чтобы она сейчас увидела, каков он!

— Осмелюсь доложить, ей это будет безразлично. Она намерена заполучить его.

— Вот бы ей куда-нибудь уехать… В Швейцарию, например. Но после войны все так трудно.

— Если спросишь меня, — сказал Болдок, — то никогда ничего хорошего не выходит из попытки помешать людям жениться. Заметь, я не беру в расчет серьезные причины; скажем, у него жена и пятеро детей, или припадки эпилепсии, или он разыскивается за растрату. Но сказать тебе, что произойдет, если ты отправишь ее в круиз, или в Швейцарию, или на остров в Тихом океане?

— Да?

Болдок уставил в нее указательный палец.

— Она вернется в компанию молодого человека того же склада. Люди знают, чего хотят. Ширли хочет Генри, а раз Генри ей недоступен, она будет смотреть по сторонам, пока не найдет такого, кто похож на Генри. Я то и дело встречал подобное. Мой лучший друг женился на женщине, которая превратила его жизнь в ад на земле. Она придиралась к нему, третировала, командовала, не давала ни минуты покоя, все только удивлялись, как он не зарубит ее топором. Но вдруг ему повезло! Она подхватила пневмонию и умерла! Через шесть месяцев он стал другим человеком. Несколько приятных женщин проявляли к нему интерес. Полтора года прошло, и что же он делает? Женится на еще большей ведьме, чем прежняя. Человеческая душа — потемки.

Он глубоко вздохнул.

— Так что, Лаура, перестань расхаживать с видом трагической королевы. Я уже как-то говорил тебе, что ты слишком всерьез воспринимаешь жизнь. Ты не можешь управлять жизнью людей за них. Юная Ширли сама будет копать свои грядки. И если ты меня спросишь — она может позаботиться о себе гораздо лучше чем ты о себе. Кто меня беспокоит, так это ты, Лаура. Как всегда…

Глава 4

1

Генри подчинился с таким же очарованием, с каким он делал все на свете.

— Ладно, Лаура. Пусть будет годовая помолвка. Мы в твоих руках. Полагаю, тебе очень трудно будет расставаться с Ширли, не имея времени привыкнуть к этой мысли.

— Это не…

— Нет? — Он поднял брови, и улыбка его стала слегка ироничной. — Для тебя Ширли — единственное сокровище, верно?

Его слова оставили у Лауры тягостное ощущение.

Генри уехал, и потянулись нелегкие дни.

Ширли не ожесточилась, а отдалилась. Она была угрюмой, беспокойной, и, хотя, открыто не проявляла возмущения, от нее исходил упрек. Она жила ожиданием почты, но почта не приносила успокоения.

Генри был не мастер писать письма — какие-то обрывки, каракули.

«Дорогая, как дела? Я очень скучаю по тебе. Вчера участвовал в скачках на дистанцию. Ничего путного не вышло. Как там дракониха? Вечно твой, Генри».

Иногда писем не было целую неделю. Однажды Ширли съездила в Лондон, у них была короткая встреча, оставившая чувство неудовлетворенности. Он отказался от приглашения Лауры, переданное Ширли.

— Я не желаю приезжать на выходные и прогуливаться с тобой под неусыпным оком Лауры. Не забывай, что Лаура всячески старается настроить тебя против меня.

— О Генри, да ничего подобного! Она о тебе вообще не упоминает.

— Видно, надеется, что ты сама забудешь.

— Это невозможно!

— Ревнивая старая кошка.

— О Генри, Лаура такая милая.

— Только не для меня.

Ширли вернулась домой несчастная и безутешная.

Вопреки себе Лаура начала терзаться.

— Почему бы тебе не пригласить Генри на уик-энд?

Ширли мрачно ответила:

— Он не хочет.

— Не хочет приезжать? Как странно.

— Ничего странного. Он знает, что ты его не любишь.

— Я люблю его. — Лаура старалась говорить убедительно.

— О Лаура, не сочиняй!

— Я считаю, что Генри очень привлекательный человек.

— Но не даешь нам пожениться.

— Ширли… это неправда, я только хочу, чтобы ты полностью была уверена.

— Я уверена.

— Все потому, что я тебя очень люблю! Я не хочу, чтобы ты совершила ошибку! — в отчаянии воскликнула Лаура.

— Что ж, тогда не люби меня. Я не хочу такой беспредельной любви. А правда в том, что ты ревнуешь.

— Я? Ревную?

— Ревнуешь к Генри. Ты не хочешь, чтобы меня любил кто-нибудь кроме тебя.

— Ширли!

Лаура побледнела и отвернулась.

— Ты хочешь, чтобы я вообще не выходила замуж.

Лаура пошла прочь, напряженно выпрямившись, Ширли догнала ее и стала горячо извиняться.

— Дорогая, я не хотела этого сказать, я чудовище. Но ты так всегда настроена против Генри…

— Потому что я чувствую, что он эгоист. — Лаура повторила то, что говорила Болдоку. — Он недобрый. Я же Чувствую, что он может быть безжалостным.

— Безжалостным, — задумчиво повторила Ширли, ничуть не удрученная. — Да, Лаура, тут ты права. Генри может быть безжалостным.

Она добавила:

— Это меня в нем тоже привлекает.

— Но подумай, если ты заболеешь, если попадешь в беду, будет ли он о тебе заботиться?

— Не так уж я хочу, чтобы обо мне заботились. Я сама в состоянии о себе позаботиться. А за Генри не беспокойся. Он меня любит.

«Любит? — подумала Лаура. — А что такое любовь? Бездумная жадная страсть мужчины? И у Генри тоже? Или я и вправду ревную?»

2

Она осторожно высвободилась из цепких объятий Ширли и ушла, глубоко потрясенная.

«Может быть, я и правда не хочу, чтобы она выходила замуж? Не за Генри, а вообще? Сейчас я так не думаю, но потому, что нет никого другого, за кого бы она стремилась замуж. Если бы такой человек появился, чувствовала бы я так же, как сейчас: „Только не он, только не он!“? Правда ли, что я слишком сильно люблю ее? Болди меня предупреждал… Я слишком люблю ее и потому не хочу, чтобы она выходила замуж, уезжала, удерживаю ее при себе, не хочу отпустить… Что я, в сущности, имею против Генри? Ничего. Я его не знаю, никогда не знала. Он остался тем же, чем был вначале, — незнакомцем. Все, что я знаю, — это что он не любит меня. И он, возможно, прав».

На следующий день Лаура встретила Робина Гранта, выходящего из викариата. Он вынул изо рта трубку, поздоровался и зашагал с ней рядом. Сообщив, что вчера был в Лондоне, он небрежно обронил:

— Видел Генри. Он ужинал с роскошной блондинкой. Очень красивой. Не говори Ширли.

Он хохотнул.

Хотя Лаура понимала, что Робин выдал ей эту информацию со зла, поскольку и сам был сильно неравнодушен к Ширли, ее охватил приступ сомнения.

Генри — ненадежный человек. Кажется, при последней встрече они с Ширли чуть ли не поссорились. А что, если Генри заинтересуется другой девушкой? Что, если он разорвет помолвку?..

«Ты этого хотела, не правда ли? — язвительно сказал внутренний голос. — Ты не хотела, чтобы они поженились. Только потому и настаивала на такой долгой помолвке. Теперь радуйся!»

Но ее совсем не обрадует, если Генри разорвет помолвку. Ширли его любит. Она будет страдать. Если бы только убедиться, что Ширли будет с ним хорошо…

Язвительный голос продолжал: «Ты хочешь сказать, будет ли тебе хорошо? Ты стремишься удержать Ширли…»

Но она не хочет удерживать Ширли такой ценой — у Ширли разбито сердце, Ширли несчастна, жаждет своего возлюбленного. Кто она такая, чтобы решать, что для Ширли хорошо, а что плохо?

Придя домой, Лаура села и написала Генри письмо:

«Дорогой Генри, я все обдумала Если вы с Ширли хотите пожениться, я не должна стоять у вас на пути…»

Месяц спустя Ширли, в белом атласе и кружевах, обвенчалась с Генри в Белбери, в церковь ее сопровождал мистер Болдок в тесноватом смокинге. Невеста сияя обняла на прощанье Лауру, а Лаура неистово проговорила:

— Генри, будь к ней добр. Будешь?

Генри, легкомысленный, как всегда, ответил:

— Дорогая Лаура, а как ты думаешь?

Глава 5

1

— Тебе действительно нравится, Лаура?

Ширли, жена с трехмесячным стажем, нетерпеливо спрашивала Лауру.

Закончив экскурсию по квартире, Лаура высказала одобрение.

— Я думаю, ты все сделала чудесно.

— Когда мы въехали, тут было просто ужасно. Такая грязь! Мы все сделали сами — кроме потолков, разумеется. Было так забавно. Тебе нравится красная ванная? Нам сказали, что дают горячую воду, но она бывает редко, и Генри решил, что из-за красного цвета вода здесь будет казаться теплее — как в аду!

Лаура засмеялась.

— Кажется, ты с большим удовольствием этим занималась.

— Нам вообще повезло, что мы получили эту квартиру. Она принадлежит знакомым Генри, и они передали ее нам. Ужасно только то, что они пока здесь жили, не платили по счетам. Нас донимает раздраженный молочник и свирепый зеленщик, но мы, разумеется, тут ни при чем. Нехорошо уклоняться от уплаты торговцам, особенно мелким торговцам. А Генри считает, что это не важно.

— Это создает вам трудности с кредитом, — предупредила Лаура.

— Я каждую неделю оплачиваю счета, — с достоинством ответила Ширли.

— Дорогая, как у вас вообще с деньгами? Нормально? В последнее время сад приносит доход. Если хочешь лишнюю сотню…

— Лаура, какая ты душечка! Нет, у нас все в порядке. Копи деньги на всякий случай — вдруг я тяжело заболею.

— Глядя на тебя, такого не подумаешь.

Ширли весело засмеялась.

— Лаура, я ужасно счастлива.

— Храни тебя Бог!

— Привет, Генри.

Генри открыл дверь своим ключом, вошел и приветствовал Лауру с обычной легкостью.

— Привет, Лаура.

— Привет, Генри. По-моему, квартира чудесная.

— Ну как новая работа, Генри?

— Новая работа? — удивилась Лаура.

— Да. Ту он бросил, она была ужасно нудная. Только наклеивать марки и ходить на почту.

— Я готов начать с нуля, — сказал Генри, — но не с отрицательной величины.

— Ну, и какая же она? — нетерпеливо повторила Ширли.

— Думаю, многообещающая. Пока рано судить.

Генри обворожительно улыбнулся Лауре и сказал, как они рады ее видеть.

Визит прошел очень хорошо, и она возвращалась в Белбери, чувствуя, что все страхи и колебания были напрасны.

2

— Но, Генри, как же можно так много занимать?

В тоне Ширли слышалось страдание. Они были женаты больше года.

— Ты права, — согласился Генри, — я всегда чувствовал, что занимать нехорошо. К сожалению, все так делают.

— Но как мы будем отдавать?

— Ну, всегда можно оттянуть, — неопределенно сказал Генри.

— Хорошо еще, что я нашла работу в цветочной лавке.

— Да, это упрощает дело. Только я не хочу, чтобы ты считала, что должна работать. Только если тебе это нравится.

— Что ж, мне нравится. Я смертельно скучала целыми днями без дела. Единственное занятие — выйти и что-нибудь купить.

— Должен сказать, — Генри взял толстую пачку счетов, — это очень угнетает. Еле-еле переживешь Рождество, а тут снова налоги и всякое такое. — Он просмотрел верхний счет. — Человек, который строил книжный шкаф, очень грубо требует свои деньги. Его отправим в корзину для бумаг. — Так он и сделал. — «Дорогой сэр, с почтением обращаем ваше внимание…» Вот как пишут вежливые люди.

— Значит, им ты заплатишь?

— Не то чтобы заплачу, но подколю их к тем, кому пора заплатить.

Ширли засмеялась.

— Генри, я тебя обожаю. Но как же нам быть?

— Не стоит волноваться сегодня вечером. Давай сходим пообедать в шикарное место.

Ширли состроила ему рожицу.

— И это поможет?

— В финансовом отношении — нет, — сказал Генри. — Наоборот! Но это поднимет дух.

3

«Дорогая Лаура!

Не могла бы ты, если возможно, одолжить нам сто фунтов? Мы несколько увязли. Я два месяца был без работы, как ты, наверное, знаешь (Лаура не знала), но скоро я получу что-то действительно стоящее. Услуги так подорожали, что нас ободрали, как липку. Ужасно неприятно попрошайничать, но я подумал, что лучше самому проделать ту грязную работу, от которой отказалась бы Ширли.

Всегда твой,

Генри».

4

— Я не знала, что ты брал деньги у Лауры.

— Разве я не говорил тебе? — Генри беспечно повернулся к ней.

— Нет, — хмуро сказала Ширли.

— Брось, дорогая, не откусывай мне голову. Тебе Лаура рассказала?

— Нет, я увидела в банковской книжке.

— Добрая старушка Лаура, она отвалила без всякого шума.

— Генри, зачем ты взял у нее? Лучше бы ты этого не делал. По крайней мере, ты должен был бы сначала сказать мне.

Генри ухмыльнулся.

— Ты бы мне не разрешила.

— Совершенно верно.

— По правде говоря, Ширли, положение было довольно отчаянное. Я взял пятьдесят у старушки Мюриэл. И рассчитывал получить не меньше сотни от Большой Берты, это моя крестная. Увы, она указала мне на дверь. Считает, что я для нее — добавочный налог. Лекцию прочитала. Я попробовал еще в двух местах — безуспешно. Так докатился до Лауры.

Ширли в раздумье глядела на него.

«Мы женаты два года, — думала она. — Теперь я знаю Генри. Он никогда не задержится ни на какой работе, и деньги у него утекают между пальцев…»

Она все еще была в восторге от своего мужа, но пришлось признать, что у него есть недостатки. Генри сменил уже четыре места работы. Найти работу для него не составляло труда, он имел много богатых друзей, но он не мог нигде удержаться. Либо ему надоедало и он бросал работу, либо его увольняли. К тому же он много тратил и легко получал кредит. Для него устраивать свои дела значило занимать. Генри был не прочь занимать. Ширли была против.

Она вздохнула.

— Генри, удастся ли мне когда-нибудь тебя изменить?

— Изменить меня? — удивился Генри. — Зачем?

5

— Привет, Болди.

— А, юная Ширли. — Мистер Болдок моргал, глядя на нее из глубины огромного уютного кресла. — Я не спал, — агрессивно добавил он.

— Нет, конечно, — тактично согласилась Ширли.

— Давненько мы тебя здесь не видели, — сказал Болдок. — Думали, ты про нас забыла.

— Я никогда вас не забывала!

— Мужа привезла с собой?

— На этот раз нет.

— Понятно. — Он изучил ее. — Выглядишь худой и бледной.

— Я на диете.

— Ох уж эти женщины! — Он фыркнул. — Случилась какая-то беда?

— Конечно нет!

— Ну, ну. Я просто спросил. Никто мне ничего не рассказывает. А я глохну. Слышу не так, как раньше. От этого жизнь становится скучной.

— Бедненький Болди.

— И врач сказал, что мне нельзя работать в саду, наклоняться к грядкам — кровь приливает к голове или что-то в этом роде. Дурак несчастный — кар, кар, кар! Вот и все, на что способны эти доктора.

— Мне так жаль, Болди.

— Учти, — печально сказал Болдок, — если ты хочешь мне что-то рассказать… ну… дальше это не пойдет. Нет нужды передавать Лауре.

Наступила пауза.

— Вообще-то я пришла вам кое-что рассказать.

— Так и думал.

— Я думала, что вы могли бы мне что-нибудь посоветовать.

— Не буду. Опасное занятие.

Ширли не обратила на это внимания.

— Я не хочу говорить Лауре, она не любит Генри. Но вам Генри нравится, правда?

— Вполне, — сказал Болдок. — Он самый занимательный собеседник и очень симпатичный слушатель для старика, выпавшего из колеи. Еще мне в нем нравится то, что он никогда ни о чем не беспокоится.

Ширли улыбнулась.

— Он действительно не беспокоится.

— Редкое качество в наши дни. Все, кого я знаю, заработали диспепсию[196] от беспокойства. Да, Генри приятный малый. Меня не заботят его моральные качества, как Лауру.

Он мягко спросил:

— Что он натворил?

— Болди, как вы думаете, я дура, что трачу свой капитал?

— А ты это делаешь?

— Да.

— Что ж, когда ты вышла замуж, контроль над ним перешел к тебе, ты можешь с ним делать что хочешь.

— Я знаю.

— Это Генри предложил?

— Нет… Честно, нет. Это полностью моя идея. Не хочу, чтобы Генри стал банкротом. Сам-то Генри ничего не имеет против банкротства. Я против. Считаете, что я дура?

Болдок подумал.

— С одной стороны, да, с другой стороны, нет.

— Нельзя ли пояснее?

— Значит, так. Денег у тебя немного. В будущем они могут очень понадобиться. Если ты думаешь, что сможешь положиться на своего красивого муженька, что он тебя обеспечит, — ты дура.

— А с другой стороны?

— Глядя на это с другой стороны — ты заплатила за свой покой. Может быть, это мудро. — Он стрельнул в нее взглядом. — Все еще обожаешь своего мужа?

— Да.

— Он хороший муж?

Ширли медленно прошлась по комнате. Она бездумно проводила рукой то по столу, то по спинке стула и рассматривала пыль на кончиках пальцев. Болдок наблюдал.

— Не слишком.

— В чем дело?

Ширли сказала бесцветным голосом:

— У него интрижка с другой женщиной.

— Насколько серьезно?

— Не знаю.

— И ты ушла?

— Да.

— Злишься?

— В бешенстве.

— Вернешься?

Ширли запнулась на мгновенье и сказала:

— Да.

— Что ж, это твоя жизнь, — сказал Болдок.

Ширли подошла к нему сзади и поцеловала в макушку. Болдок хрюкнул.

— Спасибо, Болди, — сказала она.

— Не за что. Я ничего не сделал.

— Вот именно, — сказала Ширли. — И это в вас самое замечательное!

Глава 6

1

Ширли подумала: беда в том, что я устаю.

Она откинулась на спинку сиденья в метро.

Три года назад она не знала, что такое усталость. Причина отчасти в том, что она живет в Лондоне. Сначала она работала на полставки, но теперь — полный рабочий день, в цветочном магазине в Вест-Энде[197]. После работы надо что-то купить, потом ехать домой в час пик, потом готовить еду.

Правда, Генри хвалит ее стряпню!

Она закрыла глаза. Ей наступили на ногу. Ширли поморщилась. Боже, как я устала…

Мысли стремительно перенеслись на три с половиной года назад, к началу семейной жизни.

Вначале — блаженство… Счета… Еще счета… Соня Клегорн… Поражение Сони Клегорн; Генри кается, обворожительный и нежный… Опять денежные затруднения… Судебный пристав… Мюриэл спасает… Дорогой, ненужный, но великолепный отпуск в Каннах…[198] Благородная миссис Эмлин Блейк… Освобождение Генри из сетей миссис Эмлин Блейк… Генри кается, он признателен, очарователен… Новый финансовый кризис… Большая Берта спасает… Девица Лонсдейл… Финансовые трудности… Все еще девица Лонсдейл… Лаура… Он увиливает от возврата долга Лауре… Увильнуть не удалось… Ссора с Лаурой… Аппендицит, операция, выздоровление… Возвращение домой… Заключительная фаза с девицей Лонсдейл…

Воспоминания Ширли задержались на этом последнем событии.

Она отдыхала дома. Это была уже третья квартира, в которой они жили, и она была набита мебелью, купленной в пожарном порядке — после инцидента с судебным приставом.

Зазвонил звонок, но ей было лень вставать и открывать дверь. Кто бы там ни был, он уйдет. Но кто бы там ни был не уходил, он звонил и звонил.

Ширли сердито поднялась на ноги. Она подошла к двери, распахнула ее и оказалась лицом к лицу со Сьюзен Лонсдейл.

— А, это ты, Сью.

— Я. Можно войти?

— Вообще-то я устала. Я только что из больницы.

— Я знаю, Генри говорил. Ах ты бедняжка. Я принесла тебе цветы.

Ширли взяла протянутый букет нарциссов без изъявлений благодарности.

— Заходи.

Она снова легла с ногами на диван. Сьюзен Лонсдейл села в кресло.

— Я не хотела тревожить тебя, пока ты была в больнице, но знаешь ли, нам пора разобраться.

— С чем?

— Ну… с Генри.

— А что такое с Генри?

— Дорогая, ты не собираешься, как страус, прятать голову в песок?

— Не собираюсь.

— Ты ведь знаешь, что между мной и Генри что-то есть?

— Я не слепая и не глухая. Знаю, — холодно сказала Ширли.

— Да… да, конечно. И к тому же Генри очень нежно к тебе относится. Он не хотел бы тебя огорчать. Но такие вот дела.

— Какие дела?

— Я говорю насчет развода.

— Ты имеешь в виду, что Генри хочет развода?

— Да.

— Почему же он мне об этом не говорит?

— О, Ширли дорогая, ты же знаешь, что такое Генри. Он терпеть не может определенности. И не хочет тебя огорчать.

— Но вы собираетесь пожениться?

— Да. Я так рада, что ты нас понимаешь.

— Кажется, понимаю очень хорошо, — процедила Ширли.

— И ты скажешь ему, что все в порядке?

— Я с ним поговорю, да.

— Это ужасно мило с твоей стороны. Я чувствую, что под конец…

— Уходи, — сказала Ширли. — Я только что из больницы, и я устала. Уходи сейчас же, слышишь?

— Ну, знаешь… — Сьюзен с обидой поднялась. — Можно было хотя бы вести себя цивилизованно.

2

Она вышла из комнаты, хлопнула входная дверь.

Ширли лежала неподвижно. По щеке скатилась одинокая слеза. Она ее сердито отерла.

«Три с половиной года… И вот к чему я пришла». — И вдруг она расхохоталась. Последняя фраза была похожа на реплику из плохой пьесы.

Она не знала, пять минут прошло или два часа, когда услышала, как повернулся ключ в замке. Генри вошел веселый и легкомысленный, как всегда. В руке у него был огромный букет желтых роз.

— Тебе, дорогая. Нравится?

— Чудесно. У меня уже есть нарциссы. Дешевые и не первой свежести.

— О! Кто же их прислал?

— Их не прислали, их принесли. Сьюзен Лонсдейл принесла.

— Что за наглость! — возмутился Генри.

Ширли посмотрела на него с легким удивлением.

— Зачем она приходила? — спросил Генри.

— А ты не знаешь?

— Могу догадаться. Эта девица становится назойливой.

— Она приходила сказать, что ты хочешь развода.

— Я?! Развода с тобой?

— Ты. А разве нет?

— Конечно нет, — снова возмутился Генри.

— Ты не хочешь жениться на Сьюзен?

— Мне об этом и думать противно.

— А она хочет тебя женить на себе.

— Боюсь, что так, — подавленно сказал Генри. — Она все время звонит, пишет письма. Не знаю, что с ней делать.

— Ты говорил ей, что хочешь на ней жениться?

— Ну, бывает, что-то скажешь, — туманно начал Генри. — Вернее, тебе скажут, а ты соглашаешься… Приходится соглашаться, более или менее. — Он нерешительно улыбнулся. — Ширли, но ведь ты бы не стала со мной разводиться?

— Могла бы.

— Дорогая…

— Знаешь, Генри, я устала.

— Я скотина. Я затянул тебя в тухлое дело. — Он встал перед ней на колени. На губах его заиграла прежняя обольстительная улыбка. — Но я люблю тебя, Ширли. Все эти дурацкие шашни не в счет. Они ничего не значат. Я никогда не хотел никого, кроме тебя. Ты можешь простить меня?

— Что ты на самом деле чувствуешь к Сьюзен?

— Может, забудем о Сьюзен? Она такая надоеда.

— Я хочу знать.

— Ну… — Генри подумал. — Недели две я был без ума от нее. Не спал ночами. Думал, какая она замечательная. Потом решил, что она, пожалуй, может надоесть. А потом она в самом деле надоела. А в последнее время стала назойливой.

— Бедная Сьюзен.

— О ней не беспокойся. У нее нет совести, она просто шлюха.

— Генри, временами я думаю, что ты бессердечный.

— Я не бессердечный, — обиделся Генри. — Просто я не знаю, зачем люди так цепляются. Если не принимать вещи всерьез, жить гораздо веселее.

— Эгоист!

— Я эгоист? Возможно. Но ты-то ничего не имеешь против?

— Я не брошу тебя. Но все равно я сыта по горло. Тебе нельзя доверять с деньгами, и ты собираешься продолжать свои любовные интрижки.

— О нет, не буду. Клянусь.

— О Генри, будь же честен.

— Ладно — я постараюсь, а ты, Ширли, постарайся понять, что все эти связи ничего не значат. Есть только ты.

— Я думаю, мне пора самой завести интрижку! — сказала Ширли.

Генри сказал, что он не имеет права ее осуждать, и предложил пойти куда-нибудь развлечься и поужинать.

В этот вечер он был восхитительным компаньоном.

Глава 7

1

Мона Адамс созвала гостей на коктейль. Мона Адамс любила все коктейль-приемы, а свои особенно. Она охрипла, стараясь перекричать гостей. Коктейль-прием удался на славу.

На этот раз она кричала, приветствуя опоздавшего:

— Ричард! Замечательно! Откуда на сей раз — из Сахары или из Гоби?[199]

— Ни то и ни се. Из Феззана[200].

— Не слыхала такого. С кем ты хочешь поговорить? Пэм, Пэм, позволь представить тебе сэра Ричарда Уайлдинга. Он путешественник; знаешь — верблюды, риск, пустыни — как в самых захватывающих книгах. Он только что из — откуда-то из Тибета.

Она отвернулась и уже кричала кому-то следующему:

— Лидия! Я и не знала, что ты вернулась из Парижа! Замечательно!

Ричард Уайлдинг слушал Пэм, которая с жаром говорила:

— Я только вчера видела вас по телевизору! Какое волнующее знакомство! Расскажите…

Но у Ричарда Уайлдинга не было времени на рассказы.

На него обрушился еще один знакомый.

Наконец, сидя на диване с четвертым бокалом в руке, он заметил самую очаровательную девушку, какую ему доводилось видеть.

Кто-то сказал:

— Ширли, ты должна познакомиться с Ричардом Уайлдингом.

Ричард тут же подсел к ней.

— Как изматывают такие вечеринки! Я уж и забыл. Может, улизнем вместе куда-нибудь в тихое местечко, где можно выпить?

— С удовольствием, — сказала Ширли. — Здесь с каждой минутой все больше становится похоже на зверинец.

Довольные, что сбежали, они вышли на улицу. Вечерело, было прохладно. Уайлдинг остановил такси.

— Поздновато для выпивки, — сказал он, взглянув на часы, — к тому же мы и так выпили немало. По-моему, уместнее поужинать.

Он дал адрес маленького, но дорогого ресторана на Джермин-стрит.

Сделав заказ, он через стол улыбнулся своей гостье.

— Наконец-то со мной случилось нечто приятное после возвращения из диких мест. Я и забыл, как безобразны эти лондонские коктейль-приемы. Зачем люди на них ходят? Зачем я пошел? Зачем вы?

— Наверное, стадный инстинкт, — легко отозвалась Ширли.

От ощущения приключения у нее разгорелись глаза. Она смотрела на красивого загорелого мужчину напротив. Ей было приятно, что она увела с приема светского льва.

— А я все про вас знаю, — сказала она. — И я читала ваши книги!

— Я не знаю о вас ничего, только имя — Ширли. А дальше как?

— Глин-Эдвардс.

— И вы замужем. — Он остановил взгляд на кольце.

— Да. И живу в Лондоне, и работаю в цветочном магазине.

— Нравится ли вам жить в Лондоне, работать в цветочном магазине и ходить на коктейль-приемы?

— Не очень.

— А что бы вы хотели делать, или кем быть?

— Дайте подумать. — Ширли полуприкрыла глаза. — Я хотела бы жить на острове, далеко ото всех. Я жила бы в белом доме с зелеными ставнями и целыми днями абсолютно ничего не делала. На острове было бы полно фруктов, и громадные гирлянды, сплетенные из разных цветов, все чудно пахнут, и каждую ночь луна, а море по вечерам темно-красное…

Она вздохнула и открыла глаза.

— Почему все мечтают об островах? Я думаю, настоящий остров не будет таким красивым.

Ричард Уайлдинг мягко проговорил:

— Как странно, что вы так сказали.

— Почему?

— Я мог бы вам предложить такой остров.

— Вы хотите сказать, ваш собственный остров?

— Большая его часть моя. Он очень похож на тот, что вы описали. По вечерам море там винно-красное, а моя вилла белая с зелеными ставнями, цветы растут так, как вы описывали, в дикой путанице оттенков и запахов, и никто там никуда не спешит.

— Чудесно! Остров мечты.

— Но он реальный.

— Как же вы можете оттуда уезжать?

— Я неугомонный. Но когда-нибудь я туда вернусь и больше не уеду.

Пришел официант, принес первое блюдо и разрушил очарование. Они заговорили о повседневных вещах.

Под конец Уайлдинг подвез ее домой. Ширли не пригласила его зайти. Он сказал:

— Я надеюсь, мы еще встретимся?

Пожимая ей руку, он задержал ее дольше необходимого. Она вспыхнула и отняла ее.

Этой ночью ей снился остров.

2

— Ширли?

— Да?

— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Она кивнула.

Она не смогла бы описать последние три недели. Они были пронзительно нереальны. Она прошла сквозь них в состоянии некой прострации. Она понимала, что должна бы устать, — она и устала, но кроме усталости на нее снизошло изысканное, дурманящее ощущение нереальности происходящего.

И в этом дурмане сместились и изменились ценности бытия.

Генри и все с ним связанное отступили и растворились в тумане. На передний план дерзко выступила романтическая фигура Ричарда Уайлдинга — и заслонила собою все.

Она посмотрела на него серьезно и задумчиво.

— Ширли, разве ты меня нисколько не любишь?

— Не знаю.

Что же она чувствует? С каждым днем этот мужчина все больше и больше занимает ее думы. Его близость возбуждает. Она понимает, что это опасно, что она в любой момент может поддаться порыву страсти. Но она точно знает, что не хочет отказываться от встреч с ним.

Ричард сказал:

— Ширли, ты очень тактична. Ты никогда не говоришь о своем муже.

— А зачем?

— Но я многое слышал.

— Люди любят болтать.

— Он относится к тебе несправедливо и, кажется, не по-доброму.

— Да, Генри недобрый человек.

— Он не дает тебе того, что должен давать, — любовь, заботу, нежность.

— Генри меня любит — по-своему.

— Возможно. Но ты хочешь большего.

— Я привыкла.

— Но теперь ты хочешь. Хочешь свой остров, Ширли.

— О, остров! Это мечты.

— Мечта может стать реальностью.

— Не думаю.

— Она может стать реальностью.

На террасу, где они сидели, с реки набежал легкий ветерок. Ширли встала и запахнула на себе пальто.

— Не надо больше так говорить, — сказала она. — Это глупо и опасно, Ричард.

— Может быть. Но ты не любишь мужа, Ширли, ты любишь меня.

— Я жена Генри.

— Ты любишь меня.

Ширли снова сказала:

— Я жена Генри.

Она повторила это, как заклинание.

3

Когда она пришла домой, Генри лежал растянувшись на диване. На нем был белый фланелевый костюм.

— Кажется, я растянул мышцу. — Он сморщился от боли.

— Что ты делал?

— Играл в теннис в Роухэмптоне.

— Со Стивеном? Я считала, что ты поехал играть в гольф.

— Мы передумали. Стивен взял Мери, а четвертой была Джессика.

— Джессика — это та чернявая девица, с которой мы познакомились позавчера?

— Э-э… да.

— Она твоя нынешняя?

— Ширли! Я же тебе говорил, я обещал…

— Что значат обещания! Она — нынешняя, я вижу по глазам.

Генри хмуро сказал:

— Если ты хочешь выдумывать…

— Если я захочу выдумывать, — пробормотала Ширли, — я выдумаю остров.

— Почему остров?

Генри сел и сказал:

— У меня ноет все тело.

— Ты завтра лучше отдохни. Для разнообразия устрой спокойное воскресенье.

— Да, это будет неплохо.

Но наутро Генри объявил, что у него все прошло.

— Вообще-то мы договорились сегодня продолжить.

— Ты, Стивен, Мери и Джессика?

— Да.

— Или только ты и Джессика?

— Нет, мы все, — с легкостью ответил он.

— Какой же ты врун, Генри.

Но она сказала это беззлобно, даже с улыбкой. Она вспомнила молодого человека, которого встретила четыре года назад на партии в теннис. Как привлекательна была тогда эта его отстраненность — сейчас он был таким же отстраненным.

Смущенный юноша, который пришел на следующий день и изворачивался, разговаривая с Лаурой до прихода Ширли, — это тот же самый молодой человек, который теперь охотится за Джессикой.

«Генри не меняется, — подумала она. — Он не хочет меня ранить, но такой уж он человек. Всегда делает то, что хочет».

Заметив, что Генри прихрамывает, она решительно сказала:

— Я думаю, тебе нельзя сегодня играть в теннис, у тебя растяжение. Может, отложишь до следующей недели?

Но Генри хотел пойти, и пошел.

Вернулся он в шесть часов и упал на кровать. Вид у него был такой скверный, что Ширли встревожилась. Несмотря на протесты Генри, она позвонила и вызвала врача.

Глава 8

1

На следующий день, едва Лаура пообедала, как зазвонил телефон.

— Лаура? Это я, Ширли.

— Ширли, что случилось? У тебя такой странный голос.

— Я насчет Генри. Он в больнице. У него полиомиелит.

«Как у Чарльза, подумала Лаура, и ее мысли ринулись к событиям многолетней давности. Как у Чарльза».

Трагедия, которую в то время она не могла осознать по малости лет, вдруг обрела новое значение.

Мука, прозвучавшая в голосе Ширли, напомнила ей ее муки матери.

Чарльз умер. Умрет ли Генри?

Да, умрет ли Генри?

2

— Детский паралич — то же, что полиомиелит? — спросила она Болдока.

— Просто другое название. А в чем дело?

— У Генри полиомиелит.

— Бедняга. И ты хочешь знать, выживет ли он?

— Ну… да.

— И надеешься, что нет?

— Болдок, вы делаете из меня какое-то чудовище!

— Сознайся, юная Лаура, такая мысль у тебя мелькнула.

— У любого может промелькнуть ужасная мысль. Но я никому не желаю смерти, правда, не желаю.

Болдок задумчиво сказал:

— Да. Не думаю, что ты желаешь — теперь.

— Что значит теперь? А, вы имеете в виду старую историю про Вавилонскую блудницу? — Она не смогла сдержать улыбку от воспоминания детства. — Я пришла затем, чтобы сказать: теперь я не смогу каждый день вас навещать. После обеда я уезжаю в Лондон — чтобы побыть с Ширли.

— А она этого хочет?

— Конечно! — возмутилась Лаура. — Генри в больнице, она одна, ей нужен кто-то рядом.

— Возможно… Что ж, возможно. Правильно. Так и надо. Обо мне нечего беспокоиться.

Мистер Болдок, ныне полуинвалид, получал огромное удовольствие от преувеличенной жалости к себе.

— Дорогой мой, мне ужасно жаль, но…

— Но Ширли прежде всего! Ладно, ладно… кто я такой? Надоедливый старикан восьмидесяти лет, глухой, полуслепой…

— Болди…

Болдок вдруг усмехнулся и закрыл один глаз.

— Лаура, как же легко ты поддаешься на басни неудачников. Тот, кто жалеет сам себя, не нуждается еще и в твоей жалости. Жалость к себе занимает все свободное время.

3

— Как удачно, что я не продала дом! — сказала Лаура Болдоку.

Это было три месяца спустя. Генри не умер, но побывал на краю смерти.

— Если бы после первых симптомов он не пошел играть в теннис, дело не обернулось бы так серьезно.

— Плохо, да?

— Он останется инвалидом на всю жизнь, это определенно.

— Бедняга.

— Ему, конечно, не сказали. И я надеюсь, что есть шанс… но, возможно они просто хотели подбодрить Ширли. Все-таки удача, что я не продала дом. Странно, у меня было чувство, что я не должна его продавать. Я повторяла себе, что это смешно, что дом слишком велик для меня, что пока у Ширли нет детей, они не захотят жить за городом. Я изо всех сил старалась провернуть дело с детским домом из Милчестера, но сделка не состоялась, и теперь я могу отозвать бумаги, и Ширли сможет привезти сюда Генри после больницы. Правда, это будет через несколько месяцев.

— Ширли одобряет твой план?

Лаура нахмурилась.

— Нет, по каким-то причинам она не хочет. Я догадываюсь почему, — она быстро взглянула на Болдока. — Вы, наверное, знаете: Ширли могла рассказать вам то, чего не хотела говорить мне. У нее практически не осталось своих денег, да?

— Она не говорила мне, но я думаю, что это так, — сказал Болдок. — Думаю, Генри растратил и все свои деньги тоже.

— Мне многое рассказывали, — сказала Лаура. — Их друзья и другие люди. Это ужасно несчастливый брак. Он растратил ее деньги, он ею пренебрегал, изменял с другими женщинами. Даже сейчас, когда он так болен, я не могу его простить. Как можно было так обращаться с Ширли? Если кто и заслуживает счастья, так это Ширли. Она полна жизни, энергии — и веры, — Лаура встала и заходила по комнате. Она постаралась сдержать дрожь в голосе. — Почему я позволила им пожениться? Я же могла предотвратить или хотя бы задержать свадьбу, чтобы сестра успела разобраться, что он собой представляет. Но она так мучилась, так рвалась к нему. Я не могла не дать ей то, чего она хочет.

— Ну, ну, Лаура.

— Хуже того. Я хотела доказать, что у меня нет собственнических чувств, и я выпустила Ширли в жизнь, полную несчастий.

— Лаура, я тебе уже говорил, ты слишком много придаешь значения счастью и несчастью.

— Мне непереносимо видеть, как Ширли страдает! А вас, я вижу, это не волнует.

— Ширли, Ширли! Меня волнуешь ты, Лаура, — как всегда. С тех пор, как ты ездила на велосипедике по саду, важная, как судья. У тебя талант — страдать, и ты не стараешься его уменьшить, как другие, бальзамом жалости к себе. Ты совсем о себе не думаешь.

— При чем тут я? Не мой муж лежит с острым полиомиелитом!

— А такое впечатление, что твой! Знаешь, чего я хочу для тебя, Лаура? Хорошего, обыденного счастья. Мужа, озорных шумливых детей. Ты всю жизнь была малышка трагического склада, а тебе нужно другое. Не клади на свои плечи страдания всего мира — наш Господь Иисус Христос уже сделал это за тебя. Ты не можешь прожить жизнь за другого, даже если это Ширли. Помогать — да. Но не решать за других.

Побледнев, Лаура сказала:

— Вы не понимаете.

— Ты, как все женщины, носишься со всякой ерундой.

Лаура секунду смотрела на него, потом повернулась на каблуках и вышла из комнаты.

— Я паршивый старый дурак, вот кто я такой, — вслух сказал Болдок. — Каким был, таким и остался.

Дверь отворилась, и Лаура проскользнула к его креслу.

— Так и есть, старый чертушка, — сказала она и поцеловала его.

Она ушла, и Болдок лежал с закрытыми глазами в некотором смущении. В последнее время у него вошло в привычку разговаривать с самим собой, и сейчас он вознес свои молитвы в потолок.

— Последи за ней, Господи, — сказал он. — Я не могу. Думаю, с моей стороны было самонадеянностью и пытаться.

4

Услышав о болезни Генри, Ричард Уайдцинг написал Ширли письмо с обычными выражениями сочувствия. Месяц спустя он написал снова — с просьбой увидеться. Она в ответ написала:

«Думаю, нам лучше не встречаться. Теперь Генри — единственная реальность в моей жизни. Думаю, ты поймешь. Прощай».

На это он ответил:

«Ты сказала то, что я и ожидал услышать. Благослови тебя Бог, моя дорогая, отныне и навсегда».

«Вот оно и закончилось», — подумала Ширли…

Генри будет жить, но перед ней встала проблема практических трудностей: у них с Генри почти нет денег. Когда он, калека, выйдет из больницы, в первую очередь им нужен дом.

Очевидным ответом было — Лаура.

Великодушная, любящая, Лаура будет только рада, если Ширли с Генри приедут в Белбери. Но по понятным причинам Ширли этого очень не хотелось.

В характере Генри не осталось и следа былой легкости, он стал непослушным и привередливым инвалидом, и он сказал ей, что она сошла с ума.

— Не понимаю, почему ты против. Это же самая естественная вещь. Слава Богу, Лаура так и не продала дом. Там полно комнат. Хватит и нам, и чертовой няньке или санитару, если потребуется. Не понимаю, чего ты суетишься.

— А мы не могли бы жить у Мюриэл?

— Ты же знаешь, у нее был инсульт. Скоро может быть второй. У нее сиделка, она совсем ни бэ ни мэ, и половину дохода съедают налоги. Что плохого в том, чтобы поехать к Лауре? Она же нас приглашает?

— Конечно. Снова и снова.

— Вот и все. Почему ты не хочешь? Лаура тебя обожает.

— Она любит меня, но…

— А… Лаура обожает тебя и терпеть не может меня! Тем лучше для нее. Она станет злорадствовать, глядя на калеку, и наслаждаться.

— Перестань, Генри, ты же знаешь, что Лаура не такая.

— Какое мне дело, какая Лаура? Какое мне дело до других? Ты понимаешь мое положение? Понимаешь, что такое быть беспомощным, неподвижным, неспособным даже повернуться в кровати? Разве можно такого любить?

— Я люблю.

— Быть привязанной к инвалиду! Очень весело!

— Меня устраивает.

— Ты как все женщины, вы обожаете обращаться с мужчиной, как с ребенком. Я завишу от тебя, и ты этим наслаждаешься.

— Говори про меня что хочешь, я знаю, как это ужасно для тебя.

— Ничего ты не знаешь! Не можешь знать. Как бы я хотел умереть! Почему эти проклятые врачи не могут прикончить человека? Это единственно правильный выход. Давай утешай, говори сладкие вещи.

— Ладно, — сказала Ширли. — Я согласна. А то ты сойдешь с ума, и это будет для меня гораздо хуже.

Генри внимательно посмотрел на нее и невольно засмеялся.

— Берешь меня на пушку, — сказал он.

Месяц спустя Ширли написала Лауре.

«Дорогая Лаура, очень хорошо, что ты согласна принять нас. Не обращай внимания на то, что говорит Генри. Он всегда не выносил того, что ему не нравится, и сейчас в ярости. Для Генри то, что случилось, особенно ужасно».

На что последовал ответ Лауры, незамедлительный и нежный.

Две недели спустя Ширли с мужем-инвалидом приехали домой.

Любящие руки Лауры обняли Ширли, и та подумала — неужели ей когда-то так не хотелось приезжать домой?

Это ее дом. Она опять под защитой любви Лауры. Она опять чувствует себя ребенком.

— Дорогая Лаура, я так рада вернуться… Я так устала, так смертельно устала…

Лаура была потрясена видом сестры.

— Ширли, дорогая, тебе пришлось столько пережить… но теперь тебе больше нечего беспокоиться.

Ширли с тревогой сказала:

— Только не обращай внимания на то, что говорит Генри.

— Конечно, не буду. Это ужасно, особенно для такого мужчины, как Генри, — оказаться совершенно беспомощным. Пусть выпускает пары сколько хочет.

— О Лаура, я вижу, ты понимаешь…

— Я понимаю.

Ширли с облегчением вздохнула. Только в это утро она поняла, в каком же напряжении она жила все последнее время.

Глава 9

1

Перед тем как уехать за границу, сэр Ричард Уайлдинг заехал в Белбери.

Ширли прочитала его письмо за завтраком и передала Лауре.

— Ричард Уайлдинг. Это тот путешественник?

— Да.

— Я не знала, что он твой друг.

— Тебе он понравится.

— Пусть он приедет к ленчу. Ты хорошо его знаешь?

— Какое-то время я даже была влюблена в него.

— О! — Лаура уставилась на сестру. Она призадумалась…

Ричард приехал несколько раньше, чем его ждали. Ширли была у Генри, и его встретила Лаура. Она повела его в сад.

Про себя она подумала: «Вот человек, за которого Ширли должна была бы выйти замуж».

Ей понравилось его спокойствие, теплота, приветливость, и даже его властность. Если бы Ширли никогда не встречала Генри! Генри с его обаянием, ненадежностью и скрытой за всем этим безжалостностью!

Ричард вежливо спросил про больного. После обычного обмена любезностями Ричард Уайлдинг сказал:

— Я встречался с ним пару раз. Мне он не понравился. — И быстро спросил: — Почему вы не удержали ее от этого брака?

— Как бы я смогла?

— Можно было что-то придумать.

— Можно ли? Не знаю.

Никому из них не показалось это мгновенное сближение странным. Он серьезно сказал:

— Могу сказать вам, если вы еще не догадались, что я глубоко люблю Ширли.

— Я так и подумала.

— Только что в этом толку. Теперь она не оставит больного.

Лаура сухо сказала:

— А вы ожидали чего-то другого?

— Нет. Иначе она не была бы Ширли. Как вы думаете, она все еще его любит?

— Не знаю. Она его ужасно жалеет.

— Как он это переносит?

— Никак, — резко сказала Лаура. — У него нет ни терпения, ни мужества. Он — он просто изводит ее.

— Свинья!

— Надо его пожалеть.

— Я отчасти жалею. Но он всегда плохо с ней обращался. Вы знали об этом?

— Она никогда не говорила. Но я слышала.

— Ширли верная жена.

— Да.

После некоторого молчания Лаура сказала внезапно осевшим голосом:

— Вы правы. Я должна была предотвратить эту женитьбу. Любым путем. Ширли была очень молода. У нее не было времени разобраться. Да, это я виновата.

Он хмуро сказал:

— Вы позаботитесь о ней?

— Ширли — единственная, кого я люблю.

— Она идет, — предупредил он.

Они смотрели, как Ширли идет к ним по газону.

Он сказал:

— Она ужасно похудела и побледнела. Бедная девочка, моя милая храбрая девочка…

2

После ленча Ширли и Ричард прогуливались бок о бок вдоль ручья.

— Генри спит. Мне можно выйти погулять.

— Он знает, что я здесь?

— Я ему не сказала.

— Тебе тяжело приходится?

— Да, пожалуй. Что ни скажи, что ни сделай… Главное, ничем не могу помочь. Это так ужасно.

— Ты не против, что я приехал?

— Нет, если это для того, чтобы проститься.

— Ладно, простимся. Ты теперь никогда не оставишь Генри?

— Да, я его никогда не оставлю.

Он остановился и взял ее за руки.

— Только одно, моя дорогая. Если я тебе понадоблюсь — в любое время — ты напиши только одно слово: «Приходи». И я приду с другого конца земли.

— Милый Ричард.

— А теперь прощай, Ширли.

Он обнял ее. Ее усталое изголодавшееся тело словно ожило, затрепетало. Она принялась целовать его безудержно, отчаянно.

— Я люблю тебя, Ричард, люблю, люблю…

Наконец она прошептала:

— Прощай. Нет, не провожай меня…

Она вырвалась и побежала к дому.

3

Ричард Уайлдинг сквозь зубы выругался. Он проклинал Генри Глин-Эдвардса и болезнь под названием полиомиелит.

Болдок был прикован к постели. Более того, при нем были две сиделки, к которым он испытывал отвращение.

Единственным светлым пятном бывали визиты Лауры.

Дежурная сиделка тактично удалялась, и Болдок высказывал Лауре все свои чувства.

Голос его поднимался до душераздирающего фальцета.

— Проклятая хитрюга! «А как мы сегодня себя чувствуем?» Я ей сказал, что здесь только я один, если не считать ухмыляющейся косорылой обезьяны.

— Болди, это очень грубо.

— Ба! Сиделки толстокожие. Им все равно. Поднимут палец и скажут: «Ай-я-яй!» Как бы я хотел сварить эту женщину в кипящем масле!

— Не надо волноваться. Это вам вредно.

— Как там Генри? Все еще задается?

— Да. Генри — просто злой дух. Я стараюсь пожалеть его, но не получается.

— Ох уж эти женщины! Жестокосердые! Разводят сантименты над мертвой птичкой и тверже гвоздей, когда бедный парень прошел через ад.

— Это Ширли проходит через ад. А он — он просто повис на ней.

— Естественно. Зачем еще нужна жена, если на ней нельзя повиснуть в трудные времена?

— Я ужасно боюсь, что она сломается.

Болдок презрительно хрюкнул:

— Только не Ширли. Она выдержит. Она крепкий орешек.

— Она живет в жутком напряжении.

— Еще бы. Нечего было выходить за него замуж.

— Она же не знала, что его разобьет полиомиелит.

— Думаешь, ее бы это остановило? Как я слышал, романтический воздыхатель заявился сюда разыгрывать сцену любовного прощания.

— Болди, как вы все узнаете?

— Не закрываю глаз. Для чего еще сиделки, как не для того, чтобы разузнавать у них о скандалах местного масштаба.

— Это был Ричард Уайлдинг, путешественник.

— О да, во всех отношениях славный малый. Перед войной по глупости женился. На знаменитой проститутке с Пикадилли[201]. После войны сбежал от нее. Думаю, очень страдает, что свалял такого дурака. Уж эти мне идеалисты!

— Он милый, очень милый.

— Любезничаешь с ним?

— Он тот, за кого Ширли следовало бы выйти замуж.

— О, я было подумал, что ты присмотрела его для себя. Жаль.

— Я никогда не выйду замуж.

— Та-ра-рабумбия! — свирепо отозвался Болдок.

4

Молодой врач сказал:

— Миссис Глин-Эдвардс, вам нужно уехать. Сменить обстановку, отдохнуть — вот что вам необходимо.

— Но я не могу уехать. — Ширли была возмущена.

— Вы очень истощены и измучены. Предупреждаю вас. — Доктор Грейс заговорил настойчивее: — Если вы не позаботитесь о себе, вы просто свалитесь.

Ширли засмеялась.

— Со мной все будет хорошо.

Врач в сомнении покачал головой.

— Мистер Глин-Эдвардс очень утомительный пациент.

— Если бы он мог хоть немного смирить себя, — сказала Ширли.

— Да, он совсем не способен терпеть.

— Вы думаете, что я неправильно себя веду? Я раздражаю его?

— Миссис Глин-Эдвардс, вы его предохранительный клапан. Вам тяжело, но вы делаете благородное дело, поверьте.

— Спасибо.

— Продолжайте давать ему снотворное. Доза большая, но ночью ему надо отдыхать, раз он так себя изводит. Только не оставляйте лекарства там, где он может до них дотянуться.

Ширли побледнела.

— Вы же не думаете…

— Нет, нет, нет, — поспешно прервал ее врач. — Он не такой человек, чтобы что-то сделать над собой. Временами он грозится, но это просто истерика. Нет, опасность в том, что спросонья человек может забыть, что уже принял дозу, и повторит. Так что будьте осторожны.

— Конечно буду.

Она попрощалась и пошла к Генри.

Генри был сильно не в духе.

— Ну и наговорил! «Все идет удовлетворительно! Пожалуй, пациент несколько взвинчен! Не стоит об этом беспокоиться!»

— О Генри, — Ширли устало опустилась в кресло. — Не мог бы ты быть несколько добрее?

— Добрее к тебе?

— Да. Я так устала, так смертельно устала. Хоть изредка — будь добрым.

— Тебе не на что жаловаться. Не ты превратилась в кучку бесполезных костей. У тебя все хорошо.

— Значит, ты считаешь, что у меня все хорошо?

— Врач уговаривал тебя уехать?

— Он сказал, что я должна сменить обстановку и отдохнуть.

— Конечно же ты поедешь?

— Нет, я не поеду.

— Почему бы это?

— Не хочу оставлять тебя.

— Мне наплевать, уедешь ты или нет. Какой от тебя прок?

— Кажется, никакого, — тусклым голосом сказала Ширли.

Генри завертел головой.

— Где мои снотворные таблетки? Вчера ты мне их так и не дала.

— Дала.

— Не дала. Я проснулся, просил, а нянька наврала, что я их уже принимал.

— Принимал. Ты забыл.

— Ты собираешься вечером пойти в викариат?

— Нет, если ты этого не хочешь, — сказала Ширли.

— Ох, уж лучше ступай! А то все будут говорить, какой я негодяй. Я и няньке сказал, чтобы она шла.

— Я останусь.

— Незачем. Со мной будет Лаура. Вот забавно — я никогда не любил Лауру, но в ней есть что-то такое, что успокаивает, когда болен. Какая-то особая сила.

— Да, она такая. Она вселяет силу. Она лучше, чем я. По-моему, я только злю тебя.

— Иногда ты ужасно раздражаешь.

— Генри…

— Да?

— Ничего.

Перед тем как ехать в викариат, она зашла к Генри, и ей показалось, что он спит. Она наклонилась над ним. На глаза навернулись слезы. Она уже повернулась уходить, и тут он схватил ее за рукав.

— Ширли.

— Да, дорогой?

— Ширли, не надо меня ненавидеть.

— Что ты! Как бы я могла тебя ненавидеть?

Он забормотал:

— Ты такая бледная, худая… Я тебя замучил. Ничего не могу с собой поделать… Я всегда терпеть не мог болезни и боль. На войне я думал, что пусть лучше меня убьют, я не мог понять, как другие переносят ожоги или увечья.

— Я понимаю. Я понимаю…

— Я знаю, я эгоист. Но мне станет лучше — я имею в виду рассудок, а не тело. Мы могли бы с этим ужиться, если ты потерпишь. Только не бросай меня.

— Я тебя никогда не брошу.

— Я люблю тебя, Ширли… Люблю. Всегда любил. Кроме тебя, для меня никого не было — и не будет. Все это время ты была такой доброй, такой терпеливой. Я знаю, что сам я был сущим дьяволом. Скажи, что ты меня прощаешь.

— Мне нечего прощать. Я тебя люблю.

— Знаешь, радоваться жизни можно, даже если ты калека.

— Мы будем радоваться жизни.

— Не знаю как!

Дрожащим голосом Ширли сказала:

— Ну, во-первых, еда.

— И питье, — добавил Генри.

У него на лице возникла слабая тень прежней улыбки.

— Можно заняться высшей математикой.

— Лучше кроссвордами.

Он сказал:

— Завтра я опять буду дьяволом.

— Наверное. Теперь я не возражаю.

— Где мои таблетки?

— Сейчас дам.

Он послушно проглотил таблетки.

— Бедная старушка Мюриэл, — неожиданно сказал он.

— Почему ты о ней вдруг вспомнил?

— Вспомнил, как в первый раз привез тебя к ней. Ты была в желтом полосатом платье. Мне надо было почаще навещать Мюриэл, но она такая зануда. Ненавижу зануд. А теперь и сам стал занудой.

— Нет.

Снизу Лаура позвала: «Ширли!»

Она поцеловала его и сбежала по лестнице, переполненная счастьем. И торжеством.

Лаура сказала ей, что няня уже пошла.

— О, я опоздала? Бегу.

На ходу она обернулась и окликнула Лауру.

— Я дала Генри снотворное.

Но Лаура уже зашла в дом и закрывала за собой дверь.

Часть третья

Ллевеллин — 1956

Глава 1

1

Ллевеллин Нокс распахнул ставни гостиничных окон и впустил благоуханный ночной воздух. Перед ним рассыпались мерцающие огоньки города, за ними сияли огни гавани.

Впервые за несколько недель Ллевеллин ощутил мир и покой. Здесь на острове он сможет сделать остановку, осмыслить себя и свое будущее. В общих чертах будущее было ясно, но детали не прорисовывались. Он прошел через муку, опустошенность, бессилие. Скоро, очень скоро, он сможет начать новую жизнь. Простую, нетребовательную жизнь, как у всех, — но за одним исключением: он начнет ее в сорок лет.

Он вернулся в комнату, скромно обставленную, но чистую. Умылся, распаковал невеликий багаж и вышел из спальни. Спустился на два лестничных пролета в вестибюль гостиницы. Клерк за стойкой что-то писал; он поднял на Ллевеллина глаза вежливо, но без особого интереса или любопытства и снова ушел в работу.

Ллевеллин толкнул вращающуюся дверь и вышел на улицу. Воздух был теплый и влажный, насыщенный цветочными ароматами.

Ничего общего с застойным экзотическим воздухом тропиков. Было тепло ровно настолько, чтобы снять напряжение. Подстегивающий темп цивилизации остался позади. Остров словно отодвинут в прошлый век, когда люди занимались своими делами не торопясь, обдумывали все без спешки и стрессов, не изменяя намеченной цели. Были у них и нищета, и телесные болезни, и боль, но не было напряжения нервов, неистовой гонки, страха перед завтрашним днем, который непрерывно подстегивает людей цивилизованного мира.

Твердые лица деловых женщин, безжалостные лица матерей, гордых своими чадами, серые, измученные лица бизнесменов, занятых непрекращающейся борьбой, дабы не пойти ко дну вместе со всем, что им принадлежит, беспокойные усталые лица в толпе, где все борются за лучшую жизнь завтра или хотя бы за сохранение той, какая есть, — ничего этого не было во встречаемых им людях. Большинство прохожих задерживали на нем взгляд, отмечали, что он иностранец, и шли дальше, занятые собственной жизнью. Шли не спеша — наверное, просто вышли подышать свежим воздухом. Даже те, у кого была цель, не проявляли нетерпения: что не сделаешь сегодня — сделаешь завтра; друзья подождут чуть подольше и не рассердятся.

«Серьезные, вежливые люди, — думал Ллевеллин, — они редко улыбаются, но не потому, что им ipycrao, а потому, что улыбка не является для них инструментом светского общения, они улыбаются, когда им смешно».

Женщина с ребенком на руках подошла к нему и попросила милостыни, но автоматически, без эмоций. Слов он не понял, но протянутая рука и меланхолическая интонация создавали знакомый образ. Он положил ей на ладонь мелкую монету, она так же автоматически поблагодарила и ушла. Ребенок спал, прислонившись к ее плечу. Он был вполне упитанный, а ее лицо, хоть и усталое, не было ни измученным, ни истощенным. Просто такая у нее работа, такое ремесло Она выполняла ее механически, вежливо и достаточно успешно, чтобы обеспечить себе и ребенку пропитание и кров.

Он свернул за угол и пошел по улице, спускающейся к гавани Мимо прошли две девушки. Они разговаривали, смеялись, и, хотя не оборачивались, было видно, что они отлично понимают, что за ними шествует группа из четырех молодых людей.

Ллевеллин про себя усмехнулся. Такая, значит, манера ухаживать на этом острове. Девушки были красивы — гордые черноволосые красавицы не самой ранней юности; лет через десять или раньше они станут похожи на тех стареющих женщин, которые вперевалочку идут в гору, опираясь на руку мужа: толстые, добродушные, полные достоинства, несмотря на бесформенную фигуру.

По крутой узкой улочке Ллевеллин спустился к гавани. Там в кафе с широкими террасами сидели люди, пили разноцветные напитки из маленьких рюмочек. Перед кафе прогуливались целые толпы. И здесь люди снова отмечали Ллевеллина как иностранца, но не проявляли повышенного интереса Они привыкли к иностранцам. Приходили корабли, иностранцы сходили на берег, иногда на несколько часов, иногда чтобы пожить здесь, но недолго: гостиницы тут были скромные и лишенные такой роскоши, как водопровод и канализация. Глаза прохожих говорили: нам дела нет до иностранцев; они чужие и не имеют ничего общего с жизнью острова.

Незаметно для себя Ллевеллин умерил шаг. Поначалу он шагал бодрой поступью — так ходят американцы, знающие, куда направляются, и озабоченные тем, чтобы попасть туда возможно скорее.

Но здесь не было определенного места, куда ему нужно попасть. Он был просто человек, один среди таких же, как он.

С этой мыслью к нему пришла теплота, счастливое ощущение братства, нараставшее в нем в последние месяцы. Как описать это чувство близости, общности с ближними? Беспричинное, бесцельное и бесконечно далекое от снисходительности благотворителя, это было осознание любви и дружбы, которая ничего не дает и не требует взамен, не просит и не оказывает благодеяний. Это можно было бы назвать мгновением любви, охватившего тебя всепонимания, беспредельного блаженства — мигом, который по самой своей природе не может продлиться.

Как часто Ллевеллин слышал и произносил слова: «Твоя любовь и доброта к нам и ко всем людям»[202]. Человек тоже может испытать это чувство — но не может его удержать.

И вдруг он увидел, что здесь и заключается воздаяние, обещание будущего — до сих пор он этого не понимал. Пятнадцать с лишним лет он был этого лишен — чувства братства с людьми. Он держался особняком — человек, посвятивший себя служению. Но теперь, когда со славой, с мучительной опустошенностью покончено, он снова сможет стать человеком среди людей. Он более не призван служить — только жить.

Ллевеллин свернул и присел за столик в кафе. Он выбрал столик у стены, чтобы глядеть на другие столы, на прохожих, на огни гавани и стоящие в ней корабли.

Официант принес заказ и спросил мягким, музыкальным голосом:

— Вы американец, да?

— Да, — ответил Ллевеллин. — Американец.

Улыбка осветила серьезное лицо официанта.

— У нас есть американские газеты, я вам принесу.

Ллевеллин мотнул было головой, но сдержался.

Вернулся официант и с гордостью вручил ему два цветных американских журнала.

— Спасибо.

— К вашим услугам, синьор.

Журналы были двухлетней давности, и это было приятно — подчеркивало удаленность острова от течения жизни. Здесь, по крайней мере, он останется неузнанным.

Глаза его закрылись, он припомнил события последних месяцев.

«Это вы? Неужели? Я так и думала…»

«О, скажите, вы — доктор Нокс?»

«Ведь вы Ллевеллин Нокс, правда? О, я должна сказать вам, как я была расстроена, услышав…»

«Я так и знал, что это вы! Какие у вас планы, доктор Нокс? Я слышал, вы пишете книгу? Надеюсь, вы пришлете нам послание?»

И так далее, и так далее. На корабле, в аэропорту, в дорогих отелях, в безвестных гостиницах, в ресторанах, в поездах. Узнают, спрашивают, выражают сочувствие, расточают ласки — вот это было тяжелее всего. Женщины… Женщины с глазами как у спаниеля. Женщины с их страстью обожания.

А еще пресса. До сих пор он остается сенсацией. (К счастью, это ненадолго.) Грубые, отрывистые вопросы: «Каковы ваши планы? Что вы скажете теперь, когда?..

Можно ли считать, что вы верите?.. Не могли бы вы дать нам ваше послание?»

Послания, послания, послания! Читателям журнала, стране, мужчинам, женщинам, миру…

Но это ведь не его послания. Он был лишь рупором, проводником посланий — это совсем другое, но никто не хочет вникать.

Отдых — вот что ему сейчас нужно. Отдых и время. Время разобраться, что же он такое на самом деле и как ему быть дальше. Время… Время начать жить собственной жизнью в свои сорок лет. Он должен выяснить, что же произошло с ним за те пятнадцать лет, когда он, Ллевеллин Нокс, служил рупором для посланий.

Он пил цветной ликер из рюмки, глядя на людей, огни, гавань, и думал, что нашел подходящее место для своей цели. Ему не нужно одиночество пустынника. По натуре он не был ни отшельником, ни аскетом. В нем нет призвания к монашеству. Все, что ему нужно, — это разобраться, кто такой Ллевеллин Нокс. Как только он это поймет, он двинется дальше и начнет жизнь заново.

В сущности, все сводится к трем вопросам:

Что мне известно?

На что я надеюсь?

Что мне следует делать?

Сейчас он мог ответить только на один вопрос — на второй.

Вернулся официант и остановился возле столика.

— Хорошие журналы? — радостно спросил он.

Ллевеллин улыбнулся:

— Да.

— Правда, не очень свежие.

— Это не важно.

— Да. Что было хорошо год назад, хорошо и сейчас.

Он говорил тоном глубокого убеждения.

— Вы с корабля? С «Санта-Маргариты»? — Он мотнул головой в сторону пристани.

— Да.

— Она отплывает завтра в двенадцать, да?

— Наверное. Не знаю. Я остаюсь здесь.

— А, так вы приехали к нам? Здесь прекрасно, все так говорят. Вы пробудете до следующего корабля? Он придет в четверг.

— Может, и подольше.

— А, у вас здесь бизнес!

— Нет, у меня нет бизнеса.

— Обычно люди здесь подолгу не живут — только если у них бизнес. Они говорят, что гостиницы неважные и делать здесь нечего.

— Уверен, здесь можно делать то же самое, что и в любом другом месте.

— Для нас, кто здесь живет, — да. У нас своя жизнь, работа. А для приезжих нет. Хотя есть иностранцы, которые переехали сюда жить. Есть сэр Уайлдинг, англичанин. У него тут большое поместье, досталось от деда. Он теперь живет здесь, пишет книги. Очень знаменитый синьор, очень уважаемый.

— Вы имеете в виду сэра Ричарда Уайлдинга?

Официант кивнул.

— Да, его так зовут. Мы знаем его уже много-много лет. Во время войны он не мог приезжать, но после войны вернулся. Он еще рисует картины. Здесь много художников. В коттедже на Санта-Дольми живет француз. На другой стороне острова — англичанин с женой. Они очень бедные, а картины, которые он рисует, очень странные. Она еще режет фигурки из камня…

Неожиданно он оборвал себя и ринулся в угол, где перевернутый стул отмечал, что стол заказан. Он снял со стола стул и поставил его, слегка отодвинув, поклонился пришедшей женщине.

Она с благодарностью улыбнулась и села.

Она не сделала заказ, но он сразу же ушел. Женщина оперлась локтями о стол и стала смотреть на гавань.

Ллевеллин наблюдал за ней со все возрастающим удивлением.

Ее плечи покрывала вышитая испанская шаль — цветы на изумрудно-зеленом фоне, как на многих женщинах из тех, что прогуливались по улице, но он был уверен, что она американка или англичанка. Белокурые волосы выделяли ее среди прочих посетителей кафе. Стол, за которым она сидела, был наполовину скрыт свисающей массой ветвей бугенвиллеи[203] кораллового цвета. Должно быть, у любого сидящего за этим столом возникало чувство, будто смотришь на мир из пещеры, укрытой зеленью, особенно если глядеть на огни кораблей и их отражение в воде.

Девушка — ибо она была еще молода — сидела тихо, с видом кроткого ожидания. Официант принес ей бокал. Она поблагодарила его улыбкой, обхватила бокал обеими руками и продолжала глядеть на гавань, временами прикладываясь к бокалу.

Ллевеллин обратил внимание на кольца: на одной руке — с изумрудом, на другой — с россыпью бриллиантов. Из-под экзотической шали виднелось черное закрытое платье.

Она ни на кого не глядела, и окружающие лишь мельком глянули на нее, не проявив интереса. Было ясно, что ее здесь знают.

Ллевеллин гадал, кто она такая. У девушек ее класса сидеть одной в кафе не принято. Но она чувствовала себя свободно, будто совершала привычный ритуал. Возможно, скоро к ней кто-то присоединится.

Но время шло, а девушка оставалась за столиком одна. Она сделала легкое движение головой, и официант принес ей еще вина.

Примерно через час Ллевеллин сделал знак официанту, что хочет рассчитаться, и собрался уходить. Проходя мимо, внимательно посмотрел на нее.

Она не замечала ни его, ни окружающих. Она уставилась на дно стакана, не меняя выражения лица. Казалось, она где-то далеко.

Ллевеллин вышел из кафе, двинулся к гостинице по узкой улочке, но вдруг почувствовал: надо вернуться, заговорить с ней, предостеречь ее. Почему ему пришло в голову слово «предостеречь»? Почему он решил, что она в опасности?

Он покачал головой. В этот миг он ничего бы не смог предпринять, но был уверен, что прав.

2

Две недели спустя Ллевеллин Нокс все еще был на острове. Его дни шли однообразно: он гулял, отдыхал, читал, опять гулял, спал. Вечерами после ужина он шел в гавань и сидел в одном из кафе. Чтение из распорядка дня он вскоре вычеркнул: читать стало нечего.

Он жил, предоставленный самому себе, и знал, что так и должно быть. Но он не был одинок. Вокруг жили люди, он был одним из них, хотя ни разу с ними не заговаривал. Он не искал контактов и не избегал их — вступал в беседы с разными людьми, но все это было не более чем просто обменом любезностями с другими. Они его привечали, он их привечал, но ни один не вторгался в чужую жизнь другого.

В этих отстраненных приятельских отношениях было одно исключение. Он постоянно задумывался о той девушке, что приходила в кафе и садилась под бугенвиллеей. Хотя он одаривал своим вниманием несколько заведений на пристани, чаще всего он заходил в то кафе, которое выбрал первым. Здесь он несколько раз видел ту англичанку. Она появлялась всегда очень поздно, садилась за один и тот же столик, и он с удивлением обнаружил, что она остается, даже когда все другие уходят. Она была загадкой для него, но, похоже, ни для кого другого.

Как-то раз он заговорил о ней с официантом:

— Синьора, которая сидит там, — она англичанка?

— Да, англичанка.

— Она живет на острове?

— Да.

— Она приходит сюда каждый вечер?

Официант важно сказал:

— Приходит, когда может.

Ответ был любопытный, и позже Ллевеллин его вспоминал.

Он не спрашивал ее имя. Если бы официант хотел, чтобы он узнал его, он бы сказал. Парень сказал бы ему: «Синьора такая-то, живет там-то». Поскольку он этого не говорил, Ллевеллин заключил, что есть своя причина, почему иностранцу не следует знать ее имя.

Вместо этого он спросил:

— Что она пьет?

— Бренди[204],— коротко ответил официант и ушел.

Ллевеллин заплатил и попрощался. Он прошагал меж столиков к выходу и немного постоял на тротуаре, прежде чем влиться в толпу гуляющих.

Затем он вдруг круто развернулся и прошествовал твердой, решительной поступью, присущей его нации, к столику под бугенвиллеей.

— Вы не возражаете, — спросил он, — если я посижу и поговорю с вами минуту-другую?

Глава 2

1

Ее взгляд медленно переместился с огней гавани на его лицо. Какое-то время глаза оставались несфокусированными. Он почти ощущал, какое она прилагает усилие, — так далеко она была отсюда. С неожиданным приливом жалости он увидел, что она очень молода. Не только годами — ей было года двадцать три, двадцать четыре, — но и вообще какой-то незрелостью. Словно нормально развивавшийся бутон прихватило морозом, и с виду он остался таким же, как остальные — но ему уже не суждено расцвести. Он и не завянет: со временем он, не раскрывшись, опадет на землю. Он подумал, что она похожа на заблудившегося ребенка. Отметил также ее красоту. Девушка была прелестна. Любой мужчина признает ее красивой, выскажет готовность заботиться о ней, защищать ее. Как говорится, все очки в ее пользу. И вот она сидит, уставившись в непостижимую даль: где-то на недолгом, легком и явно счастливом пути она потеряла себя.

Расширенные темно-синие глаза остановились на нем. Она неуверенно сказала: «О?..»

Он ждал.

Потом она улыбнулась:

— Садитесь, пожалуйста.

Он пододвинул стул и сел. Она спросила:

— Вы американец?

— Да.

— Вы с корабля?

Ее глаза опять устремились к гавани. У причала стоял корабль. Там всегда стоял какой-нибудь корабль.

— Я приплыл на корабле, но не на этом. Я живу здесь уже почти две недели.

— Здесь редко остаются так надолго. — Это было утверждение, не вопрос.

Ллевеллин подозвал официанта и заказал Кюрасао[205].

— Разрешите что-нибудь вам заказать?

— Спасибо, — сказала она. И добавила: — Он знает.

Официант наклонил голову и ушел.

Они помолчали.

Наконец она сказала:

— Видимо, вам одиноко? Здесь мало англичан или американцев.

Он видел, что она думает, как спросить — почему он с ней заговорил.

— Нет, — сразу же сказал он. — Мне не одиноко. Я обнаружил, что рад остаться один.

— О да, это приятно, не правда ли?

Его удивило, с какой страстью она это произнесла.

— Я вас понимаю. Потому вы и приходите сюда?

Она кивнула.

— Чтобы побыть одной. А я пришел и помешал.

— Нет. Вы не в счет. Вы здесь чужой.

— Понятно.

— Я даже не знаю вашего имени.

— Хотите знать?

— Нет. Лучше не говорите. Я тоже не скажу свое.

Она с сомнением добавила:

— Но вам, наверное, уже сказали. В кафе меня все знают.

— Нет, не сказали. Я думаю, они понимают, что вам бы этого не хотелось.

— Понимают… У них у всех удивительно хорошие манеры. Не благоприобретенные, а от рождения. До того как я приехала сюда, ни за что бы не поверила, что естественная вежливость так замечательна — так благотворна.

Подошел официант с двумя бокалами. Ллевеллин заплатил.

Он посмотрел на стакан, который девушка обхватила обеими руками.

— Бренди?

— Да. Бренди очень помогает.

— Почувствовать себя одинокой?

— Да. Помогает — почувствовать свободу.

— А вы несвободны?

— Разве кто-нибудь свободен?

Он задумался. Она сказала эти слова без горечи, с какой их обычно произносят, — просто спросила.

— «Каждый носит свою судьбу за плечами» — так вы это чувствуете?

— Ну, не совсем. Скорее так, что твой жизненный курс вычислен, как курс корабля, и должно ему следовать, и, пока ты это делаешь, все хорошо. Но я похожа на корабль, внезапно сошедший с правильного курса. А тогда, понимаете, все пропало. Не знаешь, где ты, ты отдана на милость ветра и волн, и ты уже не свободна, что-то тебя подхватило и несет, ты в чем-то увязла… Что за чушь я несу! Все бренди виноват.

Он согласился.

— Отчасти бренди, несомненно. Так где же подхватило вас это нечто?

— О, далеко… все это далеко…

— Что же это было такое, от чего вам пришлось бежать?

— Ничего не было, абсолютно. В том-то и дело. Я ведь счастливая. У меня было все. — Она угрюмо повторила: — Все… О, не то чтобы у меня не было огорчений, потерь, не об этом речь. Я не горюю о прошлом. Не воскрешаю его и не переживаю заново. Не хочу возвращаться и даже идти вперед. Чего я хочу — так это куда-нибудь скрыться. Вот я сижу здесь, пью бренди, но меня нет, я уношусь за пределы гавани, дальше и дальше — в какое-то нереальное место, которого и нет вовсе. Как в детстве летаешь во сне: веса нет, так легко, и тебя уносит.

Глаза опять расширились и расфокусировались. Ллевеллин сидел и смотрел.

Она как будто очнулась.

— Извините.

— Не надо возвращаться, я ухожу. — Он встал. — Можно, я иногда буду приходить сюда и разговаривать с вами? Если не хотите, скажите. Я пойму.

— Нет, я бы хотела, чтобы вы приходили. До свиданья. Я еще посижу. Понимаете, я не всегда могу улизнуть.

2

Еще раз они разговаривали неделю спустя.

Как только он уселся, она сказала:

— Я рада, что вы не уехали. Боялась, что уедете.

— Пока еще не уезжаю. Рано.

— Куда вы отсюда поедете?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что ждете распоряжений?

— Что ж, можно и так выразиться.

Она медленно проговорила:

— В прошлый раз мы говорили обо мне. Совсем не говорили о вас. Почему вы приехали на остров? Была причина?

— Пожалуй, причина та же, по которой вы пьете бренди: уйти, в моем случае — от людей.

— От людей вообще или от каких-то конкретно?

— Не вообще от людей. От тех, кто меня знает или знает, кем я был.

— Что-то произошло?

— Да, кое-что произошло.

Она подалась вперед.

— Как у меня? Вы сбились с курса?

Он яростно мотнул головой.

— Нет. То, что случилось со мной, — неотъемлемая часть моей судьбы. Оно имело значение и цель.

— Но вы же сказали про людей…

— Дело в том, что люди не понимают. Жалеют меня, хотят затащить обратно — к тому, что завершено.

Она сдвинула брови.

— Не понимаю…

— У меня была работа. — Он улыбнулся. — Я ее потерял.

— Важная работа?

— Не знаю. — Он задумался. — Пожалуй, да. Но откуда нам знать, что важно, а что нет. Надо привыкнуть не полагаться на собственные оценки. Все относительно.

— Значит, вы бросили работу?

— Нет. — На его лице снова вспыхнула улыбка. — Меня уволили.

— О! Она чуть отшатнулась. — Вы были против?

— Еще бы. Любой был бы на моем месте. Но теперь все позади.

Она нахмурилась, глядя в пустой стакан. Повернула голову, и официант заменил пустой бокал полным.

Сделав два глотка, она сказала:

— Можно вас кое о чем спросить?

— Пожалуйста.

— Как вы думаете, счастье — это очень важно?

Он подумал.

— Трудный вопрос. Боюсь, вы сочтете меня ненормальным, если я скажу: счастье жизненно важно и в то же время не имеет никакого значения.

— Не могли бы вы выразиться яснее?

— Ну, это как секс. Жизненно важная вещь и в то же время ничего не значит. Вы замужем?

Он заметил тонкое золотое кольцо на пальце.

— Я дважды выходила замуж.

— Вы любили мужа?

Он употребил единственное число, и она ответила без колебаний:

— Я любила его больше всего на свете.

— Тогда оглянитесь на вашу совместную жизнь — что прежде всего приходит вам на ум? Как вы в первый раз вместе спали или что-то другое?

Внезапно ее охватил смех — короткая вспышка очаровательного веселья.

— Его шляпа.

— Шляпа?

— Да. В медовый месяц. Ее унесло ветром, и он купил местную — смешную соломенную шляпу, а я сказала, что она больше подходит мне. Ну я ее надела, а он надел мою — знаете, какую ерунду мы, женщины, носим на голове, и мы смотрели друг на друга и смеялись. Он сказал, что туристы всегда обмениваются шляпами, а потом сказал: «О Господи, как же я тебя люблю». — Ее голос прервался. — Никогда не забуду.

— Вот видите? — сказал Ллевеллин. — Волшебный момент единения, нескончаемой нежности, но не секс. Однако если с сексом нелады, брак разрушится. В некотором роде так же важна еда — без нее нельзя жить, но, пока вы нормально питаетесь, еда почти не занимает ваши мысли. Так и счастье — оно способствует росту, оно великий учитель, но оно не является целью жизни и само по себе не удовлетворяет человека.

Он мягко спросил:

— Так вы хотите счастья?

— Не знаю. Я и так должна быть счастливой, у меня для этого есть все.

— Но вы хотите большего?

— Меньшего, — быстро отозвалась она. — Я хочу от жизни меньшего. Всего слишком много. Слишком много. — И неожиданно добавила: — Это такое бремя.

Некоторое время они сидели молча. Наконец она сказала:

— Если хотя бы знать, чего я хочу. Знать, а не быть вечно недовольной дурой.

— Но вы же знаете: вы хотите сбежать. Почему же вы этого не делаете?

— Сбежать?

— Да. Что вас останавливает? Деньги?

— Нет, не деньги. Деньги у меня есть — не так много, но достаточно.

— Тогда что же?

— Много чего. Вам не понять. — Губы скривились в жалобной усмешке. — Как у Чехова — три сестры вечно стонут: в Москву! Но они никуда не едут, хотя в любой день могут пойти на станцию и купить билет до Москвы! Как и я могу купить билет на корабль, который уплывает сегодня вечером.

— И что же вас удерживает? — он ждал.

— По-моему, вы знаете ответ, — сказала она.

Он покачал головой.

— Нет, я не знаю ответа. Я стараюсь вам помочь его найти.

— Возможно, я похожа на чеховских трех сестер. Возможно, я на самом деле — не хочу.

— Возможно.

— Возможно, сбежать — просто та мысль, которой я тешусь.

— Вероятно. У всех у нас есть фантазии, помогающие сносить ту жизнь, которой мы живем.

— Побег — моя фантазия?

— Я не знаю. Это вы знаете.

— Ничего я не знаю, вообще ничего. У меня были все возможности, а я поступила неправильно. Но раз уж человек поступил неправильно, ему приходится идти этим путем и дальше, так ведь?

— Я не знаю.

— Вы не могли бы перестать это повторять?

— Прошу прощения, но это правда. Вы просите меня сделать заключение по поводу чего-то такого, о чем я ничего не знаю.

— Но это же основной принцип.

— Нет такого в природе — основной принцип.

Она широко раскрыла глаза.

— Вы хотите сказать, что не существует абсолютно правильного либо абсолютно неправильного?

— Нет, я не это имел в виду. Конечно, абсолютная истина есть, но она лежит так далеко за пределами нашего понимания, что мы имеем о ней лишь самое смутное представление.

— Но человек все-таки знает, что верно, а что — нет?

— Он просто следует общепринятым правилам повседневной жизни. Или, если пойдем дальше — своему инстинктивному ощущению. Но это нас может завести слишком далеко. Людей сжигали на кострах не садисты, а честные люди возвышенного склада ума, они верили, что это правильно. Почитайте законы Древней Греции: если человек отказывался отдать своего раба на пытку, считалось, что он противится правосудию. В Штатах какой-то честный богобоязненный священник забил до смерти своего любимого трехлетнего сына, потому что тот отказался повторять молитву.

— Какой ужас!

— Да, потому что время изменило наши представления.

— Как же тогда быть?

Ее прелестное лицо склонилось к нему, на нем было написано замешательство.

— Следовать своему пути, с кротостью и надеждой.

— Следовать своему пути… да, но мой путь, с ним что-то не то. Знаете, как если бы вязали свитер по выкройке и упустили петлю где-то в самом начале — и вот весь узор исказился.

— Этого не знаю, никогда не вязал.

— Почему вы не выскажете прямо свое мнение?

— Потому что тогда оно перестанет быть только моим мнением.

— Как это?

— Оно может повлиять на вас. Вы легко внушаемы.

Ее лицо опять нахмурилось.

— Да. Наверное, в этом вся беда.

Он подождал минутку, потом спросил как бы невзначай:

— Какая беда?

— Никакая. — Она смотрела на него с отчаянием. — Никакой беды. У меня есть все, чего может пожелать любая женщина.

— Опять вы обобщаете. Вы не любая женщина. Вы — это вы. У вас есть все, чего вы хотите?

— Да, да, да! Любовь, доброе отношение, деньги, роскошь, красивое окружение, общество — все. Все, что я сама бы выбрала для себя. Нет, дело во мне самой. Со мной что-то не в порядке.

Она с вызовом посмотрела на него. Как ни странно, ее утешило, когда он спокойно и твердо сказал:

— О да. С вами что-то не в порядке. Это очевидно.

Она отодвинула бокал с бренди и сказала:

— Можно я расскажу о себе?

— Если хотите.

— Может, тогда я сумею понять, когда же все пошло не так.

— Да, это помогает.

— В моей жизни все было очень мило и очень обыкновенно. Счастливое детство, милый дом. Я ходила в школу, делала все, что полагается, со мной никто никогда не обращался скверно; может, для меня было бы лучше обратное. Возможно, я была избалованным ребенком, хотя я так не считаю. После школы я шла домой, играла в теннис, танцевала, встречалась с молодыми людьми и гадала, какой работой заняться, — все очень обыкновенно.

— Выглядит как вполне прямой путь.

— А потом я влюбилась и вышла замуж. — Ее голос слегка изменился.

— И жили счастливо…

— Нет. Я любила его, но часто бывала несчастна. Вот почему я вас спрашивала, насколько это важно — быть счастливым.

Помолчав, она продолжала:

— Трудно объяснить. Я была не слишком счастлива, но все равно все было прекрасно: я этого хотела, сама это выбрала. Я вступила в эту жизнь не с закрытыми глазами. Конечно, я его идеализировала — как же иначе? Помню, однажды я проснулась очень рано, было часов пять. Это холодное, трезвое время, правда? И я поняла, я увидела, каким будет мое будущее, увидела, каков он — эгоистичный, безжалостный, но в то же время — очаровательный, веселый и легкомысленный — и что я люблю его, как никто, и скорее согласна быть несчастной замужем за ним, чем жить в покое и довольстве без него. И я подумала, что, если мне повезет и я буду не слишком глупа, я смогу справиться. Я признала тот факт, что люблю его больше, чем он когда-либо сможет полюбить меня, и что не надо требовать от него больше того, что он может дать.

Она остановилась, потом продолжала:

— Конечно, тогда я сказала это себе не так внятно, как теперь, но это чувство у меня было. Потом я опять восхищалась им, приписывала ему благородные качества, которых у него не было. Но был момент — такой момент, когда видишь далеко вперед, и от тебя зависит, идти дальше или повернуть обратно. В то холодное раннее утро я увидела, как мне будет трудно, как страшно, я подумала, не вернуться ли — но пошла дальше.

Он мягко спросил:

— И вы жалеете?..

— Нет, нет! — неистово выкрикнула она. — Я никогда не жалела! Прекрасна была каждая минута! Об одном только я жалею — что он умер.

В глазах ее была жизнь — больше не казалось, что она витает где-то в сказочной стране. К нему через стол потянулась страстная, живая женщина.

— Он умер слишком рано, — сказала она. — Как там Макбет сказал: «Она должна бы умереть попозже…»[206] У меня было такое чувство — он мог бы умереть попозже.

Он покачал головой.

— Так всегда кажется, когда люди умирают.

— Разве? Не знала. Он заболел. Я понимала, что он на всю жизнь останется инвалидом. Он не мог с этим смириться, он ненавидел такую жизнь и срывал зло на всех, особенно на мне. Но он не хотел умирать. Несмотря ни на что, он не хотел умирать. Из-за этого его смерть меня особенно возмущает. У него был, можно сказать, талант жить; он радовался даже половинке жизни, одной четверти! О! — Она страстно вскинула руки. — Я ненавижу Бога за то, что он его умертвил! — Она остановилась и, в смущении посмотрела на него. — Нельзя было говорить: я ненавижу Бога?

Он спокойно ответил:

— Лучше ненавидеть Бога, чем своих ближних людей. Богу мы не причиняем боли.

— Нет. Но Он может причинить ее нам.

— Что вы, это мы сами причиняем боль друг другу — и себе.

— А Бога делаем козлом отпущения?

— Он всегда им был. Он несет наше бремя — бремя наших мятежей, нашей ненависти, да и нашей любви.

Глава 3

1

Ллевеллин завел привычку совершать днем долгие прогулки. Он выходил из города по дороге, которая, петляя, вела в гору, оставляя позади город и пристань, создавая ощущение нереальности среди белого дня. Был час сиесты[207], и веселые цветные точки не мелькали ни у кромки воды, ни на дорогах и улицах. Здесь, на вершине холма, Ллевеллин встречал только козьих пастухов да мальчишек, которые развлекались тем, что распевали песни или играли на земле в какие-то свои игры с кучками камней. Они приветливо и серьезно здоровались с Ллевеллином, не удивляясь, — они привыкли к иностранцам с их энергичной походкой, распахнутыми на груди белыми рубашками, потными лицами. Они знали, что иностранцы — это или писатели, или художники; хоть немногочисленные, они были им не в новинку. Поскольку у Ллевеллина не было ни холста, ни мольберта, ни хотя бы блокнота, ребята принимали его за писателя и вежливо здоровались.

Ллевеллин отвечал им и шагал дальше.

У него не было определенной цели. Он оглядывал окрестности, но не это было важно. Важно было то, что копилось в душе, еще неясное и непознанное, но постепенно принимающее форму и размер.

Тропа привела его в банановую рощу. Здесь, в этом зеленом пространстве, его поразила мысль о том, как мгновенно может измениться цель и направление. Он не знал, сколь далеко простирается банановая роща, не знал, когда он это выяснит. Может, тропа будет совсем короткой, а может, протянется на мили. Человек может только продолжать свой путь. В конце концов окажешься там, куда приведет тебя тропа. Все, что ему подвластно — это движение, и ноги несут его по тропе, осуществляя его волю. Он может повернуть назад либо продолжать идти вперед. Он свободен, лишь постольку, поскольку целен и честен. Следовать пути с надеждой…

И тут внезапно банановая роща кончилась, и он вышел на голый склон холма. Чуть ниже, рядом с петляющей тропой какой-то человек сидел и рисовал на мольберте.

Ллевеллин видел его со спины — мощные плечи под тонкой желтой рубашкой и прилично поношенную широкополую шляпу, сдвинутую на затылок.

Ллевеллин спустился по тропе вниз. Поравнявшись с художником, он замедлил шаг и с неподдельным любопытством посмотрел на холст. Раз уж художник уселся рядом с дорожкой, значит, он не возражает, чтобы на него смотрели.

Работа была энергичной, написанной сильными яркими мазками, создающими общий эффект, без детализации — прекрасный образец мастерства, хотя и не несущий глубокого смысла.

Художник повернул к нему голову и улыбнулся.

— У меня это не призвание. Просто хобби.

Человеку было за сорок, в темных волосах уже блестела седина. Он был красив, но Ллевеллина тронула не столько его красота, сколько обаяние личности. Он излучал тепло и доброту — такого человека, раз встретив, долго не забудешь.

Художник вдохновенно произнес:

— Неизъяснимое наслаждение — смешивать на палитре яркие, сочные краски и размазывать их по холсту! Иногда знаешь, чего добиваешься, иногда нет, но удовольствие получаешь всегда. Вы художник? — Он бросил на Ллевеллина быстрый взгляд.

— Нет. Я оказался здесь случайно.

— A-а. — Его собеседник неожиданно шлепнул мазок розовой краски на то, что у него было морем. — Здорово, — сказал он. — Хорошо смотрится. Необъяснимая вещь!

Он бросил кисть на палитру, вздохнул, сдвинул ветхую шляпу еще дальше на затылок и повернулся, чтобы получше рассмотреть того, с кем разговаривает. С интересом прищурился.

— Извините, — сказал он, — вы случайно не доктор Ллевеллин Нокс?

2

Было мгновение ужаса, физически никак не проявившегося, и Ллевеллин бесцветно ответил:

— Это так.

Он имел возможность оценить тактичность собеседника. Тот сразу же сказал:

— Глупо с моей стороны. У вас было расстройство здоровья, не так ли? Я полагаю, вы приехали сюда подальше от людей. Что ж, вам не о чем волноваться. Американцы здесь редки, а местные жители интересуются только своими двоюродными и троюродными родственниками, рождениями, смертями и свадьбами, а я не в счет. Я здесь просто живу.

Он бросил взгляд на Ллевеллина.

— Вас это удивляет?

— Да.

— Почему?

— Просто жить, — по-моему, для вас этого маловато!

— Вы, конечно, правы. Сначала я не собирался здесь жить. Двоюродный дед оставил мне большое поместье. Выглядело оно неважно. Но постепенно выправилось и стало процветать. Интересно. Меня зовут Ричард Уайлдинг.

Ллевеллин знал это имя: путешественник, писатель, человек разнообразных интересов, широко образованный во многих областях — археология, антропология, энтомология. О сэре Ричарде Уайлдинге говорили, что нет предмета, которого бы он не знал, хотя он не претендовал на звание профессионала. Ко всем его достоинствам можно было добавить также скромность.

— Я о вас слышал, конечно, — сказал Ллевеллин. — И имел удовольствие прочесть некоторые ваши книги. Огромное удовольствие.

— А я, доктор Нокс, был на одном из ваших собраний, а именно в Олимпии[208] полтора года назад.

Ллевеллин удивился.

— Удивлены? — насмешливо спросил Уайлдинг.

— Честно говоря, да. Любопытно, зачем вы приходили?

— Честно говоря, чтобы посмеяться.

— Это меня не удивляет.

— К тому же не раздражает, как я вижу.

— А почему это должно меня раздражать?

— Ну, вы же человек, и вы верите в свою миссию — так я полагаю.

Ллевеллин слегка улыбнулся.

— Что ж, ваше предположение верно.

Уайлдинг некоторое время помолчал, а потом сказал с обезоруживающей искренностью:

— Знаете, это просто необыкновенно, что мы так вот встретились. После вашего собрания мне очень захотелось с вами познакомиться.

— Но ведь это было нетрудно сделать?

— В известном смысле да. Это входило в ваши обязанности! Но мне хотелось встретиться с вами совсем в другой обстановке — так чтобы вы могли послать меня к дьяволу, если бы пожелали.

Ллевеллин опять улыбнулся.

— Ну, теперь как раз такие условия. Я больше не имею никаких обязательств.

Уайлдинг проницательно посмотрел на него.

— Интересно, это по причине здоровья или мировоззрения?

— Я бы сказал, это вопрос предназначения.

— Гм… не слишком ясно.

Собеседник не отвечал.

Уайлдинг стал собирать рисовальные принадлежности.

— Давайте объясню, как я попал к вам в Олимпию. Поскольку я думаю, что вы не обидитесь на правду, ведь я не хочу вас обидеть. Я очень не любил — и сейчас не люблю — все эти собрания в Олимпии. Сказать вам не могу, как я не люблю массовые религиозные действа, управляемые через громкоговоритель. Это оскорбляет все мои чувства.

Он заметил, что Ллевеллин подавил усмешку.

— Вам кажется, что это смешно и слишком по-британски?

— О, я принимаю это как возможную точку зрения.

— Итак, я пошел посмеяться, как я уже сказал. Я подозревал, что буду оскорблен в лучших чувствах.

— А потом вы благословили это событие?

Вопрос был задан скорее в шутку, чем всерьез.

— Нет. Мои главные позиции не изменились. Мне не нравится, что Бога водрузили на коммерческий пьедестал.

— Даже коммерчески мыслящие люди в коммерческий век? Разве мы все приносим Богу плоды соответственно сезону?[209]

— Да, это так. Но меня поразило то, чего я совсем не ожидал, — ваша несомненная искренность.

Ллевеллин изумился.

— По-моему, это само собой разумеется.

— Теперь, когда я вас встретил, — да. Но ведь это могла быть и профессия, и только — уютная, хорошо оплачиваемая. У кого-то профессия — политика, почему же не сделать своим ремеслом религию? У вас есть ораторские способности, безусловно есть, и вы могли бы добиться успеха, если бы сумели хорошо себя преподнести. Или если бы вас преподнесли. Я полагаю, второе?

Это был даже не вопрос. Ллевеллин серьезно согласился:

— Да, меня вывели на широкую дорогу.

— Денег не жалели?

— Не жалели.

— Это, знаете ли, меня интригует. После того как я видел вас и слышал. Как вы могли с этим примириться?

Он перекинул ремень складного мольберта через плечо.

— Не зайдете ли как-нибудь ко мне на ужин? Мне будет очень интересно с вами поговорить. Мой дом вон там. Белая вилла с зелеными ставнями. Но если не хотите, так и скажите, не ищите причин для отказа.

Ллевеллин подумал и ответил:

— Я охотно зайду к вам.

— Отлично. Сегодня?

— Спасибо.

— В девять. Не передумайте!

И он зашагал вниз. Ллевеллин некоторое время смотрел ему вслед, потом продолжил свою прогулку.

3

— Так вам на виллу синьора сэра Уайлдинга?

Возница двухместной коляски-развалюхи проявил живой интерес. Его ветхий экипаж был весело расписан цветочками, а на шее лошади висели синие бусы. И лошадь, и коляска, и кучер были жизнерадостны и приветливы.

— Синьор сэр Уайлдинг очень симпатичный. Он здесь не чужой. Он один из нас. Дон Эстебаль, которому принадлежала вилла, был очень старый. Давал себя обманывать, целыми днями читал книги, и ему все время приходили новые книги. На вилле есть комнаты, уставленные книгами до потолка. Когда он умер, мы все думали — может, виллу продадут? Но приехал сэр Уайлдинг. Он бывал здесь мальчиком часто, потому что сестра дона Эстебаля была замужем за англичанином, и ее дети и дети ее детей всегда приезжали сюда на каникулы. Но после смерти дона Эстебаля имение перешло к сэру Уайлдингу, он переехал сюда жить, стал приводить все в порядок, потратил кучу денег. А потом началась война, и он уехал на много лет, но он говорил, что если его не убьют, то он вернется сюда — так и вышло. Два года назад приехал с новой женой и стал здесь жить.

— Так он женился дважды?

— Да. — Возница заговорщически понизил голос. — Его первая жена была плохая женщина. Красивая, да, но все время обманывала его с другими мужчинами — даже здесь на острове. Ему не следовало на ней жениться. Но во всем, что касается женщин, он неумный человек — слишком верит им.

И добавил, как бы извиняясь:

— Мужчина должен понимать, кому доверять, а сэр Уайлдинг не понимает. Ничего не знает о женщинах. Думаю, так и не узнает.

Глава 4

1

Хозяин виллы принимал Ллевеллина в низкой, узкой комнате, до потолка набитой книгами. Окна были открыты настежь, и откуда-то снизу доносилось нежное рокотание моря. Их бокалы стояли на столике возле окна.

Уайлдинг с радостью приветствовал его и извинился за отсутствие жены.

— Она мучается мигренями. Я надеялся, что здешняя мирная и тихая жизнь приведет к улучшению, но что-то не заметно. И врачи, кажется, не знают причины.

Ллевеллин выразил вежливое сочувствие.

— Она перенесла много горя, — сказал Уайлдинг. — Больше, чем может вынести девушка, а она была очень молода — да и сейчас тоже.

Видя выражение его лица, Ллевеллин мягко сказал:

— Вы ее очень любите.

Уайлдинг вздохнул.

— Слишком люблю — для моего счастья.

— А для ее?

— Никакая на свете любовь не возместит страданий, доставшихся на ее долю.

Он говорил горячо. Между ними уже установилась странная близость — в сущности, с первого момента знакомства. Несмотря на то, что у них не было ничего общего: национальность, воспитание, образ жизни, вера — все было различно, — они приняли друг друга без обычной сдержанности и соблюдения условностей. Как будто вдвоем выжили на необитаемом острове, а потом были долго разлучены. Они разговаривали легко и искренне, с детской простотой.

Потом пошли за стол. Ужин был превосходный, отлично сервированный, хотя непритязательный. От вина Ллевеллин отказался.

— Может, виски?

— Нет, спасибо, просто воду.

— У вас, простите, это принцип?

— Нет. Образ жизни, которому я больше не обязан следовать. Сейчас нет причин, по которым я не должен пить вино, просто я его не пью.

Поскольку гость произнес слово «сейчас» с ударением, Уайлдинг вскинул на него глаза. Заинтригованный, он открыл было рот, чтобы спросить, но сдержал себя и заговорил о посторонних вещах. Он был хорошим рассказчиком, с широким кругом тем. Он не только много путешествовал, бывал в разных частях земного шара, но имел дар все, что видел и испытал, живо представить слушателю.

Если вы хотели побывать в пустыне Гоби, или в Феззане, или в Самарканде, — поговорив с Ричардом Уайлдингом, вы как бы уже побывали там.

Его речь не была похожа на лекцию, он говорил естественно и непринужденно.

Ллевеллин получал удовольствие от беседы с ним, его все больше интересовал Уайлдинг сам по себе. Его магнетическое обаяние было несомненным, хотя и неосознанными, Уайлдинг не старался излучать обаяние, это получалось само собой. Он был человек больших способностей, проницательный, образованный, без надменности, он живо интересовался людьми и идеями, как раньше интересовался новыми местами. Если он и избрал себе область особого интереса… это был его секрет, он ничему не отдавал предпочтения и потому всегда оставался человечным, теплым, доступным.

Однако у Ллевеллина не было ответа на простейший, прямо-таки детский вопрос: «Почему мне так нравится этот человек?»

Дело было не в талантах, а в самом Уайлдинге.

Ллевеллину вдруг показалось, что он нашел разгадку. Потому что этот человек, несмотря на все свои таланты, снова и снова совершает ошибки и, будучи по натуре человеком добрым и мягким, постоянно натыкается на неприятности, принимая неправильные решения.

У него не было ясной, холодной и логичной оценки людей и событий; вместо этого была горячая вера в людей, а это гибельно, потому что основана на доброте, а не на фактах. Да, этот человек вечно ошибается, но он чудесный человек. Ллевеллин подумал: вот кого я ни за что на свете не хотел бы обидеть.

Они опять развалились в креслах в библиотеке. Горел камин — скорее для видимости. Рокотало море, доносился запах ночных цветов.

Уайлдинг откровенно сообщил:

— Я всегда интересовался людьми. Чем они живут. Это звучит хладнокровно и аналитично?

— Только не в ваших устах. Вы интересуетесь людьми, потому что любите их.

— Да. Если можешь чем-то помочь человеку, это следует делать. Самое достойное занятие.

— Если можешь, — повторил Ллевеллин.

Уайлдинг глянул на него недоверчиво.

— Ваш скепсис кажется очень странным.

— Это лишь признание огромных трудностей на этом пути.

— Неужели это так трудно? Человеку всегда хочется, чтобы ему помогли.

— О да, мы склонны верить, что каким-то загадочным образом другие могут добыть для нас то, чего сами мы не можем — или не хотим добыть для себя.

— Сочувствие — и вера, — серьезно сказал Уайлдинг. — Верить в лучшее в человеке — значит вызвать это лучшее к жизни. Люди отзываются на веру в них. Я в этом неоднократно убеждался.

— И по-прежнему убеждены?

Уайлдинг вздрогнул, будто задели его больное место.

— Вы можете водить рукой ребенка по листу бумаги, но, когда вы отпустите руку, ребенку все равно придется учиться писать самому. Ваши усилия могут только задержать развитие.

— Вы пытаетесь разрушить мою веру в человека?

Ллевеллин с улыбкой ответил:

— Я прошу вас иметь жалость к человеческой натуре.

— Побуждать людей проявлять лучшие…

— Значит заставлять их жить по очень высоким стандартам, стараться жить сообразно вашим ожиданиям, значит быть в постоянном напряжении. А излишнее напряжение приводит к коллапсу[210].

— Так что же, рассчитывать на худшее в людях? — язвительно спросил Уайлдинг.

— Приходится признать такую возможность.

— И это говорит служитель религии!

Ллевеллин улыбнулся.

— Христос сказал Петру, что тот предаст его трижды, прежде чем прокричит петух. Он знал слабость Петра лучше, чем знал это сам Петр, но любил его от этого не меньше.[211]

— Нет, — с силой возразил Уайлдинг. — Не могу с вами согласиться. В моем первом браке, — он запнулся, но продолжал, — моя жена — она была прекрасная женщина. Она попала в неудачные обстоятельства; все, что ей было нужно, — это любовь, доверие, вера. Если бы не война… Что ж, это одна из маленьких трагедий войны. Меня не было, она была одна, попала под дурное влияние.

Он помолчал и отрывисто добавил:

— Я ее не виню. Я допускаю: она жертва обстоятельств. Но в то время я был сражен. Я думал, что никогда не оправлюсь. Но время лечит…

Он сделал жест.

— Не знаю, зачем я вам рассказываю историю своей жизни. Лучше послушаю вашу. Вы для меня нечто абсолютно новое. Хочу знать все ваши «как» и «почему». На том собрании вы произвели на меня сильное впечатление. Не потому, что вы повелевали аудиторией — это и Гитлер умел. Ллойд Джордж[212] умел. Политики, религиозные лидеры, актеры — все могут это в большей или меньшей степени. Это дар. Нет, меня интересовал не производимый вами эффект, а вы сами. Почему это дело казалось вам стоящим?

Ллевеллин медленно покачал головой.

— Вы спрашиваете то, чего я сам не знаю.

— Конечно, тут сильная религиозная убежденность. — Уайлдинг говорил с некоторым смущением, и это позабавило Ллевеллина.

— Вы хотели сказать — вера в Бога? Так проще. Но это не ответ на ваш вопрос. Молиться Богу можно, опустившись на колени, в тихой комнате. Зачем публичная трибуна?

Уайлдинг нерешительно сказал:

— Видимо, вам казалось, что таким путем вы принесете больше добра, убедите большее число людей.

Ллевеллин в задумчивости смотрел на него.

— Из того, как вы это говорите, я заключаю, что вы неверующий?

— Не знаю, просто не знаю. В некотором роде верю. Хочу верить… Я безусловно верю в положительные качества людей: доброту, помощь падшим, честность, способность прощать.

Ллевеллин помолчал.

— Добродетельная Жизнь. Добродетельный Человек. Да, это легче, чем прийти к признанию Бога. Признать Бога — это трудно и страшно. Но еще страшнее выдержать признание Богом тебя.

— Страшнее?

Ллевеллин неожиданно улыбнулся.

— Это напугало Иова[213]. Он, бедняга, понятия не имел, что его ждет. В мире закона и порядка, поощрений и наказаний, распределяемых Всевышним в зависимости от заслуг, он был выделен. (Почему? Этого мы не знаем. Было ли ему нечто дано авансом? Некая врожденная сила восприятия?) Во всяком случае, другие продолжали получать поощрения и наказания, а Иов вступил в то, что казалось ему новым измерением. После достопохвальной жизни его не вознаградили стадами овец и верблюдов — наоборот, ему пришлось претерпеть неописуемые страдания, потерять веру и увидеть, как от него отвернулись друзья. Он должен был выдержать ураган. И вот, избранный для страданий, он смог услышать глас Божий. Ради чего все это? Ради того, чтобы он признал, что Бог есть. «Будь спокоен и знай, что я Бог». Ужасающее переживание. Этот человек достиг высшего пика. Но продолжаться долго это не могло. Конечно, трудно было об этом рассказывать, потому что нет нужных слов и невозможно духовное событие выразить в земных понятиях. И тот, кто дописал Книгу Иова до конца, так и не сумел понять, про что она; но он сочинил счастливый и высоконравственный конец, согласно обычаю того времени, и это было очень разумно с его стороны.

Ллевеллин помолчал.

— Так что, когда вы говорите, что я избрал трибуну, потому что мог сделать больше добра и обратить большее число людей, вы страшно далеки от правды. Обращение людей не измеряется количественно, а «делать добро» — выражение, не имеющее смысла. Что значит делать добро? Сжигать людей на кострах, дабы спасти их души? Возможно. Сжигать ведьм живьем как олицетворение зла? Для этого еще больше оснований. Поднимать уровень жизни обездоленных? Сейчас мы считаем, что важно это. Бороться против жестокости и несправедливости?

— С этим-то вы согласны?

— Я веду к тому, что все это — проблемы человеческого поведения. Что хорошо? Что плохо? Что правильно? Мы люди, и мы должны иметь ответы на эти вопросы ради лучшей жизни в этом мире. Но все это не имеет ни малейшего отношения к духовному опыту.

— A-а, начинаю понимать, — сказал Уайлдинг. — По-моему, вы сами обрели некий духовный опыт. Что это было? Как? Вы еще с детства знали?..

Он не закончил фразу. Медленно сказал:

— Или вы понятия не имели?

— Я понятия не имел, — сказал Ллевеллин.

Глава 5

1

Понятия не имел… Вопрос Уайлдинга увел Ллевеллина в далекое прошлое.

Вот он еще ребенок…

Особый аромат чистого горного воздуха щекочет ноздри. Холодная зима, жаркое засушливое лето. Маленькая, тесно сплоченная коммуна. Отец — шотландец, худой, суровый, почти угрюмый человек. Богобоязненный, честный и умный, несмотря на простоту жизни и призвания, он был справедлив и непреклонен, и несмотря на глубину чувств, никогда их не проявлял. Мать его была из Уэльса, черноволосая, с таким певучим голосом, что в ее устах любая речь звучала музыкой… Иногда вечерами она читала валлийские[214] стихи, которые написал ее отец к конкурсу бардов[215]. Дети не очень понимали язык, содержание оставалось туманным, но музыка стиха волновала Ллевеллина, будила смутные мечты. Мать обладала интуитивным знанием — не разумным, как у отца, а природной, врожденной мудростью. Она обводила глазами своих детей, задерживала взгляд на Ллевеллине, первенце, и в них он видел и похвалу, и сомнение, и что-то похожее на страх.

Мальчика тревожил ее взгляд. Он спрашивал: «Что такое, мама? Я что-то не так сделал?» На что она с доброй улыбкой отвечала:

— Ничего, детка. Ты у меня хороший сын.

А Ангус Нокс резко оборачивался и смотрел сначала на жену, потом на сына.

Это было счастливое детство, нормальная мальчишеская жизнь — не роскошная, даже скорее спартанская:[216] строгие родители, дисциплина, много домашней работы, ответственность за четверых младших детей, участие в жизни общины. Благочестивая, но ограниченная жизнь. И он ее принимал.

Но он хотел учиться, и отец поддержал его. Отец имел чисто шотландское почтение к образованию и хотел, чтобы его старший сын стал большим, чем простой землепашец.

— Ллевеллин, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, но многого не смогу. Тебе придется рассчитывать в основном на себя.

Так он и поступил. Он закончил колледж — на каникулах подрабатывал официантом в отеле, по вечерам мыл посуду.

Он обсуждал с отцом свое будущее. Учитель или врач? Определенного призвания у него не было. Обе профессии были ему близки. Наконец он остановился на медицине.

Неужели за все эти годы он не получал намека на посвящение, на особую миссию? Он пытался вспомнить.

Что-то было… да, оглядываясь назад с сегодняшних позиций, он понимал, что это было — нечто в то время непонятное. Похожее на страх — за обычным фасадом повседневной жизни таился непонятный страх. Особенно он ощущал его, когда оставался один, и поэтому он с готовностью включился в жизнь коммуны.

Примерно в это время он стал замечать Кэрол.

Он знал Кэрол всю жизнь. Она была на два года младше его, неуклюжая ласковая девочка, со скобкой на зубах и стеснительными манерами. Их родители дружили, и Кэрол проводила много времени в доме Ноксов.

2

В последний год обучения Ллевеллин приехал домой и увидел Кэрол другими глазами. Исчезли скобка и неуклюжесть, она стала хорошенькой кокетливой девушкой, которой все парни стремились назначить свидание.

До сих пор в жизни Ллевеллина не было девушек. Он упорно трудился и был эмоционально неразвит. Но тут в нем пробудилось мужское начало. Он стал заботиться о своем внешнем виде. Тратил свои скудные деньги на галстуки, покупал Кэрол коробки конфет. Мать улыбалась и вздыхала, видя, что сын вступил в пору зрелости. Пришло время, когда его заберет другая женщина. О женитьбе думать пока рано, но, когда придет время, Кэрол будет удачным выбором. Хорошо сложенная, воспитанная девица, с мягким характером, здоровая — лучше, чем неведомые городские девушки. «Все же она недостаточно хороша для моего сына», — подумала мать и тут же улыбнулась, решив, что так говорят все матери с незапамятных времен. Она нерешительно заговорила об этом с Ангусом.

— Рано еще, — сказал Ангус. — Парню еще надо пробиться. Но могло быть и хуже. Она девка неплохая, хотя пожалуй, не семи пядей во лбу.

Кэрол была нарасхват. Она ходила на свидания, но ясно давала понять, что на первом месте у нее Ллевеллин. Иногда она серьезно заговаривала с ним о будущем. Ей не нравилось, хоть она этого не показывала, какая-то неопределенность его намерений и отсутствие у него честолюбивых стремлений.

— Но у тебя будут более определенные планы, когда ты получишь диплом?

— О! Работу я получу, возможностей масса.

— Но ты в чем-нибудь будешь специализироваться?

— Так делают те, у кого есть к чему-то явная склонность. У меня нет.

— Ллевеллин Нокс, но ты же хочешь чего-то достичь?

— Достичь чего? — Он ее поддразнивал.

— Ну… чего-нибудь.

— Смотри, Кэрол, это жизнь. От сих до сих. — Он начертил на песке линию. — Рождение, раннее детство, школа, карьера, женитьба, дети, дом, упорная работа, отставка, старость, смерть. От одной метки к другой.

— Я не об этом, и ты это прекрасно знаешь. Я о том, чтобы ты сделал себе имя, добился успеха, поднялся наверх, чтобы все тобой гордились.

— Ну, не знаю, какое это имеет значение, — равнодушно сказал он.

— Я говорю, имеет значение!

— По-моему, важно то, как ты идешь по жизни, а не куда придешь.

— Никогда не слышала подобной ерунды. Ты что, не хочешь добиться успеха?

— Не знаю. Наверное, не хочу.

Неожиданно Кэрол как будто отдалилась от него, он был один, совсем один, и его охватил страх. Он задрожал. «Не я… кто-нибудь другой». Он чуть не произнес это вслух.

— Ллевеллин! — Голос Кэрол пробился к нему издалека. — Что с тобой? У тебя такой странный вид!

Он вернулся, он снова был с Кэрол, и она смотрела на него удивленно, со страхом. Его охватил прилив нежности — она его спасла, вытащила из нахлынувшего одиночества. Он взял ее за руку.

— Какая ты милая. — Он привлек ее к себе и застенчиво поцеловал. Ее губы ему отвечали.

Он подумал: «Вот сейчас можно сказать… что я люблю ее, что, когда получу диплом, мы можем обручиться. Попрошу ее подождать. В Кэрол мое спасение».

Но слова остались невысказанными. Он почти физически ощутил, как некая рука сдавливает его грудь, отталкивает, запрещает. Реальность ощущения встревожила Ллевеллина. Он встал.

— Кэрол, настанет день, и я тебе скажу…

Она подняла на него глаза и, довольная, рассмеялась. Она не торопила его. Лучше пусть все остается как есть. Ей очень нравится ее нынешняя счастливая жизнь, невинный девический триумф и множество поклонников. Будет время, и они с Ллевеллином поженятся. За его поцелуем она чувствовала страсть — она была в нем уверена.

Что же до того, что у него нет честолюбивых стремлений, — это не беда. Женщины этой страны уверены в своей власти над мужчинами. Женщины планируют и побуждают мужчин к активности — женщины и дети, их главное оружие. Они с Ллевеллином захотят обеспечить детям все лучшее — это и будет для него стимулом.

3

А Ллевеллин шел домой в глубоком замешательстве. Какое странное чувство он испытал! Напичканный лекциями по психологии, он стал опасливо анализировать себя. Сопротивление сексу? Откуда оно? За ужином он глядел на мать и гадал — может, у него эдипов комплекс?[217]

Тем не менее перед отъездом в колледж он обратился к ней за поддержкой. Он отрывисто спросил:

— Тебе нравится Кэрол?

Вот оно, с болью подумала мать, но ответила сразу же:

— Она милая девушка. Нам с отцом она очень нравится.

— Я хотел ей сказать… на днях..

— Что ты ее любишь?

— Да. Я хотел попросить ее, чтобы она меня ждала.

— Нет нужды говорить это, если она любит тебя, детка.

— Но я не смог сказать, не нашел слов.

Она улыбнулась.

— Пусть тебя это не беспокоит. В таких случаях у мужчин всегда язык отнимается. Твой отец сидел и таращился на меня день за днем с таким выражением, будто ненавидел меня, и все, что мог выговорить, это «Как дела?» и «Хороший денек».

Ллевеллин хмуро сказал:

— Было не совсем так. Будто какая-то рука оттолкнула меня. Будто мне это запрещено.

Она все поняла. Она медленно проговорила:

— Может быть, она не та, что тебе нужна. О… — Она проигнорировала его возражение. — Трудно решить, когда ты молод и кровь играет. Но у тебя внутри есть что-то такое — может быть, истинная твоя сущность, — которая знает, чего тебе не следует делать, и оберегает тебя от тебя самого.

— Что-то внутри…

Он смотрел на нее с отчаянием.

— Я ничего не знаю о самом себе.

Он вернулся в колледж. Дни его были заполнены работой или общением с друзьями, и страхи отошли. Он снова стал уверен в себе. Он прочел глубокомысленные труды о проявлениях юношеской сексуальности и успешно объяснил себе все про себя.

Колледж он закончил с отличием, и это тоже утверждало его в собственных глазах. И вернулся домой, уверенный в будущем. Он предложит Кэрол выйти за него замуж, обсудит с ней открывающиеся перед ним возможности. Он чувствовал невероятное облегчение оттого, что жизнь расстилается перед ним в ясной последовательности. Интересная работа, которую он сможет делать хорошо, и любимая девушка, с которой у него будет семья и дети.

Появившись дома, он окунулся во все местные развлечения. Они бродили в толпе, но в любой толпе он и Кэрол воспринимались как пара. Он редко бывал один, а когда ложился спать, ему снилась Кэрол. Сны были эротические, и он этому радовался. Все шло нормально, все было прекрасно, все — так, как должно быть.

Уверившись в этом, он встрепенулся, когда отец как-то спросил его:

— Что стряслось, парень?

— Стряслось? — Он уставился на отца.

— Ты сам не свой.

— Да ты что! Я себя отлично чувствую.

— Физически — возможно.

Ллевеллин посмотрел на отца. Сухопарый, отчужденный старик, с глубоко посаженными горящими глазами, медленно покачал головой.

— Временами мужчина должен побыть один.

Больше он ничего не сказал, повернулся и ушел, а Ллевеллина опять охватил необъяснимый страх. Он не хотел быть один. Он не может, не должен быть один.

Три дня спустя он подошел к отцу и сказал:

— Я поживу в горах. Один.

Ангус кивнул: «Да».

Эти горящие глаза — мистика — с пониманием смотрели на сына.

Ллевеллин подумал: «Что-то я унаследовал от него, о чем он знает, а я еще нет».

Почти три недели он провел в пустынной местности, один. С ним происходили любопытные вещи. Однако с самого начала он нашел состояние одиночества вполне приемлемым. Даже удивился, почему он долго противился этой идее.

Во-первых, он много думал о себе, своем будущем, о Кэрол. Эти темы были увязаны между собой, но ему не понадобилось много времени, чтобы осознать, что он смотрит на свою жизнь со стороны, как наблюдатель, а не как участник. Потому что его хорошо спланированное будущее не было реальным. Оно было логичным, последовательным, но оно не существовало. Он любит Кэрол, желает ее, но он на ней не женится. У него есть другое дело, пока неведомое. После осознания этой истины наступила новая фаза — ее можно было бы описать словом «пустота», великая, гулкая пустота. Он был ничто. В нем была пустота. Страха не было. Впустив в себя пустоту, он избавился от страха.

На этой фазе он почти ничего не ел и не пил. Временами ему казалось, что он теряет рассудок.

Перед ним, как мираж, возникали люди и сцены.

Пару раз он отчетливо видел одно лицо. Это было лицо женщины, она обернулась к нему в страшном возбуждении. Великолепные, изящные черты, впалые виски и крылья темных волос, и глубокие, почти трагические глаза. Однажды он увидел ее на фоне пламени, другой раз сзади виднелись туманные очертания церкви. Он с удивлением увидел, что на этот раз она была еще ребенком. Он понимал, что она страдает. Он думал: «Если бы я мог ей помочь…» — при этом зная, что помощь невозможна, что сама эта мысль лжива, ошибочна.

Другим видением оказался стол в офисе — гигантский стол светлого полированного дерева, а за столом мужчина с тяжелой нижней челюстью и маленькими неподвижными голубыми глазами. Человек подался вперед, как будто собрался заговорить, подчеркивая свои слова линейкой, которой он размахивал в воздухе. Потом он увидел угол комнаты в необычном ракурсе, там было окно, а за окном сосны, покрытые снегом. Между ним и окном было круглое, розовое лицо мужчины в очках, он смотрел на него сверху вниз, но когда Ллевеллин попытался получше его разглядеть, картина растаяла.

Ллевеллин думал, что эти видения — плод его фантазии. В них не было ни смысла, ни значения — только лица и обстановка, которой он никогда не видел.

Но вскоре видения исчезли. Пустота перестала быть обширной и всепоглощающей. Она съежилась и приобрела значение и смысл. Он больше не дрейфовал по ее волнам. Он впустил ее в себя.

Теперь он узнал нечто большее. И стал ждать.

4

Пыльная буря налетела внезапно — такие бури возникают в этих местах без предупреждения. Она вихрилась, свивалась в столбы красной пыли, казалась живым существом. И закончилась так же внезапно, как началась.

После нее особенно ощутимой казалась тишина. Все имущество Ллевеллина унес ветер, внизу в долине, хлопая и вертясь как сумасшедшая, носилась его палатка. Теперь у него ничего не было. Он был совершенно один в мире, ставшем вдруг покойным и новым.

Он почувствовал: то, чего он ждал, вот-вот совершится. Снова возник страх, но не прежний страх, порожденный сопротивлением неведомому. На этот раз, храня в своей душе успокоительную пустоту, он был готов принять то, что будет ему явлено. Боялся лишь потому, что теперь познал, сколь мала и незначительна его сущность.

Нелегко было объяснить Уайлдингу, что же случилось дальше.

— Видите ли, для этого нет слов. Но я отчетливо знаю, что это было. Это было признание Бога. Я бы сравнил это с тем, как слепой знал о солнце со слов зрячих, мог чувствовать его тепло руками, но однажды прозрел и увидел его.

Я всегда верил в Бога, но теперь я знал. Это было прямое личное знание, не поддающееся объяснению. Для человека — ужасающий опыт. Теперь я понимал, почему, приближаясь к человеку, Бог вынужден облечься в человеческую плоть.

Это продолжалось несколько секунд, потом я повернулся и пошел домой. Шел два-три дня, ввалился ослабевший и изможденный.

Он помолчал.

— Мать ужасно разволновалась, не могла понять, в чем дело! Отец, по-моему, о чем-то догадывался — по крайней мере, понял, что я получил некий духовный опыт. Я сказал матери, что мне были видения, которые я не могу объяснить, и она сказала: «В роду твоего отца были ясновидящие. Его бабка и сестра».

— После нескольких дней отдыха и усиленной кормежки я окреп. Когда другие заговаривали о моем будущем, я помалкивал. Я знал, что все образуется само собой. Я только должен буду принять его — но, что принять, я пока не знал.

Через неделю по соседству проходило большое молитвенное собрание. Мать хотела пойти, отец тоже шел, хотя и не слишком интересовался. Я пошел с ними.

Глядя на Уайлдинга, Ллевеллин улыбнулся.

— Вам бы это не понравилось — грубо, мелодраматично. Меня это не тронуло, я был разочарован. Люди по одному вставали и говорили о своих религиозных переживаниях. И тут я услышал приказ, явственно и безошибочно.

Я встал. Помню, ко мне обернулись лица.

Я не знал, что буду говорить. Я не думал, не рассуждал о свой веру. Слова были у меня в голове. Иногда они опережали меня, и мне приходилось говорить быстрее, чтобы не упустить их. Не могу передать, что это было. Если сказать, что пламя и мед, — вас это устроит? Пламя сжигало меня, но в нем была сладость подчинения — как мед. Быть посланником Бога и ужасно, и сладостно.

— А потом?

Ллевеллин Нокс воздел руки.

— Опустошение, полное опустошение. Должно быть, я говорил около сорока пяти минут. Я пришел домой, сел к огню, не в силах шевельнуть рукой. Мать поняла. Она сказала: «Таким же был мой отец после конкурса бардов». Она накормила меня горячим супом, согрела постель, положив в нее бутылки с горячей водой.

Уайлдинг пробурчал:

— Все необходимое дала вам наследственность. Мистика с шотландской стороны, поэтическая натура — из Уэльса, да и голос оттуда же. Убедительная картина творчества: страх, неуверенность, пустота, затем вдруг прилив сил, а после него слабость, опустошение.

Он помолчал, потом спросил:

— Не расскажете, что было дальше?

— Рассказать осталось немного. На следующий день я пошел к Кэрол. Я сказал ей, что не буду врачом, а стану проповедником. Сказал, что надеялся жениться на ней, но должен оставить эту надежду. Она не поняла. Она сказала: «Врач делает столько же добра, сколько священник». Я сказал, что дело не в том Мне приказано свыше, и я должен подчиниться. Она сказала — чепуха, что ты не можешь жениться, ты же не католический священник. А я сказал: «Все, что во мне есть, должно принадлежать Богу». Она не понимала — да и как бы она могла понять, бедное дитя? В ее словаре и слов-то таких не было. Я пошел к матери, попросил ее быть доброй к Кэрол и умолял понять меня. Она сказала: «Я понимаю. У тебя не осталось ничего, что бы ты мог дать женщине», а потом в ней что-то сломалось, она заплакала и сказала: «Я знала, я всегда это знала, в тебе было что-то особенное, не как у других. Ах, как это тяжело для жен и матерей!»

Она сказала: «Если бы ты ушел к женщине, это был бы нормальный жизненный путь, я могла бы подержать на руках твоих детей. Но таким путем ты уходишь навсегда».

Я уверял ее, что это не так, но мы оба знали, что, в сущности, так оно и есть. Человеческим связям… им суждено рваться.

Уайлдинг заерзал.

— Вы должны простить меня, но я не могу считать, что это жизненный путь. Любовь к человечеству, жалость к человечеству, служение человечеству…

— Я же не о жизненном пути говорю! Я говорю, что человек оказывается выделен — человек, который в чем-то превосходит собратьев, и в то же время он меньше их, и всегда об этом должно помнить: что он бесконечно меньше, чем они.

— Ну, я уже совсем перестал вас понимать.

Ллевеллин тихо проговорил скорее себе, чем собеседнику:

— Есть, конечно, опасность, — об этом забыть. Ко мне Бог был милостив, как я теперь понимаю. Я был во время спасен.

Глава 6

1

Последние слова слегка озадачили Уайлдинга. С оттенком смущения он сказал:

— Вы очень добры, что рассказали мне, что с вами было. Поверьте, с моей стороны это не было простым любопытством.

— Я знаю. Вы действительно интересуетесь каждым человеком.

— А вы необычный человек. Я читал в периодике сообщения о вашей карьере. Но меня интересовало не это. Детали касаются всего лишь фактической стороны дела.

Ллевеллин кивнул. Он все еще был во власти воспоминаний. Он вспомнил тот день, как поднялся на лифте на тридцать пятый этаж. В приемной его встретила высокая элегантная блондинка, она передала его крепкому плечистому молодому человеку, и наконец он попал в святая святых — офис магната. Сверкающая поверхность обширного светлого стола, ему навстречу встает и протягивает руку мужчина — тяжелая челюсть, маленькие пронизывающие глазки — совсем как у того, привидевшегося в пустыне.

— …рад познакомиться с вами, мистер Нокс. Как я понимаю, страна созрела для великого возвращения к Богу… вам надо помочь подать себя как следует… был бы результат, мы не постоим за ценой… был на двух ваших собраниях… большое впечатление… они ловили каждое ваше слово… это было великолепно… великолепно!

Бог и Большой Бизнес. Совместимы ли они? Почему бы нет? Если деловая хватка — Божий дар человеку, почему бы не поставить ее на службу Богу?

Ллевеллин не колебался, потому что этот человек и комната — это было часть предначертанного ему плана, показанного в видении. Это был его путь. Была ли в том человеке искренность — простейшая искренность, которая может показаться забавной, как наивные фигуры старинной резьбы на купели? Или он просто увидел некоторую деловую перспективу? Осознал, что Бога можно использовать для получения прибыли?

Ллевеллин этого так и не узнал, но его это не волновало. Это часть предначертанного ему пути. Он проводник посланий, не больше, подчиненное лицо.

Пятнадцать лет… От небольших собраний на открытом воздухе до лекториев, больших залов, огромных стадионов.

Лица, колышущаяся масса лиц, удаленные на расстоянии, встающие рядами. Ждущие, жаждущие…

А что он? Всегда одно и то же.

Холодность, отголоски страха, пустота, ожидание.

И вот доктор Нокс встает и… слова идут, спешат сквозь мозг, рвутся с губ… Не его слова — никогда это не были его слова. Но слава, экстаз от произнесения этих слов — это остается ему.

(Вот тут-то и таилась опасность. Странно, что он смог понять это только теперь.)

И последствия: льстивость женщин, сердечность мужчин, чувство смертельной усталости, тошнота, — а тут радушие, поклонение, истерия.

И он сам, хотя и пытался сделать все, что мог, больше не посланник Божий, а несовершенное человеческое существо, гораздо меньшее, чем те, кто смотрел на него с глупым обожанием, — потому что дар покинул его. В нем не осталось ничего от человеческого достоинства. Слабое, больное создание, полное отчаяния, черного, опустошающего отчаяния.

«Бедный доктор Нокс, — говорили люди. — У него такой усталый вид. Усталый. Все более и более усталый…»

Физически он был сильным человеком, но не настолько сильным, чтобы выдержать пятнадцать лет подобной жизни. Тошнота, головокружение, сердцебиение, провалы в памяти, обмороки — все ясно: полный износ организма.

Итак, горный санаторий. Лежишь без движения, уставившись в окно, за которым темные ветви сосен разрезают полотно неба, и круглое розовое лицо склоняется над тобой, и серьезные совиные глаза за толстыми стеклами очков.

— Курс лечения будет длительным. Наберитесь терпения.

— Да, доктор.

— К счастью, у вас сильный организм, но вы беспощадно его эксплуатировали. Сердце, легкие — все органы так или иначе затронуты.

— Хотите подготовить меня к тому, что мне предстоит умереть?

Вопрос был задан с легким любопытством.

— Нет, конечно. Мы вас снова поставим на ноги. Как я уже сказал, лечение будет длительным, но вы выйдете отсюда здоровым. Только…

Доктор колебался.

— Только что?

— Вы должны понять, доктор Нокс. В будущем вам следует вести тихую, спокойную жизнь. Больше никаких публичных выступлений. Ваше сердце этого не выдержит. Никаких трибун, никаких речей, никакого напряжения.

— Но после отдыха…

— Нет, доктор Нокс! Сколько бы вы ни отдыхали, мой приговор остается прежним.

— Понятно. — Он подумал. — Понятно. Израсходовался?

— Именно так.

— Израсходовался. Инструмент, который Бог использовал для своих целей. Хрупкий человеческий инструмент не выдержал. Изношен, отправлен в отставку, выброшен вон.

И что же теперь?

Вот в чем вопрос. Что дальше?

В конце концов, что ты такое, Ллевеллин Нокс?

Он должен это выяснить.

2

Голос Уайлдинга мягко вторгся в его думы.

— Имею ли я право спросить, каковы ваши планы на будущее?

— Нет у меня никаких планов.

— В самом деле? Возможно, вы надеетесь вернуться…

Ллевеллин прервал его с некоторой жесткостью в голосе:

— Назад пути нет.

— Какая-то иная форма деятельности?

— Нет. Полный разрыв. Так надо.

— Вам так сказано?

— Не в таких словах. Публичная жизнь исключается, это главное. Никаких выступлений. Значит, конец.

— Спокойное, тихое существование где-нибудь в глуши. Существование — это не для вас, я понимаю. Но стать священником в какой-нибудь церкви?

— Я был вестником, сэр Ричард. Это совсем другое дело.

— Извините. Кажется, я понимаю. Вам предстоит начать совершенно новую жизнь.

— Да, частную жизнь. Как и положено человеку. Мужчине.

— Так что же вас смущает и тревожит?

— Не в том дело… Видите ли, за те недели, что я живу здесь, я ясно понял, что я избежал огромной опасности.

— Какой опасности?

— Человек не выдерживает испытания властью. Она разлагает его — изнутри. Сколько еще я мог бы продержаться, пока в меня не заползла эта зараза. Я подозреваю, что она уже начала свое действие. В те моменты, когда я говорил перед огромными толпами людей, не начинал ли я думать, что это говорю я, что это я шлю им послания. Я знаю, что им следует и чего не следует делать. Я был уже не проводником посланий Бога, а представителем Бога. Понимаете? Человек, вознесенный над другими людьми.

Несколько успокоившись, он добавил:

— Господь в доброте своей спас меня от этого.

— И после всего, что случилось, ваша вера не уменьшилась?

Ллевеллин засмеялся.

— Вера? Мне это слово кажется странным. Разве мы верим в солнце, луну, стул, на котором сидим, землю, по которой ходим? Если есть знание, зачем еще вера? И выбросьте из головы мысль, что я пережил какую-то трагедию. Нет. Я шел заданным мне курсом — и сейчас иду. Правильно было то, что я приехал сюда, на остров; правильно будет, что я уеду, когда придет время.

— Вы хотите сказать, что получите… как вы это называете — приказ?

— О нет, не столь определенно. Но понемногу определится дальнейший курс, и он будет не только желательный, но и неизбежный. Тогда я начну действовать. Мне все будет ясно — куда я должен ехать и что делать.

— Так просто?

— Да. Попробую это объяснить. Это вопрос гармонии. Неверный курс — я имею в виду не зло, а ошибку — его сразу чувствуешь, как будто споткнулся во время танца или взял фальшивую ноту. — Поддавшись воспоминанию, он сказал: — Будь я женщиной, я бы сказал: как будто упустил петлю при вязании.

— Кстати о женщинах. Вы, видимо, вернетесь домой? Отыщете свою раннюю любовь?

— Сентиментальный конец? Вряд ли. К тому же Кэрол давным-давно замужем, у нее трое детей и преуспевающий муж. Наши с Кэрол отношения никогда не были чем-то серьезным, просто гулял парень с девушкой, вот и все.

— И в вашей жизни другой женщины не было за все эти годы?

— Слава Богу, нет. Если бы я встретил ее…

Он не докончил, оставив Уайлдинга в легком недоумении. Тот не мог знать, какая картина встала перед мысленным взором Ллевеллина: крылья темных волос, изящные височки, трагические глаза.

Ллевеллин знал, что настанет день и он встретит ее. Она так же реальна, как тот стол в офисе и окно санатория. Она существует. Если бы он встретил ее во время своего проповеднического служения, ему пришлось бы от нее отказаться. Тогда бы от него этого потребовали. Смог ли бы он это выполнить? Он не был уверен. Его темная леди не Кэрол, не легкое весеннее увлечение юноши. Но теперь от него не требовали жертвы. Теперь он свободен. И когда они встретятся… Он не сомневался, что встретятся. Когда, где, при каких обстоятельствах — неизвестно. Указаниями ему служили только каменная купель в церкви да языки пламени. Однако у него было ощущение, что он подошел очень близко, что скоро это случится.

Внезапно распахнулась дверь между шкафами, и он вздрогнул. Уайлдинг обернулся и, удивленный поднялся с кресла.

— Дорогая, я не ожидал…

На ней не было ни испанской шали, ни глухого черного платья — что-то прозрачное, струящееся, лилово-розовое, она как будто принесла с собой старомодный запах лаванды. Увидав Ллевеллина, она остановилась и уставилась на него странным, ничего не выражающим взглядом.

— Дорогая, как твоя голова, лучше? Это доктор Нокс. Знакомьтесь — моя жена.

Ллевеллин вышел вперед, пожал ее вялую руку и церемонно сказал:

— Рад познакомиться с вами, леди Уайлдинг.

В ее глазах появилась жизнь — чуть заметное облегчение. Она села в кресло, которое ей придвинул Уайлдинг, и заговорила в стремительном стаккато[218].

— Так вы доктор Нокс? Я про вас читала. Как странно, что вы приехали сюда, на остров. Зачем? То есть что вас заставило? Это необычно, правда, Ричард? — Она полуобернулась к нему и торопливо продолжала: — Правда же, обычно люди тут подолгу не живут. Приплывают — и уплывают. Куда? Не знаю. Покупают фрукты, соломенные шляпы и дурацких кукол, потом возвращаются на корабль, и корабль уходит. Куда они уплыли? В Манчестер?[219] В Ливерпуль?[220] А может, в Чичестер[221], наденут там плетеную соломенную шляпу и пойдут в церковь. Смешно. Люди вообще смешные. Говорят: «Не знаю, я прихожу или ухожу?» Моя няня так говорила. Но ведь это правда? Это жизнь. Приходит человек или уходит? Я не знаю.

Она покачала головой и вдруг засмеялась. Ллевеллин видел, что она покачнулась, когда садилась; он подумал: «Она вот-вот потеряет сознание. Интересно, муж знает?»

Но быстрый взгляд на Уайлдинга все ему объяснил. Этот опытный путешественник ничего не понимал. Он наклонился к жене, и лицо его осветилось любовью и тревогой.

— Дорогая, у тебя температура. Тебе нельзя было вставать.

— Мне лучше: я наглоталась таблеток, они снимают боль, но дурманят. — Она тихонько засмеялась и откинула со лба светлые, почти белые волосы. — Не хлопочи надо мной, Ричард. Дай лучше доктору Ноксу выпить.

— А тебе? Налить бренди? От него тебе станет лучше.

— Нет, мне лимонад.

Он подал ей стакан, и она с улыбкой поблагодарила.

— От пьянства ты не умрешь, — пошутил он.

Ее улыбка стала напряженной. Она сказала:

— Кто знает?

— Я знаю. Нокс, а вам чего? Виски? Безалкогольное?

— Бренди с содовой, если можно.

Она не сводила глаз с его стакана.

Вдруг она сказала:

— Мы могли бы уехать. Уедем, Ричард?

— С виллы? С острова?

— Ну да.

Уайлдинг налил себе виски и встал позади ее стула.

— Куда хочешь, дорогая. В любое время. Хоть сейчас.

Она вздохнула — долгий, глубокий вздох.

— Ты такой… такой добрый. Конечно, я не хочу уезжать. Да и разве ты можешь? Ты должен управлять имением. Наконец все уладилось!

— Это не имеет значения. На первом месте — ты.

— Я могла бы уехать одна… хотя бы ненадолго.

— Нет, мы поедем вместе. Я хочу, чтобы ты всегда чувствовала, что о тебе заботятся, что всегда есть кто-то рядом.

— Думаешь, мне нужен хранитель? — она неудержимо захохотала и так же внезапно умолкла, зажав рот рукой.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала, что я всегда с тобой, — сказал Уайлдинг.

— О, я это чувствую… всегда.

— Поедем в Италию. А хочешь, в Англию. Может, ты тоскуешь по Англии?

— Нет, — сказала она. — Никуда мы не поедем. Останемся здесь. Все будет так же, куда бы мы ни уехали. Везде одно и то же.

Она с мрачным видом поглубже уселась в кресло, потом вдруг взглянула через плечо вверх на Уайлдинга, на его озадаченное, встревоженное лицо.

— Дорогой Ричард. Ты так замечательно ко мне относишься. Ты так терпелив.

Он нежно проговорил:

— Пока ты это понимаешь, для меня нет ничего важнее.

— Я знаю — о, я это знаю.

Он продолжал:

— Я надеялся, что здесь ты будешь счастлива, но теперь вижу, что тебе не удалось отвлечься.

— Здесь доктор Нокс, — напомнила она.

Она повернулась к гостю и одарила его внезапной веселой улыбкой. Он подумал: «Каким чудным созданием она могла бы быть… была».

Она продолжала:

— Что касается острова и виллы — это земной рай. Ты так однажды сказал, и так оно и есть. Земной рай.

— А-а!

— Но я не могу его принять. Доктор Нокс. — В голосе опять послышалось стаккато, — вы не считаете, что надо иметь очень сильный характер, чтобы вынести рай? Как у тех старых благословенных первых христиан, о которых поется в гимне, которые сидели рядком под деревьями с коронами на головах, — я всегда считала, что короны ужасно тяжелые, — и снимали свои золотые короны у моря. Наверное, Бог разрешал снимать короны, потому что они были очень тяжелые, их нельзя носить все время. Некоторым достается слишком много всего, правда? — Она встала и снова покачнулась. — Я, пожалуй, пойду лягу. Ты был прав, Ричард, у меня температура. Но короны ужасно тяжелые. Жизнь здесь похожа на сбывшийся сон, только я больше не хочу снов. Я должна быть в другом месте, не знаю где. Если бы…

Она рухнула, и Ллевеллин, ожидавший этого, подхватил ее и передал Уайлдингу.

— Ее лучше уложить в постель, — отчетливо произнес он.

— Да-да. А потом я вызову врача.

— Ей достаточно поспать, — сказал Ллевеллин.

Ричард Уайлдинг посмотрел на него с недоумением.

Ллевеллин сказал:

— Позвольте, я помогу.

Они вынесли девушку через ту же дверь, в которую она вошла, потом по короткому коридору внесли в открытые двери спальни и бережно опустили ее на широкую резную кровать с дорогим парчовым пологом. Уайлдинг выглянул в коридор и позвал:

— Мария!

Ллевеллин, оглянувшись, прошел в ванную, заглянул в застекленный шкафчик и вернулся в спальню.

Уайлдинг нетерпеливо крикнул еще раз:

— Мария!

Ллевеллин двинулся к туалетному столику.

В это время вошла низенькая смуглая женщина, быстро прошла к кровати, наклонилась над потерявшей сознание девушкой и вскрикнула.

Уайлдинг отрывисто сказал:

— Посмотрите за ней. Я позвоню врачу.

— Не нужно, синьор. Я знаю, что делать. Назавтра она будет в порядке.

Уайлдинг неохотно вышел из комнаты.

Ллевеллин пошел за ним, но в дверях задержался и спросил у Марии:

— Где она это держит?

Женщина посмотрела на него и моргнула. Потом почти невольно взгляд ее переместился на стену позади него. Он оглянулся; там висела небольшая картина, пейзаж в стиле Коро[222]. Ллевеллин снял ее с гвоздя — под ней оказался старомодный стенной сейф, в котором женщины раньше хранили драгоценности, но от современных воров он защищать перестал. Ключ был в замке; Ллевеллин осторожно повернул его и заглянул внутрь. Кивнул и снова закрыл. Глаза его встретились с понимающими глазами Марии.

Он вышел из комнаты и пришел к Уайлдингу, который как раз вешал трубку.

— Врача нет, он отправился в тюрьму.

Старательно подбирая слова, Ллевеллин сказал:

— Мне кажется, Мария знает, что надо делать. Она уже не раз с этим справлялась.

— Да… Да, вы правы. Она очень предана моей жене.

— Я это заметил.

— Ее здесь все любят. Она вызывает любовь — любовь и желание защитить. Здешние люди остро чувствуют красоту, особенно когда красота страдает.

— И все-таки они на свой лад большие реалисты, чем англосаксы.

— Пожалуй.

— Они не прячутся от фактов.

— А мы?

— Очень часто. Какая прекрасная комната у вашей жены! Знаете, что меня в ней поражает? Что здесь нет запаха парфюмерии, как это водится у женщин. Только свежесть лаванды и одеколона.

Ричард Уайлдинг кивнул.

— Да, для меня запах лаванды связан с Ширли. А еще это возвращает меня во времена детства; так пахло в мамином шкафу с постельным бельем. Прекрасное белое полотно, и среди него разложены мешочки с лавандой, она шила их сама, набивала и клала в шкаф. Чистый свежий запах весны.

Он вздохнул, поднял глаза на гостя и увидал, что тот смотрит на него со странным выражением.

— Мне надо идти — сказал Ллевеллин и взял шляпу.

Глава 7

1

— Вы все еще ходите сюда?

Нокс задал этот вопрос после того, как отошел официант.

Леди Уайлдинг помолчала. Сегодня она не смотрела на гавань. Она смотрела в бокал, где блестела золотистая жидкость.

— Апельсиновый сок, — сказала она.

— Вижу. Жест?

— Да. Сделать жест тоже помогает.

— О, несомненно.

Она спросила:

— Вы сказали ему, что встречали меня здесь?

— Нет.

— Почему?

— Это причинило бы ему боль. Причинило бы боль вам. А кроме того, он меня не спрашивал.

— А если бы спросил, вы бы рассказали?

— Да.

— Почему?

— Потому что чем проще смотреть на вещи, тем лучше.

Она вздохнула.

— Интересно, как много вы поняли?

— Не знаю.

— Вы видите, что я не могу причинить ему боль? Вы видите, какой он хороший? Как верит в меня? Думает только обо мне?

— О да. Все вижу. Он хочет встать между вами и всеми вашими печалями, всем злом мира.

— Но это слишком.

— Да, это слишком.

— Раз во что-то угодил — и уже не можешь выбраться. Притворяешься, день за днем притворяешься. Но потом устаешь, и хочется крикнуть: «Перестаньте меня любить, перестаньте заботиться обо мне, перестаньте тревожиться, оберегать, следить!» — Она стиснула руки. — Я хочу быть счастлива с Ричардом. Хочу! Почему же у меня не получается? Почему я изнемогаю от всего этого?

— «Напоите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви»[223].

— Да, именно так. Это обо мне. Это моя вина.

— Почему вы вышли за него замуж?

— О! — Глаза ее расширились. — Очень просто. Потому что влюбилась в него.

— Понятно.

— Это было какое-то ослепление. Вы же понимаете, у него обаяние, он сексуально привлекателен.

— Да, понимаю.

— Но он был и романтически привлекательным. Один старик, который знал меня всю жизнь, предупреждал: «Крути любовь с Ричардом, но не выходи за него замуж». Он оказался прав. Видите ли, я была очень несчастна, а тут появился Ричард. Сон наяву. Любовь, и Ричард, и лунный свет, и остров. Поможет и никому не причинит вреда. Но вот я получила этот сон, эту мечту — но я не та, какой видела себя в мечтах Я всего лишь та, которая намечтала это.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Смогу я стать такой, какой я видела себя в мечтах? Хотелось бы.

— Не сможете, если никогда такой не были в реальности.

— Я бы уехала, но куда? Прошлое ушло, в него не вернуться. Надо бы начать все сначала, но я не знаю как или где. И в любом случае я не могла бы причинить боль Ричарду. Он и так много страдал.

— Разве?

— Да, из-за той женщины, на которой был женат. Она была прирожденная шлюха. Красивая, веселая, но абсолютно безнравственная. Он этого не понимал.

— Он и не мог бы.

— Она его бросила, и он ужасно переживал. Он обвинял себя, считал, что обманул ее ожидания. Знаете, он ее не обвинял, он ее — жалел!

— В нем слишком много жалости.

— Разве может быть слишком много жалости?

— Да, и это мешает прямо смотреть на вещи. К тому же это оскорбляет.

— Что вы имеете в виду?

— Оскорбление, как в молитве фарисея: «Господи, благодарю Тебя, что я не такой, как этот человек»[224].

— А вы разве никого не жалели?

— Жалел, я же человек. Но я этого остерегаюсь.

— Но какой же в этом вред?

— Жалость может привести к действиям.

— Которые могут быть вредными?

— Результаты могут быть очень вредными.

— Для вас?

— Нет-нет, что вы. Для другого человека.

— Что же делать человеку, если ему жаль кого-то?

— Оставить все в Божьих руках.

— Это безжалостно… грубо.

— Зато не так опасно, как поддаться жалости.

Она наклонилась к нему.

— Скажите, вы меня нисколько не жалеете?

— Стараюсь не жалеть.

— Почему?

— Чтобы не возбудить в вас жалости к себе самой.

— Вы думаете, я себя жалею?

— А вы не жалеете?

— Нет, — медленно сказала она. — Нет, не жалею. У меня все запуталось, и в этом виновата я сама.

— Обычно так и бывает, но в вашем случае это не обязательно так.

— Скажите… вот вы мудрый, вы проповедовали людям — что мне делать?

— Вы знаете.

Она посмотрела на него и вдруг засмеялась — весело и дерзко.

— Да. Я знаю. Очень хорошо знаю. Бороться.

Часть четвертая

Как это начиналось — 1956

Глава 1

1

Ллевеллин взглянул на дом, перед которым остановился.

Тот выглядел разбитым, как и улица, на которой стоял. В этой части Лондона царила разруха, принесенная войной. Впечатление было гнетущее. Ллевеллин приуныл. Поручение, которое ему следовало исполнить, было не из легких. Он не уклонился, но понимал, что будет рад, когда наконец выполнит его — так хорошо, как только сможет.

Он вздохнул, расправил плечи, поднялся по нескольким ступенькам и прошел сквозь вращающуюся дверь.

Внутри здания кипела деловая жизнь — но кипела четко и организованно. Из коридора доносились торопливые, но дисциплинированные шаги. Молодая женщина в темно-синей униформе остановилась возле него.

— Чем могу помочь?

— Я хочу видеть мисс Франклин.

— Извините, мисс Франклин не может сегодня никого принять. Я провожу вас в офис к секретарю.

Но он мягко настаивал:

— Это очень важно. Будьте добры, передайте ей это письмо.

Молодая женщина провела его в небольшую приемную и ушла. Через пять минут явилась подвижная приветливая толстушка.

— Я мисс Харрисон, секретарь мисс Франклин. Боюсь, вам придется подождать. Мисс Франклин занята с ребенком, который сейчас отходит от наркоза после операции.

Ллевеллин поблагодарил и стал расспрашивать. Она просияла и стала энергично рассказывать о Фонде Уорли для умственно неполноценных детей.

— Фонд старый, существует еще с восемьсот сорокового года. Его основатель, Натаниэль Уорли, был мельник. — Так все неудачно — фонды сократились, инвестиции уменьшились… цены выросли… виновата администрация. Но с тех пор как мисс Франклин стала управляющей…

Она просветлела лицом и затараторила еще быстрее.

Мисс Франклин явно была солнцем на ее небосводе. Мисс Франклин расчистила авгиевы конюшни[225], мисс Франклин реорганизовала то и это, мисс Франклин сражалась с властями и победила, и теперь, разумеется, мисс Франклин стала верховной правительницей, и все к лучшему в этом лучшем из миров.

Ллевеллин удивлялся, почему похвалы одной женщины другой звучат всегда так жалко и грубо. Едва ли ему понравится восхваляемая мисс Франклин — некая пчелиная матка: остальные женщины жужжат вокруг нее, а она растет и процветает благодаря своей власти.

Наконец его повели наверх, потом по коридору, и мисс Харрисон постучала в дверь и отступила, приглашая его войти в святая святых — личный офис мисс Франклин.

Она сидела за столом и выглядела хрупкой и страшно усталой. Она встала, пошла к нему навстречу, и он смотрел на нее в благоговейном изумлении.

Почти не дыша, он сказал:

— Это вы…

Она слегка нахмурилась, сдвинув брови, — он хорошо их знал. Это было то самое лицо — бледное, нежное, с большим печальным ртом, глубокими темными глазами, волосы разлетались от висков, как крылья. Трагическое лицо, думал он, хотя этот рот создан для того, чтобы смеяться, и нежность легко преображает гордое строгое лицо.

Она мягко сказала:

— Доктор Ллевеллин? Зять писал мне, что вы приедете. Вы очень любезны.

— Боюсь, известие о смерти сестры было для вас шоком.

— О да. Она была так молода!

Голос дрогнул, но она держала себя в руках. Он подумал: «Дисциплинированна, сама себя дисциплинирует».

В ее одежде было что-то от монахини: на ней было черное платье с белым воротничком.

Она тихо сказала:

— Лучше бы я умерла, чем она. Но, наверное, все так говорят.

— Не всегда. Только когда очень любят или когда собственная жизнь становится непереносимой.

Раскрыв глаза, она смотрела на него. Спросила:

— Так вы в самом деле доктор Ллевеллин Нокс?

— Был. Я называю себя доктор Мюррей Ллевеллин. Это спасает от бесконечных изъявлений соболезнования. Не приходится смущаться ни мне, ни людям.

— Я видела ваши фотографии в газетах, но я бы вас не узнала.

— Как и большинство людей. В новостях мелькают другие лица, да и я к тому же стал как-то меньше.

— Меньше?

— Не физически, конечно, а по значению.

Он переменил тему:

— Знаете, я привез некоторые личные вещи вашей сестры. Ваш зять полагает, что для вас это важно. Они у меня в гостинице. Может, поужинаете со мной? Или, если хотите, я привезу их сюда?

— Я буду рада их получить. Я хочу послушать все, что вы можете рассказать мне о Ширли. Я так давно ее не видела — три года. Я все еще не могу поверить, что она умерла.

— Я вас понимаю.

— Я хочу услышать о ней, но — не утешайте меня. Полагаю, вы верите в Бога. Ну а я нет! Извините, если вам это кажется грубым, но так вы лучше поймете, что я чувствую. Если Бог есть, то Он жесток и несправедлив!

— Потому что дал вашей сестре умереть?

— Не стоит спорить. Не говорите мне о религии, пожалуйста. Расскажите про Ширли. Я до сих пор не знаю, как произошел несчастный случай.

— Она переходила через улицу, ее сбил и переехал тяжелый грузовик. Она умерла мгновенно. Она не страдала.

— Ричард так и написал. Но я подумала — может, он жалеет меня и старается смягчить удар. Это на него похоже.

— Да. Но я не такой. Можете считать правдой, что ваша сестра умерла сразу и не страдала.

— Как это случилось?

— Это было поздно вечером. Ваша сестра сидела в уличном кафе, обращенном к гавани. Она вышла, не глядя пошла через дорогу, а из-за угла вынырнул грузовик и сбил ее.

— Она была одна?

— Совершенно одна.

— Но где же был Ричард? Почему его не оказалось рядом? Это так странно. Я не думала, что Ричард позволит ей пойти одной в кафе на ночь глядя. Я считала, что он о ней очень заботится.

— Вы не должны его обвинять. Он ее обожал. Следил за ней сколько мог. На этот раз он не знал, что она вышла из дома.

Она смягчилась.

— Понятно. Я напрасно его осуждала. — Она стиснула руки. — Это так жестоко, так несправедливо, так бессмысленно. После всего, что Ширли перетерпела, — только три года счастья.

Он долго не отвечал, наблюдая за ней.

— Простите, вы очень любили сестру?

— Больше всего на свете.

— И все же за три года ни разу с ней не повидались. Они приглашали вас, но вы к ним ни разу не ездили?

— Мне трудно оставить работу, найти замену себе.

— Возможно; но это можно было бы устроить. Почему вы не хотели поехать?

— Я хотела. Хотела!

— У вас были причины, чтобы не ехать?

— Я уже сказала вам: работа…

— Вы так сильно любите работу?

— Люблю? Нет. — Она удивилась. — Но это нужная работа. Эти дети относятся к категории, на которую раньше не обращали внимания. Я полагаю, что приношу пользу.

Она говорила с такой настойчивой серьезностью, что это показалось ему странным.

— Конечно, это полезное дело. Я нисколько не сомневаюсь.

— Здесь была полная разруха, я приложила много сил, чтобы поставить предприятие на ноги.

— Вы хороший руководитель, я это вижу. Вы — личность, вы умеете управлять людьми. Да, я уверен, что вы делаете нужное и полезное дело. Вас это развлекает?

— Развлекает? — Она уставилась на него.

— Это не иностранное слово. Работать может быть весело — если вы любите их.

— Кого?

— Детей.

Она медленно и печально сказала:

— Нет, я их не люблю — так, как вы говорите. Хотелось бы, но тогда…

— Тогда это будет радость, а не долг, так вы чувствуете? А вам нужен долг.

— Почему вы так считаете?

— Потому что это написано у вас на лице. Интересно, зачем это вам?

Он встал и беспокойно заходил по комнате.

— Что вы делали всю вашу жизнь? Это ужасно мешает, ужасно необычно — знать вас так хорошо и не знать ничего. Это… душераздирающее ощущение. Не знаю, как начать.

Его страдание было таким неподдельным, что она молча смотрела на него, выжидая.

— Я кажусь вам безумным. Вы не понимаете. С чего бы? Но я приехал в эту страну, чтобы увидеть вас.

— Привезти мне вещи Ширли?

Он нетерпеливо отмахнулся.

— Ну да, я думал, что это все. Выполнить то, на что у Ричарда не было сил. Но я и не догадывался, что это будете вы.

Он подался к ней всем телом через стол.

— Послушайте, Лаура, вам все равно пришлось бы узнать, так узнайте сейчас. Много лет назад, еще до того, как я приступил к своей миссии, мне были три видения. В роду моего отца бывали и ясновидцы, видимо, это передалось и мне. Я увидел три сцены так же ясно, как теперь вижу вас. Я видел большой стол и за столом человека с тяжелой челюстью. Я видел окно с видом на заснеженные сосны и круглое розовое лицо с совиными глазами. Со временем я встретил этих людей и участвовал в этих сценах. Человек за письменным столом оказался мультимиллионером, который финансировал мою миссионерскую поездку. Позднее я лежал в санатории и смотрел через окно на заснеженные сосны, а врач с круглым розовым лицом говорил, что моя жизнь и миссия закончена.

Третьей, кого я видел, были вы. Вы, Лаура, вы. Я узнал вас, как только увидел. Вы были моложе, чем сейчас, но с той же грустью в глазах, с таким же трагическим выражением на лице. Я не различил обстановку отчетливо, только на заднем плане неясные очертания церкви, а потом языки пламени.

— Пламя? — Она вздрогнула.

— Да. Вам пришлось пережить пожар?

— Однажды. Еще в детстве. Но церковь? Какая церковь — католическая, с Мадонной в голубом плаще?

— Ничего столь определенного не было. Ни красок, ни света. Холодно, все серое — да, и купель. Вы стояли возле купели.

Он увидел, как краски схлынули с ее лица. Она сжала виски.

— Это что-то означает для вас, Лаура? Что?

— «Ширли Маргарет Эвелин, во имя Отца и Сына и Святого Духа…» — Голос ее прервался. — Крещение Ширли. Я представляла крестную мать. Я держала ее и хотела уронить на камни! Чтобы она умерла! Я хотела, чтобы она умерла. И вот… она умерла…

Она закрыла лицо руками.

— Лаура, дорогая, я понимаю — о, я понимаю. Но огонь? Он тоже что-то означает?

— Я молилась. Да, молилась. Поставила свечку за исполнение желания. А знаете, какое у меня было желание? Чтобы Ширли умерла. И вот…

— Стоп. Не надо повторять, Лаура. Огонь — что случилось?

— В ту же ночь я проснулась. Почувствовала дым. Дом горел. Я подумала, что это ответ на мою молитву. А потом я услышала, как плачет ребенок, и вдруг все переменилось. Единственное, чего я хотела, — это спасти ее. И я спасла. На ней не было ни единой царапины. Я положила ее на траву. И ушло все — ревность, желание быть первой, — все ушло, осталась только любовь, я ужасно любила ее. С тех пор любила всю жизнь.

— Дорогая, о, дорогая моя.

Он опять наклонился к ней через стол.

— Вы понимаете, что мой приезд…

Открылась дверь, вошла мисс Харрисон.

— Приехал специалист, мистер Брэгг. Он в палате А и спрашивает вас.

Лаура встала.

— Я сейчас приду. — Мисс Харрисон выскользнула, а Лаура торопливо сказала: — Извините. Я должна идти. Если вы сможете передать мне вещи Ширли…

— Я бы предпочел поужинать с вами в моем отеле. Это «Виндзор», возле станции Черинг-Кросс. Вы можете сегодня вечером?

— Боюсь, сегодня не смогу.

— Тогда завтра.

— Мне трудно выходить по вечерам…

— У вас не будет дежурства. Я справлялся.

— Но у меня другие дела… встреча…

— Нет. Вы просто боитесь.

— Ну хорошо, я боюсь.

— Меня?

— Да, полагаю, вас.

— Почему? Думаете, что я сумасшедший?

— Нет. Вы не сумасшедший.

— Но вы все-таки боитесь. Почему?

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я не хочу нарушать… свой образ жизни. О, я сама не знаю, что говорю. И мне нужно идти.

— Но вы поужинаете со мной? Когда? Завтра? Послезавтра? До этого я не уеду из Лондона.

— Тогда сегодня.

— И покончим с этим? — Он засмеялся, и она, неожиданно для себя засмеялась вместе с ним. Потом она посерьезнела и пошла к двери. Ллевеллин отступил, пропуская ее, открыл перед ней дверь.

— Отель «Виндзор», восемь часов. Я буду ждать.

Глава 2

1

Лаура сидела перед зеркалом в своей маленькой квартирке. Она изучала свое отражение, и странная улыбка играла у нее на губах. В правой руке у нее была губная помада; она посмотрела, что написано на золоченом патрончике. «Роковое яблоко».

Она еще раз подивилась импульсу, подтолкнувшему ее зайти в роскошный отдел парфюмерии в магазине, мимо которого она проходила каждый день.

Продавщица представила ей на выбор помаду, она демонстрировала ее на тыльной стороне своей изящной руки с длинными пальцами и ярко-красными ногтями.

Пятна розового цвета, сиреневого, алые, каштановые, цикламен, иногда их было трудно даже отличить друг от друга, если бы не названия — фантастические названия.

«Розовая молния», «Старый ром», «Туманный коралл», «Спокойный розовый», «Роковое яблоко».

Лауру привлекло название, а не цвет.

Роковое яблоко… Оно несло с собой напоминание о Еве[226], искушении, женственности.

Сидя перед зеркалом, она стала осторожно красить губы.

Болди! Она вспомнила Болди, как он выдергивал вьюнок и читал ей лекцию. Что он говорил? «Покажи, что ты женщина, разверни знамена, иди за своим мужчиной..».

Что-то в этом роде. Не это ли она сейчас делает?

И она подумала: «Да, именно это. Только сегодня, единственный раз в жизни, я хочу быть женщиной, хочу, как другие, нарядиться, накраситься, чтобы привлечь мужчину. Никогда раньше не хотела. Считала, что я не такая. Но я такая. Только этого не знала».

Этот разговор с Болди так сильно врезался ей в память, что, казалось, старик стоит теперь рядом, одобрительно кивает своей большой головой и добродушно ворчит:

«Правильно, юная Лаура. Учиться никогда не поздно».

Милый Болди…

Всегда, всю жизнь у нее был Болди, ее друг. Единственный и верный друг.

Мысли унесли ее на два года назад, к его смертному одру. За ней послали, но когда она приехала, врач сказал, что он уже почти без сознания и вряд ли узнает ее.

Она села рядом с ним, обеими руками взяла его сморщенную руку и смотрела на него.

Он лежал неподвижно, иногда ворчал и пыхтел, как будто был чем-то раздражен. С губ срывались невнятные слова.

Однажды он открыл глаза и посмотрел на нее не узнавая. Он сказал:

— Где девочка? Пошлите за ней, неужели не можете? И не говорите глупости, что ей вредно смотреть, как человек умирает. Это опыт… а дети воспринимают смерть легко. Лучше, чем мы.

Она сказала:

— Я здесь, Болди. Я здесь.

Но он, закрывая глаза, проворчал:

— Умираю? Нет, я не умираю. Все врачи одинаковы, хмурые черти. Я им покажу.

И он снова впал в полубессознательное состояние, и лишь случайное бормотание выдавало, где блуждают его мысли, в каких воспоминаниях.

— Дурак чертов, никакого исторического чутья… — неожиданный смешок. — Старина Кертис со своей костной мукой. Мои розы лучше, чем его.

Потом она услышала свое имя.

— Лаура — ей надо купить собаку…

Это ее удивило. Собаку? Почему собаку?

Потом он говорил, видимо, с экономкой:

— …и выбросьте эту сладкую мерзость — ребенку хорошо, а меня тошнит смотреть на нее…

Конечно, это о том грандиозном чаепитии, которое стало событием в ее детстве. Сколько он хлопотал! Эклеры, меренги[227], печенье… Слезы подступили к глазам.

Вдруг он открыл глаза, он смотрел на нее, узнавал, говорил с ней. Тон его был непререкаемым:

— Не делай этого, юная Лаура. Тебе не надо было этого делать, ты знаешь. Ни к чему хорошему это не приведет.

И затем самым естественным образом повернул голову набок и умер.

Ее друг…

Ее единственный друг.

Лаура снова посмотрелась в зеркало. Она поразилась тому, что увидела. Неужели все дело — в темно-алой помаде, подчеркнувшей линию ее губ? Неужели это ее губы — полные, без малейших признаков аскетического? И вообще, в ней не было ничего аскетического, когда она изучала себя в зеркале.

Она вслух заговорила, споря с кем-то, кто был против:

— Почему мне нельзя выглядеть красивой? Один разочек? Только на вечер? Я понимаю, что поздно, но почему бы мне не испытать это? Будет что вспомнить…

Он сразу спросил:

— Что с вами случилось?

Она придала взгляду равнодушие, и вдруг ее охватило неожиданное смущение. Но она справилась с ними и, чтобы вернуть себе присутствие духа, стала разбирать Ллевеллина по косточкам.

С виду он ей понравился. Немолод, выглядит старше своих лет — из прессы она знала о нем, — но в нем проглядывала мальчишеская застенчивость, — непонятная и странно-обаятельная. Сочетание решимости и робости, взгляд — живой, исполненный надежды, словно все в мире ему ново и незнакомо.

— Ничего со мной не случилось. — Она позволила ему снять с нее пальто.

— О нет, случилось. Вы выглядите совсем не такой, как утром!

Она коротко сказала:

— Пудра и помада.

Он принял объяснение.

— Да, утром я заметил, что губы у вас бледнее, чем обычно у женщин. Вы были похожи на монахиню.

— Да… да, наверное.

— Сейчас вы выглядите чудесно, просто чудесно. Лаура, вы очаровательны. Не сердитесь, что я это говорю.

Она покачала головой.

— Я не сержусь.

«Говори это почаще! — кричал внутренний голос. — Повторяй еще и еще! Я никогда такого не слышала!»

— Мы будем ужинать здесь, в моей комнате. Я подумал, что вам это больше понравится. Но, может, я ошибся?

— Я думаю, что так будет лучше всего.

— Надеюсь, ужин будет прекрасным. Но все-таки побаиваюсь. Мне до сих пор не приходилось задумываться о еде. Я хотел бы, чтобы вам понравилось.

Она улыбнулась, села за стол, и он позвонил официанту.

Ей казалось, что все это ей снится. Потому что перед ней сидел не тот человек, который утром приходил в Фонд. Он стал моложе, энергичнее, увереннее в себе и ужасно старался угодить. Она вдруг подумала: «Таким он был в двадцать лет. Он многое упустил и теперь вернулся назад, чтобы найти».

Ее охватила грусть, даже отчаяние. Это неправда. Они разыгрывают представление — как это могло бы быть — юный Ллевеллин и юная Лаура. Смешно и трогательно — и вне времени — и все же непонятно — сладостно.

Они приступили к ужину. Еда была посредственная, но оба этого не замечали — оба они ощупью пробирались в Страну Нежности — и разговаривали, смеялись, не придавая значения тому, что говорят.

После того как официант принес кофе и вышел, Лаура сказала:

— Вы знаете обо мне довольно много, а я не знаю о вас ничего. Расскажите.

Он рассказал — о юности, о родителях, о своем воспитании.

— Они живы?

— Отец умер десять лет назад, мать — в прошлом году.

— Они… она очень гордилась вами?

— Мне кажется, отцу не нравилось то, какую форму приняла моя миссия. Его отталкивала экзальтация в религии, но он признавал, что другого пути у меня нет. Мать понимала лучше, она гордилась мной — моей мирской славой, как любая мать на ее месте, но она грустила.

— Грустила?

— Из-за того, что я многого лишился — простого, человеческого. И это отдалило меня от других людей — и от нее тоже.

— Понимаю.

Он продолжал рассказывать историю своей жизни — фантастическую, ни на что не похожую историю, иногда она возмущалась:

— Коммерческий подход!

— С технической стороны? О да.

Она сказала:

— Жаль, что я не очень понимаю. Хотелось бы понять. Все это было действительно очень важно.

— Для Бога?

Она отшатнулась.

— Нет, что вы. Я имею в виду вас.

Он вздохнул.

— Очень трудно объяснить. Я уже пытался объяснить Ричарду. Вопрос о том, стоит ли это делать, никогда не стоял — я был должен.

— А если бы вас занесло в пустыню — было бы то же самое?

— Да. Но не надо меня так далеко заносить. — Он усмехнулся. — Актер не может играть в пустом зале. Писателю нужно, чтобы его читали. Художнику — показывать свои картины.

— Не понимаю; вы говорите так, как будто результат вас не интересует.

— Я не могу знать, каков результат.

— Но ведь есть цифры, статистика, новообращенные — обо всем этом писалось черным по белому!

— Да, да, но это опять техника, суетные подсчеты. Я не знаю, каких результатов хотел Бог и какие получил. Лаура, поймите простую вещь: если среди тех миллионов, что сходились меня послушать, Богу была нужна всего одна душа, и, чтобы получить ее, он избрал такое средство — этого уже достаточно.

— Из пушки по воробьям!

— По человеческим меркам это так. Но это наши трудности. Нам приходится применять человеческие мерки в суждениях о Боге — что справедливо, а что несправедливо. Мы не имеем ни малейшего представления, чего в действительности Бог хочет от человека, хотя весьма вероятно, что Бог требует, чтобы человек стал тем, чем он мог бы стать, но пока об этом не задумывался.

— А как же вы? Чего теперь Бог требует от вас?

— О, очень просто: быть обычным мужчиной. Зарабатывать на жизнь, жениться, растить детей, любить соседей.

— И вас это удовлетворит?

— Чего же мне еще хотеть? Чего может еще хотеть человек? Я, возможно, в невыгодном положении, я потерял пятнадцать лет обыкновенной жизни. В этом вы можете мне помочь, Лаура.

— Я?

— Вы же знаете, что я хотел бы жениться на вас — ведь знаете? Вы должны понимать, что я вас люблю.

Она сидела, страшно бледная, и смотрела на него. Нереальность праздничного обеда кончилась, они стали самими собой. Вернулись туда, откуда пришли.

Она медленно проговорила:

— Это невозможно.

— Почему?

— Я не могу выйти за вас замуж.

— Я дам вам время привыкнуть к этой мысли.

— Время ничего не изменит.

— Вы думаете, что никогда не сможете меня полюбить? Извините, Лаура, но это неправда. Я думаю, что вы уже сейчас меня немножко любите.

Чувство вспыхнуло в ней языком пламени.

— Да, я могла бы вас полюбить, я люблю вас..

Он сказал очень нежно:

— Это замечательно, Лаура… дорогая Лаура, моя Лаура.

Она выставила вперед руку, как бы удерживая его на расстоянии.

— Но я не могу выйти за вас замуж. Ни за кого не могу.

Он посмотрел на нее.

— Что у вас на уме? Что-то есть.

— Есть.

— Ради добрых дел вы дали обет безбрачия?

— Нет, нет, нет!

— Простите, я говорю как дурак. Расскажите мне, дорогая.

— Да, я должна рассказать. Я думала, что никому не скажу.

Она встала и подошла к камину. Не глядя на него, она заговорила обыденным тоном:

— Муж Ширли умер в моем доме.

— Я знаю. Она мне говорила.

— Ширли в тот вечер ушла, я осталась с Генри одна. Он каждый вечер принимал снотворное, большую дозу. Уходя, Ширли сказала мне, что уже дала ему таблетки, но я уже закрыла дверь. Когда я в десять часов зашла к нему спросить, не надо ли ему чего, он сказал, что сегодня не получил свою дозу снотворного. Я достала таблетки и дала ему. Вообще-то он уже их принял, вид у него был сонный, как бывает в таких случаях, но ему казалось, что он их еще не пил. Двойная доза убила его.

— И вы чувствуете себя ответственной за это?

— Я отвечаю за это.

— Формально да.

— Более чем формально. Я знала, что он уже получил свою дозу. Я слышала, как Ширли это сказала мне.

— Вы знали, что двойная доза его погубит?

— Я знала, что это может случиться.

Она через силу добавила:

— Я надеялась, что это случится.

— Понятно. — Ллевеллин не проявил никаких эмоций. — Он был безнадежен, да? Я хочу сказать, он остался бы инвалидом всю жизнь?

— Это не было убийством из милосердия, если вы это имеете в виду.

— Что было потом?

— Я полностью признала свою ответственность. Меня не судили. Встал вопрос, не могло ли это быть самоубийством — то есть не сказал ли Генри мне нарочно, что таблеток не принимал, чтобы получить двойную дозу. Таблетки всегда лежали вне пределов досягаемости, чтобы он не мог их взять в приливе отчаяния или гнева.

— Что вы сказали на это предположение?

— Я сказала, что так не считаю. Что Генри ни о чем подобном не думал. Он продолжал бы жить долгие годы, а Ширли ухаживала бы за ним, страдала от его эгоизма и дурного характера, жертвовала для него своей жизнью. Я хотела, чтобы она была счастлива, имела свою жизнь. Незадолго до этого она познакомилась с Ричардом Уайлдингом, и они полюбили друг друга.

— Да, она мне рассказывала.

— При обычном ходе вещей она бы развелась с Генри. Но Генри-инвалида, больного, зависящего от нее, — такого Генри она никогда бы не бросила. Даже если уже не любила. Ширли была верна, она самый преданный человек, какого я знала. Как вы не видите? Я не могла стерпеть, что вся ее жизнь будет разбита, потеряна. Мне было все равно, что станет со мной.

— Но вас оправдали.

— Да. Иногда я об этом жалею.

— Да, у вас должно возникать такое чувство. Но они ничего бы и не могли сделать. Даже если это не было ошибкой и если врач подозревал, что вы поступили так из милосердия, или даже не из милосердия, он понимал, что уголовного дела не будет, и не стал бы его поднимать. Другое дело, если бы заподозрили Ширли.

— Вопрос даже не возникал. Горничная слышала, как Генри сказал мне, что таблеток ему не давали, и просил дать.

— Да, для вас все сошло легко — очень легко. Что вы теперь об этом думаете?

— Я хотела, чтобы Ширли была свободна…

— Оставим Ширли в покое. Речь о вас и о Генри. Что вы думаете насчет Генри? Что для него это было к лучшему?

— Нет.

— Слава Богу.

— Генри не хотел умирать. Я его убила.

— Вы сожалеете?

— Вы хотите знать, сделала ли бы я это еще раз? Да.

— Без угрызений совести?

— Угрызений… О да, это было злое дело, я знаю. С тех пор я живу с этим чувством. Я не могу забыть.

— Отсюда Фонд для неполноценных детей? Добрые дела? Суровый долг в искупление вины?

— Это все, что я могу сделать.

— Ну и как, помогло?

— Что вы имеете в виду? Это полезное дело, мы оказываем помощь…

— Я имею в виду не других, а вас. Вам это помогло?

— Не знаю…

— Вы хотели наказать себя?

— Я хотела компенсировать зло.

— Кому? Генри? Но Генри мертв. И, насколько я знаю, его меньше всего беспокоили неполноценные дети. Посмотрите правде в лицо, Лаура: вы ничего не можете возместить.

Она замерла, как будто получила удар. Затем она откинула голову, лицо опять порозовело, она посмотрела на него с вызовом, и его сердце забилось; он ею восхищался.

— Вы правы, — сказала она. — Я правда пыталась обмануть себя, но вы показали, что мне это не удастся. Я говорила, что не верю в Бога, а на самом деле я верю. Я знаю, что мой поступок — зло. В глубине души я знаю, что буду за это проклята. Но я не раскаиваюсь. Я пошла на это с открытыми глазами. Я хотела, чтобы у Ширли была возможность стать счастливой, и она была счастлива. О, я знаю, счастье длилось недолго, только три года. Но даже если у нее было всего три года счастья и она умерла молодой — дело того стоило.

Глядя на нее, Ллевеллин испытал сильнейшее искушение — никогда не рассказать ей правды. Пусть у нее останутся хотя бы иллюзии. Он любит ее, а если любит, то как он может втоптать в грязь, развенчать ее мужественный поступок? Пусть она никогда не узнает.

Он подошел к окну, раздвинул шторы и невидящими глазами посмотрел на освещенную улицу.

Когда он повернулся, голос его был тверд.

— Лаура, знаете ли вы, как умерла ваша сестра?

— Она попала под…

— Да, но как случилось, что она попала под грузовик, вы не знаете. Она была пьяна.

— Пьяна? — непонимающе повторила она. — Хотите сказать, там была вечеринка?

— Никакой вечеринки. Она украдкой ушла из дома в город. Она делала это не раз. Она сидела в кафе и пила бренди. Не часто. Обычно она напивалась дома. Пила одеколон и лавандовую воду. Пила до беспамятства. Слуги знали, Уайлдинг — нет.

— Ширли пила? Но она никогда не пила! Только не это! Почему?

— Она пила потому, что жизнь казалась ей невыносимой, и она старалась убежать от нее.

— Я вам не верю.

— Это правда. Она мне сама сказала. Когда умер Генри, она почувствовала себя так, как будто сбилась с пути. Она была потерянным, заблудившимся ребенком.

— Но она любила Ричарда, а Ричард любил ее.

— Ричард любил ее, но разве она хоть когда-нибудь любила его? Это было короткое увлечение — и все. Потом, измученная горем, измотанная долгим уходом за калекой, она вышла за него замуж.

— И она не была счастлива? Я не могу в это поверить.

— А что вы знаете о своей сестре? Разве человек может казаться одинаковым двум различным людям? Вы всегда смотрели на Ширли как на беспомощного ребенка, которого вы спасли из огня, она казалась вам слабой, нуждающейся в постоянной защите и любви. Но я увидел ее совсем иначе, хотя я могу ошибаться, как и вы. Я увидел храбрую, отважную женщину, склонную к авантюре, способную сносить удары, способную постоять за себя, нуждающуюся в новых трудностях для проявления всей силы ее духа. Она устала, она была в напряжении, но она выиграла свою битву, она сделала доброе дело в той жизни, которую для себя избрала, — она вытаскивала Генри из отчаяния на белый свет, она праздновала победу в ту ночь, когда он умер. Она любила Генри, Генри был то, чего она желала. Жизнь ее была трудной, но полной страсти и потому стоящей.

А когда Генри умер, ее опять укутали в вату, окружили любовью, о ней тревожились, и она не могла из этого вырваться, как ни боролась. Тогда она и обнаружила, что вино помогает. А уж если женщина поддалась пьянству, ей нелегко бросить.

— Она никогда не говорила мне, что несчастна… никогда.

— Не хотела, чтобы вы об этом знали.

— И в этом виновата я — я?

— Да, мое бедное дитя.

— Болди знал, — сказала Лаура. — Вот что он имел в виду, когда сказал: «Тебе не надо было этого делать, юная Лаура». Давным-давно он меня предупреждал: «Не вмешивайся. Откуда нам знать, что лучше для другого?» — Вдруг она резко к нему повернулась. — Она… нарочно? Это самоубийство?

— Вопрос остался открытым. Возможно и такое. Она сошла с тротуара прямо под грузовик. В глубине души Уайлдинг считает так.

— Нет. Нет, нет!

— Но я так не думаю. Я лучше знаю Ширли. Она часто бывала близка к отчаянию, но она никогда бы на это не пошла. Я думаю, она была борцом, она продолжала сражаться. Но пить не бросишь по мановению руки. То и дело возникают рецидивы. Я думаю, она сошла с тротуара, будучи в прострации, она не понимала, что делает, где находится.

Лаура упала на диван.

— Что мне делать? О, что мне делать?

Ллевеллин подсел к ней и обнял за плечи.

— Выходите за меня замуж. Начнете жизнь сначала.

— Нет, нет, я никогда не смогу.

— Почему же? Вы нуждаетесь в любви.

— Как вы не понимаете — я должна заплатить за то, что сделала. Каждый должен платить.

— Как вас преследует мысль о расплате!

Лаура повторяла: — Я должна заплатить.

— Да, в этом я с вами согласен. Но разве вы не видите, дорогое дитя… — Он помедлил перед тем, как сказать ей последнюю горькую правду, которую ей следовало знать. — За то, что вы сделали, уже заплачено. Заплатила Ширли.

Она посмотрела на него с ужасом.

— Ширли заплатила за то, что сделала я?

Он кивнул.

— Да. Боюсь, с этим вам придется жить дальше. Ширли заплатила. Ширли умерла, и долг списан. Вы должны идти вперед, Лаура. Вы должны не забывать прошлое, а хранить его там, где ему положено быть — в памяти, но не в повседневной жизни. Вы должны принять не наказание, а счастье. Да, моя дорогая, счастье. Перестаньте только давать, научитесь брать. Бог поступает с нами странно — сейчас Он вам дает счастье и любовь, я уверен в этом. Примите их с кротостью.

— Не могу. Не могу!

— Должны.

Он поставил ее на ноги.

— Я люблю вас, Лаура, а вы любите меня — не так сильно, как я вас, но любите.

— Да, я вас люблю.

Он поцеловал ее долгим, жадным поцелуем.

А потом она сказала с легким, неуверенным смешком:

— Вот бы Болди узнал! Он бы порадовался!

Она было пошла, но споткнулась и чуть не упала. Ллевеллин подхватил ее.

— Осторожнее, вы не ушиблись? Могли удариться головой о каминную полку, а она мраморная…

— Ерунда.

— Может, и ерунда, но вы мне слишком дороги… Она улыбнулась. Ощутила его любовь и тревогу. Она желанна — как она мечтала об этом в детстве. Вдруг еле заметно ее плечи слегка опустились, как будто на них легла ноша — легкая, но все же ноша.

Впервые она почувствовала и познала бремя любви…

РАССКАЗЫ

Next to Dog, Magnolia Blossom 1971 © Перевод Борисов И. 2000

Ради самого дорогого

Служащая бюро по трудоустройству, больше напоминавшая настоящую светскую даму, деликатно откашлялась и удивленно посмотрела на девушку.

— Стало быть, вы отказываетесь? Это предложение, к слову сказать, поступило к нам только сегодня утром. Мне это место представляется крайне выигрышным. Подумайте: Италия, вдовец с трехлетним малышом на руках и пожилая дама — мать или дальняя родственница, не помню точно.

Джойс Ламберт снова покачала головой.

— Есть причины, по которым я не могу покинуть Англии, — повторила она устало. — Вот приходящей прислугой я бы устроилась с удовольствием. Если можно.

Она изо всех силах старалась держать себя в руках, но ее голос все же немного дрогнул. Она умоляюще подняла на даму свои темно-синие глаза.

— Весьма проблематично, мисс Ламберт, весьма. Сейчас даже к приходящей прислуге выдвигаются исключительные требования, а у вас нет даже элементарного опыта. И потом, такие места идут нарасхват, на них выстраиваются целые очереди. Поверьте мне, буквально очереди: сотни, ну просто сотни желающих.

Она сочувствующе помолчала.

— Вероятно, у вас иждивенец на попечении?

Джойс кивнула.

— Ребенок?

— Почти, — согласилась она с едва заметной улыбкой.

— Печально, крайне печально. Разумеется, я постараюсь сделать для вас все что можно, но повторяю…

Она пожала плечами. Разговор явно закончился, и Джойс поднялась. Когда она выходила из неприветливого здания на улицу, ей пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться.

«Не смей! — строго сказала она себе. — Не смей реветь, словно сопливая девчонка. Знаешь что? Ты просто сдалась. Никогда нельзя сдаваться. Впереди еще целый день — столько всего может случиться! И потом, что-то подкинет тетя Мэри, так что на пару недель хватит. Вперед, Джойс, вперед, или ты забыла, что богатые родственники ждать не любят?»

Пройдя по Эджвер-роуд, она торопливо пересекла парк и, дойдя до Виктории-стрит, зашла в универмаг. Отыскав там комнату отдыха, она уселась на диван и принялась ждать. Не прошло и пяти минут, как в комнату вошла нагруженная покупками дама.

— А, ты уже здесь, Джойс? Я, кажется, чуточку опоздала? Обслуживание в кафе оставляет желать лучшего. Не то что в былые времена. Ты, надеюсь, уже завтракала?

— Да, конечно, — весело ответила Джойс после короткой внутренней борьбы.

— Лучше всего здесь завтракать в половине первого, — наставительно заметила тетя Мэри, устраивая на диване свои бесчисленные пакеты. — В это время меньше всего народу. Кстати, особенно рекомендую яичницу с карри!

— Непременно попробую, — чуть слышно прошептала Джойс, пытаясь избавиться от невесть откуда взявшегося чудесного запаха еды.

— Ты что-то исхудала, дитя мое, — жизнерадостно констатировала тетя Мэри. — Надеюсь, ты не забиваешь себе голову всей этой новомодной вегетарианской ерундой? Побольше мяса, дитя мое, вот что я тебе скажу. Мясо еще никому не вредило.

Джойс стоило огромного труда не выкрикнуть, что ей оно сейчас просто необходимо.

Она молила Бога, чтобы тетя Мэри перестала говорить о еде. Столько надежд возлагала она на эту встречу… И вместо этого слушать про яичницу с карри и мясо… Это было слишком. Действительно слишком!

— Так вот, милочка, — беззаботно щебетала тетя.

Мэри, — письмо твое я получила и очень рада, что ты наконец объявилась. Я же говорила, что в любой момент приму тебя с распростертыми объятиями, и это действительно так, только представь: как нарочно, на днях мне предложили сдать комнаты на очень выгодных условиях. Ну настолько выгодных, что просто глупо было бы упустить такую возможность. Снимают весь дом на пять месяцев. Мебель, белье, посуда — все везут с собой. Так что во вторник они переезжают ко мне, а я — в Хэррогейт. Может, и ревматизм заодно подлечу.

— Понятно, — выдавила Джойс. — Напрасно я вас вытащила.

— Глупости. Просто приедешь как-нибудь в другой раз. Всегда тебе рада, моя милая, ты же знаешь.

— Спасибо, тетя Мэри.

— Нет, ты определенно выглядишь какой-то замученной, — недовольно повторила тетя Мэри, без тени смущения разглядывая девушку. — Похудела, осунулась. Сплошные кости да кожа. И что это за цвет лица? Ты же всегда была у нас кровь с молоком. Нет, эта учеба тебя до добра не доведет.

— Пожалуй, на сегодня с меня действительно хватит, — устало усмехнулась Джойс и поднялась. — Ну, тетя Мэри, мне пора.

Она пошла прямо домой. Прямо — это пешком через Сент-Джеймский парк[228], потом через всю Беркли-сквер[229] и Оксфорд-стрит[230], затем вверх по Эджвер-роуд до того места, где улица, кажется, и рада была бы продолжаться, да вдруг возьми и кончись, растворившись в путанице узких грязных проулков. В одном из них и стоял старый невзрачный дом, где жила Джойс.

Она отперла дверь, вошла в тесную грязную прихожую и по лестнице поднялась на самый верх. Еще даже не открыв дверь своей квартиры, она услышала за ней довольное сопение и тявканье.

— Да, Терри, милый, хозяйка вернулась, — ласково сказала она.

Как только дверь открылась, в ноги Джойс бросился спутанный комок белой шерсти. При ближайшем рассмотрении комок оказался старым дряхлым терьером с умными, но уже мутнеющими глазами. Джойс подхватила его на руки и присела на корточки.

— Милый-милый-милый Терри! Покажи, как ты любишь свою хозяйку! Ей это сейчас так нужно!

Терри, изо всех сил виляя обрубком хвоста, с готовностью принялся вылизывать ее лицо, уши и шею.

— Терри, милый, что же нам с тобой делать? Что с нами будет? Ох, Терри, как я устала!

— Ну вот что, мисс, — раздался за ее спиной скрипучий голос. — Когда вам надоест сюсюкаться с этим животным, не откажитесь выпить чашку прекрасного крепкого чая.

— Ох, миссис Барнесе, вы так добры!

Джойс с трудом поднялась на ноги. Миссис Барнесе была крупной и сильной женщиной, под мрачной и решительной внешностью которой скрывалось удивительно доброе сердце.

— Чашка горячего чая никому еще не вредила, — уверенно заявила она, выражая единодушное мнение представителей среднего класса.

Джойс благодарно приняла чашку и немножко отпила. Миссис Барнесе подозрительно за ней наблюдала.

— Можно полюбопытствовать, мисс? Как все прошло?

Джойс отрицательно покачала головой. Лицо ее снова помрачнело.

— Что ж, — вздохнула миссис Барнесе, — видать, сегодня, как вы говорите, просто не наш день.

Джойс вскинула на нее глаза.

— Ох, неужели…

Ее хозяйка мрачно кивнула.

— Да. Ох уж мне этот Барнесе! Его снова выгнали с работы, и хотела бы я знать, что нам теперь делать.

— О, миссис Барнесе, вы не подумайте… Я знаю, я должна…

— Бросьте вы это, моя милая. Спорить не буду, всем было бы лучше, найди вы работу, но нет так нет. Просто i сегодня не наш день. Вы допили? Я отнесу чашку.

— Нет еще.

— Ага! — обличающе заявила миссис Барнесе. — Так и знала, что вы собираетесь все отдать этому мерзкому животному. Меня не проведешь, милочка.

— Ну пожалуйста, миссис Барнесе! Самую капельку! Вы же на самом деле не против, правда?

— Сомневаюсь, что это что-то изменит. Ни для кого не секрет, что вы без ума от этого чудовища. Чудовища-чудовища, не спорьте. Сегодня утром оно пыталось меня укусить.

— Не может быть, миссис Барнесе. Терри на такое не способен.

— Как же! Зарычал, оскалил все какие там у него остались зубы, а я только и хотела глянуть, можно Ли починить ваши туфли.

— Просто ему не нравится, когда трогают мои вещи. Он думает, что должен их охранять.

— Думает? Скажите, какой мыслитель! Собаке ни к чему думать. Она должна знать свое место и охранять двор от грабителей — вот и все, что она должна. И вообще, противно смотреть на эти нежности! Знаете, что я вам скажу, мисс? Усыпить его давно пора, вот что.

— Нет, нет, нет! Никогда!

— Да полно, полно, ваше дело, — примирительно сказала миссис Барнесе.

Она взяла со стола чашку, вытащила из-под морды у Терри стремительно опустевшее блюдце и вышла из комнаты.

— Терри, — тихо позвала Джойс. — Иди сюда, поговорим. Что же нам с тобой, милый, делать?

Она присела на шаткий стул и усадила собаку на колени. Потом сняла шляпку, откинулась на спинку стула и, вытянув передние лапы Терри кверху, принялась целовать его в мордочку. Почесывая его за ушами, она тихо заговорила:

— Ну вот что нам, например, делать с миссис Барнесе, а, Терри? Мы задолжали ей за целый месяц! Она слишком добрая, Терри, слишком. Она нас не выгонит, но ведь это не выход. Не можем же мы жить за ее счет, правда? Так делать нехорошо. И почему этот Барнесе вечно сидит без работы? Терпеть его не можем, правда, Терри? Такой всегда пьяный… А когда кто-то вечно пьяный, то, уж поверь мне на слово, он вечно и без работы. Очень все это странно. Я вот не пьянствую, а работы у меня тоже нет. Но я тебя не брошу, милый, не бойся. Как же я могу бросить своего Терри? И оставить с кем-то тоже не могу. Кто же будет тебя любить так, как я? Ты ведь уже старичок, Терри. Да-да, двенадцать лет для собаки не шутка. А старики никому не нужны. Вдобавок мы плохо видим, почти ничего не слышим, и характер у нас, ты уж извини, отвратительный. Ты ведь только меня и любишь. А на остальных мы рычим, правда? Потому что они нас не понимают и не любят, и мы это чувствуем. Никого у нас в этом мире нет, кроме друг друга. Правда, милый?

В ответ Терри нежно лизнул ее в щеку.

— Ну скажи мне что-нибудь, милый.

Терри тяжело вздохнул, заскулил и полез носом хозяйке куда-то за ухо.

— Мне-то ты веришь, правда, ангел мой? Ты же знаешь: я тебя никому не отдам. Только что же нам все-таки делать? Дальше просто некуда, Терри.

Она поуютнее устроилась на стуле и мечтательно прикрыла глаза.

— А помнишь, как мы все были счастливы? Ты, я, Майкл и папа. Майкл! У него был тогда первый отпуск, и перед возвращением во Францию он хотел подарить мне что-нибудь. А я все просила его не слишком тратиться, а потом мы поехали в деревню, и там меня уже ждал сюрприз. Майкл попросил меня выглянуть в окно, и на дорожке я увидела тебя. Ты был на длинном поводке, и с тобой шел такой смешной человечек, насквозь пропахший собаками. Он еще так смешно разговаривал: «Это же не щенок, мадам, это чистое сокровище. Только взгляните! Ну разве не красавец? Я себе так и сказал: „Как только молодые господа его увидят, они обязательно скажут: „Что вы натворили, сэр? Мы же просили у вас щенка, а вы принесли сокровище!““» Он все повторял это и повторял, и мы еще долго потом называли тебя «сокровищем». Знаешь, Терри, ты был чудесным щенком! Так смешно наклонял головку и все вилял хвостом, а его и видно-то почти не было! А потом Майкл уехал во Францию, а мы с тобой остались. Я и самая лучшая собака в мире. Помнишь, все письма от Майкла мы читали вместе! Ну скажи, что помнишь. Ты еще обнюхивал их, а я говорила: «Это от хозяина», а ты ведь и так знал. Мы были так счастливы, так счастливы. Ты, Майкл и я. А теперь и Майкла нет, и ты совсем постарел, а я… я устала притворяться храброй.

Терри лизнул хозяйку.

— Ты же был со мной, когда пришла та телеграмма. Если б не ты, Терри, если б тогда не ты…

Она надолго смолкла.

— После этого мы уже никогда не расставались. Ни в радости, ни в печали, а ведь много было печали, верно? А теперь все и вовсе скверно. Есть, конечно, еще тетки Майкла, но они ведь думают, у нас все в порядке. Откуда же им знать, что он проиграл все деньги? Мы ведь им об этом ни за что не расскажем! Я тратила деньги, он тратил… Он, конечно, больше, но у каждого свои недостатки. Он ведь любил нас, Терри, обоих любил, а это главное. Остальное ерунда. И потом, родственники всегда его недолюбливали, вечно старались наговорить мне про него каких-нибудь гадостей. Так что не дождутся такого: узнать, что Майкл проиграл все наши деньги. Как бы мне хотелось иметь своих собственных родственников! Очень странно, что у меня их нет. Я так устала, Терри, и так хочется есть! Даже не верится, что мне только двадцать девять. Я себя чувствую на семьдесят. Я ведь совсем не храбрая, Терри, я только притворяюсь. Знаешь, такие странные мысли лезут последнее время в голову… Вчера потащилась пешком чуть не через весь Лондон, чтобы повидаться с кузиной Шарлоттой Грин. Мне почему-то казалось, что стоит мне заглянуть к ней в половине первого, и она обязательно предложит мне позавтракать. Дошла уже до самого ее дома и вдруг поняла, что просто не могу вот так вот прийти специально, чтобы поесть, и пошла назад. Глупость какая! Столько людей совершенно спокойно живет за чужой счет и думать об этом не думает! Наверное, мне не хватает силы воли.

Терри протестующе зарычал и уткнулся носом в уголок ее глаза.

— Какой у тебя славный нос, Терри. Такой холодный, совсем как мороженое. Обожаю тебя! Ни за что с тобой не расстанусь. «Усыпить!» Ты не слушай меня, милый. Не могу… не могу… не могу…

Шершавый язык принялся энергично вылизывать ее лицо.

— Все-то ты понимаешь, мой хороший. И ничего не боишься. И хочешь помочь мне, правда?

Терри сполз с коленей и заковылял в свой угол. Повозившись там, он вернулся, неся в зубах старую треснувшую чашку.

Джойс хотела было рассмеяться, но на глазах у нее выступили слезы.

— Милый, и это все, чем ты можешь помочь своей хозяйке? Ох, Терри, Терри… Ну не бойся, я что-нибудь придумаю. Только что? Легко сказать. Что же нам с тобой делать?

Она прилегла возле собаки на пол.

— Понимаешь, милый, в чем дело… Почему-то ни гувернанткам, ни сиделкам, ни даже компаньонкам не положено иметь собак. Вот замужним женщинам это можно, да и то лучше дорогих комнатных песиков, которых можно взять под мышку и пройтись с ними по магазинам. Хотя, конечно, можно и старых слепых терьеров — кто ж им запретит?

Она нахмурилась и замолчала. В эту минуту внизу дважды позвонили.

— Похоже, почта, Терри.

Джойс вскочила и сбежала по лестнице. Вскоре она вернулась с письмом в руке.

— Если только… А вдруг…

Она вскрыла конверт.

«Уважаемая мадам!

Тщательно осмотрев картину, мы пришли к единодушному мнению, что о ее принадлежности кисти Квиппа не может идти и речи, как, соответственно, и о ее приобретении.

С уважением,

Слоун и Райдер».

Джойс молча смотрела на листок.

— Вот, похоже, и все, — наконец произнесла она дрогнувшим голосом. — Это, Терри, была наша последняя надежда. Но ты не волнуйся. Я знаю выход, и это все же лучше, чем просить милостыню… Обожди меня, милый, я скоро.

Она быстро спустилась по лестнице в темный холл, подошла к телефону и набрала номер. Голос ответившего мужчины изменился, едва она назвалась.

— Джойс, девочка моя! Позволь вытащить тебя вечерком на танцы.

— Не могу, — беззаботным тоном отозвалась Джойс. — Слишком сложно решить, что именно надеть.

Она улыбнулась, представив пустые вешалки в своем шкафу.

— А что, если я сейчас к тебе заскочу? У тебя какой адрес? Господи! Это еще где? Я так понимаю, и в твою жизнь ворвалась грубая реальность?

— Точно.

— Рад, что ты этого не скрываешь. Скоро буду.

Через сорок пять минут машина Артура Холлидея уже стояла у ее подъезда. Онемевшая миссис Барнесе проводила посетителя наверх.

Оглядевшись, Артур присвистнул.

— Ничего себе! Девочка моя, и что же привело тебя в эту дыру?

— Гордость и некоторые другие, столь же непрактичные чувства, — весело ответила она, насмешливо оглядывая гостя.

Артур Холлидей считался красивым мужчиной. Светловолосый, рослый, широкоплечий, с бледно-голубыми глазами и тяжелым квадратным подбородком.

Он осторожно присел на предложенный ему хлипкий стул.

— Что ж, — не спеша проговорил он. — Похоже, ты свой урок получила. Между прочим, это животное кусается?

— Нет-нет. Он прекрасно воспитан.

Холлидей не спеша обвел ее взглядом.

— Ты, никак, спустилась с небес, Джойс? Я прав?

Она кивнула.

— Милая моя, я же говорил, что всегда получаю, что мне нужно. Так что я просто набрался терпения и подождал, когда же ты наконец разберешься что к чему в этом мире.

— Рада, что ты не передумал…

Он подозрительно взглянул на нее и резко спросил:

— Так ты выйдешь за меня замуж?

Она кивнула.

— Хоть сейчас.

— Тогда не будем тянуть. — Он снова обвел взглядом комнату и рассмеялся.

— Только, — выдавила Джойс, краснея, — есть одно условие.

— Условие?

В нем, похоже, снова проснулись подозрения.

— Да, условие. Собака. Она поедет со мной.

— Эта? Да она на ладан дышит. Купишь себе новую. Денег я не пожалею.

— Мне нужен Терри.

— Ладно, как хочешь.

Джойс посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты ведь знаешь, что я тебя не люблю? Совсем не люблю.

— А ты знаешь, что меня это ни капельки не волнует. Только, чур, без обмана. Со мной лучше играть по-честному!

Джойс покраснела.

— Ты не пожалеешь о своих расходах.

— Тогда, наверное, самое время поцеловаться? — ухмыльнулся он, приближаясь.

Она с улыбкой ждала. Он притянул ее к себе и стал целовать лицо, губы, шею… Она никак не реагировала. Наконец он ее отпустил.

— Завтра куплю тебе кольцо, — сказал он. — Какое хочешь? С бриллиантом? С жемчугом?

— С рубином, — ответила Джойс. — Самым большим, какой только найдешь, и обязательно, чтобы цвета крови.

— Забавная мысль.

— Просто хочу, чтобы оно как можно меньше походило на то, которое мне подарил Майкл.

— Да, теперь ты вытащила билет получше.

— Как ты тонко все подмечаешь, Артур.

Холлидей с хохотом вышел из комнаты.

— Терри, лизать! — приказала Джойс. — Давай, оближи меня… Сильнее… Лицо, шею… особенно шею.

Терри радостно бросился выполнять. Задумчиво поглаживая его мягкую шерстку, Джойс объясняла:

— Главное тут: заставить себя хорошенько думать о чем-то другом. Иначе никак. Знаешь, о чем я думала? О варенье! О варенье, которое можно будет купить завтра. О клубничном, черносмородиновом, малиновом и черносливовом. А может быть, Терри, я ему скоро надоем. Ты как думаешь? Я так на это надеюсь! Говорят, мужчинам быстро надоедают их жены. А вот Майклу я бы никогда не надоела… никогда… никогда… Ох, Майкл!

На следующее утро Джойс проснулась с тяжелым сердцем. Она грустно вздохнула, разбудив спавшего рядом с ней на постели Терри, и тот немедленно принялся радостно ее облизывать.

— Ох, милый ты мой. Придется нам пройти через все это. Если только не случится чуда. Терри, милый, ты не можешь сделать для меня чуда? Знаю-знаю: сделал бы, если б мог.

Миссис Барнесе принесла чай с бутербродами. Она искренне радовалась за Джойс.

— Так славно, что вы решились выйти за этого господина. Представляете? Он приехал на «роллс-ройсе»! На самом настоящем «роллс-ройсе»! От такого зрелища даже Барнесе протрезвел. Глядите-ка, ваша псина взгромоздилась на подоконник.

— Он любит греться на солнышке, — объяснила Джойс, — только я ему не разрешаю. Слишком высоко. Терри, марш в комнату!

— На вашем месте, — заметила миссис Барнесе, — я бы его все-таки усыпила. Что у него за жизнь? Одно мучение. А этот господин купит вам какую-нибудь модную собачку — знаете, которых можно носить в муфте.

Улыбнувшись, Джойс снова позвала Терри, и тот принялся уже осторожно сползать на пол, но тут с улицы донеслось рычание дерущихся собак. Терри передумал слезать и заинтересованно уставился в окно, выражая свое отношение к происходящему сдержанным ворчанием. Он слишком увлекся, слишком подался вперед и, когда под его лапами подался гнилой карниз, не смог удержать равновесия.

Отчаянно вскрикнув, Джойс бросилась вниз по лестнице. Через несколько секунд она уже стояла на коленях на тротуаре возле Терри. Он тихонько скулил и подергивался. Было видно, что он сильно расшибся. Джойс наклонилась к нему.

— Терри… Терри, маленький…

Обрубок хвоста слабо шевельнулся.

— Терри, мальчик. Я здесь, я помогу. Маленький мой…

Вокруг уже собиралась толпа, в основном — мальчишки.

— Вывалился из окна. Дрянь дело. Похоже, сломал позвоночник…

Джойс их даже не замечала.

— Миссис Барнесе, где ближайшая ветлечебница?

— Ну, на углу Мэрестрит есть одна. Только как вы туда доберетесь?

— Возьму такси.

— Позвольте мне.

Эти слова принадлежали пожилому мужчине, только что вышедшему из такси. Он наклонился к Терри, приподнял его верхнюю губу, затем подсунул руку под тельце.

— Боюсь, у него сильное внутреннее кровотечение, — сказал он. — Хотя кости, по-моему, целы. Давайте-ка отвезем беднягу к врачу.

Вместе с Джойс они начали осторожно поднимать собаку. Терри взвизгнул от боли и вцепился в руку девушки.

— Терри, старичок мой, все будет хорошо, ты, главное, не бойся.

Они устроили Терри на заднем сиденье, и машина тронулась. Джойс рассеянно обмотала укушенную руку носовым платком. Несчастный Терри попытался дотянуться и лизнуть ее.

— Знаю, милый, знаю. Конечно, ты не хотел. Все в порядке, Терри, все в порядке.

Она гладила собаку по голове. Мужчина, сидевший рядом, молча наблюдал за ними.

Вскоре они были на месте. В вестибюле их встретил крупный грубоватый мужчина с красным лицом.

Пока он осматривал Терри, Джойс беспомощно стояла рядом, не замечая катившихся по щекам слез.

— Все хорошо, милый, все будет хорошо, — тихонько повторяла она.

Наконец ветеринар выпрямился.

— Не могу сказать ничего определенного. Собака нуждается в тщательном осмотре. Придется вам оставить ее пока здесь.

— Но я не могу!

— Надо. Мы о нем позаботимся. Да не волнуйтесь вы так. Через — ну, скажем — полчасика я вам позвоню.

С тяжелым сердцем Джойс пришлось уступить. На прощание она поцеловала Терри в теплый нос и, ничего не видя от слез, спотыкаясь, спустилась по лестнице. Мужчина, который привез ее на такси, все еще ждал внизу. Джойс успела совершенно о нем забыть.

— Такси еще здесь. Позвольте, я отвезу вас домой.

Она покачала головой.

— Я лучше пройдусь.

— Тогда я пойду с вами.

Он расплатился с таксистом, догнал Джойс, и они молча пошли рядом. Она совершенно не замечала его присутствия.

Когда они дошли до ее дома, незнакомец сказал:

— Не забудьте позаботиться о руке.

Джойс удивленно взглянула на свою руку.

— О, все в порядке.

— Все равно нужно как следует промыть и перевязать рану. Позвольте…

Он поднялся вслед за ней, и Джойс равнодушно позволила ему вымыть ей руку и перевязать чистым платком.

— Терри не хотел сделать мне больно, — зачем-то объяснила она. — Он никогда, понимаете, никогда бы не сделал мне больно. Он просто не понимал, что это я. Наверное, ему было очень больно.

— Боюсь, что да.

— И сейчас…

— Поверьте: в лечебнице ему помогут, а когда ветеринар позвонит, вы просто заедете за своей собачкой, заберете домой и будете лечить здесь.

— Да-да, конечно.

Мужчина помолчал и двинулся к двери.

— Надеюсь, все будет в порядке, — неуверенно произнес он.

— Всего вам доброго.

— До свидания.

Только через несколько минут Джойс вдруг вспомнила, что забыла даже поблагодарить этого человека, который так ей помог.

С неизменной чашкой в руке появилась миссис Барнесе.

— Выпейте, моя бедняжка, немного горячего чая. Я же вижу, вы буквально валитесь с ног.

— Спасибо, миссис Барнесе, мне не хочется.

— Вам сразу станет лучше, моя дорогая, поверьте. И не убивайтесь вы так. Поправится ваш песик, куда ж он денется! А нет, так муж купит вам нового, еще лучше…

— Нет, миссис Барнесе, нет. Нет. Прошу вас, пожалуйста, оставьте меня.

— Да я же только…. Это что? Кажется, телефон?

Миссис Барнесе сумела догнать Джойс уже только у телефона.

— Да… Говорите… Что? Хорошо. Да-да, благодарю вас.

Джойс опустила трубку и повернулась к миссис Барнесе.

Ее лицо было совершенно безжизненным.

— Он умер, миссис Барнесе, — сказала Джойс. — И он был там совсем один, без меня.

Она молча поднялась к себе в комнату и плотно прикрыла за собой дверь.

— Нет, мне этого, видно, не понять, — вздохнула миссис Барнесе, глядя на закрытую дверь.

Через пять минут она нерешительно зашла в комнату Джойс. Та, выпрямившись, сидела на стуле. Слез в ее глазах больше не было.

— Пришел ваш жених, мисс. Пустить?

Глаза Джойс заблестели.

— Да-да, пустите. Мне нужно его видеть.

Холлидей шумно ворвался в комнату.

— А вот и я! Надеюсь, не слишком долго? Готов немедленно увезти тебя из этого кошмара. Тебе просто нельзя здесь оставаться. Собирай вещички, и едем.

— Не надо, Артур.

— Что не надо? Ты о чем?

— Терри умер. И мне больше не надо выходить за тебя замуж.

— Да о чем ты?

— О Терри. Он умер. Я согласилась выйти за тебя замуж, только чтобы не расставаться с ним.

Холлидей, не веря, уставился на нее. По его лицу поползли красные пятна.

— Ты что, рехнулась?

— Наверное, каждый, кто полюбил собаку, в какой-то мере рехнулся.

— Ты что же, хочешь сказать, что согласилась выйти за меня только потому… Господи Боже!

— А зачем же еще? Ты прекрасно знаешь, что я тебя ненавижу.

— Затем, что я мог… могу тебя обеспечить.

— По-моему, это еще даже хуже. Впрочем, это уже в прошлом. Я не выйду за тебя замуж.

— Тебе не кажется, что ты поступаешь со мной чертовски несправедливо?

Джойс посмотрела на него с такой ненавистью, что он невольно попятился.

— Не кажется. Прекрасно помню твои слова, что жизнь должна приносить удовольствие. Только для этого я тебе и была нужна. И за это я возненавидела тебя еще больше. Ты ведь знал, что я тебя ненавижу, это-то тебе и нравилось. Я же видела, как ты был разочарован вчера, когда я дала поцеловать себя и не отшатнулась, не вздрогнула. Ты ведь садист, Артур. Тебе нравится причинять людям боль. Так что, как бы плохо к тебе ни относиться, этого все равно будет мало. А теперь, будь добр, оставь меня. Я хочу побыть одна.

Артур Холлидей выругался.

— И что же ты будешь делать? Денег-то у тебя нет.

— Это уже мое дело. Пожалуйста, уходи.

— Дура. Безмозглая дура. Только не думай, будто тебе удалось меня обмануть.

Джойс расхохоталась. Если Холлидей чего и ждал, то только не этого. Он резко повернулся и молча вышел. Вскоре с улицы послышался затихающий шум его автомобиля.

Немного подождав, Джойс надела свою старую фетровую шляпку и тоже вышла из дома. Словно мертвая, она механически шла по улицам, ни о чем не думая, ничего не чувствуя… Где-то очень глубоко в ней притаилась боль. Джойс понимала, что боль рядом, она не ушла, а только дала ей немного передохнуть, чтобы рано или поздно вернуться.

Джойс обнаружила, что только что прошла мимо бюро по трудоустройству, и в нерешительности остановилась.

— Но надо ведь что-то делать. Конечно, есть река. Старая знакомая… Разом покончить со всем… Но так холодно и мокро! Боюсь, у меня не хватит смелости. Да, точно не хватит.

Она повернула назад, к бюро по трудоустройству.

— Доброе утро, мисс Ламберт. К сожалению, для вас ничего нового.

— Не важно. Теперь я согласна на любую работу. Тот, о ком я заботилась, уехал.

— Тогда как насчет той вакансии за границей?

Джойс кивнула.

— Да, и как можно дальше.

— Отлично. Мистер Аллебай сейчас как раз беседует с претендентками. Я направлю вас прямо к нему.

Через минуту Джойс уже сидела в небольшом кабинете и старательно отвечала на вопросы. Наниматель показался ей смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить, где видела его раньше. Услышав очередной вопрос, она начала догадываться.

— Вы хорошо ладите со стариками?

Она не сдержала улыбки.

— Думаю, да.

— Видите ли, с годами у тети сильно испортился характер. Она очень меня любит и, в сущности, она прекрасный человек, но, боюсь, молодой девушке придется с ней нелегко.

— Терпения мне не занимать, — ответила Джойс, — а стариков я всегда любила.

— Кое в чем вам придется помогать моей тете, но главным образом вы будете заниматься моим сынишкой. Ему всего три. Его мать умерла год назад.

— Сожалею.

Последовала пауза.

— Если это место вас устраивает, будем считать, что с формальностями покончено. Мы уезжаем на следующей неделе. Точную дату я вам сообщу. Полагаю, небольшой аванс вам не помешает?

— Огромное спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Они встали. Мистер Аллебай замялся и неожиданно спросил:

— Не в моих привычках совать нос в чужие дела, но… скажите, с вашей собачкой все в порядке?

Джойс впервые подняла на него глаза и мучительно покраснела. При первой встрече он показался ей пожилым — теперь выяснилось, что он вовсе не так уж стар. Старыми были только его грустные карие глаза, добрые и доверчивые, как у собаки. Глядя на его рано поседевшие волосы, обветренное лицо и сутулые плечи, Джойс внезапно подумала, что и сам он похож на большую грустную собаку.

— О, это вы! — воскликнула она. — А я все жалела, что не успела вас поблагодарить.

— Не стоит. Я этого и не ждал. Прекрасно вас понимаю. Так как поживает ваш старичок?

На ее глаза тут же навернулись слезы. Они медленно покатились по щекам, и ничто на свете не смогло бы их удержать.

— Он умер.

— Ох.

Он больше ничего не сказал, но его восклицание явилось для Джойс самым большим утешением. В нем было все то, чего нельзя выразить словами.

Помолчав, он отрывисто произнес:

— Знаете, у меня ведь тоже была собака. Умерла два года назад. Вокруг было столько людей, и они никак не могли понять, что со мной происходит, и всё делали вид, будто ничего страшного не случилось.

Джойс кивнула.

— Я знаю…

Он молча пожал ей руку и вышел из комнаты. Несколькими минутами позже Джойс сообщили, что она принята на работу.

Когда она вернулась домой, ее ждала миссис Барнесе.

— Они привезли бедного песика, — сказала она, старательно пряча глаза, в которых что-то подозрительно блестело. — Я попросила оставить его в вашей комнате. Барнесе вырыл в саду ямку…

Цветы магнолии

Нетерпеливо поглядывая на часы, Винсент Истэн томился в ожидании на площади вокзала «Виктория»[231].

— Сколько же неудавшихся свиданий видели эти часы! — подумал он и тут же почувствовал, как защемило сердце.

А если Tea действительно не придет? Если она передумала? От женщины можно ждать чего угодно. Почему он так верит? Когда это началось? Он же о ней ровным счетом ничего не знает. Разве с самой их первой встречи она не стала для него неразрешимой загадкой? В ней как будто уживались два человека: легкомысленная красавица — жена Ричарда Даррела, и замкнутое таинственное существо, с которым он бродил по дорожкам Хеймерс-клоуз. Она казалась ему тогда цветком магнолии — может быть, потому, что именно эти цветы видели их первый, еще робкий поцелуй. Одуряющий аромат цветов, поднятое к нему милое лицо и несколько опавших бархатных лепестков, нежно его коснувшихся… Лепестков магнолии: загадочной, чужой, опьяняющей.

Это случилось две недели назад — на следующий день после того, как они познакомились. А сейчас он уже ждал ее, ждал, когда она придет и останется с ним навсегда. Снова заныло сердце. Да как он смеет на это надеяться? Конечно, она не придет. Как он мог в это поверить? Сделать это означало бы для нее отказаться слишком от многого. Зачем это прекрасной миссис Даррел? Публичный скандал, нескончаемые сплетни…

Можно было бы сделать все тихо и незаметно… Благопристойно, без лишней огласки развестись, но это попросту не приходило им в голову — по крайней мере, ему.

— Интересно, — неожиданно подумал он, — а ей… ей приходило?

Он ведь совершенно не представлял, о чем она думает, и до сих пор удивлялся, как вообще посмел предложить ей это: сбежать вместе. Кто он, в конце концов, такой? Ничтожество — обычный трансваальский фермер, каких тысячи. Куда он повезет ее из Лондона, что даст взамен теперешней роскоши? И все же он предложил ей это. Он просто не мог иначе.

И она совершенно спокойно, без малейших колебаний или сомнений согласилась, как будто он предложил ей вместе позавтракать.

— Тогда, стало быть, завтра? — потрясенно выдавил он, не в силах поверить в случившееся.

И тихим голосом — так разительно отличавшемся от легкомысленного щебетания, к которому привык свет — она ответила ему «да».

Когда он увидел ее впервые, она показалась ему бриллиантом, в холодных гранях которого играют тысячи отраженных огней. Но стоило ему коснуться ее, стоило только поцеловать, и она превратилась в нежную жемчужину, излучающую теплый и розовый, как лепестки магнолии, свет.

Да, она дала ему обещание. И теперь он стоял и ждал, когда она придет его выполнить.

Истэн снова посмотрел на часы. Еще немного, и они опоздают на поезд.

— Нет, не придет! — внезапно родилась в нем уверенность.

Конечно, не придет. Каким глупцом он был, что позволил себе поверить в это! Она обещала! Что ж с того? Дома его, наверное, уже ждет письмо. Где его просят простить, понять и сделать все то, что требуется от отвергнутого любовника.

Он почувствовал боль, злость и стыд.

И в этот момент он ее увидел. Она шла к нему по платформе, слегка улыбаясь, обычным своим шагом, как будто впереди у них была целая вечность. На ней было черное обтягивающее платье и черная шляпка, восхитительно оттеняющая нежный, как лепестки магнолии, цвет лица.

Он схватил ее руки и в смятении выдавил:

— Вы все-таки пришли… Пришли!

— Конечно, пришла, — спокойно подтвердила она. Так спокойно!

— Я боялся, вы передумаете, — выдохнул он, отпуская ее руки.

Она удивленно, точно ребенок, взмахнула ресницами.

— Почему?

Чтобы не отвечать, он поспешно отвернулся и кликнул первого попавшегося носильщика. Времени оставалось совсем мало. Следующие несколько минут им было не до разговоров. Наконец они устроились в своем купе, и за окном потянулись унылые привокзальные здания.

Они сидели друг против друга. Наконец-то они были вместе! До самой последней минуты он не верил, что это случится. Он просто не решался в это поверить. Она была так далека, так загадочна… Она казалась совершенно недостижимой.

И вот с сомнениями покончено. Возврата нет. Она неподвижно сидела напротив него. Нежная линия щеки тронута едва заметной улыбкой, черные ресницы опущены…

— Как мне узнать, что творится у нее в душе? О чем она думает? Обо мне? О муже? Если так, то что же? Любила она его когда-нибудь или нет? Ненавидит или же презирает? Мне никогда не узнать этого, — с горечью думал он. — Я люблю ее, но что я о ней знаю? Что она думает, что чувствует?

Что он знал хотя бы о ее муже? Большинство знакомых ему женщин готовы были часами говорить о своих мужьях: об их черствости, тупости, эгоизме. К этому Винсент Истэн привык давно и цинично не обращал никакого внимания. Но Tea почти совсем не говорила о муже. О Ричарде Дарреле Истэн знал не больше других. Богатый и красивый мужчина, светский и обаятельный, Даррел нравился всем. В свете их с Tea брак считался на редкость счастливым и удачным.

— Что еще ни о чем не говорит, — поспешно перебил себя Винсент. — Tea слишком хорошо воспитана, чтобы выставлять на показ свои чувства.

В своих разговорах они еще ни разу не касались этой темы. Даже в тот, второй раз, когда они долго бродили по парку, и он чувствовал, как от его прикосновений по ее телу пробегает дрожь. Когда ничего уже не осталось от той холодной светской красавицы. Она так страстно отвечала на его поцелуи… И ни разу не заговорила о муже. Тогда Винсент был даже рад этому. Благодарен ей за то, что не приходится выслушивать вымученных оправданий.

Теперь же это молчание начинало тяготить его. Неожиданно он со страхом понял, что ничего не знает о непостижимом существе, с такой безмятежностью вверившем ему свою жизнь. Ему стало не по себе.

Пытаясь найти опору, он наклонился к ней и легонько коснулся обтянутого черной тканью колена. Ее плоть тут же отозвалась на его прикосновение трепетом. Он взял ее руку и стал нежно целовать пальцы, чувствуя, как они дрожат под его губами. Он откинулся назад и решился, наконец, посмотреть ей прямо в лицо. Он успокоился. Этого было достаточно. Она действительно была с ним. Принадлежала ему.

— Почему вы молчите? — с улыбкой спросил он.

— Молчу?

— Да.

Помолчав, он вдруг упавшим голосом спросил:

— Надеюсь, вы не жалеете?

Ее глаза распахнулись.

— Что вы! Нет, конечно.

В ее голосе не было и тени сомнения. Он прозвучал совершенно искренне и уверенно.

— Но о чем же вы тогда думаете? Мне бы хотелось знать это.

— Я боюсь, — тихо ответила она.

— Боитесь?

— Да. Боюсь счастья.

Он бросился к ней, обнял и стал осыпать поцелуями лицо, шею…

— Я люблю вас, — повторял он. — Люблю. Люблю.

Она теснее прижалась к нему, вся отдавшись поцелуям.

Потом он вернулся на свое место и взял журнал. Она тоже. Поднимая глаза от страницы, он всегда встречал устремленный на него взгляд. Тогда они улыбались.

Около пяти поезд прибыл в Дувр. Они собирались переночевать там, чтобы утром отплыть на континент.

Винсент вошел в номер вслед за Tea, держа в руке пару вечерних газет, которые тут же небрежно бросил на стол. Носильщики, получив чаевые, ушли.

Tea медленно подошла к окну, посмотрела на улицу и обернулась. Секундой позже они уже держали друг друга в объятиях.

В дверь постучали, и они отпрянули друг от друга.

— Черт бы их всех побрал, — задыхаясь, выдавил Винсент. — Нас что же, так никогда и не оставят в покое?

Tea улыбнулась.

— Думаю, оставят, — нежно ответила она и, взяв одну из газет, опустилась на диван.

За дверью оказался бой[232]. С любопытством оглядываясь, он поставил поднос на столик и разлил чай. Поинтересовавшись, не нужно ли чего еще, он нехотя удалился.

Винсент, выходивший в смежную комнату, вернулся в гостиную, радостно потирая руки.

— Что ж, чай так чай! — бодро заявил он и замер на месте, потрясенный произошедшей переменой. — Что-то случилось?

Tea, выпрямившись, сидела на диване и невидяще смотрела перед собой. Ее лицо было смертельно бледным.

Винсент бросился к ней.

— Любовь моя, что с тобой?

Вместо ответа она протянула ему газету, указывая на какой-то заголовок.

Взяв у нее газету, Винсент прочел:

«Банкротство компании „Хобсон, Джекил и Лукас“.»

Это ровным счетом ничего ему не говорило, хоть он и понимал, что должно было бы что-то сказать. Он недоуменно взглянул на Tea.

— Там работает Ричард, — пояснила она.

— Ваш муж?

— Да.

Винсент вернулся к статье и внимательно ее прочел. В глаза бросались фразы «неожиданный крах», «тяжелые последствия», «обманутые вкладчики».

Заметив краем глаза какое-то движение, он поднял голову. Tea стояла у зеркала и уже надевала шляпку. Повернувшись, она посмотрела ему прямо в глаза.

— Винсент, я должна вернуться к нему.

Он вздрогнул.

— Tea, о чем вы?

— Я должна вернуться к Ричарду, — безжизненным голосом повторила она.

— Но любовь моя…

Она указала на газету, упавшую на пол.

— Это означает разорение, крах и нищету. Я не могу оставить его в такую минуту.

— Любимая, но вы уже оставили его. Что вам до того, что случилось после? Будьте же благоразумны.

Она грустно покачала головой.

— Вы не понимаете. Я должна.

Большего он не смог от нее добиться. Казалось невероятным, что это мягкое и покорное существо может быть столь непреклонным. Она не спорила. Она просто от него уходила. Он мог говорить что угодно — это больше не действовало. Он обнимал ее, напоминал о ее чувствах и обещаниях, надеясь сломить эту невыносимую решимость… Ее уста по-прежнему отвечали на его поцелуи, но он чувствовал, как между ними стремительно растет стена.

Потом, обессилев, он отпустил ее. Мольбы сменились упреками.

— Ты никогда меня не любила! — бросил он ей в лицо.

Она приняла это молча, даже не пытаясь протестовать против очевидной лжи, только лицо ее стало еще более грустным.

Он уже не помнил себя. Он бросал ей все известные ему оскорбления, пытаясь сломать ее, надеясь, что вот сейчас она не выдержит и запросит пощады.

А потом наступила минута, когда слов не осталось. Говорить больше было не о чем. Он рухнул на ковер и, обхватив голову руками, тупо на него уставился: красный, в черную клеточку ковер.

Tea еще мгновение помедлила у дверей. Белое лицо, черные тени. Все было кончено.

— Прощай, Винсент, — тихо сказала она.

Не дождавшись ответа, она вышла и закрыла за собой дверь.

Особняк Даррелов располагался в Челси. Это была старинная постройка причудливой архитектуры, окруженная небольшим садом. Там, возле самого парадного, росла магнолия — старая, почти засохшая, но все же — магнолия.

Тремя часами позже Tea уже поднималась по ступеням своего дома; ее губы кривились, словно от боли.

Она решительно прошла в кабинет, расположенный в задней части дома. Молодой человек с красивым, но осунувшимся лицом стремительно обернулся на ее шаги.

— Tea! Слава Богу, ты вернулась. Слуги сказали, ты уехала в деревню.

— Услышала, что произошло, и тут же вернулась, Ричард.

Даррел обнял ее за талию и повел к дивану. Они уселись бок о бок, и Tea непринужденно высвободилась из его объятий.

— Положение очень скверное, Ричард? — спокойно спросила она.

— Что скрывать? Хуже некуда.

— Рассказывай.

Он принялся говорить, все время расхаживая по комнате. Tea молча слушала его рассказ. Она никак не могла сосредоточиться. Перед глазами плыло, мелькали вокзал, гостиничный номер в Дувре, любимое лицо… Иногда голос мужа доносился словно издалека, иногда она просто его не слышала.

Все же она услышала достаточно, чтобы понять. Даррел умолк и снова опустился на диван рядом с нею.

— Хорошо хоть, — закончил он, — что до твоего имущества они не могут добраться. Да и дом записан на тебя.

Tea задумчиво кивнула.

— Значит, это у нас осталось, — произнесла она. — Что ж, могло быть и хуже. Просто нам придется начать все с начала, вот и все.

— Да, да, разумеется, — подхватил он с наигранным оживлением.

— Значит, не все, — догадалась Tea. — Он рассказал мне не все.

— Что еще, Ричард? — мягко спросила она. — Что-то действительно серьезное?

Он замялся.

— Серьезное? Что же может быть серьезней?

— Тебе видней, Ричард.

— Да все будет в порядке, — отозвался тот, пытаясь успокоить то ли жену, то ли самого себя. — Обещаю: все будет в порядке.

Он порывисто обнял ее за плечи.

— Как же я рад, что ты здесь! Теперь все точно будет хорошо. Ведь у меня есть ты, правда?

— Да, Ричард, у тебя есть я, — тихо ответила она, уже не сбрасывая его руки.

Он притянул ее к себе и поцеловал, словно ее присутствие его успокаивало.

— У меня есть ты, — радостно повторил он, и она снова ответила:

— Да, Ричард.

Он опустился на колени у ее ног.

— Я так устал! — жалобно произнес он. — Боже, что за день! Какой-то кошмар! Не представляю, что бы я без тебя делал! Господи, какое счастье, когда у человека есть жена.

На этот раз она только молча наклонила голову.

Он положил ей голову на колени и вздохнул, совершенно как усталый сонный ребенок.

— О чем же он умолчал? — снова подумала Tea, машинально гладя его волосы, точно мать, убаюкивающая сына.

— Ты приехала, и теперь все будет хорошо, — снова повторил Ричард. — С тобой я ничего не боюсь.

Его дыхание становилось все ровнее, все спокойнее… Вскоре он уснул, a Tea продолжала гладить его волосы, смотря перед собой невидящими глазами.

— Тебе не кажется, Ричард, — спросила Теа, — что будет лучше, если ты расскажешь мне все?

Этот разговор произошел тремя днями позже. Они сидели в гостиной и как раз собирались обедать.

Ричард вздрогнул и покраснел.

— Не понимаю о чем ты, — сказал тот, отводя глаза.

— Неужели?

Он бросил на нее быстрый взгляд:

— Нет, ну были кое-какие детали…

— Ты просишь у меня помощи, так расскажи мне все. Он как-то странно посмотрел на нее:

— Разве прошу?

Она удивилась:

— Милый, я все же твоя жена.

Неожиданно на его лице появилась прежняя обаятельная лукавая улыбка.

— И удивительно красивая жена, Tea. Впрочем, на другой я бы и не женился.

Он стал расхаживать по комнате, что делал всегда, когда нервничал.

— Не скрою, в некотором смысле ты права, — решился наконец он. — Кое о чем я действительно умолчал.

Он запнулся.

— Я слушаю.

— Черт, так трудно объяснить это женщине… Вы же вечно все переворачиваете с ног на голову. Даете волю воображению и так далее.

Tea молча ждала.

— Понимаешь, — продолжал Ричард, — закон такая странная штука… В общем, он применим далеко не ко всем ситуациям. Я могу совершить поступок совершенно порядочный и честный, а закон будет рассматривать его как… что-то иное. В девяти случаях из десяти он просто закроет глаза, а на десятый, ни с того ни с сего…

Tea постепенно начинала понимать.

— Почему же меня это не удивляет? — думала она. — Неужели я всегда знала, что вышла за бесчестного человека?

Ричард все говорил, приводил какие-то ненужные доводы, пытался что-то объяснить. Впрочем, Tea давно уже привыкла, что муж совершенно не способен говорить прямо даже о самых простых вещах. Речь шла о каких-то его операциях с недвижимостью компании в Южной Африке. В чем конкретно заключались эти операции, Ричард говорить не хотел, но уверял ее, что действовал исключительно честно и порядочно. Беда в том, что закон отнесся к его действиям с излишней суровостью. В конце концов ему пришлось все же признать, что по факту этих сделок против него возбуждено уголовное дело.

Объясняя все это, он то и дело украдкой бросал взгляд на жену. Ему никак не удавалось скрыть своего смущения и обрести обычную раскованность. Он все говорил и говорил, пытаясь изменить то, что изменить было уже поздно. Наконец, он не выдержал. Его сломило то, что он прочел в глазах жены. Оно мелькнуло и тут же исчезло, но он успел заметить: презрение.

Он рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях.

— Это все, Теа, — хрипло выговорил он. — И что же ты теперь намерена делать?

Она, не колеблясь, подошла к нему, опустилась рядом на колени и взглянула ему прямо в глаза.

— Ничего, Ричард.

Он робко ее обнял.

— Так ты не бросишь меня?

— Конечно, нет, милый. Конечно, нет.

Этого он уже не выдержал.

— Но я же вор, Tea! Если отбросить все красивые слова, я самый обычный вор!

— Что ж, значит, я жена вора. Мы либо вместе справимся с этим, либо вместе опустимся на дно.

Оба замолчали. Наконец Ричард произнес:

— Слушай, Tea, у меня есть один план, но о нем мы поговорим позже. Давай обедать. Сходи переоденься. В это мое любимое платье… ты знаешь… от Калло[233].

Она удивленно подняла брови:

— Но ведь мы обедаем дома?

— Да-да, конечно, но оно мне так нравится… Надень его, сделай мне приятное. Оно тебе так идет!

Tea вышла к обеду в платье от Калло. Сшитое из парчи теплого розового оттенка с тонким золотистым рисунком, с глубоким вырезом, обнажавшим ослепительные плечи и шею Tea, оно удивительно шло ей, придавая трогательное сходство с хрупким цветком магнолии.

Ричард восхищенно посмотрел на жену.

— Умница моя. Ты выглядишь просто потрясающе.

Они прошли в столовую. В течение всего вечера Ричард был возбужден, непрерывно шутил и смеялся по любому поводу, точно стараясь забыть о какой-то неприятной мысли. Несколько раз Tea пыталась вернуться к неоконченному разговору, но он уходил от него.

И только когда она уже вставала из-за стола, он неожиданно перешел к делу.

— Подожди. Мне надо тебе кое-что сказать. Это касается моих неприятностей.

Tea опустилась на стул.

— Если нам повезет, — скороговоркой заговорил Ричард, — дело можно будет замять. Вообще-то, я был довольно осторожен, так что им совершенно не за что зацепиться, кроме одного документа…

Он многозначительно замолчал.

— Документа? — непонимающе переспросила Tea. — Ты хочешь сказать, его нужно уничтожить?

Ричард поморщился.

— Мне бы только до него добраться. Но в этом-то и вся загвоздка.

— У кого же эти бумаги?

— Да ты его знаешь: Винсент Истэн.

Tea тихонько ахнула, и Ричард удивленно на нее взглянул.

— Понимаешь, я подозревал, что без него тут не обошлось, потому и приглашал к нам так часто. Помнишь, я еще просил тебя быть с ним полюбезнее?

— Помню.

— Странное дело: мне так и не удалось с ним подружиться. Не знаю уж почему. Но ты ему понравилась. Я бы даже сказал, слишком понравилась.

— Знаю, — спокойно ответила Tea.

— Да? — искоса взглянул на нее Ричард. — Вот и отлично. Тогда ты поймешь меня с полуслова. Сдается мне, что если к Винсенту Истэну поедешь ты, он не сможет отказать… если ты попросишь его отдать эти бумаги. Ну, ты понимаешь: возвышенные чувства и все такое…

— Я не могу, — поспешно сказала Tea.

— Да брось ты.

— Об этом не может быть и речи.

По лицу Ричарда поползли красные пятна. Tea поняла, что он с трудом сдерживается.

— Милая моя, ты, кажется, чего-то не понимаешь. Этот документ означает для меня тюрьму, а тюрьма — крах, бесчестье и унижение.

— Ричард, Винсент Истэн не станет использовать эти бумаги против тебя, обещаю.

— Не в этом дело. Он может сделать это невольно. Он ведь даже не понимает, что они для меня значат. Они заговорят, только если сравнить их с моей отчетностью, а все эти цифры скоро станут известны. Я не могу сейчас вдаваться в детали, но пойми: он может уничтожить меня даже не подозревая об этом. Его следует предостеречь.

— Так сделай это. Напиши ему.

— Что ему до меня? Нет, Tea, другого выхода нет. Ты мой единственный козырь. Ты моя жена. В конце концов, это твой долг — помочь мне. Поезжай к нему сегодня же вечером…

— Только не сегодня! — вырвалось у Tea. — Хотя бы завтра.

— Господи Боже, Tea! Как ты не понимаешь? Завтра может быть уже поздно. А вот если ты поедешь к нему прямо сейчас, немедленно…

Он заметил, что она дрожит, и истолковал это по-своему.

— Знаю, милая моя девочка, знаю: все это жутко неприятно. Но речь идет о жизни и смерти. Tea, ты же не оставишь меня в такую минуту? Ты сама говорила, что пойдешь ради меня на все.

Tea услышала свой голос, резкий и неестественный:

— Нет, и на то есть причины.

— Пойми, речь идет о жизни и смерти. Я не шучу, Tea. Смотри.

Он рванул на себя ящик письменного стола и выхватил оттуда револьвер. Если он и играл, то играл слишком уж натурально.

— Если ты откажешься, я застрелюсь. Я не вынесу скандала, Tea. Скажи «нет», и меня не станет. Клянусь честью, я это сделаю.

— О нет, Ричард, только не это, — выдохнула она.

— Так помоги же!

Он швырнул револьвер на стол и упал перед женой на колени.

— Tea… если ты любишь меня, если когда-нибудь любила, сделай это, сделай ради меня. Ты моя жена, Tea. Мне больше не к кому обратиться.

Он продолжал ползать перед ней на коленях и умолять, пока Tea не услышала свой голос:

— Ну хорошо, хорошо. Да.

Ричард проводил ее до двери и поймал такси.

— Tea!

Не в силах скрыть радости, Винсент Истэн бросился ей навстречу. Она стояла в дверях его комнаты, кутаясь в накидку из белого горностая.

— Никогда, — подумал Истэн, — я не видел женщины прекрасней.

— Вы пришли!

Она отпрянула, вытянув вперед руки.

— Нет, Винсент, нет, это не то, что вы думаете.

И торопливо заговорила сдавленным тихим голосом:

— Я приехала по просьбе моего мужа. Он считает, что существуют бумаги, способные причинить ему вред. Я приехала просить вас… отдать их мне.

Винсент окаменел. На его лице застыла жалкая кривая улыбка.

— Вот как? А я уж было и забыл об этом деле. Даже странно: как это могло вылететь у меня из головы, что ваш муж там работает. Дела там и впрямь неважные. Знаете, когда мне поручили во всем разобраться, я и подумать не мог, что напал на след такой важной птицы. Думал, все дело в какой-нибудь мелкой сошке…

Tea молчала. Винсент с любопытством посмотрел на нее.

— Насколько я понимаю, вас это не волнует? — спросил он. — Я говорю, вам безразлично, что ваш муж мошенник?

Она качнула головой.

— Господи! — выдавил Винсент.

— Вам придется несколько минут подождать, — бросил он после паузы. — Мне еще нужно найти их.

Tea устало опустилась в кресло. Истэн вышел в другую комнату. Вскоре он вернулся и протянул ей небольшую связку бумаг.

— Благодарю вас, — произнесла Tea. — У вас есть спички?

Она взяла протянутый коробок и подошла к камину. Когда бумаги превратились в кучку пепла, она выпрямилась.

— Спасибо.

— Не стоит, — сухо ответил Истэн. — Я вызову вам такси.

Он усадил ее в автомобиль и долго смотрел вслед, даже когда тот исчез из виду. Странное, почти враждебное свидание. Они едва осмеливались даже взглянуть друг на друга. Что ж, это конец. Остается только уехать за границу и попробовать все забыть.

Tea чувствовала, что не в силах сразу вернуться в Челси. Ей нужно было время, немного свежего воздуха. Встреча с Винсентом все перевернула в ней. Что если… Нет! Она справилась с минутной слабостью. Мужа она не любила — теперь она знала это точно, но оставался долг. Ричард пошатнулся — она должна поддержать его. Каков бы он ни был, он любит ее; он ненавидит всех и вся, но ее он любит.

Такси покружило по широким улицам Хэмпстеда, выехало к реке, и от влажного прохладного воздуха Tea постепенно пришла в себя. К ней вернулась прежняя уверенность. Она окликнула водителя и велела ему ехать в Челси.

Ричард ждал ее в холле.

— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Тебя так долго не было!

— Разве?

— Да, страшно, безумно долго. Тебе это удалось?

Он шел за ней по пятам. Его глаза жадно исследовали ее лицо в поисках ответа, руки тряслись.

— Все в порядке, да? — переспросил он.

— Я лично сожгла их.

— О-о!

Она прошла в кабинет и обессиленно рухнула в большое кресло Ее лицо снова было мертвенно-белого оттенка.

— Господи! — подумала вдруг она. — Вот бы сейчас заснуть и больше никогда — никогда — не просыпаться.

Она не замечала, что Ричард пожирает ее глазами; ей было просто не до него.

— Так все в порядке, да?

— Я же сказала.

— Но ты уверена, что это были те самые бумаги? Ты их просмотрела?

— Нет.

— Но как же…

— Это были те самые бумаги, Ричард, говорю тебе. И, пожалуйста, оставь меня в покое. На сегодняшний вечер с меня достаточно.

Ее муж поспешно отсел с виноватым видом.

— Да-да, я понимаю.

Он нервно заходил по комнате. Потом подошел к жене и положил руку ей на плечо. Она сбросила ее.

— Не прикасайся ко мне! — вырвалось у нее.

Она попыталась рассмеяться.

— Прости, дорогой, но мои нервы уже на пределе. Эти прикосновения…

— Конечно-конечно, я понимаю.

Он снова принялся мерить комнату шагами.

— Tea! — неожиданно воскликнул он. — Ну прости меня!

— Что? — она недоумевающе подняла голову.

— Я не должен был отпускать тебя к нему в такое время. Но поверь, мне и в голову не приходило, что я подвергаю тебя опасности.

— Опасности? — рассмеялась она. Это слово, казалось, ее позабавило. — Что ты понимаешь? Ричард, ты даже представить себе не можешь…

— Что? Что такое?

Глядя прямо перед собой, она мрачно произнесла:

— Ты даже не представляешь, чего мне стоила эта ночь.

— О Господи, Tea! Я… я не думал… И ты… пошла на это ради меня? Господи, какая же я скотина! Tea… Tea… Клянусь, если бы я хоть на секунду подумал…

Упав на колени, он обнял ее и принялся бормотать что-то, словно в бреду. Она опустила голову и с некоторым удивлением взглянула на него. До нее только сейчас начало доходить значение его слов.

— Я… я никогда не думал…

— О чем ты никогда не думал, Ричард?

Он вздрогнул, услышав ее голос.

— Ответь же. О чем ты никогда не думал?

— Tea, давай просто забудем об этом. Я ничего не хочу знать. Не хочу даже думать об этом.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Ты… никогда… не думал, — раздельно произнесла она. — И что же, по твоему мнению, произошло?

— Ничего не произошло, Tea. Мы будем думать, что ничего не было.

Она не отрываясь смотрела на него, пока не уверилась, что действительно поняла его правильно.

— Так ты думаешь, что…

— Не надо!

Она не обратила на него никакого внимания.

— Ты думаешь, что Винсент Истэн потребовал платы за эти бумаги? И получил ее?

Очень тихо, почти неслышно Ричард выдавил:

— Я не верил, что он посмеет.

— Не верил?

Она изучающе рассматривала его, точно впервые видя, пока он не опустил глаза.

— И потому попросил надеть мое лучшее платье? Потому послал меня к нему ночью одну? Ты ведь знал, что я ему нравлюсь. Ты просто спасал свою шкуру, Ричард, спасал любой ценой… даже ценой моей чести.

Она поднялась.

— Теперь я тебя понимаю. Именно это ты и имел в виду с самого начала. Или, по крайней мере, не отбрасывал такой возможности. И… и все равно отпустил меня.

— Tea!

— Не смей отрицать! Знаешь, Ричард, я думала, что узнала все о тебе еще много лет назад. Я всегда знала, что ты способен на бесчестные поступки, но до сегодняшнего вечера верила, что только не по отношению ко мне.

— Tea!

— Ты хочешь что-то возразить?

Он молчал.

— Ну так слушай, Ричард. Я хочу тебе кое-что сказать. Помнишь, три дня назад, когда все это началось, слуги сказали тебе, что я уехала в деревню? Так вот, Ричард, это не так. Я уехала с Винсентом Истэном.

Ричард издал невнятный горловой звук. Tea остановила его жестом.

— Подожди. Мы были уже в Дувре, когда я прочла в газете о том, что с тобой случилось. Тогда, как ты знаешь, я вернулась.

Она смолкла. Ричард схватил ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза.

— Ты вернулась… вовремя.

Tea горько рассмеялась.

— Да, Ричард, для тебя да.

Он отпустил ее руку и, отойдя к камину, замер, гордо вскинув подбородок. В эту минуту он был действительно красив.

— Я, — медленно произнес он, — смогу простить тебе это.

— А я нет.

Это было как взрыв. Ричард, вздрогнув, непонимающе повернулся к ней. Его губы беззвучно шевелились.

— Ты… ты что, Tea?

— Я сказала, что не прощу тебя. Я сама согрешила, бросив тебя ради другого мужчины, хоть между нами ничего и не произошло — это не важно. Но я хоть согрешила ради любви. Я знаю, что ты никогда не был мне верен. Не спорь, я прекрасно знала это и прощала, поскольку верила, что ты меня все же любишь. Но то, что ты сделал сегодня, перечеркнуло все. Это омерзительно, Ричард. Этого не сможет простить ни одна женщина. Ты продал меня, продал свою собственную жену!

Она подхватила накидку и направилась к двери.

— Tea! — тревожно позвал ее муж. — Ты куда?

— За ошибки нужно платить, Ричард, — бросила она, обернувшись. — За свои я заплачу одиночеством. Что до тебя… Ты сделал ставкой в игре любимого человека… Что ж, ты его проиграл!

— Ты уходишь?

— Да, Ричард. Теперь я свободна. Здесь меня больше ничто не держит.

Хлопнула дверь. Прошла вечность или несколько секунд — он не знал. Едва слышный шелест заставил его очнуться. С магнолии за окном осыпались последние лепестки.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«Роза и тис»

Хотя этот роман вышел в 1947 году, идею его писательница, по собственному признанию, вынашивала с 1929 года. «Это были смутные очертания того, что, как я знала, в один прекрасный день появится на свет». В самом деле, точно сформулировать идею книги сложно, так как в романе словно бы два уровня: первый — простое повествование, гораздо более незатейливое, чем в предыдущих романах Уэстмакотт, однако второй можно понимать как историю о времени и выборе — несущественности первого и таинственности второго. Название взято из строки известного английского поэта Томаса Эллиота, предпосланной в качестве эпиграфа: «Миг розы и миг тиса — равно мгновенны».

Роман повествует о юной и знатной красавице, которая неожиданно бросает своего сказочного принца ради неотесанного выходца из рабочей среды. Сюжет, конечно, не слишком реалистичный, а характеры персонажей, несмотря на тщательность, с которой они выписаны, не столь живы и реальны, как в более ранних романах Уэстмакотт. Так что, если бы не их детализированность, они вполне бы сошли за героев какого-нибудь детектива Кристи.

Но если композиция «Розы и тиса» по сравнению с предыдущими романами Уэстмакотт кажется более простой, то в том, что касается психологической глубины, впечатление от него куда как более сильное. Конечно, прочувствовать сцену, когда главные герои на концерте в Уингмор-Холле слушают песню Рихарда Штрауса «Утро» в исполнении Элизабет Шуман, смогут лишь те из читателей, кто сам слышал это произведение и испытал силу его эмоционального воздействия, зато только немногие не ощутят мудрость и зрелость замечаний о «последней и самой хитроумной уловке природы» — иллюзии, порождаемой физическим влечением. Не просто понять разницу между любовью и «всей этой чудовищной фабрикой самообмана», воздвигнутой страстью, которая воспринимается как любовь — особенно тому, кто сам находится в плену того или другого. Но разница несомненно существует, что прекрасно осознает одна из самых трезвомыслящих писательниц.

«Роза и тис» отчасти затрагивает тему политики и выдает наступившее разочарование миссис Кристи в политических играх. Со времен «Тайны Чимниз» пройден большой путь. «Что такое, в сущности, политика, — размышляет один из героев романа, — как не ряд балаганов на мировой ярмарке, в каждом из которых предлагается по дешевке лекарство от всех бед?»

Здесь же в уста своих героев она вкладывает собственные размышления, демонстрируя незаурядное владение абстрактными категориями и мистическое приятие природы — тем более завораживающее, что оно так редко проглядывает в произведениях писательницы.

Центральной проблемой романа оказывается осознание и иллюзорность выбора. «Существует ли в действительности выбор? Хоть в чем-нибудь?» — спрашивает героиня и не находит реального ответа на свой метафизический вопрос. Этот вопрос она задает, оставив свой сказочный замок в Корнуолле ради унизительного существования рядом с бессовестным и лицемерным «пролетарием» в запущенной комнатке в придуманном Кристи восточноевропейском Заграде (который, впрочем, расположен не в Югославии между Белградом и Загребом, как могло бы показаться, а в Словакии).

Мнения критиков по поводу достоинств романа разделились. «Романтический сахарин» — так отозвался о романе суховатый Джеффри Фейнмен. Зато Дороти Хьюз отнеслась к нему, как и к остальным произведениям Уэстмакотт, с куда большим пониманием: «Уэстмакоттовские романы столь же далеки от традиционного дамского романа, как от книги про Винни-Пуха. Вряд ли те, кто выступает с предвзятыми мнениями о них, когда-либо читали эти книги». Макс Мэллоун, весьма беспристрастный в этом вопросе, называл «Розу и тис» «самым сильным и драматичным» среди всех романов.

Впервые вышел в Англии в 1947 году.

Переведен А. Ващенко специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«Дочь есть дочь»

Спустя пять лет после выхода последнего романа Уэстмакотт «Роза и тис» увидел свет очередной псевдонимный роман «Дочь есть дочь», в котором автор берется за анализ человеческих взаимоотношений в самой сложной и разрушительной их сфере — семейной жизни.

Сюжет разворачивается вокруг еще не старой вдовы, по-прежнему привлекательной, но, похоже, смирившейся со своей вдовьей участью. А когда однажды у нее все-таки появляется возможность вновь вступить в брак — помехой оказывается ее девятнадцатилетняя дочь, ревнивая и деспотичная. Жертвуя собственным счастьем ради счастья дочери, мать отказывает поклоннику, — что оборачивается не только несчастьем собственно для нее, но и неудачным замужеством дочери.

Конечно, за подобным сюжетом может скрываться как поверхностность и нарочитость Барбары Картленд, так и изысканная теплота Дафны Дюмурье, — но в результате читатель получает психологическую точность и проницательность Мэри Уэстмакотт. В этом романе ей настолько удаются характеры своих героев, что читатель не может не почувствовать, что она в определенной мере сочувствует даже наименее симпатичным из них. Нет, она вовсе не идеализирует их — даже у ее юных влюбленных есть недостатки, а на примере такого обаятельного персонажа, как леди Лора Уитстейбл, популярного психолога и телезвезды, соединяющей в себе остроумие с подлинной мудростью, читателю показывают, к каким последствиям может привести такая характерная для нее черта, как нежелание давать кому-либо советы.

В романе «Дочь есть дочь» запечатлен столь убедительный образ разрушительной материнской любви, что поневоле появляется искушение искать его истоки в биографии самой миссис Кристи. Но писательница искусно заметает все следы, как и должно художнику. Богатый эмоциональный опыт собственной семейной жизни переплавился в ее творческом воображении в иной, независимый от ее прошлого образ.

Случайно или нет, но в двух своих псевдонимных романах Кристи использовала одно и то же имя для двух разных персонажей, что, впрочем, и неудивительно при такой плодовитости автора, — хотя не исключено, что имелись некие подспудные причины, чтобы у пожилого полковника из «Дочь есть дочь» и у молодого фермера из «Неоконченного портрета» (написанного двадцатью годами ранее) было одно и то же имя — Джеймс Грант.

Роман вышел в Англии в 1952 году.

Перевод под редакцией Е. Чевкиной выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«Бремя любви»

Последний из псевдонимных романов. Был написан в 1956 году. В это время ей уже перевалило за шестой десяток. В дальнейшем все свое свободное от написания детективов время писательница посвящает исключительно собственной автобиографии.

Как-то в одном из своих интервью миссис Кристи сказала: «В моих романах нет ничего аморального, кроме убийства, разумеется». Зато в романах Мэри Уэстмакотт аморального с избытком, хотя убийств нет совсем. В «Бремени любви» есть и безумная ревность, и жестокость, и жадность, и ненависть, и супружеская неверность, что в известных обстоятельствах вполне может считаться аморальным. В общем роман изобилует всяческими разрушительными пороками. В то же время его название означает вовсе не бремя вины, а бремя любви, чрезмерно опекающей любви старшей сестры к младшей, почти материнской любви Лоры к Ширли, ставшей причиной всех несчастий последней.

Как обычно в романах Уэстмакотт, характеры очень правдоподобны, в них даже можно проследить отдельные черты людей, сыгравших в жизни Кристи определенную роль, хотя не в ее правилах было помещать реальных людей в вымышленные ситуации. Так, изучив характер своего первого мужа, Арчи Кристи, писательница смогла описать мужа одной из героинь, показав, с некоторой долей иронии, его обаяние, но с отвращением — присущую ему безответственность. Любить — бремя для Генри, а быть любимой — для Лоры, старшей сестры, которая сумеет принять эту любовь, лишь пережив всю боль и все огорчения, вызванные собственным стремлением защитить младшую сестру от того, от чего невозможно защитить, — от жизни.

Большой удачей Кристи явилось создание достоверных образов детей. Лора — девочка, появившаяся буквально на первых страницах «Бремени любви» — поистине находка, а сцены с ее участием просто впечатляют. Также на страницах романа устами еще одного из персонажей, некоего мистера Болдока, автор высказывает собственный взгляд на отношения родителей и детей, при этом нужно отдать ей должное, не впадая в менторский тон.

Родственные связи, будущее, природа времени — все вовлечено и вплетено в канву этого как бы непритязательного романа, в основе которого множество вопросов, основные из которых: «Что я знаю?», «На что могу уповать?», «Что мне следует делать?»

«Как мне следует жить?» — вот тема не только «Бремени любви», но и всех романов Уэстмакотт. Это интроспективное исследование жизни — такой, как ее понимает Кристи (чье мнение разделяет и множество ее читателей), — еще одна часть творчества писательницы, странным и несправедливым образом оставшаяся незамеченной. В известной мере виной этому — примитивные воззрения издателей на имидж автора.

Опубликован в Англии в 1956 году.

Перевод В. Челноковой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«Рассказы»

Оба рассказа вполне могут считаться фрагментами одного из псевдоанонимных романов Кристи. По-видимому, изначально она собиралась выпустить сборник рассказов Мэри Уэстмакотт, и опубликовала их под своим именем лишь потому, что рассказов для сборника у нее просто не набралось.

«Ради самого дорогого». В этом рассказе проявилась известная любовь писательницы к собакам. Сюжет повествует о молодой женщине, готовой на любые жертвы ради того чтобы остаться с Терри, «пожилым жесткошерстным терьером с клочковатой шерстью и слезящимися глазами». Трогательная история!

«Цветы магнолии». Повествует о женщине, стоящей перед выбором между верностью мужу, переживающему тяжелые финансовые трудности, и любимым человеком. Дальнейшее поведение одного из них помогает ей сделать выбор.

Впервые оба рассказа были опубликованы в 1971 году в США в сборнике «Золотой шар и другие рассказы».

Перевод И. Борисова выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Титов

Примечания

1

Строка из стихотворения Томаса Стернза Элиота (1888–1965) «Литл Гинддинг» (1942).

2

Имеется в виду латинское изречение «Капля камень долбит не силой, но частым падением».

3

Мессия — в иудейской и христианской религиях Спаситель, посланный Богом на землю, чтобы уничтожить силы зла и спасти человеческий род.

4

Ричард Львиное Сердце (1157–1199) — английский король Ричард I (1189–1199), один из вождей средневекового рыцарства во время Третьего крестового похода, известный своей храбростью и мужеством.

5

Отец Дамье (1840–1889) — бельгийский миссионер (настоящее имя Жозеф де Вестер). Поселившись на Гавайских островах, работал в колонии для прокаженных, пытаясь улучшить условия их жизни. Умер от проказы.

6

Лоуренс Аравийский — Томас Эдуард Лоуренс (1888–1935), английский разведчик, по образованию археолог. Вел разведывательную работу в странах Ближнего и Среднего Востока в опасных и трудных условиях.

7

Крест Виктории — высший английский военный орден, которым награждаются военнослужащие и гражданские лица за боевые подвиги. Учрежден королевой Викторией в 1856 году.

8

Ромео и Джульетта — персонажи одноименной трагедии Вильяма Шекспира (1597). Имена их стали нарицательными для влюбленных.

9

Тристан и Изольда — персонажи средневековых легенд о трагической страсти, связавшей двух любящих в жизни и смерти.

10

Гобелен — ковер-картина, производством которых занималась с XVII века недалеко от Парижа фабрика, основанная семьей французских красильщиков Гобеленов.

11

Консервативная партия — одна из двух крупнейших политических партий Великобритании, организационно оформившаяся в 1867 году на базе партии тори.

12

Имеется в виду приподнятая площадка, возвышенное ровное место со сторонами, облицованными камнями или дерном; иногда имеет балюстраду. Главным образом такие естественные или искусственные террасы используются в парках, садах, перед домами в поместьях.

13

Нортхолд — город к северо-западу от Лондона, где находится один из столичных аэропортов.

14

Пензанс — город в Великобритании на юго-западе Корнуолла.

15

Крикет — популярная в Великобритании спортивная командная игра с мячом и битами, напоминающая русскую лапту.

16

Шиллинг — английская денежная единица, которая имела хождение до 1971 года и равнялась 12 пенсам.

17

Эль — разновидность светлого пива.

18

Дюйм — мера длины, равная 2,54 см.

19

Корнуолл — графство на юго-западе Великобритании, крупный центр туризма.

20

Девоншир — графство на юго-западе Англии.

21

Уэльс — составная часть Великобритании, занимающая полуостров Уэльс на юго-западе страны и прилегающие острова.

22

Уигмор-стрит — улица в Лондоне, где находится концертный зал Уигмор-Холл, открытый в 1901 году. Здесь проводятся концерты камерной музыки.

23

Штраус Иоганн (1825–1899) — австрийский композитор, скрипач, дирижер.

24

Матримониальный — брачный, относящийся к супружеству.

25

Миля — единица длины, равная 1,609 км. Скорость 40 миль в час равна примерно 64 км в час.

26

«Бьюик» — марка легкового автомобиля.

27

Антисептик — химическое вещество, вызывающее гибель болезнетворных микроорганизмов и применяемое для обеззараживания ран и дезинфекции помещений.

28

Фламандский — язык германской группы индоевропейской языковой семьи (близкий нидерландскому).

29

Бодмин — небольшой город в центральной части Корнуолла.

30

«Женский институт» — организация, объединяющая женщин, проживающих в сельской местности. В рамках этой организации действуют различные кружки.

31

Бурская война — война Великобритании против бурских республик Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство в Южной Африке в 1899–1902 годах, закончившаяся аннексией обеих республик.

32

Эдуардианский — относящийся ко времени правления (1901–1910) английского короля Эдуарда VII.

33

Имеется в виду статуэтка лошади, относящаяся к эпохе Тан в китайской истории — периоду правления династии Тан (608–906 гг.), который характеризуется расцветом литературы и изобразительного искусства Китая.

34

Хай-стрит — название главной улицы во многих городах Англии (а часто и в разных районах одного большого города), на которой расположены магазины, кафе, зрелищные заведения.

35

Имеется в виду придерживающаяся если и не радикальных коммунистических взглядов, то, во всяком случае, сочувствующая им.

36

Черчилль Уинстон (1874–1965) — британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах.

37

Здесь в 1940–1942 годах шли трудные для англичан кровопролитные бои с немецкими и итальянскими войсками, и только крупный англо-американский десант в 1943 году заставил немцев капитулировать.

38

Хэрроу-роуд — дорога, идущая из Лондона на северо-запад к поселку городского типа Хэрроу, предместью Лондона.

39

Мамба — ядовитая змея семейства аспидов, обитающая в Африке.

40

Солерно — порт на юге Италии около Неаполя, где осенью 1943 года высадились англо-американские союзные войска и с боями продвигались на север.

41

Крымская война — центральная кампания в войне 1853–1856 годов между Россией и коалицией Англии, Турции, Франции и Сардинии за господство на Ближнем Востоке, в которой царская Россия потерпела поражение.

42

«Мозговой трест» — название популярной радиопрограммы Би-би-си, в ходе которой на вопросы радиослушателей давали ответы видные политики и специалисты-эксперты.

43

Уменьшительные имена. Эди от Эделайд и Мод — от Матильды.

44

Согласно Библии (Ветхий Завет, Книга Бытия,V–X) судно, в котором патриарх Ной с семьей и животными спасся от всемирного потопа, чтобы заселить мир заново.

45

Аламейн (Эль-Аламейн) — Город в Северной Африке к западу от Александрии, где в 1942 году шли ожесточенные бои, закончившиеся победой английских войск над итало-немецкими войсками.

46

Имеется в виду сказка датского писателя Ханса Кристиана Андерсена (1805–1875).

47

«Девы Акрополя» — скульптурные фигуры девушек, украшавшие афинский акрополь.

48

Высота, равная примерно шести метрам.

49

Движение Сопротивления — народно-патриотическое антифашистское движение, существовавшее на территории ряда стран, оккупированных немецкими фашистами во время Второй мировой войны.

50

Дизраэли Бенджамин, лорд Биконсфилд (1804–1881) — английский государственный деятель и писатель. По происхождению не принадлежал к аристократии, но ему было пожаловано личное дворянское звание за особые заслуги. Сыграл важную роль в преобразовании партии тори в консервативную партию и стал ее лидером.

51

Хлорал (хлорал гидрат) — легко растворимое в воде и спирте бесцветное кристаллическое вещество с горьковатым вкусом и характерным запахом, применяемое как успокаивающее и снотворное.

52

Итон — одна из старейших престижных мужских привилегированных школ. Расположена в г. Итоне недалеко от Лондона и основана в 1440 году.

53

«Асприз» — фешенебельный магазин галантерейных товаров и подарков в лондонском Уэст-Энде.

54

Братья Гримм Якоб (1785–1863) и Вильгельм (1786–1859) — немецкие филологи, исследователи немецких диалектов и фольклора, в том числе сказок.

55

Вестминстер — район в центральной части Лондона, где находится здание парламента, в переносном смысле — английский парламент.

56

Пуританство — возникшее в XVI веке религиозное движение за очищение Англиканской церкви от остатков католицизма в доктрине и обрядах, представители которого отличались строгостью нравов и религиозной нетерпимостью.

57

Репарации — возмещение ущерба, причиненного во время войны страной, которая потерпела поражение.

58

Фетиш — неодушевленный предмет, которому приписывают магическую силу и слепо поклоняются.

59

Лорд — наследственный титул английских аристократов.

60

Пиза — город на северо-западе Италии, известный многими памятниками архитектуры и изобразительного искусства.

61

Имеется в виду персонаж стихотворения «Мариана» (1830) английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892), которому принадлежит цикл поэм, основанных на средневековых легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

62

Сомервилл — женский колледж Оксфордского университета, основанный в 1879 году.

63

Имеется в виду период правления английской королевы Елизаветы I (1558–1603), на который приходится расцвет идей Возрождения в Англии и деятельность многих просветителей чем настолько, что во время появления пьесы и много лет спустя критики осуждали «Гамлета» за чрезвычайную слабость фабулы. «Нет никакой причины, — утверждал один из них, — почему бы Гамлету не убить короля уже в первом акте. Единственная причина заключается в том, что, поступи он так, не было бы самой пьесы!» Для подобных критиков непонятно, что может быть пьеса о личности героя.

64

Фортинбрас — персонаж трагедии Вильяма Шекспира «Гамлет» (1600–1601), норвежский принц.

65

Киплинг Джозеф Редьярд (1865–1936) — английский поэт и прозаик, лауреат Нобелевской премии (1907).

66

Обыгрываются строки из последней строфы стихотворения Киплинга «Если…» (1910).

67

Эмили Бронте (1818–1848) — английская писательница и поэтесса, автор известного романа «Грозовой перевал» и стихотворных сборников.

68

Цитата из стихотворения «Смерть A.D.А.» (1841) Эмили Бронте.

69

Наблюдательный комитет — комитет при муниципалитетах городов-графств, следящий за работой полиции и городских служб.

70

Пикинес — порода мелких собачек с длинной шелковистой шерстью, попавших в Европу из Китая во второй половине XIX века.

71

Херес — крепкое коричневатое или желтое испанское виноградное вино.

72

Святой Павел — христианский апостол, которому приписывается авторство ряда посланий Нового Завета.

73

Лоренцо — персонаж пьесы Шекспира «Венецианский купец» (1596–1597), молодой влюбленный.

74

Эвфемизмы — смягченные слова или выражения, заменяющие грубые или неприличные прямые выражения.

75

Габсбурги — династия германских и австрийских императоров и испанских королей, игравшая важную роль в мировой истории с XI по XX век. Характерной особенностью Габсбургов являются передававшиеся по наследству черты физического облика, в том числе полнота нижней губы.

76

Лакфиоль (желтофиоль) — травянистое растение из семейства крестоцветных, с желтыми или коричневыми цветками, родом из Южной Европы.

77

Левкой — растение семейства крестоцветных с простыми сероватыми листьями и пахучими разных оттенков цветами.

78

Задник — декорация, находящаяся на заднем плане театральной сцены, фон.

79

«Таймс» — ежедневная английская газета консервативного направления, издающаяся в Лондоне с 1785 года.

80

Расшивка стен — расчистка и нанесение скрепляющего состава в швах каменной кладки.

81

Евангелие от Луки, II, 29.

82

Сноб (англ.) — человек, стремящийся приобщиться к высшему обществу и слепо подражающий его нравам и обычаям.

83

Большинство коренных местных жителей в Корнуолле — по происхождению кельты, а не англосаксы.

84

Принадлежность к сословию высшего титулованного дворянства давала до 1999 года наследственное право членства в палате лордов британского парламента.

85

Гензель и Гретель — дети бедного дровосека, по настоянию мачехи оставленные в лесу на съедение зверям, персонажи немецкой народной сказки из сборника сказок братьев Гримм.

86

Отелло — главный герой трагедии Вильяма Шекспира «Отелло, Мавр Венецианский».

87

Яго — отрицательный персонаж в трагедии «Отелло, Мавр Венецианский», имя нарицательное.

88

Шекспир Вильям. «Отелло», акт V, сц.2. (Перевод Б. Пастернака).

89

Вордсворт Уильям (1770–1850) — английский поэт романтического направления и теоретик искусства, автор, в частности, стихотворения «Первоцвет на скале» (1831) Однако приведенная строка принадлежит не ему, а Альфреду Теннисону и взята из его поэмы «Гиневра» (652).

90

Галион (исп. морск.) — в средние века большой испанский или португальский корабль, возивший драгоценные металлы из Америки в Европу.

91

Имеется в виду Фальстаф — персонаж пьес Вильяма Шекспира «Генри IV» и «Виндзорские насмешницы». Веселый рыцарь-толстяк, самодовольный, хвастливый и неразборчивый в средствах.

92

Болдуин Стенли (1867–1947) — английский государственный деятель, консерватор, премьер-министр Великобритании.

93

Сассекс — графство на юго-востоке Англии.

94

Имеется в виду Уинстон Черчилль.

95

Иден Энтони (1897–1977) — английский государственный и политический деятель, консерватор, премьер-министр Великобритании в 1955–1957 годах.

96

Тред-юнионисты — профсоюзные деятели.

97

Изречение, восходящее к философской повести «Кандид, или Оптимизм» (1759) французского писателя и философа-просветителя Вольтера (1694–1778).

98

Мастихин (ит.) — пластинка в виде лопатки или ножа, применяемая художниками для удаления масляной краски с полотна, нанесения грунта и т. п.

99

Твид — полушерстяная ткань с особым диагональным плетением нитей двух или более разных цветов.

100

Общественного строя (фр.).

101

Диатриба (гр.) — резкая критика, обличительная речь.

102

Мантилья — вуаль или кружевная накидка, которой покрывают голову и плечи женщины в Испании и некоторых других странах.

103

Кастилия — центральная область Испании, где находится столица страны — Мадрид.

104

«Пингвин Букс» — одно из крупнейших издательств в Великобритании, выпускающее популярную литературу, преимущественно художественную, в мягкой обложке. Было основано в 1936 году, и его маркой является изображение пингвина.

105

Расстаться — это чуть-чуть умереть (фр.).

106

Сахиб (инд.) — почтительное название европейца, господин.

107

Офицерский универмаг — лондонский универсальный магазин, первоначально обслуживающий преимущественно офицеров сухопутных войск и военно-морского флота.

108

Дейм — титулование женщины, награжденной орденом Британской империи за выдающиеся заслуги перед государством.

109

Пахта — отход, получаемый при сбивании масла из сливок и используемый как лечебное питание.

110

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

111

Рейнвейн — белое сухое вино, производимое в долине реки Рейн.

112

Святая Тереза (1515–1582) — католическая монахиня, считавшая, что все обиды католицизма являются следствием отсутствия дисциплины, и основавшая в Испании монастырь, где монахини жили в крайней бедности по строгим правилам устава.

113

Дюнкерк — город и порт на севере Франции на берегу Северного моря, через который в 1940 году под натиском наступавших немецких войск английская армия эвакуировалась в Великобританию.

114

Командир Легкой бригады — персонаж поэмы английского поэта А. Теннисона (1809–1892) «Атака Легкой кавалерийской бригады», который вел своих солдат из-за чьей-то ошибки на верную гибель.

115

Мэм-сахиб (инд.) — госпожа, почтительное обращение к европейской женщине.

116

Кения — страна в Восточной Африке, бывшая колония Великобритании. С 1963 года независимое государство.

117

Кемберленд — графство в Англии на побережье Ирландского моря.

118

Имеется в виду магазин «Баркерз», один из крупнейших лондонских универсальных магазинов Был открыт в 1870 году в западной части города на улице Кенсингтон-Хай-стрит.

119

Эпстайн Джекоб (1880–1959) — английский скульптор, родившийся в США.

120

Луара — самая большая река Франции, протекающая с юго-востока на северо-запад страны по территориям, где расположено много старинных феодальных замков.

121

Пэлл-Мэлл — улица в центральной части Лондона, где находится ряд известных клубов.

122

Пуна — город в Индии в штате Махараштра на западе центральной части страны.

123

Гомер — полулегендарный древнегреческий поэт, который жил предположительно в IX веке до н. э. и которому приписывается авторство эпических поэм «Илиада» и «Одиссея».

124

Пикассо Пабло (1881–1973) — испанский художник и скульптор, живший во Франции.

125

Флорист — продавец цветов.

126

Колифлауэр (англ.) — цветная капуста.

127

«Академия» — кинотеатр в Лондоне, в котором демонстрируются преимущественно заграничные фильмы.

128

Юдоль (церк. — слав.) «долина» — Юдоль печали и слез — земная жизнь с ее печалями и заботами.

129

Лимерик — город и порт на юго-востоке Англии.

130

Королевская комиссия — комиссия, назначаемая монархом по представлению правительства для изучения какого-либо вопроса и разработки рекомендаций для его решения.

131

Ампир (фр.) — стиль в архитектуре и мебели, возникший в первой четверти XIX века и отличавшийся великолепием и роскошью форм.

132

Имеется в виду традиционный наряд тирольца, принадлежностью которого является шляпа с пером. Тироль — область в Альпах в западной части Австрии и северной части Италии.

133

Озрик — персонаж трагедии Шекспира «Гамлет», пустой и многоречивый молодой придворный.

134

Камея — резной камень, обычно оникс, украшенный выпуклым изображением.

135

Папье-маше — твердое плотное вещество из бумажной массы с гипсом и клеем, применяемое путем прессования для изготовления различных предметов.

136

Имеется в виду английский преступник Джон Смит (1872–1915), который ради получения наследства убил трех жен одним и тем же способом — топя их в ванной.

137

Мадонна (ит.) — «моя госпожа», обозначение Богородицы, принятое у католиков.

138

Проторенессанс — в итальянском искусстве период XIII–XIV веков, предшествующий эпохе Возрождения. Изображения Мадонны у живописцев этого времени характеризуются наивной чистотой.

139

Имеется в виду английский поэт Джордж Гордон Байрон (1788–1824), о любовных связях и увлечениях которого ходило много сплетен.

140

ЮНЕСКО — учреждение Организации Объединенных Наций, занимающееся вопросами образования, науки и культуры и существующее с 1946 года.

141

ООН — Организация Объединенных Наций, была создана после Второй мировой войны для укрепления мира и безопасности и развития сотрудничества между народами (Устав вступил в силу в 1945 году).

142

«Вог» — журнал для женщин, издающийся в Лондоне и печатающий советы по домашнему хозяйству, косметике, иллюстрации модной одежды и т. п.

143

«Ага» — фирменное название кухонной плиты известной компании «Аллайд айронфаундерз».

144

Акр — мера земельной площади, равная 4046,86 кв. м. Четверть акра — 1012 кв. м.

145

Аскот — ипподром близ города Виндзор, где начиная с 1711 года происходят ежегодные четырехдневные скачки, являющиеся важным событием в жизни английской аристократии.

146

Королева Анна (1665–1714) — королева Великобритании и Ирландии. Для архитектурного стиля эпохи ее правления характерны здания из красного кирпича с простыми линиями в классической манере.

147

Поль Робсон (1898–1976) — известный негритянский певец-бас, актер и общественный деятель США.

148

Крез — легендарный лидийский царь, живший предположительно в VI веке до н. э. и обладавший несметными богатствами.

149

Аполлон — в древнегреческой мифологии бог Солнца, покровитель поэзии и музыки, высший образец мужской красоты.

150

«Незабываемый час» — драма шотландского писателя Вильяма Шарпа (1855–1905). Под псевдонимом Фиона Маклеод издал также серию кельтских сказаний и лирических стихов.

151

«Вулвортс» — название сети универмагов филиала одноименной американской компании.

152

Адвокат дьявола — человек, замечающий в других только дурное; первоначально в средние века духовное лицо, которому поручалось выступать с возражениями на церемонии канонизации святого в Ватикане.

153

Декадентство — направление в литературе и искусстве рубежа XIX–XX веков, характеризующееся оппозицией к общепринятой «мещанской» морали, культом красоты как самоудовлетворяющей ценности, сопровождающимся нередко эстетизацией греха и порока и т. д.

154

Хитроу — крупнейший международный аэропорт Великобритании, расположенный в 24 км от Лондона и открытый в 1946 году.

155

Новый Завет, Послание святого апостола Павла к филиппийцам, гл 4, ст 7.

156

Строки стихотворения «Небесный хирург» (XXII) английского поэта, писателя и критика Роберта Льюиса Стивенсона (1805–1894).

157

Викарий — приходский священник в Англиканской церкви.

158

Реформация — религиозное движение XVI века, направленное на реформирование римско-католической Церкви и приведшее к возникновению протестантских Церквей.

159

Виконт — аристократический титул, степень сословия наследственных дворян выше барона и ниже графа.

160

Миля — мера длины, равная 1,609 км.

161

Первородный грех — грехопадение Адама и Евы — вкусивших, несмотря на запрет Бога, яблоко с древа добра и зла — ставшее, согласно христианскому вероучению врожденным свойством человеческой сущности.

162

Генрих Восьмой (1491–1547) — английский король, представитель английского абсолютизма.

163

Джейн Сеймур — третья жена Генриха VIII, родившая королю сына и умершая в 1537 году.

164

Нан Буллен (Анна Болейн) (1507–1536) — вторая жена Генриха VIII, казненная в 1536 году по обвинению в супружеской неверности.

165

Катерина Говард — пятая жена Генриха VIII, оставшаяся бездетной и казненная в 1542 году.

166

Вертеп (устар.) — притон преступников, развратников и т. п.

167

Самервилл — женский колледж Оксфордского университета, основанный в 1879 году.

168

Святая Елизавета (1207–1231) — жена ландграфа Тюрингии, о благотворительной деятельности которой и щедрости к больным и бедным существует много легенд.

169

Тамбурная вышивка — род вышивания петля в петлю.

170

Вавилонская блудница — презрительное название римско-католической Церкви у протестантов.

171

Вавилон — древний город, столица Вавилонии, страны, расположенной в бассейне рек Тигр и Евфрат.

172

Теология — богословие, церковное учение о Боге и догматах религии.

173

Рубикон — река в Италии, бывшая в I веке до н. э. границей Римской республики. Полководцам, находящимся в римских колониях, запрещалось переходить эту реку в сопровождении войск. Известный политический деятель Гай Юлий Цезарь долго стоял на берегу реки, переход которой означал начало гражданской войны в Римской империи После мучительных раздумий полководец перешел реку, выбрав власть и войну, после чего будто бы сказал «Жребий брошен Рубикон перейден» В переносном смысле — «делать выбор и сжечь за собой мосты».

174

Эпилепсия — хроническое нервное заболевание, проявляющееся в припадках, судорогах, в потере сознания.

175

Прострация — состояние полной физической и нервно-психической расслабленности.

176

Доктор Дулитл — «звериный доктор», персонаж рассказов для детей английского архитектора и писателя Хью Лофтинга (1886–1947).

177

Винни-Пух — игрушечный медвежонок, персонаж повести для детей «Винни-Пух и все остальные» шотландского писателя, поэта и драматурга Алана Милна (1882–1956).

178

Институт востоковедения — школа изучения стран Востока и Африки, входящая в состав Лондонского университета на правах самостоятельного института, основана в 1946 году.

179

Ривьера — полоса франко-итальянского побережья Средиземного моря, международный курорт и центр туризма.

180

Стиль в архитектуре, сложившийся к середине XVIII века, в эпоху правления английских королей Георга I и Георга II.

181

Колледж Святой Катерины — колледж Кембриджского университета, основанный в 1473 году.

182

Имеется в виду Вторая мировая война.

183

Ле Туке — город на севере Франции на побережье пролива Па-де-Кале, модный курорт.

184

Бегония — субтропическое растение с мясистыми стеблем и листьями и пестроокрашенными цветами.

185

Бриллиантин — помада для волос, придающая им блеск.

186

Почтовые ящики в Великобритании окрашены в ярко-красный цвет.

187

Цитата из стихотворения Эмили Бронте «Смерть А.Д.А.».

188

Гольф — спортивная игра с мячом и клюшками на поле с дорожками — трассами и лунками.

189

Букмекер — лицо, принимающее денежные ставки при игре на скачках, на бегах и т. п.

190

Белая Королева — ожившая шахматная фигура, добрая эксцентричная старушка, персонаж сказочной повести для детей «Алиса в Зазеркалье» английского математика и писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898).

191

Поло — игра в мяч двумя командами верхом на лошадях.

192

Пайтчли — охотничье общество в графстве Нортгемптоншир, занимающееся главным образом верховой охотой на лис с гончими.

193

Во время Второй мировой войны в Великобритании существовала талонная система снабжения предметами первой необходимости.

194

Галлон — мера емкости жидких и сыпучих веществ, равная 4,546 л.

195

Имеются в виду строгие, чопорные, нетерпимые к чужим мнениям, что было характерно для второй половины XIX века, времен царствования английской королевы Виктории (1837–1901).

196

Диспепсия — расстройство пищеварения.

197

Вест-Энд — западная фешенебельная часть Лондона.

198

Канны — город-курорт на юго-востоке Франции на Лазурном берегу Средиземного моря.

199

Гоби — большая пустыня в Азии, преимущественно на территории Монголии.

200

Феззан — историческая область в Сахаре между Ливией и Суданом.

201

Пикадилли — одна из главных улиц в центральной части Лондона.

202

Псалмы, XXIII, 4.

203

Бугенвиллея — род южноамериканских растений семейства ночецветных с ползучими побегами и небольшими цветками, заключенными в широкие и яркие кроющие листья.

204

Бренди — разновидность коньяка.

205

Кюрасао — ликер на лимонных корках.

206

Цитата из трагедии Вильяма Шекспира «Макбет», акт V, сц.5.

207

Сиеста — послеобеденный отдых в жаркое время дня в романских странах.

208

Олимпия — большой выставочный зал в западной части Лондона, место проведения выставок, многолюдных мероприятий и тд Построен в 1866 году.

209

Намек на эпизод из Библии, гл. 4, ст. 3.

210

Коллапс — резкий упадок сил, изнеможение.

211

Евангелие от Матфея, XXVI, 34–35 и 75.

212

Джордж Дэвид Ллойд (1863–1945) — государственный деятель Великобритании, лидер либеральной партии.

213

История Иова рассказана в Книге Иова Ветхого Завета.

214

Имеется в виду язык кельтского населения Уэльса.

215

Конкурс бардов (айстедвод) — ежегодно проводимый в Уэльсе фестиваль валлийских певцов, музыкантов и поэтов, молодых и непрофессиональных.

216

Имеется в виду суровая, требующая большой выносливости. По преданию такой была жизнь жителей древнегреческого города Спарта, которые вели бесконечные войны со своими соседями.

217

Эдипов комплекс — подсознательная привязанность ребенка к родителю противоположного пола и отторжение от другого родителя. Эдип — в древнегреческой мифологии — царь Фив, которому было предсказано, что он убьет собственного отца и женится на матери, что и произошло.

218

Стаккато (ит.) — музыкальный термин, способ отрывистого воспроизведения звуков в звуковой последовательности (голосом или на инструменте).

219

Манчестер — крупный промышленный центр в графстве Ланкашир на северо-западном побережье Англии.

220

Ливерпуль — крупный порт в графстве Ланкашир на северо-западе Англии.

221

Чичестер — город в графстве Суссекс на юго-востоке Англии.

222

Коро Камиль (1796–1875) — французский живописец, один из создателей реалистического пейзажа, картины которого отличались поэтичностью, светлым колоритом.

223

Библия, Ветхий Завет, Песнь Песней, II, 5.

224

Имеется в виду библейская притча о фарисее и мытаре, Новый Завет, Евангелие от Луки, XVIII, 10–14.

225

Авгиевы конюшни — фразеологическое выражение, означающее «нечто очень запущенное и загрязненное» и восходящее к древнегреческому мифу о подвигах Геракла: Геракл, по преданию, вычистил конюшни царя Авгия, не чистившиеся 30 лет, за один день, пропустив через них воды двух рек.

226

Библейская аллюзия, — намек на грехопадение Адама и Евы, вкусивших, несмотря на запрет Бога, яблоко с древа познания добра и зла, и изгнанных за это из Эдема (Ветхий Завет, Книга Бытия, III).

227

Меренги (фр.) — сухие пирожные из взбитых белков или сливок.

228

Сент-Джеймский парк — пейзажный парк в центре Лондона.

229

Беркли-Сквер — живописная площадь в центральной аристократической части Лондона.

230

Оксфорд-стрит — одна из главных торговых улиц в центральной части Лондона.

231

«Виктория» — крупный лондонский вокзал, откуда отправляются поезда к портам на южном побережье Англии.

232

Имеется в виду слуга (англ.).

233

Калло — модельная мастерская в Лондоне, очень популярная в 50-е годы, название по фамилии владельца и кутюрье.

Content

Кристи Агата
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

РОЗА И ТИС The Rose and the Yew Tree 1948 © Перевод. Ващенко A., 2000

Прелюдия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

ДОЧЬ ЕСТЬ ДОЧЬ A Daughter's A Daughter 1952 © Перевод под редакцией Е. Чевкиной

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Книга третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

БРЕМЯ ЛЮБВИ The Burden 1956 © Перевод. Челнокова В., 2000

Пролог

Часть первая Лаура — 1929

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья Ллевеллин — 1956

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая Как это начиналось — 1956

Глава 1

Глава 2

РАССКАЗЫ Next to Dog, Magnolia Blossom 1971 © Перевод Борисов И. 2000

Ради самого дорогого

Цветы магнолии

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания