Юрий Стукалин, Михаил Парфенов.

Последний защитник Брестской крепости

Пролог

Брест. 22 июня 1991 года

Гости рассаживались за накрытые столы. Они уже побывали в Брестской крепости, возложили цветы к Вечному огню, осмотрели музей и порядком утомились. Годы берут свое вопреки желаниям, и большинство стариков были рады оказаться в прохладном помещении после духоты знойного летнего дня.

Распорядители встречи не ожидали, что соберутся практически все, кому высылали приглашения. Однако дата была слишком значимая — 50 лет с того дня, когда Брестская крепость приняла на себя первый удар фашистских захватчиков, а потому приехали почти все оставшиеся ветераны-защитники с разных концов СССР. Лишь несколько человек не смогли присутствовать из-за серьезных проблем со здоровьем.

Устроители расстарались на славу, пытаясь поразить гостей. Был подготовлен банкет в большом просторном зале, повара трудились над яствами с раннего утра. Все вокруг утопало в цветах, в букетах заметно выделялись стройные красные гвоздики.

Необычность встречи заключалась в присутствии небольшой делегации немецких ветеранов вермахта, изъявивших желание поближе познакомиться с героическими защитниками крепости и отдать дань павшим бойцам обеих противоборствующих сторон. Прежде такие встречи здесь не проводились, но перестройка сделала их возможными.

Дабы избежать вероятных конфликтов и недопонимания, с советскими ветеранами под патронажем компартии была проведена разъяснительная работа. Старикам втолковали, что мир изменился и давно нет вражды между немецким и советским народами, что наше правительство и страны Запада теперь связывает крепкая дружба. Для отдельных стариков-бузотеров партийные деятели находили иные слова, внушая им, что солдатам армии победителя следует проявить снисхождение к солдатам побежденной армии, да еще и желающим покаяться — ведь день 22 июня 1941 года навсегда остался в памяти и наших солдат, и немецких. Старики молча кивали, соглашаясь. Для них самих такая встреча была в диковинку, и многим хотелось посмотреть на бывших врагов.

Теперь они должны были усесться за одним праздничным столом друг напротив друга. Предстояла небольшая торжественная часть, банкет и концерт народных исполнителей. Свет от многочисленных люстр отражался в хрустальных бокалах, оставляя причудливые узоры на белоснежной скатерти. Неизменный салат оливье тихо плавился, застывая в груду, а на ломтиках сырокопченой колбасы и сыра, разложенных по кругу на больших тарелках, появлялись капельки влаги. Помидоры и огурцы подсыхали на этой жаре, водка «Столичная» безнадежно нагревалась, а минералка в открытых бутылках медленно издыхала, источаясь пузырьками.

Автобус с немецкими ветеранами запоздал из-за поломки, и они прибыли всего несколько минут назад. Их было пятеро. Они прошли в зал в сопровождении русской переводчицы и высокой светловолосой немки лет сорока, одетой в строгий, подчеркивающий стройную фигуру синий брючный костюм. В поведении гостей чувствовалась некоторая неловкость, они явно были смущены таким роскошным приемом. Защелкали вспышки фотоаппаратов многочисленных журналистов. Представитель комитета партии, отвечающий за проведение встречи, кинулся к гостям, радушно пожимая каждому руку.

В отличие от советских ветеранов, на чьих потускневших от времени пиджаках поблескивали многочисленные ордена и медали, немецкая делегация обошлась без наград. Зато гостей отличала добротная одежда в типичном европейском стиле: легкие хлопчатобумажные рубашки, джинсы или вельветовые брюки, мягкие мокасины либо кроссовки. Почти у каждого заграничного гостя на шее болтался дорогой «Кэнон» или «Полароид» с массивным объективом. Моложавые, холеные, с благородной сединой и легкими сеточками морщин вокруг глаз, немцы по сравнению с советскими ветеранами казались жителями другой планеты. Да и осанка, доступная лишь участникам танцевальных конкурсов, не менее заметно выделяла их среди присутствующих на банкете. .

Гости расселись напротив советских ветеранов, вокруг них засуетились официантки.

Ведущий встречи вышел к установленному на трибуне микрофону, черный перекрученный шнур которого тянулся куда-то вглубь за кулисы. Вежливо, но настойчиво «тамада» попросил минуту внимания. Присутствующие стихли, все лица обратились к нему, и только молоденькие официантки в белоснежных накрахмаленных блузках и коротких черных юбках продолжали лавировать по залу с большими медными подносами в руках.

Сказав короткую приветственную речь, ведущий отошел в сторону, и на трибуну стали выходить местные партийные и политические деятели. Они произносили здравицы, вели пространные хвалебные речи, причем обращаясь в основном к немецкой стороне. Слушали их не очень внимательно — немцам необходим был перевод, а наши старики и так заранее знали, что будет сказано. Только журналисты беспрерывно щелкали фотоаппаратами, а операторы с профессиональными камерами старательно ловили наиболее удачные ракурсы.

Через несколько минут скучных пафосных речей сидевшие за столом ветераны начали исподволь изучать друг друга. Они явно чувствовали себя неуютно. Немцы косились на русских, те же, в свою очередь, как бы невзначай раз за разом поглядывали на бывших врагов. И те и другие пытались скрыть возникшую неловкость, но получалось не очень успешно.

Наконец, ведущий снова взял микрофон. Он пытался шутить, каламбурить и разбавлять эту напряженную атмосферу историческими экскурсами, что было откровенно не к месту. Затем ему поднесли папку с бумагами, и партийный «тамада» объявил, что настало время ветеранам познакомиться. Начал он с представления немецких гостей, зачитывая по листку их имена и фамилии и поясняя, кто кем служил на войне и как сложилась его дальнейшая судьба в мирное время. Один из гостей всю войну провел на конюшне, второй был поваром…

Каждый раз, когда ведущий зачитывал короткую биографию немецкого гостя, тот чуть привставал и с напряженной улыбкой приветственно кивал сидящим напротив советским ветеранам.

…Третий штабным писарем, четвертый ремонтировал машины и мотоциклы в тыловой роте…

Звук отодвигаемого стула грохотом разнесся по залу. Высокий седовласый старик поднялся из-за стола, намереваясь уйти. Его суровое смуглое лицо испещряло множество морщин. На заношенном двубортном пиджаке почти не оставалось свободного места от медалей и орденов.

— Митрич, ну ты чего, в самом деле? — Сидевший рядом с ним ветеран потянул его за рукав. — Неудобно же, гости издалёка приехали как-никак.

— Пусти, Олег Валентинович. — Старик высвободился. — Не желаю я слушать эту ложь и не желаю сидеть с ними за одним столом.

Ведущий смолк, пытаясь понять, что за сутолока возникла за столом, а светловолосая немка в синем брючном костюме склонилась к уху толстяка в белой панаме, быстро что-то говоря ему. Тот внимательно слушал ее, озабоченно поправляя затейливым образом завязанный на шее песочного цвета платок.

— Митрич, ну сядь…

— Не могу я, Олег…

Зал затих, даже официантки с подносами застыли на месте. Все с беспокойством смотрели на вставшего из-за стола старика.

Ведущий, понимая, что назревает конфликт, попытался исправить положение, выкрикнув в микрофон переводчице немецкой группы:

— Не переводить им!

А затем, совладав с волнением, уже сдержанно, но достаточно громко, чтобы заглушить разговор двух ветеранов, продолжил:

— Разрешите представить вам последнего защитника Брестской крепости! Кожевников Степан Дмитриевич! Продержался дольше всех — до конца августа, попал в плен в результате ранения, но вскоре бежал, сражался в партизанском отряде, дошел до Берлина…

Если ведущий полагал, что Кожевников засмущается, робко раскланяется и вернется на место, он заблуждался. Старик молча направился к выходу.

— Товарищ Кожевников! — уже более строгим, повелительным тоном произнес ему в спину партийный «тамада». — Сейчас же сядьте на место, не позорьте нас перед гостями!

Услышав слова ведущего, старик остановился и медленно повернулся. Глаза его сузились от негодования. Он заговорил тихо, сквозь зубы, но слышно его было по всему залу:

— Ровно пятьдесят лет назад здесь вся земля пропиталась кровью сотен моих товарищей. Здесь они, — Митрич не глядя указал рукой на притихших за столом немцев, — убивали не только наших солдат, но и наших женщин и детей. У меня здесь погибли все друзья и единственная дочь…

— Прекратите! — Ведущий побагровел.

— А сейчас, — продолжал Кожевников, — каждый из них утверждает, что отсиживался в тылу и никогда не стрелял в наших солдат. У них даже смелости не хватает признать это…

— Прекратите сейчас же! Вы позорите нас!

Кожевников горько усмехнулся:

— Не тебе, лебезящий упырь, указывать русскому солдату, что такое позор, а что такое честь…

Ведущий хотел было что-то сказать, но поперхнулся и нервно глотнул воды из стоящего на трибуне стакана. В зале нависла гнетущая тишина. Кожевников молча твердой походкой направился к выходу.

— Таварышч Кошефникофф, — раздался позади него голос с сильным немецким акцентом. — Пожялюйста, подождьите… айн минута… пожялюйста…

Митрич обернулся на голос, с любопытством глядя на поднявшегося из-за стола толстого немца в белой панаме и песочного цвета платке на шее. Рядом с ним встала светловолосая женщина в синем костюме.

— Меня зовут Дария Ульрих, — заговорила она на хорошем русском. — Этот человек — мой отец, Матиас Хорн.

Немец закивал.

— Ему стыдно, — продолжила женщина, — потому что вы правы. Каждый из пяти присутствующих здесь наших ветеранов участвовал в атаке на Брестскую крепость 22 июня 1941 года и воевал потом. На каждом из них кровь ваших солдат, но они не могут ничего исправить. Они приехали сюда повиниться в надежде, что это поможет им жить дальше, не стыдясь прошлого, что общение и дружба с вами снимет с их плеч тяжкий груз совершенных когда-то поступков. Таких, как они, среди наших ветеранов мало — всего пять человек решились приехать. Большинство бывших солдат вермахта считают, что выполняли свой долг перед Германией, и ни перед кем не чувствуют вины за содеянное. А эти пятеро старых солдат просят вас постараться быть снисходительными к ним и простить, если это возможно…

Когда Дария закончила, Матиас по-военному вытянулся и коснулся пальцами края белой панамы у виска, отдавая Кожевникову честь. Он неотрывно смотрел в глаза русского солдата. Нижняя губа его слегка подрагивала. Наконец, он опустил руку и неожиданно сказал:

— Ich erennere mich an Sie.

— Отец говорит, что помнит вас, — перевела Дария.

— Ich zog Sie den Verwundeten aus den Katakomben heraus.

— Он вытаскивал вас, раненного, из катакомб в тот день.

— Solches wird nicht vergessen. — Немец тяжело выдохнул, растирая ладонями лицо.

— Такое не забывается.

Матиас закивал, не отрывая ладоней от лица, затем провел пальцами по щекам, поднимая на Кожевникова влажные глаза.

В зале воцарилась абсолютная тишина, никто не шевелился. Все завороженно следили за немцем, произносящим этот странный монолог — исповедь человека, проделавшего долгий путь, чтобы найти в себе силы посмотреть в глаза бывшему врагу и попросить у него прощения. Слова давались ему с великим трудом. Он бросал фразы и потом некоторое время собирался с мыслями.

— Ich habe den letzten Verteidiger gesehen.

— Он говорит, что видел последнего защитника крепости.

Всем показалось, что толстяк закончил свою речь, но в этот момент тот еле слышно произнес:

— Und es waren nich Sie.

Дария переспросила, словно не была уверена в том, что правильно расслышала его фразу, и немец повторил, прикрывая глаза:

— Und es waren nich Sie.

Дария внимательно посмотрела на Кожевникова, помедлила немного, словно размышляя, затем растерянно развела руками:

— И это были не вы.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Старшина Кожевников трясся на переднем сиденье ГАЗ-М-1 лейтенанта Сомова, крепко держась за ручку дверцы. Коленкоровые сиденья «эмки» были раскалены, солнце, казалось, всерьез вознамерилось испепелить все вокруг. Мокрая от пота гимнастерка липла к спине, жутко хотелось пить.

Неровная колея отвратительной дороги, испещренная ухабами и кочками, тянулась то вверх, то вниз. Рядовой Гусейн Азизбеков отчаянно крутил руль, пытаясь объехать выбоины, и ругался на чем свет стоит, кляня и дорогу, и жаркую летнюю погоду, временами перемежая русскую речь витиеватыми ругательствами на родном языке. «Эмка» ревела, как подраненный зверь, вторя водителю.

Кожевников бросил взволнованный взгляд на Азизбекова:

— Успеем ко времени?

— Ай, товарищ старшина, конечно, — рубанул рукой воздух водитель. — Вмиг домчу! Мамой клянусь.

— Не опоздать бы к поезду, а то совсем нехорошо получится.

— Успеем, — заулыбался Азизбеков.

Кожевников ехал в Брест на вокзал встречать дочь. Дашка собиралась навестить отца и погостить у него пару недель. Они уже год как не виделись, и старшина сильно скучал по ней. Дочка училась в Москве на врача, чем старшина очень гордился и о чем при случае всегда упоминал в разговорах С сослуживцами. Сам он толком и не выучился — после ожесточенных боев Гражданской войны остался в армии в пограничных войсках, посвятив жизнь верной службе Отечеству. Затем были Халхин-Гол, два ранения и долгое лечение в госпитале. Предлагали комиссоваться, но Кожевников наотрез отказался, и его перебросили на Брестскую заставу.

Кожевникову на заставе нравилось: место тихое, привычный ему климат, хорошие люди. Да и сама громада крепости вызывала восхищение.

— Товарищ старшина, — прервал его размышления Азизбеков, — Степан Дмитриевич, разрешите спросить?

— Спрашивай, Гусейн.

— Вот у нас в автороте поговаривают, что немцы войной идти хотят.

— И кто это там у вас такой умный? — поинтересовался Кожевников.

— Так, просто слухи ходят, — пожал плечами водитель.

— Уши бы этим «слухам» хорошенько надрать, — сердито проворчал Кожевников. — У нас с Германией пакт подписан. И никто ни на кого нападать не собирается. А все разговорчики эти паникерские ты прекращай. Понял?

— Слушаюсь, товарищ старшина, — вновь заулыбался Азизбеков.

Телеграмма от Дашки по каким-то причинам запоздала, пришла всего полчаса назад. Кожевников не только не успевал как следует подготовиться к встрече, но и до вокзала в срок сам не добрался бы никак. Ему повезло, что, несмотря на субботний день, лейтенант Сомов в это время был в крепости. Старшина кинулся к лейтенанту с просьбой выделить ему машину, и тот благодушно дал свою старенькую «эмку» с водителем. Сомов очень тепло относился к Кожевникову, они вместе воевали с Квантунской армией в тридцать девятом, многое пережили. В тот год умерла жена старшины. Она тяжело болела, что-то с легкими, и врачи не смогли ничего сделать. Старшина овдовел.

Эту страшную потерю Кожевников перенес стоически. У него оставалась Дашка, и он старался изо всех сил не падать духом и подавать дочери соответствующий пример. Лейтенант Сомов с женой Катей, как могли, его поддерживали.

Прошло два года, но боль в сердце не улеглась. После смерти жены Дашка для него была единственным родным человеком, и только при ней вечно хмурый и немногословный Кожевников вновь становился обыкновенным, улыбчивым человеком. Старшине не терпелось обнять дочь, узнать, как ей живется в огромной, шумной столице.

— Скоро будем, товарищ старшина, — проговорил Азизбеков, заметив, что Кожевников беспокойно ерзает на сиденье. — Эх, дочка у вас на той фотокарточке просто красавица!

— Ты, Гусейн, свой кавказский глаз на нее не клади, понял? — с напускной.суровостью произнес Кожевников.

— Почему, товарищ старшина? — искренне обиделся Азизбеков. — Я мужчина серьезный, и профессия у меня нужная.

— Знаю я твою серьезность. Ребята рассказывали, как буфетчица в тебя горячим киселем плеснула.

— Врут! Клянусь мамой, врут! — насупился водитель.

— За дорогой смотри, «Казанова», — ухмыльнулся Кожевников.

— Кто? — не понял Азизбеков.

— Крути баранку, не отвлекайся. Уже подъезжаем к вокзалу.

Кожевников посмотрел на часы и облегченно вздохнул. К прибытию поезда они успевали.

— Душно здесь, в городе. — Азизбеков вытер тыльной стороной ладони пот со лба. — У нас на заставе получше будет.

Кожевников молча кивнул. Яркое солнце слепило, а на деревьях, оставляющих рваные тени на земле, не двигался ни один листок.

В субботний день в городе было много народу. Несмотря на жару, Брест бурлил полноценной жизнью. Отовсюду лилась музыка. Многие солдаты гарнизона по случаю выходного получили увольнительные и теперь щеголяли по Бресту с симпатичными девушками, аккуратно поддерживая их под локти. На рынке шла бойкая торговля, слышалась польская и белорусская речь с вкраплениями идиша. Люди торговались, толкались, шумели.

На перекрестке «эмка» остановилась, пропуская крытый брезентовым тентом грузовик. Он плыл, чуть покачиваясь, напоминая утомленный корабль. Кожевников посмотрел по сторонам. Возле будки, где продавалась газированная вода, выстроилась очередь страждущих живительной влаги. Старшина с тоской посмотрел на гражданина, который, запрокинув голову, с наслаждением пил газировку из граненого стакана. Кожевников облизнул пересохшие губы, но времени утолить жажду не было — вот-вот должен был прибыть поезд.

— Поспеваем! — радостно воскликнул водитель. — Азизбеков знает свое дело!

— Уймись, хвастун.

На вокзале царила суета. Повсюду сновали старухи с тюками и корзинами, отъезжающие то и дело задевали друг друга чемоданами, ругались. Мимо пронеслась стайка цыганок, шелестя многочисленными пестрыми юбками и позвякивая монистами.

От опытного взгляда Кожевникова не ускользнуло, что сегодня на вокзале слишком многолюдно. У билетной кассы толпилась огромная очередь, люди бранились, кто-то пытался пролезть вперед. Создавалось ощущение, что многие стремятся выбраться из города. Причем со всем своим скарбом. Всеобщая нервозность, витавшая на вокзале, невольно передалась старшине.

У фонарного столба на большом тюке сидел маленький мальчик лет пяти и ревел. Он плакал громко, с надрывом, крепко зажмурив глаза и широко раскрыв рот. К нему подошел милиционер и принялся успокаивать. Мальчик некоторое время ошарашенно смотрел на стража порядка, а потом заревел пуще прежнего. Из толпы выскочила мамаша, и милиционер принялся ей что-то втолковывать. Женщина экспрессивно махала руками, не забывая при этом давать легкие подзатыльники мальчишке. Тот, успокоившись, не обращал на увещевания мамаши никакого внимания и теперь с интересом норовил засунуть в нос указательный палец.

Оставив водителя около вокзала, Кожевников заторопился к перрону. Поезд уже подходил. Паровоз медленно приближался, сопя и выбрасывая по сторонам клубы пара. Он тащился неимоверно долго, напоминая уставшего путника, который из последних сил пытается добраться до конечной точки, готовый вот-вот испустить дух.

На платформе было шумно, крики встречающих перекрывали даже грохот прибывающего поезда. Подвыпивший мужичок надрывно вопил у самого уха Кожевникова:

— Маня! Маня! Хде ты?

Старшина стоял, напряженно всматриваясь в окна проезжающих мимо вагонов, но разглядеть Дашку в десятках мелькающих лиц не удавалось.

Наконец поезд остановился, звякнули сцепки. Перрон окутало облаками пара, встречающие и пассажиры сплелись в сплошную радостную массу. Кожевников напряженно крутил головой, но Дарьи видно не было. Поддавшись влиянию всеобщего настроения, он неожиданно для себя закричал во все горло:

— Дашка! Кожевникова Даша!

И тут же смолк, пристыдившись. Не пристало советскому пограничнику вести себя так на виду у гражданских.

Он уже начал нервничать, что в этой сутолоке не найдет дочь, как вдруг из толпы, словно по мановению волшебной палочки, выплыла ее стройная фигурка.

Старшина застыл на перроне и глядел на свою дочь, не в силах сдвинуться с места. Как изменилась она за этот год! Это уже не была маленькая девочка со смешными косичками и острыми лопатками. Перед ним стояла красивая светловолосая девушка, физически полностью сформировавшаяся, стройная, ладная. Кожевников не мог нарадоваться на такую красавицу.

Заметив отца, Дашка опустила тяжелый чемодан и широко улыбнулась. Кожевников бросился к ней, расталкивая толпу.

— Папка! — Дашка прижалась к нему, уткнулась в плечо. — Я так рада видеть тебя!

— Доченька… — Он провел ладонью по ее волосам и осторожно, чтобы она не заметила, смахнул со щеки слезу. На душе сразу полегчало, все заботы остались далеко позади.

— Пойдем, родная. — Кожевников подхватил ее чемодан, подбитый металлическими уголками, и решительно направился вперед. Даша крепко взяла его под локоть.

Азизбеков дремал в машине, положив голову на руль. Кожевников легонько постучал костяшками пальцев по дверце:

— Подъем!

Водитель дернулся, принялся тереть глаза. Увидев Дарью, выскочил из машины, втихаря охватывая ее взглядом с головы до ног.

— Дарья Степановна, — губы Азизбекова растянулись, луч света блеснул на золотых зубах, — здравия желаю!

— Возьми вещи, «Казанова». — Заметив восхищенный взгляд водителя, Кожевников грубо ткнул чемоданом в ногу Азизбекова.

— Ай, — поморщился водитель. Он ухватил левой рукой чемодан, а правой галантно распахнул перед улыбающейся Дарьей дверцу: — Прошу!

— Сейчас поедем, я только воды попью. — Старшина поспешил через дорогу. Он не хотел надолго оставлять дочь с этим не в меру темпераментным джигитом.

Кожевников очень переживал, кода дочь уехала в Москву. Ведь там она оставалась без отцовского присмотра. В душе Кожевникова боролись два противоречивых чувства — отцовское собственничество и желание не навредить Дашке своим эгоизмом.

У лотка с водой вполоборота стоял старший лейтенант Анисимов. Гимнастерка на его спине была мокрой от пота. Он уже утолил жажду и теперь блаженно отдувался, разглаживая густые усы.

— О, Митрич! — обрадованно воскликнул Анисимов, заметив старшину. — А ты тут какими судьбами?

Давно подмечено, что, если к человеку обращаются по отчеству, в этом читается известная доля уважения. «Петровичи», «Семенычи» и «Палычи» — люди, как правило, среднего возраста или чуть старше, с большим жизненным опытом, имеющие авторитет среди окружающих. А показная фамильярность лишь подчеркивает пиетет. Кожевников привык, что многие на заставе звали его просто Митрич. Ему это нравилось — так проще и удобнее.

— Дочку встречал. — Старшина опорожнил стакан, пузырьки газировки приятно обожгли горло.

Он со стуком поставил его на металлический поднос перед румяной пухленькой продавщицей:

— Повторите, пожалуйста.

Продавщица, быстро стрельнув глазками в сторону старшины в выгоревшей практически до белизны форме заинтересованным взглядом, еще больше зарумянилась. Кожевников знал, что нравится женщинам. Высокий, статный и широкоплечий, он всегда привлекал внимание противоположного пола. По-мужски ему это льстило, но он по-прежнему любил жену и избегал амурных интрижек.

— Ух ты! — закуривая, произнес Анисимов. — Большая, поди, уже… На каникулы приехала?

— Да, — довольно улыбнулся Кожевников. — На медичку в Москве учится.

— Вот умница! — с легкой завистью сказал старший лейтенант. — А мой оболтус сейчас где-нибудь стекла из рогатки, наверное, бьет.

— Да бросьте вы, нормальный парень растет, — взмахнул рукой Кожевников. — Пограничником будет или ворошиловским стрелком.

Парень у Анисимова действительно рос сорвиголовой. Да и как могло быть иначе! Суровый быт в приграничной зоне, вокруг по большей части одни солдаты да офицеры.

— Ремня он просит. А ты своим ходом? — сменил тему Анисимов.

— Нет, лейтенант Сомов машину выделил. Подбросить вас?

— Не надо, я пойду прогуляюсь, коль уж приехал. Может, в кино схожу. Сегодня там «Цирк» показывают. Обожаю Любовь Орлову. А тебе она как?

Кожевников пожал плечами. Признаться, Орлова была не в его вкусе, но спорить на тему самых красивых артисток СССР ему не хотелось.

Они немного помолчали.

— Вот ведь крохоборы! — вдруг ни с того ни с сего воскликнул Анисимов.

— Что случилось, товарищ старший лейтенант? — Кожевников удивленно посмотрел на него, ставя опустевший стакан на поднос.

— Да зря в город только съездил, — с досадой махнул рукой Анисимов. — Представляешь, Митрич, отдал в починку часы, ходить они перестали. Знаешь мастерскую у вокзала, там этот поляк с бельмом на глазу работает?

— Знаю.

— Условились с ним, что сегодня подъеду, заберу их.

— И что, не готовы? — вяло поинтересовался Кожевников. — А что такого? Обычная ситуация — много заказов и прочее. Мог и не успеть.

— Да в том-то и дело, что готовы. Вернее, поляк сказал, что нет, а я вижу — на полке лежат и тикают себе. Я ему говорю: давай часы, а он — это другие, не ваши.

— Может, и впрямь не ваши?

— Чтобы я свои часы не узнал? Да быть этого не может! — в сердцах проворчал Анисимов.

— И чем дело кончилось? — полюбопытствовал старшина.

— Да ничем. Стал он по-своему тараторить. Я только единственное понял, «что завтра точно пан получит свои часы в лучшем виде». Ну, я плюнул и ушел.

— Странно, — произнес Кожевников.

— Ладно, бывай, Митрич, — козырнул Анисимов.

Старшина направился к машине, Гусейн, повернувшись спиной к рулю, что-то красноречиво заливал Дашке, а она весело смеялась. Когда Кожевников подошел, Азизбеков предусмотрительно умолк, выскочил и чересчур услужливо открыл перед ним дверцу. Старшина уселся на заднее сиденье рядом с дочерью.

— Рули домой, Гусейн.

Какое-то время ехали молча, слышен был только мерный рокот двигателя. Всех утомила жара, она плавила мозги, ни о чем не хотелось думать. Что-то в сегодняшней городской обстановке настораживало старшину, но он не мог понять причину подсознательного волнения. Кожевников попытался расслабиться, поудобней устроился на сиденье и сжал в своей могучей руке маленькую изящную ладошку дочери.

Вечерний Брест постепенно превращался в город влюбленных. Жара спадала, все больше молодежи выходило на улицы. Счастливчики, владеющие патефонами, были нарасхват в компаниях. Девушки пританцовывали, им не стоялось на месте. Еще секунда — и они готовы были, не дожидаясь партнеров, закружиться в вихре вальса. Музыка лилась почти из каждого двора…

«…Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…»

Около клуба толпились местные ребята и военнослужащие, получившие на выходные увольнительные. Они стояли отдельными группками, курили и кидали такие красноречивые взгляды на проходивших мимо девушек, что казалось, от них вот-вот вспыхнут посаженные рядом с клубом акации.

«…И каждый вечер сразу станет удивительно хорош, и ты поешь…»

— Папка, а расскажи мне про крепость, — попросила Даша.

— Большая она, — улыбнулся Кожевников, собираясь с мыслями. — Долго ее строили, на совесть. Если память мне не изменяет, с 1833 года по 1842-й. А потом еще много раз модернизировали.

— Зачем?

— Военное дело развивалось, требовались новые способы защиты от нападения, — пояснил Кожевников. Дашка положила ему голову на плечо и внимательно слушала, а он продолжил: — Вот ее и перестраивали постоянно, улучшали. Стоит она на четырех островах. Главное укрепление на Центральном острове — Цитадель, которую солдаты ласково называют «Старушкой». С трех сторон ее прикрывают три других укрепления. Самое большое — Корбинское. Оно закрывает Цитадель с севера и востока. Потом идет Волынское. Оно на юге. И последнее — Тереспольское, на Западном острове, где я и служу, собственно, — на самой границе. Все острова соединены с Цитаделью мостами и воротами. В общем, мы тут, как за каменной стеной, в прямом смысле.

Заметив, что Дашка закрыла глаза, Кожевников подумал, что дочери не особо интересна его заунывная лекция:

— Ты поспи лучше, умаялась ведь с дороги. А завтра я тебе экскурсию устрою.

Старшина смотрел в окно, как медленно угасает этот субботний день, а заходящее солнце постепенно окрашивает все в розовые тона. Уставшая Дашка дремала, положив голову ему на плечо. Он сидел, боясь шелохнуться и разбудить ее, впервые за многие дни ощутив удивительное спокойствие на душе…

— Товарищ старшина! — Голос Азизбекова, казалось, доносился издалека. Кожевников не заметил, как и сам задремал. — Товарищ старшина! — снова повторил водитель. — Приехали.

Кожевников открыл глаза. Они въезжали в крепость, Дашка уже проснулась и с восторгом осматривалась вокруг.

— Дядя Володя! — радостно воскликнула она, указывая на стоящего у крыльца лейтенанта Сомова, усердно начищавшего щеткой сапоги.

Сомов был в галифе и белоснежной нижней рубашке. Он окунал щетку в большую банку с ваксой и рьяно натирал голенища.

«Эмка» лихо затормозила в двух метрах от лейтенанта, обдав его клубами пыли.

Когда пыль улеглась и Кожевников с дочерью выбрались из машины, Сомов стоял, уперев руки в бока. Белоснежная рубашка теперь была серой.

— Рядовой Азизбеков! — грозно выкрикнул лейтенант, отряхиваясь.

— Я! — Водитель встал перед командиром навытяжку. Ему уже доводилось испытывать на себе горячий нрав лейтенанта, и сейчас он старался не дышать.

— Вы хотите оставить меня без машины? Объявляю вам выговор за халатное отношение к казенному имуществу. Ясно?

— Так точно! — отвечал, задрав подбородок, рядовой.

Даша едва сдерживала улыбку, понимая, что Гусейн красовался перед ней, хотел поразить ее своей лихостью. Но, поглядев на Сомова, сразу поняла, что тот настроен серьезно. Спасая горячего парня от гнева командира, Даша вышла вперед:

— Дядя Володя!

— Ба! Дашка! — Заметив ее, Сомов сразу посветлел. — Какая ты красавица стала, прям не узнать! Дай-ка я тебя обниму.

Дарья подбежала, чмокнула лейтенанта в щеку, а Кожевников тем временем незаметно сделал красноречивый знак проштрафившемуся водителю — «Уезжай». Азизбеков, быстро выгрузив чемодан, прыгнул за руль, и «эмка» умчалась, оставив после себя лишь следы на песке.

— Проголодалась, поди, с дороги? Там Катька уже на стол собрала давно, остывает. — Лейтенант приглашающим жестом указал на крыльцо. И тут вдруг растерянно оглядел двор, где только что стояла машина. Кожевников перехватил его взгляд, улыбнулся и пожал плечами.

Сомов рассмеялся:

— Угробит он мне машину, лихач!

Многие офицеры проживали на территории крепости, что давало им ряд преимуществ перед теми, кто квартировался в городе. Во-первых, личный состав всегда был рядом и командир всегда точно знал, что происходит во вверенном ему подразделении. Во-вторых, не надо было тратить время на дорогу, добираясь из Бреста на службу и обратно. Вместе с офицерами здесь жили их семьи.

Лейтенант Сомов, его супруга Катя и их пятилетний сын Алешка занимали две уютных комнаты в общежитии комсостава. Получив от дочери телеграмму, Кожевников хотел устроить Дашку в городе, но Катерина, узнав о ее скором приезде, сразу твердо сказала: «Поживет у нас, хоть чаще видеться будете». А когда старшина, опасаясь доставить друзьям неудобство, попытался возражать, она нашла слова, чтобы убедить его: «Снимать угол в городе недешево. Так что пусть поживет у нас, заодно и за Алешкой присмотрит, пока мы на службе».

Втроем они вошли в дом. На столе уже дымилась картошка, лежали в миске ярко-красные помидоры, пупырчатые огурцы, поблескивали стрелы зеленого лука. После небольшой суеты в тесном коридорчике, приветствий и радостных восклицаний Катерины все расселись за круглым столом.

Катерина, хитро посмотрев на мужа и старшину, полезла в огромный буфет и, покопавшись за створками, выудила оттуда бутылку с мутноватой жидкостью. Сомов одобрительно крякнул.

Потянулись долгие разговоры о жизни в столице, об институте и успехах в учебе. Дашка, немного смущаясь и розовея от столь пристального внимания, рассказывала обо всем подробно и обстоятельно. Кожевников при этом гордо улыбался, глядя на дочь.

— Ну и как он, гранит науки? — весело спрашивал Сомов. — Сильно твердый?

— Да не очень, — скромно под общий смех опускала глаза Дашка.

— А ты это… там, в Москве… — Голос Сомова стал запинаться, а лицо посерьезнело. — Товарища Сталина видела?

— Нет, — Даша помотала головой.

— Эх, — мечтательно протянул лейтенант, — хоть бы одним глазком взглянуть, какой он!

— А я Чкалова зато видел! — встрял в разговор маленький Алешка.

Светловолосый толстощекий мальчишка, он постоянно старался завладеть всеобщим вниманием и в который раз уже хвастался, что сегодня в клубе офицеров снова, уже в четвертый раз, посмотрел кинокартину «Чкалов». Унять мальчугана было сложно, приходилось выслушивать его по-детски забавные впечатления от фильма.

Наконец Алешку решили отправить спать. Он долго упирался и смешно хмурил брови, готовый вот-вот заплакать. Катерина смогла его уложить, только пообещав, что завтра они с отцом, Дашей и дядей Митричем все вместе пойдут гулять в город.

Пока женщины прибирали со стола и готовили чай, Сомов и Кожевников вышли покурить на свежий воздух. Близилась полночь, на небе ярко горели россыпи звезд. Воздух остывал, пропитывая округу вечерней прохладой.

Присев на крылечке, они закурили. На душе у старшины было как-то по-особенному хорошо. Приятно вот так после ужина в компании дочки и близких друзей посидеть и посмолить, глядя, как сизый дым растворяется в темном небе. Первым заговорил Сомов:

— Митрич, слышал, что сегодня в Бресте взяли троих шпионов?

— Нет, — удивленно поднял брови Кожевников. — Я же за дочкой ездил. А что случилось?

— Крутились они недалеко от водонапорной башни. Один бдительный «летеха» из патруля проверил у этих хлопцев документы. Все в порядке оказалось, но то ли нервничали они слишком, то ли какая другая незадача, в общем, цепануло его в них что-то. Подробностей не знаю. — Лейтенант выпустил струю дыма. — Пригласил «летеха» их проследовать в комендатуру, а те — сопротивляться. Положили их под дулами, значит, мордами в асфальт, давай разбираться, а у них под нашей формой — немецкая.

— Вот это да! — поразился старшина. — И что?

— Да ничего, собственно. Поговаривают, что возможны провокации с германской стороны. Приказ был усилить бдительность, но паникерства не разводить.

Старшину вдруг вновь охватило неприятное чувство тревоги, только теперь оно не было смутным и эфемерным. Странности прошедшего дня начинали складываться в единое целое. Опыт подсказывал ему, что неспроста все это, что следует готовиться к серьезным неприятностям. Он немного помедлил, подыскивая слова, затем тихо спросил Сомова:

— Володь, а тебе не кажется, что какая-то гнусь затевается?

— В смысле?

— Ну, шпионы эти… На вокзале в Бресте сегодня такое столпотворение было, будто местные все разом уехать отсюда решили. Да и Катерина жаловалась, что с прилавков соль, сахар, спички исчезают. Очереди кругом. Когда такое было?

— Не знаю, Митрич, что и сказать, — вздохнул лейтенант.

— У меня такое чувство, как… знаешь, бывает духота стоит перед сильной грозой. Вон Анисимов тоже…

— А что Анисимов?

— Пошел часы свои забирать из починки, а ему их не отдают. Мол, не готовы еще. А он их на полке видел — тикают.

— Что с того? — удивился Сомов.

— Впечатление такое, что специально задерживает часовщик, будто знает нечто, чего мы не знаем.

— Что, например?

Кожевников не ответил, решая про себя, стоит ли поделиться с лейтенантом тягостными мыслями, но Сомов настойчиво переспросил:

— Так что этот часовщик знает, по твоему мнению?

Кожевников поднял на него тяжелый взгляд:

— Что покойникам часы ни к чему.

— Это ты брось! — усмехнулся лейтенант. — Это как раз объяснимо. Просто перепутал Анисимов.

— Да не похоже, глаз у него зоркий.

— Ладно. — Хлопнув ладонями по коленкам, Сомов поднялся. — Пошли лучше чайку жахнем. А то девчонки нас, поди, заждались.

Они пили обжигающий душистый чай и ели яблочный пирог, который Катерина делала по собственному рецепту. Сомов, Катерина и Дарья болтали, а Кожевников отмалчивался и задумчиво крутил в руках чайную ложку. Он уже не мог отделаться от тревожных мыслей.

— Папка, с тобой все хорошо? — услышал он голос дочери и ощутил ее легкое прикосновение.

— Да, — рассеянно ответил старшина. — Все нормально.

— Спать ему пора, — сказала Катерина, — намаялся он сегодня, Дашенька. И тебе с дороги отдохнуть надо. Пойдем, я тебе постелю.

«Да, — подумал Кожевников, — действительно надо отдохнуть. Ночью всегда сгущаются краски, а разные мелочи становятся огромными, выше стен нашей крепости. А утро вечера — мудренее».

— Ну что ж, спасибо, хозяюшка, за угощение, — обратился он к Катерине и, поднявшись из-за стола, слегка поклонился. Потом поцеловал дочь.

— Ты это куда? — удивился Сомов. — Э нет, брат, я тебя никуда не отпущу.

— Извини, но у вас и так места мало, я лучше к себе. А завтра утречком пораньше приду. Молоком напоите? — подмигнул он Катерине.

— Вот дурной! — возмутилась Катерина. — И куда ты попрешься? К своим солдатам? Казарменная ты душа!

— Завтра увидимся, — сказал он дочери, показывая тем самым, что разговор окончен. Затем поцеловал ее в щеку и немного смущенно добавил: — Люблю тебя.

— Я тебя тоже, папка.

Казарма располагалась на Западном острове, и прогулка по ночной прохладе пришлась старшине как нельзя кстати. Он словно нырнул в освежающую ледяную воду после долгого сидения на испепеляющей жаре. По дороге встретился патруль. Узнав его, солдаты отдали честь и прошли мимо.

Отдельной комнаты Кожевникову не полагалось, хотя при определенном старании, указав на свои заслуги и побряцав орденами, он вполне мог ее себе выбить. Но старшина привык находиться среди солдат, да и не хотел вешать на себя заботу обустройства своего быта. Кровать, тумбочка, где помещался весь его нехитрый скарб, да шинель в каптерке — вот и все, что было ему необходимо.

Дневальный поприветствовал Кожевникова, встав по стойке смирно, но он устало махнул солдату рукой. В казарме было тихо, пахло портянками и сапожной ваксой. Старшина разделся, аккуратно сложил форму на табуретку и улегся на койку. Тихонько скрипнули пружины. Кожевников растянулся на прохладной простыне, заложив руки за голову. Солдаты мирно спали. Из разных углов раздавался храп. Особенно явно на общем фоне выделялись раскатистые трели, выводимые рядовым Сагитдуллиным.

Кожевников всегда спал чутко. И на этот раз только его разбудил слабый далекий гул. Он нарастал смутной тенью, выплывал отголоском сна, становясь все более явственным и реальным.

Старшина открыл глаза и прислушался. Теперь звук был отчетливым. Старшина взглянул на часы с фосфоресцирующими стрелками — три утра. Он поднялся с кровати, взял с тумбочки пачку папирос, выудил одну, потом натянул галифе, сунул ноги в остывшие за ночь сапоги и направился к умывальникам.

Дневальный дремал стоя, прижавшись спиной к стенду с фотографиями отличников боевой и политической подготовки.

— Эй, солдат! — тихонько позвал его Кожевников.

Паренек, рядовой, «первогодок», совсем еще мальчишка со смешной фамилией Мамочкин, резко дернулся, широко раскрыл глаза и оторопело посмотрел на старшину.

— Я не сплю, товарищ старшина, — хриплым со сна голосом произнес он.

— Вижу, — усмехнулся Кожевников. — Ты ничего не слышишь?

Дневальный прислушался, склонив набок голову и выставив кверху ухо.

— Шумить штой-то.

— «Шумить», — передразнил его Кожевников и пошел, гулко стуча каблуками по дощатому полу.

Закрыв за собой дверь и миновав ряд умывальников, он приник к стеклу большого окна, долго и напряженно всматривался в черное небо, но ничего не увидел. Закурил папиросу. Огонек ее красной звездочкой отразился в темном стекле. Создавалось ощущение, будто что-то огромное, но неосязаемое движется с западной стороны.

— Ни черта не видно! — тихо выругался старшина, поежившись. Ощущение тревоги вновь обволокло его сердце клубком дурных предчувствий.

«Может, учения какие? — подумал Кожевников. — Хотя нас предупредили бы, граница все-таки».

Лампочка под потолком вдруг замигала и погасла. Старшина на ощупь подошел к выключателю, повернул его. Никакого эффекта, свет не включался.

Кожевников приоткрыл дверь в коридор — темно. Дневальный, чертыхаясь, возился с фонариком, который в его неумелых руках то загорался, то гас.

— Что же это такое?! — Кожевников снова кинулся к окну, с треском рванул раму.

В помещение ворвался свежий утренний воздух. Старшина высунулся из окна по пояс. Сотни едва различимых темных пятнышек заполонили предрассветное небо. Самолеты летели на большой высоте, сверкая бортовыми огнями. И летели они с немецкой стороны в глубь территории Советского Союза.

Глава 2

Рядовой Матиас Хорн напряженно вглядывался в даль — туда, где небо на востоке начинало постепенно сереть и медленно проявлялась тонкая светлая полоса. Тьма отползала, сдавая свои позиции начинающемуся дню. Тревожная бессонная ночь заканчивалась, уступая натиску встающего солнца. То, что впереди ожидало Матиаса и тысячи других германских солдат, было сокрыто густым ватным туманом, стелющимся над Бугом и окутывающим низины.

Хорн лежал на траве, водрузив подбородок на сцепленные пальцы. Все вокруг покрылось росой, и мундир вбирал в себя влагу, становился тяжелым. Казалось, кто-то прикасается к спине большими ледяными ладонями. Матиас поежился. Тело зудело, нестерпимо хотелось чесаться. Рука механически потянулась в нагрудный карман за сигаретами, но Матиас отдернул ее. Курить строго запрещено.

Ощущение величия момента и одновременно тревожности витало в воздухе. Казалось, это состояние солдат и офицеров вот-вот материализуется, и можно будет потрогать его руками. Даже лошади вели себя нервозно — всхрапывали, покачивая головами, топтались на месте. Возницы поглаживали их, пытаясь успокоить.

В душе Матиас испытывал смятение. Он очень ясно сознавал, что спустя несколько минут его жизнь навсегда изменится. Это чувство возникало из глубин подсознания и разливалось по всему телу горячей обжигающей волной. До сего момента победоносная Германия легко шла по Европе и, неся незначительные потери, занимала огромные территории. Наконец дошла очередь и до обширных просторов Советского Союза, заселенных толпами разного рода варваров.

Смесь вяжущего страха и пылкого азарта, стремление скорее броситься вперед и покончить с тягостным ожиданием превращало Матиаса в параноика. Бездействие томило душу, резало ее незримыми ледяными когтями, вселяя губительные сомнения. Он ненавидел одолевавшие его чувства, боясь проявить слабость в столь судьбоносный для Третьего рейха момент.

— Эй, Матиас! — его тихо окликнули.

Хорн обернулся.

— Ты коньяк весь выпил? — Ефрейтор Карл Риммер нервно крутил в пальцах сигарету, но прикурить не решался.

Еще вечером всем выдали паек и в дополнение к нему коньяк и шоколад. Некоторые даже получили по бутылке пива, что красноречиво свидетельствовало о серьезности предстоящего момента. Командование поднимало боевой дух солдат, и те угощали друг друга, радуясь возможности сытно закусить и выпить перед боем. Ведь наверняка для кого-то из них он станет последним. Офицеры строго следили, чтобы не было пьяных, но некоторые все же умудрились слегка перебрать. Риммер оказался в их числе.

— Нет, не выпил, — шепотом ответил Хорн, — но тебе не дам.

— Почему? — искренне удивился Карл, не ожидая такого от близкого друга.

— Потому что нам сейчас через Буг переправляться, а ты уже навеселе.

— Это от нервов, Матиас, — извиняющимся тоном произнес Риммер. — Терпеть не могу вот так валяться без дела и ждать.

— Можно подумать, мне нравится, — парировал Хорн.

— Разговоры! — зашипел проходивший мимо них лейтенант Пабст по прозвищу «Глыба».

Пабст отличался рельефной мускулатурой, мощным бритым затылком и крутым характером. Стоило нерадивому солдату зазеваться, и лейтенант награждал его хорошим пинком под зад. Он настолько поднаторел в этом деле, что мыском начищенного до блеска сапога всегда попадал точно в копчик Хорн и Риммер знали об этом не понаслышке, поэтому тут же заткнулись.

Не только ожидание и неизвестность мучили Матиаса. Вскоре ему предстояло стрелять по живому противнику. В учебке курсанты палили боевыми патронами по круглым мишеням да по мешкам с песком, но сейчас все было по-настоящему. Матиас хорошо помнил, как всего пару часов назад взял напоминающую фрагмент забора обойму с пятью остроконечными пулями, дрожащими пальцами вставил ее в карабин до щелчка, вынул скобу и закрыл затворную раму. Первые в его жизни пять смертоносных зарядов, предназначенных для человека. От мысли, что придется убивать, противно сосало под ложечкой, во рту пересохло. Воспитанный в религиозной семье, Матиас с молоком матери впитал библейские заповеди, и слова «не убий!» сейчас гулко пульсировали у него в висках, вызывая легкую тошноту.

Перед глазами всплыли события того дня, когда Риммер пристрелил забежавшую на стрельбище бродячую дворнягу. Под одобрительные выкрики и улюлюканье ребят он свалил заметавшуюся собаку одной пулей. Хорну выходка друга тогда не понравилась, и они не разговаривали целую неделю. Потом как-то забылось, а сейчас память вновь напомнила.

Матиас потянулся за флягой, перевернулся на бок и, задрав голову, сделал большой глоток. Дешевый коньяк сперва обжег горло, затем постепенно разнес приятное тепло по телу. Хорн еще раз глотнул, невозмутимо завернул крышку и убрал флягу, краем глаза ловя на себе красноречивые взгляды обозленного Риммера. Коньяк принес некоторое облегчение, тревоги сгладились, отошли на задний план.

— Слышишь? — тихонько позвал Матиаса Риммер.

— Что? — Хорн обернулся к нему, отвлекаясь от мыслей о скором наступлении.

— Гул, — коротко ответил Карл, показывая пальцем на небо.

Матиас сначала не понял его, но спустя мгновение услышал, как издалека выплывает равномерный рокот самолетов Люфтваффе. Звуки приближались, и в начинающем светлеть небе можно было разглядеть сотни движущихся ярких точек бортовых огней. Хорн инстинктивно вжался в траву. Самолеты летели звеньями на большой высоте, и, казалось, им не будет конца. Впечатляющее зрелище! Оно придало сил и уверенности, заглушило тревогу и переживания. Быть частью такой мощной армии — великая честь. Матиас не сомневался, что вермахт так же легко расправится с русскими, как с французами и поляками.

Такого огромного скопления германских сил, как здесь, на западном берегу Буга, ему видеть не доводилось. Весь берег был усеян артиллерийскими расчетами. Разнокалиберные пушки стояли, гордо задрав к небу дула, готовые выпустить по Советам тысячи смертоносных снарядов. Неподалеку в небольшом лесочке находились танки. Экипажи в промасленных комбинезонах уже заняли свои места, а командиры выглядывали из люков, ожидая приказа запустить двигатели.

Пехотинцы были распределены по штурмовым группам. Матиас и Риммер служили в одном отделении, и в атаку они пойдут вместе. Поставленная перед ними задача предельно проста — переправиться на надувной лодке через Буг и закрепиться на том берегу. К этому времени диверсионные группы уже должны будут обезвредить охрану на мостах, расчистив дорогу для тяжелой техники. Но сначала артиллеристы накроют гарнизон крепости и город Брест ошеломляющим массированным огнем.

Начало атаки ожидалось с минуты на минуту.

Лейтенант Пабст, поглядывая на часы, прохаживался вдоль рядов, отдавая последние распоряжения.

— Ты свои часы сверял? — Риммер потянул Матиаса за рукав.

— Да, — кивнул тот.

— Это хорошо, — улыбнулся Карл. — А то вдруг войну начнем, а ты еще не готов.

— Я давно готов, уже сил моих нет, — зло сплюнул Матиас. Ему сейчас больше всего хотелось, чтобы кончилось томительное ожидание. Он жаждал любого действия, лишь бы не лежать в мокрой траве.

Посмотрел на часы, стрелки показывали три утра.

Еще немного, и они бросятся в бой! За спиной взревели двигатели танков.

Сердце бешено заколотилось.

Секундная стрелка отвратительно медленно описывала круг за кругом. Ожидание превращалось в нескончаемую муку. Было уже все равно, что делать, лишь бы не лежать здесь, в мокрой траве.

— Ну же, ну, — сквозь зубы шипел Матиас, глядя на циферблат. — Давай!

Вокруг суетились корреспонденты — Германия должна знать о своих победах на Восточном фронте. Представители различных газет сидели с блокнотами, операторы «Ди Дойче Вохеншау» пытались расположиться поудобнее, надеясь найти наилучший ракурс для камер. В Ставке хотели видеть сокрушительный удар по Советам. Да что там Ставка, каждый немец желал стать свидетелем великой победы Третьего рейха! Корреспонденты нервировали Матиаса, они создавали излишнюю суету, им не терпелось запечатлеть наступление, показать его во всей красе.

— Этим белоручкам в атаку на русские штыки не идти, — зло пробурчал Риммер.

— Сфотографировал, и в кусты, — согласился Матиас. — Непыльная работенка.

Три часа четырнадцать минут… Господи, как долго тянется время…

И тут началось! Практически одновременно громыхнули все пушки. Залп был настолько неожиданным и оглушительным, что Матиас дернулся. Земля содрогнулась так, словно случилось землетрясение. Матиас широко разинул рот, чтобы от оглушительного грохота не лопнули барабанные перепонки. Риммер вытянул большой палец вверх, что-то кричал, но Матиас не мог разобрать слов. Он отвернулся и уставился туда, где сейчас разверзся ад.

Небо полосовали следы пролетавших снарядов. То тут, то там возникали всполохи взрывов, утреннее небо вмиг стало багряным. Невероятное количество смертоносного металла обрушилось на другой берег Буга, превращая город и крепость в пепелище. Матиас попытался представить, каково сейчас там вражеским солдатам, как рвутся среди них снаряды, как летят в разные стороны осколки, впиваясь в плоть, вырывая куски мяса и дробя кости в мелкую крошку. Он завороженно вглядывался в даль — на советской стороне вовсю разгуливала смерть, и остро отточенная коса ее собирала богатый урожай.

— Господи… — невольно сорвалось с его губ. — Там же ничего живого не останется…

О грядущем артобстреле советской стороны знали, но никто даже вообразить не мог, что в человеческих силах сотворить такое! Казалось, еще несколько минут, и на той стороне Буга останется лишь выжженная пустыня. Сотни пушек били без перерыва. Чего стоил один только «Карл» — самоходная 600-мм мортира, даже видом своим внушающая трепет. Матиас с друзьями видел мортиру издалека, когда их подразделение занимало позиции. Кто-то сразу вспомнил, что снаряд для «Карла» весит около двух тонн, может поражать цель на расстоянии шести километров, а если образовавшуюся после взрыва воронку наполнить водой — получится озеро.

Глядя на происходящее, Матиасу подумалось, что Люфтваффе и артиллерия сделают за пехотинцев всю работу. Штурмовым группам останется только перебраться на вражеский берег, произвести зачистку да обезвредить отдельные огневые точки. ДОТов на границе находилось немало, но, как показала разведка, большинство из них либо пустовало, либо было еще не достроено.

Безумие продолжалось около пятнадцати минут. Грохот артобстрела начал постепенно смещаться в глубь советской территории, когда Матиас услышал зычный рев лейтенанта Пабста:

— Впере-е-ед!!!

Глава 3

При первых же взрывах казарму тряхнуло так, что, казалось, она подскочила на месте. Сильный грохот разорвал тишину. Дверь сорвало с петель, с хрустом переломило пополам, и она полетела по коридору. Кожевникова отбросило внутрь, он проскользил несколько метров по мокрому кафелю вдоль раковин к окну и крепко ударился затылком о батарею. Помещение заволокло известковой пылью и дымом, запахло гарью. В казарме слышались истошные крики.

Старшина попытался подняться, но волна следующего мощного взрыва снова швырнула его на пол. Кожевников зажал уши ладонями. Стены сотрясались, кафель разлетался мелкими кусочками. Оконная рама с силой захлопнулась, и на Кожевникова посыпался град осколков.

Он с трудом встал, осторожно потрогал ноющий затылок, ощущая ладонью теплую липкую жидкость. Поднес руку к глазам — она была залита кровью. Кожевников, пошатываясь, подошел к ближайшему крану и повернул вентиль. Кран чихнул, выплюнул несколько капель воды в жестяную раковину и зашипел вырывающимся воздухом. Старшина перепробовал все краны, но тщетно. Воды не было.

Теперь оглушительные взрывы раздавались повсюду, пол под ногами ходил ходуном. Старшина выглянул в разбитое окно. Рассвело, но небо затянул густой черный дым. Рядом с казармой что-то горело — ввысь рвались огненные всполохи, слышался треск пожираемой пламенем древесины.

Из расположения доносились истошные крики раненых, и Кожевников хотел поскорее попасть к своим солдатам. Держась за стену, старшина выбрался в задымленный коридор, на ощупь пошел по нему, то и дело спотыкаясь об обломки досок и кирпича. Запах гари был невыносимым, приходилось закрывать нос ладонью, что мало помогало.

Несмотря на массированный артобстрел, прямых попаданий в казарму пока больше не было. Дым постепенно рассеивался, пыль оседала. Посередине коридора путь в расположение преграждал поваленный шкаф с шинелями, на который сверху упала здоровенная потолочная балка и осыпались обломки кирпичей. Вся эта груда поделила коридор' пополам. Снизу, из-под завала, пробивался тонкий подрагивающий лучик света. Кожевников нагнулся, вглядываясь сквозь витавшую в воздухе пелену пыли, и в щель между изломанными досками шкафа с трудом рассмотрел фонарик, зажатый в руке дневального.

— Мамочкин! — крикнул он. Голос сорвался на хрип, в горле нестерпимо першило. — Мамочкин!

— Тута я, товарищ старшина, — послышался из недр завала сдавленный шепот. — Пришибило меня малость.

— Сейчас, Мамочкин… сейчас… потерпи…

Кожевников немедля принялся разгребать завал. Сбивая в кровь руки, он остервенело отбрасывал обломки кирпичей и доски. В пальцы впивались щепки и занозы, но он не замечал боли. Взрывы не прекращались, за стенами гулко ухало. Наконец показалась перепачканная сажей голова дневального.

— Давай, помогай мне! — Старшина схватил дневального за руку и потянул. Еще немного усилий, и паренек оказался на свободе. Он сел и принялся кашлять.

— Ты цел? — озабоченно спросил его Кожевников.

— Вроде, — оглядел себя Мамочкин, потирая ногу. — Только коленка вот болит.

— Ничего, Мамочкин, до свадьбы заживет. Хорошо, что балка чуть в стороне от тебя упала, иначе тебе бы точно крындец настал.

— Что ж энто происходит такое, товарищ старшина? — Дневальный снова закашлялся, наглотавшись дыма и пыли.

— Хватит ртом щелкать, давай разгребай живо.

Ошеломленный солдат немного помедлил, но, видя, что старшина принялся расчищать проход, раскидывая доски и кирпичи, кинулся ему помогать.

Пока по казарме не стреляли, медлить было нельзя. В том, что началась война, Кожевников уже не сомневался. Ему, опытному бойцу, все стало ясно после первых минут интенсивного артобстрела. И теперь он действовал четко и осознанно. Сначала следовало расчистить проход к своим солдатам. Слышно было, как там стонут и кричат раненые. Оружейная комната и выход из казармы находились со стороны Кожевникова. Необходимо срочно пробраться к солдатам, оказать первую медицинскую помощь раненым, вооружить подразделение и подготовиться к бою.

С противоположной стороны завала послышалась какая-то возня, и старшина понял, что с того края ему помогают. Работа пошла быстрее. Еще немного усилий, и они совместными стараниями сдвинули балку. Открылся небольшой проход. Кожевников тут же протиснулся в него, и от увиденного зрелища старшину охватил ужас.

В подразделении творился полнейший кошмар. Большинство коек взрывом разметало по углам. Кровать Кожевникова была смята, искорежена, а на месте, где она еще недавно стояла, валялась груда кирпичей. В потолке зияла огромная дыра, но из-за гари видимость все равно была плохой. Около дюжины пограничников было убито, многие ранены и контужены, а те, кто оставался в силах передвигаться, задыхаясь от едкого дыма, метались в одном белье от окна к окну, пытаясь выбить решетки и выбраться. Они пребывали в полнейшей панике.

Кожевников громко крикнул, но солдаты не услышали его, продолжая бороться с решетками.

— Слушай мою команду! — гаркнул он еще раз, и несколько человек обернулись. — Все бегом, расчищать проход. Где дежурный по роте?!

— Убило дежурного, — хмуро отозвался один из солдат, помогавших с этой стороны старшине раскидывать завал.

— Где он?

— Там! — солдат кивком указал на труп у стены.

Дежурный лежал лицом вниз, на полу рядом с ним расплывалась большая темная лужица.

— Возьми у него ключи! — приказал старшина.

Солдат на негнущихся ногах подошел к телу и осторожно забрал из окоченевших рук мертвеца связку ключей.

— Где сержант Пахомов? — взяв перепачканные в крови ключи, спросил старшина.

— Я! — отозвался крепкий высокий парень.

— Срочно добраться до оружейной комнаты и каптерки, — скомандовал Кожевников, бросая сержанту ключи. — Вооружить подразделение и достать перевязочные средства. Казарму без приказа не покидать!

— Ох, бяда! — вдруг истерично воскликнул кто-то за его спиной.

Кожевников обернулся. Мамочкин застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами.

— Все нормально, сынок, — успокаивающе похлопал его по плечу старшина. — Это просто провокация. Обычная провокация.

Кожевников вышел на середину и во весь голос зычно закричал пограничникам:

— Всем соблюдать спокойствие! Действовать организованно и слаженно! Это всего лишь провокация. Не паниковать!

Дым понемногу рассеивался через разбитые окна. На улице по-прежнему громыхало. Когда снаряды взрывались вблизи казармы, с потолка сыпалась кирпичная крошка и остатки побелки, и пограничники инстинктивно приседали, закрывая голову руками. Первый шок прошел, к тому же в старшине они видели командира, который знал, что необходимо делать.

Пока пограничники во главе с сержантом Пахомовым разбирали проход, старшина осматривал раненых. Один из них, совсем мальчишка, лежал на спине, схватившись за живот, из которого торчал длинный металлический штырь. На белой ткани его нательной рубахи проступало красное пятно. Парень удивленно смотрел на склонившегося над ним Кожевникова и часто дышал, как рыба, выброшенная на берег. Выдергивать штырь не имело смысла — только причинит бедняге дополнительную боль и усилит кровотечение. Кожевников ничем не мог ему помочь, мальчишке оставалось жить пару минут.

Другому пограничнику раздробило руку, она посинела и чудовищно опухла, а из прорванной кожи выступал острый осколок кости. Парень надрывно охал и стонал. У нескольких ребят оказались пробиты головы при падении с кроватей, и они сидели отрешенно, с залитыми кровью лицами. Кожевников велел двум солдатам порвать простыни на бинты и перевязать раненых.

Теперь следовало организовать оборону до подхода частей Красной Армии. Он выпрямился, резко повернулся и тут же на секунду замер. Голова закружилась, ушибленный затылок давал о себе знать. Кожевникову показалось, что земля уходит из-под ног, в полузабытье он оперся о стену. Не хватало еще рухнуть здесь перед солдатами.

«Держись, — сжав зубы, приказал он себе. — Держись и подавай мальчишкам пример. У них, кроме тебя, никого теперь нет».

Кто-то тронул его за плечо, и старшина обернулся. Перед глазами снова все поплыло.

— Ваше задание выполнено, — докладывал запыхавшийся Пахомов. — Проход расчищен, «оружейку» вскрыли.

— Отлично, — выдавил старшина, стараясь не показать вида, что едва держится на ногах. Солдаты должны думать, что с ним все в полном порядке.

— Только выход из казармы наглухо завалило, не выбраться, — растерянно пробурчал сержант.

— Ч-черт! — выругался Кожевников. — Раздать оружие и патроны личному составу, расставить стрелков у окон по периметру казармы. Пулеметчиков по возможности на крышу.

— Слушаюсь! — отчеканил сержант и убежал выполнять распоряжение.

Кожевников попытался сделать шаг, но силы оставили его. Голова кружилась, перед глазами плыло, словно в тумане, а стены и люди раскачивались из стороны в сторону. Старшина опустился на пол, прислонился спиной к выщербленной стене.

«Война… война…» — осознание ужаса происходящего колокольным звоном било в его мозгу.

Но еще сильнее пронзала мысль о дочери, находившейся на Центральном острове у лейтенанта Сомова. Как она там? Что с ней? В той стороне сейчас особенно сильно гремело. Враги переместили удар своих пушек в глубь крепости, и теперь сотни снарядов рвались там, превращая все в руины. Здесь же, на Западном острове, расположенном на самой границе, взрывов стало значительно меньше, а это означало только одно — сейчас сюда будет брошена вражеская пехота, чтобы добить тех, кто пережил артобстрел, и занять позицию.

Кожевников рывком поднялся, но снова рухнул. Подоспевший Мамочкин подхватил его и принялся наскоро перевязывать голову.

— Пусти! — попытался вырваться старшина. — Нашел время!

Но вечно робкий солдат на этот раз проявил удивительную настойчивость, продолжая наматывать бинт, и Кожевников перестал сопротивляться. Он вдруг обмяк и затих. Его сознание на мгновение поглотил мрак.

Сколько времени он находился без сознания, старшина не знал. Но, судя по всему, недолго. Несколько раз моргнув, он попытался сфокусировать взгляд, начал подниматься с пола. Мамочкин бережно поддерживал его за локоть.

— Связь есть? — спросил он у стоящего рядом с винтовкой наперевес Пахомова.

— Нет, — виновато ответил сержант.

Кожевников посмотрел на часы — три часа двадцать минут. Канонада постепенно стихала, слышались отдаленные взрывы, но по Западному острову бить уже перестали. Старшина окинул взглядом столпившихся вокруг него притихших солдат. Явно напуганные и растерянные, они взирали на старшину с надеждой в глазах.

— Слушай мою команду! — обратился он к бойцам. — Приказываю занять круговую оборону. Раненых отнести в каптерку. Выполнять!

Пахомов передал старшине винтовку и патроны к ней. Кожевников проверил магазин, распихал патроны по карманам брюк и, пошатываясь, направился к выходившему на запад окну.

— Кто-нибудь, эй, Мамочкин! — окликнул он, обернувшись. — Найди мне бинокль. В каптерке должен быть.

Он выглянул в окно. По двору метались полуодетые солдаты. Густые клубы дыма, горящие постройки и покореженные взрывами автомобили транспортной роты 17-го погранотряда заслоняли обзор.

Артобстрел заканчивался, сейчас начнется наступление и появится немецкая пехота. Такую тактику он уже повидал на своем веку.

Кожевников оглядел солдат. Они прижались к окнам, крепко держа оружие. Даже новички вели себя достойно. Они уже совладали с первым испугом и теперь были полны решимости встретиться с врагами лицом к лицу.

Мамочкин наконец принес бинокль, и старшина прильнул к линзам, настраивая резкость. Сквозь дым и туман сперва было видно только размытые пятна вдали, но вскоре он уловил смутное движение. Кожевников попытался поймать фокус, всматриваясь внимательнее. Расплывчатые тени стали более отчетливыми.

— Огонь по противнику открывать только по моей команде! — выкрикнул он нарочито бодро. — Пулеметным расчетам бить короткими очередями, патроны беречь! Держать оборону, пока не подойдут основные силы и не сломают немчурам хребтину!

И тут он ясно увидел десятки темных фигур в немецких касках. Они были совсем близко. Кожевников даже разглядел лицо одного из них. Обыкновенный худощавый парень в толстенных очках. Немцы двигались быстро, слаженно и не особо таясь. Конечно, после того ада, что устроили здесь их пушкари, едва ли можно было рассчитывать на сопротивление.

Но они ошиблись.

— Огонь!!! — что есть силы закричал старшина, и внутри казармы раздались первые выстрелы.

Глава 4

Матиас до последнего момента не верил, что они вторгнутся на территорию Советского Союза, ведь был подписан пакт о ненападении и русские были их добрыми соседями. Ходили слухи, что войска тут, на границе, держат в ожидании, когда русские откроют им коридор для отправки в Египет. О войне с Советами никто даже не помышлял. И вот на тебе! Вчера лейтенант Пабст вдруг зачитал приказ Фюрера.

Судя по волнению в его голосе, лейтенант и сам был шокирован данным обстоятельством. Честно говоря, солдаты Глыбу таким растерянным еще никогда не видели. После прочтения приказа лейтенант сказал, что для Германии настал великий исторический момент и каждый доблестный солдат Третьего рейха должен гордиться выказанной ему честью оказаться на острие удара цивилизации по вертепу жидо-большевистских варваров.

Не то чтобы Матиас гордился, но некоторый трепет испытывал. Риммер же радовался, как малое дитя.

— Вот теперь надерем коммунякам задницы, — потирал ладони он, улыбаясь.

Карл всегда был любителем подраться. Еще в учебном центре он постоянно получал наряды и частенько сидел в холодном карцере за различные потасовки.

Солдаты быстро спускались к реке, подгоняемые офицерами. Матиас изо всех сил старался не свалиться, соскальзывая вниз по мокрой траве. Лямки натирали плечи, ранец тянул к земле, Хорн быстро перебирал ногами, внимательно глядя перед собой. Вот и все! Он ступил сапогами на песчаный берег и осмотрелся. Некоторым солдатам не повезло. Поскользнувшись, они сползали на задницах с крутого берега, сбивая с ног и увлекая за собой идущих впереди солдат. Получилась небольшая свалка внизу Они перемазались в грязи и вполголоса чертыхались. Все это происходило под зловещий грохот орудий, который, казалось, никогда не смолкнет.

— Быстрее, вперед! — командовали, подталкивая солдат, офицеры.

У берега уже колыхались на воде резиновые лодки, крепкие на вид деревянные плоты, массивные понтоны. Матиас заскочил в одну из лодок и попытался устроиться поудобнее, что оказалось делом весьма сложным. Плавсредство не производило впечатления судна, способного перевезти солдат на другой берег, да и под тяжестью пехотинцев сразу сильно просело. Днище лодки по щиколотку уже было заполнено водой, и Хорн боязливо приподнял ноги.

— Домчит посудина до того берега? — вопрошал рассевшихся в лодке солдат Риммер, пытаясь перекричать канонаду.

— Есть только один способ проверить, — ответил угрюмый унтер-офицер, управляющий лодкой. — Взял весло и греби. Мне еще много вас таких сегодня переправлять. Живее!

Лодка отчалила, и Матиас крепко вцепился в борта, молясь, чтобы им удалось добраться до русского берега. Да, со стороны переправа казалась более легким занятием.

Хорн огляделся. Десятки лодок, под завязку заполненных пехотинцами, отплывали от берега и, разгоняя туман, скользили по воде. Впереди их ждала густая завеса дыма. Казалось, что Западный остров погрузился в жерло вулкана — дым, гарь, жадные языки огня. Артиллерия била по берегу, перемалывая деревья в щепки и уничтожая русские погранзаставы.

Совсем рядом с лодкой взметнулся ввысь фонтан воды, разлетелся на брызги, окатывая солдат холодной водой. Лодка опасно накренилась, готовая вот-вот перевернуться, но на плаву удержалась.

— Твою мать! Наши бьют! — заорал Глыба. — Свиньи слепые!

Словно в подтверждение его слов снаряд с треском ударил в большой деревянный плот, на котором находилась 37-мм пушка с расчетом. Щепки и тела немецких солдат полетели в разные стороны. Матиас, насколько мог, сполз на дно лодки и вжал голову в плечи. Страх сковал его, лоб покрылся испариной. Он своими глазами видел, как плот разлетелся на куски, а мощный взрыв разорвал тела несчастных солдат. Это были первые потери на войне, и что самое страшное — люди погибали от рук своих же товарищей.

Матиас вымок до нитки, когда нос лодки с шуршанием уткнулся в рыхлый песок. Подгоняемые криками Глыбы, пехотинцы выгрузились и принялись подниматься по пологому берегу.

Матиас уже ничего не соображал. Он бежал, сжав в руках ставший непривычно тяжелым карабин. Лейтенант Пабст продвигался впереди, чуть пригнувшись, внимательно осматривая в бинокль русский берег.

— Мы на месте! — хлопнул по плечу Хорна Карл Риммер.

Он по-прежнему не терял бодрости духа — прямо бравый солдат с агитационного плаката. Матиас даже позавидовал ему. После принятия «водных процедур» у него зуб на зуб не попадал, его била дрожь, и никакого восторга он не испытывал.

Лодки все прибывали. Солдаты быстро выбирались на сушу, перетаскивали боеприпасы, передавая их по цепочке, собирались в группы и уходили в сторону русских позиций. Немецкая артиллерия в настоящий момент била далеко впереди, обстреливая Центральный остров, и теперь пехотинцы не опасались попасть под свои снаряды.

Больше всего Матиаса на русской земле поразил масштаб разрушений. Деревья выкорчеваны с корнями, земля перепахана, повсюду огромные дымящиеся воронки. В одном месте они обнаружили разбитый русский пограничный «секрет». Два изувеченных тела валялись в неестественных позах. У одного красноармейца был раскроен череп и вывернута нога в колене. Труп второго был почти полностью засыпан песком, и только рука со скрюченными пальцами торчала, будто вырастая из земли. Рядом, стволом вниз, лежал раскуроченный пулемет «максим». Вокруг поблескивали россыпи гильз. Матиаса при виде мертвецов замутило, голова закружилась.

Он вдруг подумал, что русские могут спешно готовить линию обороны и перебрасывать к Бресту войска. Тогда побоище будет еще более кровавым, и полностью захватить крепость и город к полудню, как планировалось, окажется не так легко.

Но их никто не встретил. Пехотинцы вермахта стремительно продвигались вперед, уверенно захватывала рубежи. Пару раз они натыкались на пустующие ДОТы. Для спокойствия в амбразуры одного сооружения накидали гранат, внутри его гулко ухнуло, и черный дым повалил из бойниц. Второй спалили огнеметами. Струи пламени врывались в темноту амбразур, выжигая там все дотла. Кустарник около ДОТа занялся огнем.

— Быстрее, не терять времени! — орал Пабст, торопя солдат.

Они огибали Западный остров по окраине. Земля по-прежнему сотрясалась от взрывов. Но они упорно двигались вперед. Уже показались заграждения из «колючки», заборы, здания казарм, но из-за густого дыма видимость была плохой. Пока эффект неожиданности играл вермахту на руку. Передовые подразделения уже ввязались в бой.

— Вон они! — радостно выкрикнул Риммер, указав рукой направление.

Дым понемногу рассеивался, и Хорн увидел фигуры русских солдат. Одеты они были кое-как: кто в белье, кто в одном сапоге. Один русский бежал полностью обнаженный, но в руках крепко сжимал винтовку. Враги вели себя по-разному. Некоторые замирали, поднимали руки и испуганно озирались, но основная часть бежала сломя голову к укреплениям. Те немногие, у кого было в руках оружие, отчаянно отстреливались.

— Господи!… — уже в сотый раз за последнюю пару часов повторил Матиас.

Он попытался представить себя на их месте, он видел, как они, словно загнанные в ловушку звери, метались по острову, ища спасения. Как бы он поступил на их месте? Сдался бы на волю победителя или попытался прорваться с боем? Хорн не знал и знать не хотел. Ему и на его месте было сейчас крайне неуютно. Его бил озноб, члены парализовал страх, а сердце от творящегося вокруг безумия готово было выпрыгнуть из груди.

— Быстрее, раззява, вперед! — Пабст толкнул в спину зазевавшегося Хорна и заорал остальным: — Пока основные силы берут цитадель, мы здесь зачищаем недобитков!

Неподалеку горело деревянное здание конюшни. Ворота были закрыты, и лошади, задыхающиеся в едком дыму пламени, метались внутри. Сердце щемило от их жалобного, душераздирающего ржания. Матиас заметил, как к конюшне зигзагами побежал безоружный русский солдат. Вместо того чтобы спасаться самому, он рисковал жизнью ради несчастных животных. Пехотинцы открыли по нему огонь, но русский не остановился. Действо превратилось в некое соревнование — удастся ли ему добраться до цели или его прибьет к земле немецкая пуля. Матиас поймал себя на мысли, что переживает за отважного бойца.

Красноармейцу удалось добежать до ворот конюшни. Одной рукой он дергал задвижку, другой заслонялся от жара, вздрагивая каждый раз, когда рядом с ним в дерево врезалась очередная пуля. Русскому, несомненно, было страшно, но он не отступался.

Матиас завороженно смотрел за действиями солдата. Наконец задвижка поддалась, и ворота распахнулись. Русский отскочил в сторону, и табун вырвался на волю. Его худощавая фигура затерялась среди проносящихся лошадей.

Хорн с облегчением вздохнул и тут же устыдился. Как он может сопереживать врагу?! Ведь именно этого солдата и еще тысячи других вермахт должен смести со своего пути, уничтожить!

— Посторонись, приятель, — услышал он хриплый голос Риммера.

Карл вскинул карабин и, неторопливо поводя им, начал выискивать русского. Когда среди лошадей буквально на секунду показалась белесая голова, Карл плавно нажал на спусковой крючок. Русский дернулся и тут же был сбит с ног обезумевшим табуном.

— Вот так-то! — удовлетворенно сказал Карл.

Табун рассеивался, и Матиас увидел, как под копытами лошадей катается в пыли, словно тряпичная кукла, тело мертвого русского смельчака. Оно так и осталось лежать на земле у горящей конюшни, напоминая о последнем подвиге безымянного солдата.

Бойцы вермахта рассредоточились на Западном острове и добивали последние очаги сопротивления. Слева от Матиаса готовился к стрельбе минометный расчет. Парни деловито установили опорную плиту, закрепили ствол на треноге и приготовились к стрельбе. Действовали они слаженно и четко. Секунда, и заряжающий опускал цилиндрик мины в ствол, расчет затыкал уши, раздавался звонкий хлопок, и бац! — Матиас перевел взгляд на ближайшую казарму — от стены отлетели куски кирпича. Бум! — одно из окон заволокло дымом.

На душе Хорна стало чуть спокойнее. Он в очередной раз поразился мощи германской армии. Никто перед ней не устоит, никто!

Мост, ведущий к Тереспольским воротам, был уже захвачен. Русские, не ожидавшие столь стремительного нападения, укрылись за толстыми стенами крепости, не успев подорвать мост или хотя бы устроить тут сильную огневую точку. Значит, путь в цитадель свободен! Главное теперь было очистить Западный остров от русских и дать возможность основным силам проникнуть в крепость.

— Не отставай, Матиас, — по-приятельски подбадривал Хорна Карл.

Риммер чувствовал себя прекрасно — для него происходящее было скорее забавой, чем опасным предприятием.

— Предельная осторожность! — отдавал на ходу распоряжения Глыба. — Особое внимание к окнам, там могут быть снайперы. Не терять темпа! Живее!

Они бежали к казарме, откуда русские вели усиленный огонь по дороге, задерживая продвижение войск. Минометные расчеты постепенно превращали полуразрушенное здание в руины.

Хорн неожиданно вспомнил, как побывавшие во Франции бойцы сравнивали захват территории лягушатников с туристическим путешествием в другую страну — немного риска и море впечатлений. Наслушавшись подобных россказней, он прежде стремился оказаться в боевых частях, но теперь, увидев убитых и с той и с другой стороны, начинал понимать, что война не есть веселое путешествие в чужую страну. Из такого круиза можно и не вернуться домой. За последний час он насмотрелся достаточно отвратительных картин: обезображенные трупы красноармейцев и солдат вермахта, застывшие на земле, как опрокинутые скульптуры, валялись вперемешку. Смерть не делала между ними различий.

Впереди что-то сильно ухнуло, ворота заволокло едким дымом. Русские яростно отстреливались, забрасывали пехотинцев ручными гранатами. Подразделение Матиаса было во второй линии наступающих на кирпичное здание казармы, а те, кто находился впереди, уже ввязались в серьезный бой. Судя по всему, там разгорелась нешуточная перестрелка.

— Бегом! — орал Глыба. — Поддержать своих огнем!

В похожих на бойницы окнах, темнеющих грозными провалами на массивных стенах из красного кирпича, Хорн видел вспышки выстрелов. Разбитые кое-где прямыми попаданиями снарядов, стены походили на щербатый рот. Повсюду валялись трупы и оплавленные обломки кирпича.

Возле уха Матиаса просвистела пуля и глухо вошла в ствол дерева. Хорн бросился на землю.

— Поднимайся, трусишка! — над ним стоял ухмыляющийся Карл. — А то сейчас получишь хорошего пинка от нашего лейтенанта.

Собрав волю в кулак, Матиас нехотя вскочил на ноги и побежал, стреляя на ходу по окнам от бедра. Ясно было, что никуда и ни в кого он так не попадет, но его сейчас больше беспокоила собственная безопасность, чем нанесение урона врагу. Карл, напротив, действовал иначе. Он останавливался, приседал на колено, целился в одно из окон и, чуть помедлив, нажимал на спусковой крючок.

Немецкие войска уже рассредоточились по острову, заняли позиции и вели ураганный огонь по красноармейцам. По интенсивности стрельбы Матиас понял, что, несмотря на чудовищные последствия массированного артобстрела, красноармейцы все еще активно защищаются.

Бегущий рядом с Хорном солдат споткнулся и упал лицом вниз. Матиас немного задержался, глядя на него, — решил, что бедняга запутался в собственных ногах и ему нужно помочь встать. Но солдат лежал неподвижно, из его виска сочилась тонкая струйка крови.

— Берегитесь снайперов! — снова прокричал Пабст.

Кто-то толкнул Хорна в плечо, и он поспешил вдогонку за Риммером, сознавая, что рядом с другом будет поспокойнее. Карл яростно расстреливал боезапас, его лицо озаряла довольная ухмылка.

Внезапно из-за угла на них выскочила группа русских солдат. Это случилось так неожиданно, что противники замерли и целое мгновение оцепенело, исподлобья разглядывали друг друга. Русские тяжело дышали, лица их были темны от копоти. Красноармейцы были безоружными, лишь у одного из них имелась винтовка. И оказался он прямо напротив Матиаса.

Вид у сжимавшего в руках винтовку русского был настолько чудовищным, что Матиаса парализовал страх, и он стоял как вкопанный, не в силах поднять карабин. То же, наверное, испытали и остальные пехотинцы. Половина головы красноармейца была обожжена, черные куски кожи клочьями болтались на щеках, обнажая розовое мясо. Уцелевший глаз русского горел дьявольским огнем.

Медленно, не отрывая взгляда от Матиаса, русский стал поднимать винтовку. Страх быть убитым пересилил оцепенение. Хорн резко вскинул карабин и нажал на спусковой крючок. На обнаженной груди красноармейца образовалась маленькая дырочка, он пошатнулся и рухнул в песок. Остальные русские, как по команде, бросились врассыпную, опомнившиеся немцы стреляли им в спины, убивая одного за другим.

Матиас безвольно опустил карабин, глядя на приконченного им красноармейца.

Чувствовал он себя на редкость паршиво.

«Вот и все, — крутилась в голове пульсирующая, гнетущая мысль. — Обратной дороги нет».

Он не слышал, как его звал Риммер, как орал на него Пабст.

Он стоял и смотрел на мертвеца — на человека, которого только что собственноручно застрелил. На первого убитого им человека…

Глава 5

Первые залпы сразили нескольких нападавших. Немцы заметались по двору, ища укрытие. Тела убитых гитлеровцев остались валяться на подступах к казарме.

— Не робей, ребята! — подбадривал пограничников старшина. — Скоро подмога подойдет.

Пограничники были полны решимости держать оборону и биться до конца. С вооружением у них, по счастью, оказалось все в порядке. В казарме находился неполный личный состав, многие были в увольнительных и в отпусках. Плюс убитые и раненые. Поэтому все оставшиеся солдаты были вооружены, и боеприпасов хватало. Гранаты РГД-33 по приказу Кожевникова сержант Пахомов раздал наиболее опытным бойцам. Среди личного состава было много первогодок, но с винтовками они уже успели познакомиться. Сборка-разборка и чистка оружия проводились почти ежедневно, да и стрельбы устраивались достаточно часто.

Ко всему прочему у них в распоряжении находилось два недавно поступивших на вооружение станковых пулемета ДС-39 и один «максим» с двумя коробками патронов.

— Быстро «максима» к окну на северную сторону, — распоряжался старшина. — Один «дегтярь» — на восточную, второй — на крышу!

Кожевникову необходимо было спешно и грамотно организовать оборону казармы.

— Что вы медлите?! — кричал он на двух коротко стриженных худощавых первогодок, тащивших громоздкий и тяжелый «максим» к окну. — Да помогите же им!

На скорое подкрепление он лично не рассчитывал. Старшина прекрасно понимал, что ураганный огонь обрушился не только на укрепления Западного острова, изрядно досталось всей линии границы. Он лишь надеялся, что основные силы быстро оправятся от шока после артобстрела и сумеют отбросить врага. Но сколько на это потребуется времени? Час, два, сутки?

Встретив отчаянное сопротивление, немцы не отваживались идти напролом. Даже имея численное преимущество, они не желали рисковать своими людьми и пока огрызались выстрелами из укрытий. Их тактика была ясна — дожидаться подхода легкой артиллерии и минометных расчетов.

У Кожевникова было два варианта дальнейших действий: либо подорвать решетки на окнах, выбраться наружу и, объединив оставшихся на острове людей, отступать к цитадели, либо держать оборону казармы до прихода подмоги.

Старшина решил, что, оставаясь в казарме под защитой толстых кирпичных стен, он сможет сохранить своих солдат, тогда как во время прорыва многие из них наверняка погибнут. Немцы могли ожидать именно такого развития событий, устроить засады и расстрелять их, как куропаток. Ни о численности противника, ни о ситуации на всех четырех островах Брестской крепости, да и на границе в целом, у него информации не было.

Кожевников постоянно думал о Дашке, оставшейся на Центральном острове, в Цитадели. Он очень волновался — смогла ли она пережить тот ужасающий артобстрел, которому подвергли Цитадель немцы, но надеялся, что мощные стены крепости защитили его дочь.

Убежденный атеист и член коммунистической партии, он сам не замечал, как мысленно молился Всевышнему, чтобы тот оградил Дарью от бед, уберег ее.

Старшина очень хотел быть сейчас рядом с ней, но ничего не мог поделать. Он нес ответственность за горстку этих полуодетых, ошеломленных солдат.

Обстрел со стороны немцев усилился.

— Вести прицельный огонь, беречь боезапас! — командовал Кожевников. — Попусту не высовываться.

Пули влетали в разбитые окна, рикошетили о стены. Одному солдату такая пуля чиркнула по спине, он изогнулся, выронил винтовку из рук и завалился на бок. Кожевников, пригибаясь, подобрался к нему, разорвал на спине рубаху, готовый перевязать рану Побледневший солдат закатывал глаза, тихо стонал и терял сознание. Но на спине у парня оказалась лишь легкая царапина — сильно кровоточащая, однако совсем неопасная.

— Эй, боец! — старшина звонко хлопнул его по щеке. — А ну подъем! Быстро взял винтовку в руки, а то под трибунал пойдешь!

Солдат заморгал, словно очнувшись.

«Совсем еще дети, — подумал старшина. — Пороха не нюхали до сегодняшнего дня».

Осознание того, что ранение несмертельно, давалось испуганному солдату с трудом. Он нерешительно взял протянутую Кожевниковым винтовку и, охая, поднялся. Покосившись на старшину, бедолага ожидал от него хорошей взбучки, но тот лишь кивком указал ему на позицию у окна.

— Иди, — тихо произнес Кожевников. — Аккуратнее будь там. — И тут же обернулся к бойцам: — Врага близко не подпускать, не дать им забросать нас гранатами!

Он приблизился к окну и осторожно выглянул. На улице творилось нечто невообразимое. Дым, пожарища, трупы вокруг. Но, что самое страшное, судя по всему, силы вермахта прорвались на Центральный остров, где сейчас находилась Дарья…

Выстрелы слышались отовсюду. Не только бойцы под руководством Кожевникова оказывали сопротивление врагу На их острове находились транспортная и саперная роты и курсы шоферов. Оставались еще люди, готовые защищать Родину!

Но были и другие. В окно Кожевников отчетливо видел, как несколько десятков красноармейцев идут навстречу немцам с поднятыми руками, боязливо озираясь по сторонам. Бессильный гнев охватил старшину, сдавил дыхание жгучими щупальцами. Он смотрел, как трусы, спасая свои никчемные жизни, шли в плен на милость врагу, предав товарищей в первые же часы боя.

Одна из фигур в передних рядах сдающихся показалась Кожевникову очень знакомой. Приглядевшись, он узнал рядового Гусейна Азизбекова, водителя лейтенанта Сомова. Лихой, заносчивый горец шел впереди, высоко держа в вытянутой руке белую тряпку.

Их окружили немцы, начали что-то спрашивать. Азизбеков согласно кивал и показывал рукой направление.

— Скотина! — глухо выругался старшина. — Он им местонахождение других групп показывает!

Кожевников вскинул винтовку, но прицелиться и выстрелить не успел. Немцы открыли по окнам беспрерывный огонь, пришлось спешно укрыться за стену.

— Товарищ старшина! — подбежал к нему рядовой Сагитдуллин. На лице его был отчаяние. — Что же нам делать, их там сотни!

— Ваша задача, рядовой, — как можно спокойнее произнес старшина, — держать оборону. Скоро подойдет подмога. Выполняйте!

Кожевников не сомневался, что Красная Армия уже спешит на помощь к защитникам крепости, нужно только продержаться еще немного, и враг будет раздавлен и наказан. Паники допускать нельзя. Здесь он был старшим по званию, и весь груз ответственности лежал на нем. Как поведут себя бойцы, во многом зависело именно от него.

Огонь противника смолк, и старшина выглянул в окно, поводя стволом. За поленницей заметил плечо в серо-зеленой форме, прицелился и нажал спусковой крючок Пуля выбила щепки в паре сантиметров правее цели. Старшина постарался сосредоточиться, передернул затвор и еще раз выстрелил. Попал! Раненый немец дернулся, и на какое-то время его грудь оказалась в поле зрения. Старшина выстрелил в третий раз, теперь уже в сердце. Одним меньше!

Со стороны противника раздался пулеметный стрекот. Били разом как минимум с двух точек

Немцы, похоже, знали, что казарму защищает лишь горстка людей и взять ее — только дело времени, и потому особо не торопились. Осада казармы на данный момент была лучшим, что они могли предпринять. К попытке красноармейцев прорваться они наверняка были готовы, поэтому выжидали, ведя прицельный огонь по окнам.

«Почему же до сих пор молчит на крыше наш пулемет?» — подумал старшина.

— Мамочкин! — подозвал он рядового, пытаясь перекричать шум стрельбы. Мамочкин неумело, то по-пластунски, то на карачках, подобрался к командиру. Он был весь в пыли, рот перекошен от страха, глаза выпучены.

— Узнай, сынок, почему не слышно пулемета на крыше, и быстро сюда, понял?

— Так точно, — отозвался рядовой и часто-часто заморгал. — Я, того, мигом.

— Давай!

Оглушительный взрыв раздался совсем рядом. Помещение снова заволокло дымом, а кирпичная крошка посыпалась на защитников, царапая кожу.

— Черт, минометы! Беречь глаза!

Окно, в которое попал снаряд, разворотило взрывом, решетку выбило внутрь казармы. Рядового Сагитдуллина отбросило на несколько метров. Он застыл на полу, не двигаясь, и признаков жизни не подавал. Оказавшийся возле него Мамочкин опасливо склонился над телом и оторопело пробубнил:

— Мертвый…

Кожевников подскочил к окну, кинул в пустоту гранату.

— Сюда пулемет. Живо!

Он опасался, что напуганные чудовищной реальностью, замкнутые в пропахшем порохом, гарью и кровью пространстве солдаты могут попытаться выбраться через эту брешь на волю. Но там их ждет мгновенная смерть. Их тут же скосит немецкий пулеметчик. Если выходить, то только организованно, ошарашив противника и не дав ему возможности опомниться. Но выбираться отсюда было пока рано, надо дождаться наступления темноты.

Еще несколько взрывов сотрясло казарму. Немецкие минометные расчеты вносили страшную лепту в разрушение здания. Сквозь грохот слышались приглушенные стоны солдат. Кожевников, пошатываясь, пошел к перенесенным в каптерку раненым. Парень со штырем в животе уже умер, его лицо превратилось в белую гипсовую маску, а остекленевшие глаза глядели в готовый вот-вот обвалиться потолок Пограничник с изуродованной рукой был засыпан обрушившимися сверху обломками кирпича и тоже скончался.

Внезапно смолк пулемет «максим».

— Где сержант Пахомов? — выскочив из каптерки, крикнул Кожевников.

— Здесь, товарищ старшина! — отозвался сержант. Он действовал грамотно, стреляя по противнику из окон, постоянно перемещаясь и не давая возможности врагу пристрелять позицию.

— Почему «максим» молчит?

— Закипел, товарищ старшина, — развел руками Пахомов. — Воды нет, краны пустые.

— Найти воду! Наберите из бачков, раскурочьте батареи. Наполнить фляги и беречь их как зеницу ока!

Прошло всего несколько часов боя, а жажда уже давала о себе знать, солдаты мучились, пыль раздирала горло, царапала его, губы пересыхали и трескались. Кожевников не меньше страдал от отсутствия живительной влаги, но виду не подавал. Ушибленная голова сильно болела, но он держался, понимая, что должен служить солдатам примером. Он надеялся, что скоро подойдет подкрепление и этот ад закончится.

— Давай, ребятки, крепись! Недолго осталось! — нарочито бодрым голосом покрикивал он. — Родина и товарищ Сталин помнят о вас!

— Товарищ старшина, смотрите! — один из солдат указал в дальнее окно. — Пушки!

И действительно, немцы выкатили на позиции два артиллерийских орудия, чтобы ударить по казарме прямой наводкой, и теперь суетились, поднося снаряды. Пальба по казарме из стрелкового оружия продолжалась, но уже менее интенсивно. Если 37-миллиметровка никакого вреда стенам причинить не могла, только шум создавала, то 88-миллиметровое зенитное орудие заставило Кожевникова похолодеть. Стены казармы достаточно толстые, чтобы выдержать прямое попадание десятков 37-миллиметровых снарядов, но 88-миллиметровое зенитное орудие рано или поздно превратит их в руины и сровняет с землей.

В бинокль было видно, что расчетами с важным видом командует высокий молодой лейтенант. Он отдавал приказы своим солдатам, размахивая затянутыми в черные кожаные перчатки руками. Гладко выбритое, заносчивое лицо, уверенный взгляд. Ни дать ни взять облик победителя, хозяина.

Кожевников огляделся:

— Есть тут у нас меткие стрелки, отличники боевой подготовки? Кто снимет этого хлыща?

— Я могу, товарищ старшина, — отозвался темноволосый пограничник

— Давай, Григорян! Давай, родной! — похлопал его по плечу Кожевников. — Мы тебя прикроем.

Парень подобрался к окну и осторожно высунул голову.

— Дать бинокль? — спросил старшина.

— Не надо, — отозвался солдат. — Я его и так достану.

Воцарилась неожиданная и от того еще более страшная тишина. Стрельба снаружи и взрывы вокруг не прекращались, но в казарме будто все замерло. Лучи света пробивались сквозь разбитые окна, освещая жуткий погром внутри расположения. Еще несколько часов назад здесь мирно спали солдаты, и теперь, при свете дня, все окружающее представлялось настолько нелепым, настолько безумным, что казалось — закрой глаза, сосчитай до десяти, открой, и этот кошмар исчезнет.

— Я взял его, — услышал Кожевников голос Григоряна.

— Приготовились, ребятки, — старшина поднял руку, выждал паузу. — О-огонь!

Сразу громыхнули несколько стволов, им в ответ застрочили немецкие пулеметы. Снова казарму заполнили звуки войны. Кожевников внимательно следил в бинокль за вражеским офицером. Тот на мгновение перестал жестикулировать, будто о чем-то задумался, лицо его приобрело сосредоточенный вид, брови нахмурились, и он медленно осел, исчезая из поля зрения.

— Готов, товарищ старшина! — торжествующе закричал Григорян.

— Молодец! Держи артиллерийский расчет 88-миллиметровки на мушке и бей каждого, кто высунется.

— Слушаюсь!

Пограничники радостно загалдели. Они видели, что врага можно бить, он смертен, а следовательно, не все еще потеряно.

— Так держать! Не давать врагу и носа высунуть!

Сколько точно прошло времени с момента нападения, Кожевников не знал. Часы разбил, даже не заметив, как это случилось. Циферблат треснул, а стрелки замерли на отметке трех часов двадцати четырех минут.

«Покойникам часы ни к чему», — вспомнился ему вчерашний разговор с Сомовым. Сердце вновь сжалось в груди. Ведь они там, в Цитадели, — Сомов, Катя, Андрюшка. А с ними Дашка, его единственная родная кровинушка. Живы ли они, смогли ли спастись от сокрушительного артобстрела? Больше всего на свете он хотел знать правду. В нем теплилась надежда, что с ними все в порядке, что они уцелели, но в душу закрадывались мучительные сомнения.

Стреляя из винтовки по немцам, Кожевников заскрежетал зубами, зарычал. Ему безумно хотелось дотянуться до врага, схватить его, крушить кулаками, вгрызаться в горло. Кровь прилила к голове, в висках гулко стучало, он уже не чувствовал указательного пальца на правой руке, постоянно нажимающего на спусковой крючок

Испепеляющая ненависть к врагам охватывала его изнутри, заставляла забыть об осторожности… И вдруг опомнился… Нельзя! Держи себя в руках! Нельзя поддаваться эмоциям. Действовать надо холодно и расчетливо. От него, старшины Кожевникова, зависела сейчас жизнь этих мальчишек. Обычных мальчишек, которые уже в течение нескольких часов упорно сдерживают натиск превосходящих сил остервеневшего врага… Врага, имеющего в своем распоряжении технику, минометы, артиллерию, авиацию. Но кучка полуодетых, оглушенных взрывами, вооруженных лишь винтовками советских солдат сражается отчаянно и не щадит своих жизней, защищая Родину.

Постепенно перестрелка стихла, и Кожевников снова расположился у окна, которое служило ему наблюдательным пунктом. Он видел, как вдали фашисты движутся по дороге к Тереспольским воротам, ведущим в Цитадель, где находились его дочь и друзья. Помешать им не было никакой возможности. Что он может противопоставить этой мощи? Чем ему воевать? В его распоряжении даже мало-мальской пушки нет. Вот если бы отбить у немцев эти два орудия, сразу бы стало воевать легче. Но как это сделать силами горстки его солдат?

Он до сих пор не мог поверить, что все это случилось на самом деле. Красная Армия — самая могучая сила на земле; армия, которую никто и никогда не мог сломить, сейчас с трудом отбивается от орды германцев, у которых на головы надеты стальные ночные горшки. Куда же смотрело командование?! Неужели никто ничего не знал и ни о чем не догадывался? Неужели товарищу Сталину было неведомо о готовящемся нападении? Как можно было с такой легкостью отмахиваться от сведений об огромном скоплении немецких войск на собственной границе?! Знали же об этом — не скроешь столько пушек и солдат! Это же не иголка в стоге сена! Не утаишь такое, как ни пытайся. С той стороны много перебежчиков говорили о предстоящем нападении на Советский Союз. Почему же партийное руководство называло их провокаторами, а от своих требовало заткнуться и не сеять панику? А может, это часть плана советского командования? Дать врагу возможность показать свое вероломство, позволить увязнуть на нашей территории, а потом безжалостно разгромить одним мощным ударом? Чтобы показать всему миру, кто есть Гитлер на самом деле? Выставить на всеобщее обозрение его коварство и сломать зверю хребет?

Множество вопросов крутилось в голове Кожевникова, и ни на один из них он не находил ответа.

— Товарищ старшина, — обратился к нему Пахомов, — смотрите, они опять идут.

Он и сам это видел. Немцы снова решились на бросок и теперь подтягивали свежие силы. Понимая, что у защитников только стрелковое оружие, фашисты приободрились. Решили попробовать напором взять пограничников. Кожевников заметил ссутулившиеся фигуры с большими баллонами за плечами. Огнеметчики!

— Слушай мою команду! — крикнул он. — Бейте в первую очередь по офицерам. Особое внимание к огнеметчикам! Старайтесь попасть в баллон. Все меня поняли?

— Так точно, — нестройно раздалось по казарме.

— Не слышу!

— Так точно! — уже более слаженно и громко воскликнули солдаты.

— Сержант! Что там с огневой поддержкой на крыше? Почему пулемет до сих пор молчит?

— Сейчас выясню, — коротко ответил Пахомов.

— Выяснить и доложить. И еще… — Кожевников помедлил, потирая пальцами переносицу. — По возможности беречь боеприпасы и воду. Расход воды таков — в первую очередь пулемет, раненым по глотку. Остальные только смачивают губы. За неисполнение — сам расстреляю! Ясно?

— Так точно!

— Выполняйте.

Кожевников проверил патроны, пока их еще было достаточно. Но сколько весь этот ад продлится, он не знал. Единственное, что он уже отчетливо начинал понимать, — долго казарму им не удержать. Конкретного плана старшина еще не имел, но постоянно думал, как вывести людей из здания и прорваться в Цитадель.

Гитлеровцы снова начали обстрел казармы из минометов. Здание сотрясалось от взрывов, в ленинской комнате занялся пожар, и оттуда валил едкий дым. Один из солдат-первогодков попытался перебежать в глубь помещения в поисках укрытия, но в этот момент мина влетела прямо в окно. Солдата взрывной волной подбросило в воздух, тело его немыслимым образом изогнулось. Он упал на пол рядом с Кожевниковым. Половина черепа первогодка была снесена, рука оторвана.

Кожевников, повидавший за свою долгую и неспокойную армейскую жизнь немало смертей, содрогнулся. Накрыв голову руками, он вжался спиной в стену, считая взрывы: пятый, шестой, седьмой… Дважды ухнула 88-миллиметровка… На старшину сыпались какие-то обломки, кирпичная крошка, неподалеку горела груда досок, и жар пламени обжигал закрывающие лицо руки… десятый, одиннадцатый, двенадцатый…

Наконец обстрел прекратился. Старшина выбрался из-под завалившего его мусора и оглядел расположение. В ушах звенело, перед глазами все плыло. Солдаты с кряхтеньем поднимались и отряхивались. С дальней стороны казармы слышались стоны.

В одной из стен образовалась здоровая брешь в человеческий рост. Кирпичи, выбитые из нее минами, раскидало по помещению.

Пошатываясь, не в силах даже пригнуться и оттого рискуя нарваться на пулю, Кожевников побрел к развороченной в стене дыре. Винтовку он устало волочил за собой, ухватив ее за ствол.

— Занять оборону, — сдавленно скомандовал он. — Пахомов, выполнять!

Старшина выглянул в образованную взрывами брешь. Рядом с головой цокнула о кирпич пуля, но он не обратил внимания. Протерев глаза от пыли, увидел, как немцы выбираются из своих укрытий и медленно, пригнувшись, подступают к казарме.

— К окнам! — закричал старшина, но горло жутко саднило, и крик получился надрывным и хриплым.

Враги были всего метрах в сорока от проломленной стены, и, несмотря на ответный огонь пограничников, сдержать их мощный напор уже не представлялось возможным. К тому же выяснилось, что один станковый «Дегтярев» был поврежден взрывом, а у «максима» заканчивались патроны. Положение казалось безвыходным. Немцы вот-вот должны были ворваться в казарму, и оставалось только одно…

— Примкнуть штыки! — зычно взревел Кожевников, спешно присоединяя длинный узкий штык к винтовке. Он уже ничего ни от кого не ждал, ни на что не надеялся, он лишь хотел скорее встретиться с врагом лицом к лицу. Смерть его не пугала.

— Рвать зубами! Всех до единого! За трусость — сам расстреляю!

Ощетинившись жалами штыков, большинство красноармейцев заняли позицию у провала в стене, остальные рассредоточились по окнам, чтобы прикрывать их огнем.

И в тот момент, когда казалось, что рукопашной не миновать, с крыши раздался треск пулемета. Атака немцев захлебнулась, словно натолкнувшись на невидимую преграду, несколько пехотинцев упали. Пулеметчик бил короткими очередями, прицельно, прорывая бреши в рядах врагов. Из окон в них полетели гранаты.

Фашисты не выдержали, заметались, ища, где спрятаться от смертоносного огня, а затем запаниковали и бросились обратно к прежним позициям. Вслед им раздалось громогласное «Уррраааааа!!!» пограничников.

Еще один бой был выигран.

Казарма держалась.

Глава 6

— Эй, дружище! — Карл Риммер потряс Матиаса за плечи. — Что с тобой? Ты в порядке?

Матиас стоял и смотрел на убитого русского. В глазах расплывалось, ладони взмокли, на лице выступила испарина. Странные чувства одолевали его. Он не то чтобы жалел о совершенном убийстве, тут все понятно — или русский прикончит тебя, или ты его. Матиасу стало страшно оттого, что он перешел эфемерную, зыбкую, но при этом весьма важную для любого нормального человека грань.

— Чертов говнюк! — Карл пнул труп обожженного красноармейца мыском сапога. — Он ведь едва не пристрелил тебя. А ты молодец, парень, хорошо среагировал.

Матиас молча кивнул.

К Глыбе подбежал незнакомый фельдфебель и принялся что-то ему быстро говорить, указывая на карту. Лейтенант выслушал его, делая карандашом пометки в блокноте, затем вскинул голову, окидывая взглядом столпившихся солдат своего подразделения.

— Так! Нас перебрасывают к воротам Центрального острова, — пояснил он, когда фельдфебель, козырнув, удалился. — Нужно выбить оставшуюся падаль из их вонючих нор и занять Цитадель.

Матиас поежился, его била мелкая дрожь. Крутом стоял грохот, то слева, то справа раздавалась пулеметная трель. Со стороны Цитадели звуки стрельбы нарастали и усиливались с каждой минутой. Там сейчас шел самый серьезный бой, и их ждала полнейшая неизвестность. Сколько в Цитадели уцелело русских, никому не ведомо. Но приказ есть приказ, и его надо выполнять.

— В самое пекло нас гонят, — тихо осклабился Карл.

В отличие от Хорна, Риммер не переживал. От горящих хищным огнем глаз приятеля Матиасу стало не по себе. Риммер пребывал в каком-то странном возбуждении, и ухмылка, более смахивавшая на оскал, не сходила с его лица.

— Бегом к дороге! — скомандовал Пабст. — Не растягиваться!

Они двигались по уже захваченной территории. Окружающая картина походила на дьявольский пикник в аду. Пожарища, раскуроченная советская техника, мертвые тела. Они прошли мимо группы военнопленных, которую охранял всего один солдат. Молодые мальчишки, примерно такого же возраста, что и Хорн. С ужасом в глазах пленники зыркали по сторонам, словно загнанные в угол зверьки. На половине из них было только нижнее белье.

К мосту, соединявшему Западный и Центральный острова, направлялись штурмовые отряды. Перемещались они небольшими группами — быстро и пригибаясь. Дорога простреливалась русскими снайперами, и легко можно было схлопотать пулю. Санитары с белыми повязками на рукавах сидели возле раненых, которых оказалось довольно много.

Из Цитадели явственно доносились звуки стрельбы, стрекот пулеметов и разрывы гранат. Русские отчаянно сопротивлялись войскам вермахта.

— Дружище, не вешай нос, к вечеру тут все зачистим! — Риммер попытался приободрить Матиаса.

— Надеюсь, — вяло вздохнул Хорн. — Ты видел, как быстро они оклемались после того жуткого артобстрела?

— Ничего особенного, — пожал плечами Карл. — Побегают, постреляют, а потом кверху лапы задерут, и сдаваться. Вон, гляди…

Из Тереспольских ворот вышла еще кучка красноармейцев. Полураздетые, со следами гари на лицах, с той же растерянностью в глазах, которую совсем недавно видел Хорн у других пленных. Среди них было много раненых.

— Посмотри на этих свиней, — с омерзением сплюнул Риммер. — Ни одной нормальной физиономии.

Пленных остановил один офицер в чине обер-лейтенанта. В уголке его рта тлела сигарета. Рядом с ним стояли два пехотинца с карабинами наперевес. Офицер долго и пристально разглядывал сгрудившихся красноармейцев, затем указал пальцем на двух человек. Конвоиры вытолкнули их из строя. Один был чернявый, на другом надета офицерская форма.

По жесту обер-лейтенанта два пехотинца отогнали отобранных красноармейцев от остальной группы и, подталкивая прикладами карабинов в спину, повели в сторону за деревья. Офицер неспешно пошел следом, на ходу расстегивая кобуру. Сигарету изо рта он так и не вынул.

Он скрылся за деревьями, и через мгновение раздалось два пистолетных выстрела.

— Вот и все, — равнодушно проворчал Риммер и, поймав вопросительный взгляд Матиаса, добавил: — Жидов и комиссаров приказано расстреливать на месте.

Офицер появился, убирая оружие в кобуру. Остановился, выплюнул окурок и раздавил его сапогом. Подойдя к конвойным, разрешил им уводить пленных.

Матиас и представить не мог, что кто-то способен так обыденно и цинично прикончить безоружных людей. Они враги, но с поднятыми руками сдались на милость победителя, а их в овраге хладнокровно пристрелили как собак, не меняя при этом выражения лица и не выпуская изо рта сигареты. Это было дико для него, но Матиас уже начинал сознавать, что в чудовищный день двадцать второго июня шагнул в такую моральную пропасть, из которой возврата нет — есть только каменистое дно преисподней. То, что он увидел в первые же часы войны, никогда не сотрется из памяти. Он, Матиас Хорн, никогда уже не станет таким, как прежде.

— Шевелись! — заорал на них Глыба. — Нечего тут озираться!

Матиас крепче сжал карабин и поспешил за остальными.

Неприступная с виду Цитадель внушала уважение и трепет. Матиас рассчитывал увидеть здесь сплошные руины — лишь груды битого камня да обгоревшие трупы, — но, несмотря на усиленную бомбардировку и артобстрел, стены и башни сохранили свою величественность и оставались грозным препятствием на пути вермахта. И люди остались, готовые драться до конца. Каждая бойница таила в себе опасность.

Но сильнее всего его поразили трупы женщин и детей. Оказалось, что, кроме красноармейцев на островах Брестской крепости жили семьи русских командиров, а снаряды и бомбы не щадили никого. Раньше Матиасу это и в голову не приходило. Прежде он тешил себя надеждой, что готов лицезреть войну, но не задумывался, что под пули попадают не только вражеские солдаты, но и мирное население.

Пропитанный героическим духом кинохроники «Ди Дойче Вохеншау», он до этого момента свято верил, что войну они ведут с коммунистическими прихвостнями, спасая от жидо-большевистского ига мирных людей. А теперь замечал среди убитых тела русских женщин и маленьких детей. Взгляд его остановился на трупе мальчика лет трех, лежавшем уткнувшись лицом в землю. Голова его была рассечена, и в крошечных закоченевших пальчиках он сжимал игрушечную деревянную лошадку — не очень искусно раскрашенную, но дорогую его сердцу. Он наверняка с ней гулял, засыпал и просыпался, пытался спасти от огня во время бомбежки и умер вместе с ней.

Матиас почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Вся героическая шелуха спала. Реальность обнажила нелицеприятные картины, донесла запах гари и паленого мяса.

— Посторонись! — донеслось издалека, словно отголосок сна. Хорн отскочил. Навстречу ему бежали санитары, тащившие носилки с раненым солдатом… Смертельно бледное, искаженное гримасой лицо, безжизненно свисающая с носилок рука… Вместо второй руки торчала окровавленная культя. Солдат кривился от боли и надрывно кричал. Матиас застыл на ватных ногах и, не отрываясь, смотрел на отвратительный обрубок и корчащегося от боли солдата.

— Сраные свиньи, — сквозь зубы прошипел Риммер, провожая взглядом раненого бойца. — Всех этих русских надо уничтожать…

— Ненависть порождает ненависть, — тихим голосом глухо ответил Матиас, но Карл хорошо расслышал его.

— О чем ты? — изумился Риммер. — Они пыль под нашими сапогами.

— Да я так, — отмахнулся Хорн. — От нервов все…

Они подходили к Тереспольским воротам, за которыми находилась Цитадель. Десятки подкованных сапог гулко стучали по мосту, соединяющему Западный и Центральный острова.

За воротами слышалась нескончаемая стрельба.

Там шел жестокий бой.

Глава 7

— Они отступили, товарищ старшина! — радостно, воскликнул Пахомов. — Получили по рогам!

Кожевников не разделял восторга сержанта. Он прекрасно понимал, что эта победа — временная. Словно в подтверждение его мыслей жахнуло 88-миллиметровое зенитное орудие, выбивая фонтан превратившихся в труху кирпичей. Здание содрогнулось, сверху с краев пробоины в потолке посыпалась цементная крошка, полетели вниз куски досок и кирпича. Солдаты бросились врассыпную, закрывая головы руками. Никто не пострадал, и стены выдержали, но выстрелы ясно показали защитникам, что гитлеровцы всерьез вознамерились сровнять казарму с землей. Рано или поздно они это сделают — здание было недавнего года постройки и не могло сравниться по мощности конструкции с теми сооружениями, что делали царские инженеры в прошлом веке, когда возводилась крепость.

Последовал еще один выстрел зенитки, сопровождаемый уханьем минометов. Артиллеристы били в то же место, что и прежде. В стене изнутри пошла большая трещина.

— Григорян! — закричал Кожевников. — Сними пушкарей!

— Ранило его, товарищ старшина, только понесли в каптерку, — послышался мрачный голос сержанта Пахомова. — И еще двоих…

— К окнам!

Снова разгорелся бой, но на этот раз немцы не предпринимали попыток штурма. По приказу Кожевникова несколько красноармейцев сконцентрировали огонь на артиллеристах, меткой стрельбой вынудили их укрываться за щитками орудий и не высовывать носа. Пару раз пушкарям удалось выпустить снаряды, но те ударили в казарму правее занятой пограничниками зоны и большого вреда не нанесли.

Особенно отличился пулеметчик на крыше. Некоторое время он выжидал, затаившись, дабы у врагов создавалось впечатление, что огневую точку перенесли вниз, а затем короткой очередью срезал двух гитлеровцев из минометного расчета.

Перестрелка продолжалась минут десять, затем постепенно стихла.

Глядя на потрескавшиеся стены казармы и осыпающийся потолок, Кожевников понимал: необходимо срочно что-то предпринять, вывести солдат в более надежное укрытие, иначе вскоре фашисты превратят здание в руины и никто из них не выйдет отсюда живым.

Недалеко от рва находились горжевые казармы, где можно было занять оборону и сопротивляться врагу, пока не подойдет помощь. Рискнуть стоило — выбора все равно не было.

Старшина повернулся к Пахомову:

— Стены не выдержат длительного обстрела. Надо прорываться к горжевым казармам.

— Согласен, — кивнул сержант. — Думал уже об этом. Только осилим ли? Этих сук там, под окнами, несколько десятков залегло.

— Если будем действовать внезапно и нагло, сомнем их, — уверенно продолжил Кожевников. — Немцы не ожидают от нас таких выходок

— Можем не успеть добежать до горжевых, — с сомнением в голосе покачал головой Пахомов. — Перестреляют нас, как куропаток. Вот темноты дождемся…

— Не дадут они нам темноты дожидаться, — хмуро ответил старшина. — Останемся здесь, потом уже не выкарабкаемся. Раздолбят они казарму, и накроет нас всех. А если не раздолбят к тому времени, то силы дополнительные сюда точно подтянут. Сам же слышишь, что и на нашем острове в нескольких местах перестрелки все еще продолжаются, и на Центральном сейчас бои идут вовсю. К вечеру гитлеровцы наверняка некоторые очаги подавят и за нас примутся.

Сержант внимательно слушал командира, но по глазам его видно было, что он колеблется. Задумчиво потерев подбородок, Пахомов неуверенно проговорил:

— А если у горжевых казарм немцев много окажется?

— Выберемся отсюда, а дальше посмотрим, что делать. Может, удастся соединиться с другой группой защитников.

— Да, — кивнул Пахомов, — это было бы неплохо.

— И еще… Раненых возьмем с собой, нельзя их тут оставлять… По крайней мере тех, кого можно унести.

Обернувшись, Кожевников жестом подозвал ближайшего солдата. Тот подошел, прихрамывая. Лицо закопченное, руки перемазаны в крови.

— Узнай, как там пулеметчики на крыше, — приказал старшина. — Скажи им, пусть спускаются и «дегтярь» с собой прихватят.

Когда солдат удалился, Кожевников потянул Пахомова за рукав:

— Пойдем в каптерку, посмотрим, как там раненые.

Дела обстояли хуже, чем он надеялся. Пятеро бойцов к тому времени умерли, двое с изрешеченными осколками телами находились без сознания, и только один красноармеец с раздробленной ногой тихо стонал сквозь крепко сжатые от боли зубы. Волосы и лицо его были белыми от осевшей на них известковой пыли и песка.

— Этих трогать нельзя. — Пахомов угрюмо указал на двух бойцов, лежавших без сознания. — Не дотащить нам их живыми.

Кожевников и сам это понимал. Слишком тяжелы их ранения — так посекло обоим грудь осколками, что гимнастерки были темно-красными от крови.

Он присел на корточки возле солдата с перебинтованной ногой. Тот поднял на старшину темные глаза, и только тогда старшина признал в нем Григоряна.

— Придется потерпеть, браток, — склонился над ним Кожевников. — Сейчас на прорыв пойдем, тебя двое наших понесут…

Но раненый пограничник замотал головой.

— Стрелять… могу… — едва шевеля губами, проговорил он. — Вам… обузой буду… Прикрою вас… Только до окна донесите…

Кожевников несколько секунд смотрел на него, чувствуя, как к горлу подступает комок. Григорян сказал то, в чем старшина боялся себе признаться — враги превосходят его маленькую «армию» численно, и при прорыве каждый боец на счету, каждая винтовка должна стрелять по немцам, а раненый будет только мешать. Но оставлять товарища врагу…

— Это… мой долг… — прошептал Григорян. — Я прикрою…

Старшина не стал спорить. Так действительно будет лучше для всех. Он отстегнул флягу, приставил горлышко к пересохшим губам раненого, тот сделал два больших глотка.

— Товарищ старшина, — раздался за спиной Кожевникова знакомый голосок. — Звали?

Старшина резко обернулся. Перед ним стоял рядовой Мамочкин.

— Ты откуда взялся? — изумился Кожевников. В пылу боя он совсем забыл об этом пареньке.

— С крыши, — по-простецки разведя руки в стороны, ответил рядовой. — Вы ж сами приказали мне на крышу-то полезть, — он чуть ли не оправдывался. — Я туды залез, а тама всех наших убило и пулемет набоку лежит. Я пока с ним разобрался, ленту заправил, смотрю — бегуть.

— Так это ты из пулемета немцев накрыл?!

— Так точно! Дал по ним, — шмыгнул носом Мамочкин. — А щас Ковчук пришел от вас и говорит, что приказываете слазить с крыши и к вам идтить.

— Молодец, рядовой! — искренне похвалил его Кожевников и перевел взгляд на Григоряна: — С «дегтярем» умеешь обращаться?

Раненый слабо кивнул.

— Хорошо, — Кожевников положил ладонь ему на плечо.

— Не подведу. — В глазах Григоряна вдруг блеснул едва уловимый бойцовский огонек.

Кожевников поднялся, давая указания Пахомову:

— Возьми кого-нибудь в помощь. Перенесите его на крышу, дайте флягу с водой, пистолет и несколько гранат и сразу возвращайтесь. Выполняйте.

Затем повернулся к Мамочкину:

— Будешь держаться меня, и ни на шаг не отставай, уяснил?

— Так точно, — озадаченно протянул рядовой.

У двери каптерки Кожевников задержался, еще раз бросил долгий взгляд на Григоряна:

— Прощай, солдат!

— Прощай, старшина!

Кожевников вышел из каптерки. Ему было тяжело оставлять раненых, но важнее всего сейчас сохранить тех солдат, кто еще в строю и может оказать серьезное сопротивление гитлеровцам, не дать врагам окончательно закрепиться в крепости. У него не было сомнений, что командование Красной Армии предпринимает все меры для нанесения решительного удара по немецким захватчикам и помощь к защитникам Брестской крепости прибудет в ближайшее время.

Он оглядел свое «войско» и пересчитал бойцов — пятнадцать оборванных, грязных, измученных напряженными схватками солдат. Растерянные, они смотрели на Кожевникова, ища в его глазах уверенности в том, что он знает, как поступать. Солдаты полагались на большой воинский опыт старшины, он стал для них единственной опорой в столь непростой ситуации и надеждой на то, что они выдюжат.

— Дольше здесь оставаться нельзя, — объявил он пограничникам. — Пока немец в раздумье, что ему с нами делать, будем прорываться в более защищенное место или к другим группам наших солдат. Попробуем пробраться к казематам. Думаю, там еще кто-нибудь есть в живых. Делаем рывок, накрывая противника огнем из всех стволов. Дальше будем смотреть по обстоятельствам. На подготовку к броску даю пять минут. Все ясно?

— Так точно! — в один голос четко ответили бойцы.

Два красноармейца были босыми. Бомбовые удары застали их спящими, и они не успели натянуть сапоги, а потом найти свою обувь в завалах не представлялось возможным. Ступни их были обмотаны каким-то тряпьем, но это не спасало от осколков битого стекла — на ткани виднелись темные пятна, свидетельствуя о порезах.

— Вы, двое, — обратился к ним Кожевников. — Срочно найти обувку!

— Где ж ее взять? — спросил один из солдат, удивленно поднимая брови. — Все разгромлено.

— Снимите с мертвых. Выполняйте!

Многие пограничники сегодня впервые участвовали в настоящем столкновении с врагом, впервые видели убитых и раненых товарищей, но Кожевников отметил, что они, хоть и напуганы, готовы до конца выполнить свой долг. Никаких признаков трусости и паникерства, все вели себя достойно.

Пока бойцы готовились, Кожевников подошел к окну и осмотрелся. Немцы не высовывались, видимо, отдыхали или ждали подкрепления. Самый момент рвануть на них, застать врасплох.

— Можем начинать, товарищ старшина! — Пахомов встал рядом с противоположной стороны окна и тоже внимательно осмотрел улицу

— Григорян на крыше? — спросил его Кожевников.

— Да, — подтвердил сержант. — Занял позицию у пулемета и ждет наших действий.

— Хорошо.

— Патронов ему надолго не хватит, но я ему оставил пять гранат.

Момент настал. Пограничники рассредоточились — шесть человек встали у трех окон с выбитыми решетками, восемь около пролома в стене. Штыки у всех примкнуты, за поясом гранаты.

Старшина немного помедлил, затем дал последний инструктаж:

— По моей команде первые номера закидывают фашистов гранатами. Затем атакуем и, не давая им опомниться, сминаем их линию обороны. Пулеметчик с крыши нас прикрывает. Использовать любое естественное укрытие, держаться группой. Кто отстанет — не обессудьте, возвращаться не сможем, добирайтесь тогда сами. Бить врага беспощадно.

Красноармейцы рассчитались на первый-второй. Кожевников крепко сжал в руках трехлинейку, закрыл глаза, глубоко вдохнул, а затем на выдохе негромко скомандовал:

— Приготовить гранаты… Давай!

Восемь взрывов разорвали зыбкую тишину, взметнув ввысь столбы земли.

— Вперееееед!

Пограничники кинулись наружу с винтовками наперевес — шестеро выпрыгивали из окон, остальные проскакивали в дыру в стене. Она была достаточной большой, но одновременно проскользнуть сквозь нее могло не более двух человек. Однако солдаты действовали слаженно. Сверху, с крыши, по опешившим немцам ударил «дегтярь» Григоряна.

Кожевников выскочил на улицу одним из первых. В воздухе витал едкий запах гари, черный дым разъедал глаза. Красноармейцы палили из винтовок по мечущимся силуэтам гитлеровских пехотинцев.

— Гранаты! — заорал старшина, стараясь перекричать звуки стрельбы.

На этот раз вторые номера красноармейцев метнули во врагов по гранате и тут же залегли. Земля сотрясалась, комья ее сыпались на головы. Дым от взрывов еще не рассеялся, когда спустя секунды пограничники бросились напролом. Шестнадцать отчаянных солдат, готовые уничтожить врага.

Немцы действительно не ожидали такого яростного напора. Они рассчитывали, что массированная артподготовка, бомбежка и стремительный захват крепости сломят волю остававшихся в ней красноармейцев, а потому дрогнули. Все, что они успели сделать, так это пару выстрелов. Разрывы гранат оглушили их, осколки убили и ранили нескольких человек, и они спасовали перед горсткой ощетинившихся штыками красноармейцев.

Кожевников мчался впереди своей маленькой «армии». Из облака темного дыма на него выскочил здоровенный фашист, вскинул к плечу карабин. Пуля просвистела рядом с головой старшины. Сделать второй выстрел немец не успел — штык вонзился ему в живот до упора и так же легко был выдернут из нее. Фашист выронил из рук карабин, со стоном завалился на землю.

Кожевников, не останавливаясь, побежал дальше, к стоящим на пути группы двум пушкам, возле которых суетились начинавшие очухиваться артиллеристы. Краем глаза старшина заметил, что Мамочкин не отстает, держится рядом. Лицо рядового было перекошено от страха и злости.

Один из пушкарей высунулся из-за щитка, рука его с похожей на. колотушку гранатой взметнулась в замахе. Но Мамочкин оказался проворнее. Около уха Кожевникова громыхнул выстрел. Пушкарь замер на мгновение, граната, которую он собирался метнуть в русских, упала возле него, а затем он и сам рухнул замертво.

— Ложись! — проревел старшина, и бойцы бросились на землю, вжались в нее.

Немецкая граната разорвалась буквально под ногами артиллерийского расчета, разметав безжизненные тела.

Пограничники вновь вскочили на ноги. Оставались еще враги у второго орудия. Отряд ворвался на позицию, когда пушкари развернули орудие, но выстрелить в упор еще не успели. Завязался короткий рукопашный бой, в котором численное превосходство было уже на стороне красноармейцев. Артиллерийский расчет немцев за несколько секунд был нанизан на советские штыки. Только одному германцу удалось вырваться. Сержант Пахомов передернул затвор, прицелился и нажал на спусковой крючок. Фашист дернулся всем телом, его крутануло, и он упал на спину, раскинув руки.

К пушке подбежал отставший по пути Мамочкин, споткнулся об лафет и плюхнулся. Начал подниматься на колени, но его тут же вывернуло наизнанку. Плечи молодого солдата судорожно подергивались, он качал головой, то и дело вытирая рукавом рот. Потом поднял виноватые глаза на Кожевникова.

— Все в порядке, сынок, — успокоил его старшина. — В такой передряге и не такие, как ты, блюют. Только не отставай больше.

— Тама из воронки на меня немец бросился, — стараясь отдышаться, проговорил запыхавшийся Мамочкин. — Хотел мне саперной лопаткой башку снести. Настырный такой, гад. Вот я и приотстал, пока пришибал его.

Старшина оглядел своих бойцов:

— Все живы? Никого не зацепило?

— Все на месте, — довольно ухмыльнулся один из солдат. — Струхнули немцы.

Кожевников хотел ему ответить, но его отвлек Пахомов:

— Товарищ старшина, не пробраться нам к горжевым. — Он передал Кожевникову бинокль: — Вон, сами гляньте.

Высунувшись из-за щитка пушки, Кожевников оглядел местность. Горжевые казармы были покрыты облаками дыма. Вокруг них расположились немцы. Их там были десятки, если не сотни. Они окружили засевших внутри пограничников так же, как и их казарму. Минометы, артиллерийские орудия. Прорываться туда бессмысленно, только в другую мясорубку попадешь. Да и подобраться незамеченными по открытой местности практически невозможно.

Старшина перевел взгляд чуть левее. Неподалеку фашисты выжигали огнеметами ДОТ. Струи смертельного огня, которые хорошо было видно издалека, врывались в амбразуры, сжигая внутренности дотла.

— Эх, дать бы по ним из этой пушки, — сквозь зубы прошипел Пахомов.

— Не можем мы, — помотал головой Кожевников. — Только привлечем к себе внимание. И так скоро прознают о прорыве и направят сюда солдат.

Нужно было срочно решать, куда двигаться дальше. Здание курсов спортсменов и кавалеристов полностью разрушено авиаударом, строения догорали, языки пламени устремлялись ввысь. Там, на пепелище, пограничникам делать нечего…

— Можем попробовать пробраться к курсам шоферов Белорусского пограничного округа, — размышлял он вслух. — Там стены крепкие. Отсюда скрытно подойдем к ним.

Старшина прислушался. Со стороны курсов доносилась отчаянная стрельба.

— Значит, сражаются еще шофера, — проговорил Кожевников. — Если пробьемся, объединимся, поможем им.

— Там рядом, в гаражах, наверняка найдется неповрежденный транспорт, — предположил Пахомов. — Попробуем на нем по мосту через Тереспольские ворота в Цитадель прорваться.

Старшина согласно кивнул и обратился к солдатам:

— Быстро обыскать трупы. Брать фляги, перевязочные пакеты и продовольственные пайки. Затем короткими перебежками движемся к зданию курсов шоферов. Постараться себя не обнаруживать, без крайней необходимости огонь не открывать.

Внештатные курсы создали в марте сорок первого года для солдат, желающих повысить свою квалификацию. Их закончил и Гусейн Азизбеков — бывший водитель Сомова, а ныне предатель. Руководил курсами старший лейтенант Мельников — толковый офицер, которого Кожевников хорошо знал. Он надеялся, что именно Мельников сейчас возглавлял там оборону. Задача добраться до казармы была трудной, но выполнимой.

Когда с трупов немцев собрали все, что могло позднее пригодиться, пограничники побежали вперед, пригибаясь и лавируя между деревьями. Теперь каждое деревце, каждый куст, которые были раньше лишь частью пейзажа, обыденной вещью, становились их защитниками.

Кожевников испытывал странные чувства: он находился на своей земле, на острове, который исходил вдоль и поперек, и теперь вынужден прятаться, опасаясь вражеской пули. Его землю топчет своими сапогами фашист, а ему приходится таиться, вместо того чтобы сбросить всю эту нечисть в Буг и утопить там.

«Надо было послушать Сомова, остаться у него, — переживал старшина. — Был бы сейчас рядом с Дашкой, защищал ее».

Только теперь, выбравшись наружу, он увидел катастрофические последствия получасового артобстрела и последующей атаки фашистских войск. Практически все попадавшие в поле зрения постройки были разрушены и горели, повсюду валялись трупы полуодетых красноармейцев.

Судя по доносившемся отзвукам стрельбы, сопротивление захватчикам на Западном острове носило локализованный характер. Немцы рассредоточили свои силы и теперь зачищали территорию от оставшихся групп советских солдат. Основная масса фашистских войск переключилась на Центральный остров. Два других острова Брестской крепости, судя по всему, уже пали.

Пограничники Кожевникова все ближе подбирались к зданию курсов, и отчаянная перестрелка слышалась более явственно. Бойцы внутри мужественно оборонялись. Сколько их там, старшина не знал, но в любом случае вместе драться против наседавших фашистов будет гораздо легче.

Сконцентрировавшись на осаде здания, немцы не замечали крадущихся пограничников. Их было человек двадцать, и они настолько уверовали в свою силу и превосходство, что не ожидали удара с тыла. Командовал ими унтер-офицер.

Кожевников залег в кустарнике, наблюдая за гитлеровцами. Красноармейцы постепенно подтягивались и занимали позицию.

— Стрелять только по моей команде, — тихо распорядился Кожевников, и его приказ был передан по цепочке. — Приготовились… Огонь!

Шестнадцать стволов грянули одновременно. Первым же залпом было убито несколько фашистов. Унтер-офицер вскочил на ноги, растерянно озираясь, и тут же, сраженный пулей, согнулся пополам и упал.

— Вперед! — выкрикнул Кожевников, поднимаясь в атаку.

Красноармейцы последовали за ним, но немецкий пулеметчик среагировал быстро, дал длинную очередь по приближающимся пограничникам, заставив их броситься под укрытие деревьев.

Атака захлебнулась, и ничего поделать было нельзя. Хорошо хоть никто из пограничников не пострадал.

Ситуация осложнилась. Лезть влобовую под пулемет самоубийственно. Кожевников понимал, что, если к немцам подойдут дополнительные силы, его людей здесь, на открытом пространстве, легко зажмут в кольцо, расстреляют из пулеметов и закидают гранатами. Спасения ждать было неоткуда, и Кожевников заколебался, что предпринять. В атаку солдат не поднять, оставаться здесь глупо, отступать некуда. Принял решение ползком пробираться ближе к врагам, ввязываться в перестрелку, в надежде, что бойцы курсов поддержат их огнем из здания. Тогда уже немцы окажутся между двух советских отрядов, и им придется туго.

«Главное, не раскисать, — убеждал он себя. — Вот найдешь дочь, спасешь ее и помирай потом, сколько душе угодно».

Немцы разделились. Одна группа продолжала осаждать казарму шоферов, другая сосредоточила огонь на пограничниках Кожевникова. И хотя численность фашистов здесь оказалась невелика, вооружены они были превосходно, а патронов, в отличие от красноармейцев, не жалели. У пограничников были только винтовки, а у немцев кроме карабинов имелся пулемет и пара МП-40, что давало им серьезный перевес в огневой мощи. Пришлось понемногу отступать, сдавать позиции.

Внезапно слева от казармы взмыла вверх ракета, затем застрекотали ручные «Дегтяревы». Ситуация резко изменилась, немцы вынуждены были рассредоточиться и вести бой на три стороны. Их положение стало совсем незавидным, поскольку и укрыться особо негде было — все хорошо простреливалось.

Кожевников не стал ждать, пока враги очухаются, и поднял свой отряд в атаку. Из зарослей кустарника слева выскочила другая группа советских солдат. Громогласное «Урррааа!», вырвавшееся из десятков глоток, перекрыло даже шум стрельбы. Красноармейцы воспряли духом, с винтовками наперевес ринулись на немцев, схлестнулись с ними в ожесточенной рукопашной схватке. В ход шло все, что имелось под рукой: штыки, саперные лопатки, ножи. У гитлеровцев не было шансов. Пограничники прикончили их всех до единого, потеряв при этом трех человек убитыми. Четверо получили легкие ранения и порезы, их тут же перевязали.

Казарма шоферских курсов была освобождена.

— Кто такие? — спросил Кожевникова невысокий молодой офицер, командир пришедшей на помощь отряду старшины группы. На груди его висел ППШ.

Лица и гимнастерки обоих были сплошь покрыты копотью и грязью, оттого узнать друг друга сразу оказалось непросто.

— Свои, — ответил старшина, вытирая ладонью заливающий глаза пот со лба.

— Да понимаю, что свои, — устало проворчал офицер и вдруг обрадованно воскликнул: — О! Митрич!

— Признал, наконец? — Кожевников улыбнулся.

Старший лейтенант Аким Степанович Черный, командир транспортной роты 17-го погранотряда, сжал его в объятьях:

— Живой, чертяка!

— Как видите, товарищ старший лейтенант.

— Ну теперь точно продержимся до подхода наших! — Голос у Черного был глубокий, басовитый. Заметив что-то, происходящее за спиной Кожевникова, он вдруг взревел: — Ты что делаешь?!

Старшина обернулся и понял, что так разозлило старшего лейтенанта. Солдат, склонившись над трупом немца, снимал с безжизненной руки часы.

— Ты что ж мародерничаешь?! — вскинув брови, грозно продолжал Черный.

— Свои потерял… — невнятно пробубнил солдат.

Кожевников невольно глянул на свои разбитые часы. Старший лейтенант перехватил взгляд и приказал солдату:

— Отдай старшине, раз уж снял. Если что, он тебе время и подскажет. Оружие берите, патроны, фляги с водой, пропитание, если есть. А пустого мародерства не допущу! Вы — бойцы Красной Армии, а не урки! Ясно?

— Да, — солдат насупился.

— Что «да»?

— Так точно! — вытянулся он в струнку.

Черный сделал вид, что не слышит, и солдат быстро поправился:

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Черный удовлетворенно кивнул и обратился уже к Кожевникову, который брезгливо покрутил в руке немецкие часы, а потом вернул их солдату:

— Сколько у тебя народу?

— Осталось пятнадцать человек, один ранен легко в руку.

— А что у тебя с головой?

— Ерунда, — отмахнулся старшина, — не обращайте внимания.

Кожевников был искренне рад, что появился наконец кадровый офицер и старшина мог со спокойной совестью снять с себя груз ответственности за солдат. К тому же у Кожевникова было много вопросов, на которые, как он надеялся, офицер мог знать ответы.

— Что происходит? — спросил он, обводя вокруг руками. — Неужели немцы войной пошли?

— Похоже, — мрачно подтвердил Черный.

— Но куда смотрит командование и товарищ Сталин?! Уже могли бы перебросить сюда войска…

— Командование смотрит куда надо, — резко оборвал его рассуждения старший лейтенант и спросил одного из проходивших мимо солдат: — Где Мельников?

— Раненых осматривает, — ответил рядовой.

— Хорошо.

— И Мельников тут?

— Да, — сощурился Черный. — По дороге повстречались.

— Что будем делать? — спросил Кожевников.

— Будем защищать остров и ждать основных сил.

— А они будут, силы эти? — старшина смотрел на него с сомнением.

— Ты же старый вояка, старшина, — укоризненно покачал головой Черный. — Конечно, будут. Вот увидишь, как товарищ Сталин и коммунистическая партия в ближайшую пару дней намылят хребты этим сволочам. Нам только продержаться немного надо.

Подошел старший лейтенант Мельников, сдержанно поздоровался с Кожевниковым.

— Какие мысли? — спросил его Черный.

— Надо пробиваться на Центральный остров, в крепость, — сухо проговорил Мельников. — Тут нам не выстоять.

— Федор, ты в своем уме? — изумился Черный. — Да они дорогу так держат, что не пробраться.

— И что ты предлагаешь, Аким? — Мельникова аж передернуло. — Сидеть, пока они прорывают оборону?

— А ведь правда, — взял слово Кожевников, — пробиваться надо, товарищ старший лейтенант. Нас теперь поболе будет, и оружия хватает.

— Митрич, а как потом товарищам в глаза смотреть? Я — коммунист и останусь здесь. И мои солдаты тоже.

— Не кипятись, — прервал его Мельников. — Я думаю, надо разделиться. Ты останься тут, у гаражей и казармы, а я возьму несколько ребят и разведаю, что да как. Может, и прорвемся.

— Я с вами, товарищ старший лейтенант. — Кожевников не раздумывая присоединился к Мельникову. У него появился реальный шанс добраться до дочери.

— Годится. — Мельников немного помедлил, раздумывая. — Мы с Митричем берем с собой человек десять, а старший лейтенант Черный удерживает позиции здесь. Так, Аким?

— Согласен. Давайте, не теряйте времени. — Черный поднялся и пожал обоим руки. — Удачи вам.

— Эх, жаль, связи у нас нет! — вздохнул Мельников. — Собрать бы всех воедино. Лейтенант Жданов с группой человек в десять-двенадцать сражается где-то севернее. Кто-то засел в горжевых казармах, но там сейчас очень жарко. Не исключено, что остались люди в ДОТах. Вместе было бы проще прорваться.

В результате собралась группа из двадцати бойцов. Кроме Кожевникова к Мельникову присоединились сержант Пахомов, рядовой Мамочкин и еще пятеро пограничников-добровольцев.

Глава 8

Матиаса Хорна мутило. Ему кричали в ухо «Вперед!», и он бежал, велели ползти — он полз, приказывали стрелять — стрелял. Пот заливал лицо, во рту пересохло. Вокруг творилось нечто невообразимое. Казалось, что никакой организации в войсках нет и в помине: вопли, стоны, взрывы, стрельба — все смешалось в один сплошной гул — отвратительный, свербящий мозг.

Передовые отряды проникли в Цитадель, там шел ожесточенный бой. На Западном острове, который покидало отделение Матиаса, другие бойцы вермахта произведут зачистку, накрыв минометами и артиллерией жалкие остатки русских пограничников. Теперь именно здесь, на Центральном острове, решалась судьба наступления. Но по озабоченным лицам офицеров становилось ясно, что дела идут не так, как планировалось, что-то сбилось в отлаженном механизме наступательной операции.

— Вперед! Не задерживаться! — кричали командиры.

Матиас отупело тащился вслед за остальными, стараясь не потерять из виду своих друзей. Проклятая экипировка давила к земле, в висках стучало, он запыхался, но от повсеместной гари невозможно было набрать воздуха полной грудью. Происходящее совсем не походило на марш-броски, которыми их мучили в учебке. Хоть и гоняли их до седьмого пота в полной боевой выкладке, и что такое стертые до крови ноги, он испытал на себе, но тогда было понимание, что все скоро закончится и можно будет упасть на свою койку и забыться безмятежным сном. Здесь же все было иначе, и когда кончится именно этот кошмар, никто не знал.

Фельдфебель, инструктор в учебке, готовил их жестко, многого они от него натерпелись, ненавидели его люто. Глупцы, они мечтали поскорее выбраться оттуда, попасть в настоящие войска. И вот их желание исполнилось, но рады ли они этому? Матиас подумал, что, предложи любому из них сейчас вернуться обратно в учебку, визжать будут от радости. Даже зверское лицо садиста фельдфебеля вспоминалось теперь с ностальгией. Из всего отделения, к которому был приписан Матиас, оптимизм излучал лишь Риммер.

Их погнали к мосту через реку, к расположенной на другом берегу башне с арочным входом. Когда Матиас увидел вблизи высокую, изрешеченную пулями арку, сердце его забилось еще сильнее. Темный провал показался ему входом в преисподнюю.

— Не отставать! — понукал Пабст.

Задыхаясь, они бежали к своей цели. Еще немного, и пехотинцы окажутся внутри. Судя по всему, русские отступили в глубь крепости, а значит, путь в Цитадель свободен!

Хорн попытался приободрить себя мыслями, что они, верные солдаты вермахта, сейчас будут плечом к плечу сражаться на самом главном участке фронта. Им предоставлена великая честь, и они выполнят важнейшую задачу, доказав могущество Третьего рейха. Смелости эти мысли не прибавили, не отогнали ноющую тоску и не расплавили сковывавший движения ледяной страх. Матиас не сомневался, что русских постигнет скорое поражение — никто не в силах противостоять германской армии, но боялся стать одним из молодых героев, над чьей могилой скажут заунывную поминальную речь, дадут залп салюта и… благополучно забудут. Матиас Хорн хотел выжить в этой бойне, пройти парадом победителя по Москве…

Они были на мосту, когда в одном из напоминающих амбразуры окон над аркой дернулась чудом уцелевшая занавеска, будто ее колыхнуло ветром. Матиас это отчетливо видел. Он завороженно смотрел, как оттуда вдруг высунулся ствол пулемета «максим», мгновением позже изрыгнувший из своего чрева очередь раскаленного металла. Крики! Стоны раненых! Солдаты из первых рядов валились замертво, сраженные наповал. Пули свистели совсем рядом, вгрызались в тела пехотинцев. Русский бил короткими очередями, и стрелял он чертовски метко.

Наступавшие запаниковали, заметались на мосту, толкаясь, сбивая друг друга с ног. Кто-то пытался бежать вперед, кто-то бросился назад. Матиас сжался, присев на корточки. Он не понимал, что делать. Страх парализовал его.

— Вперед! — орал Пабст, но его никто не слушал.

Стоны раненых потонули в воплях солдат и звуках стрельбы пулемета. Пехотинцы вели себя как обезумевшее стадо. Пулемет строчил, убивая их практически в упор. Но это было только начало ада! Из окон боковых стен раздались винтовочные выстрелы, сверху полетели гранаты. Густой дым заволок мост.

В образовавшейся толчее пробегавший мимо солдат натолкнулся коленями на Матиаса, перелетел через него, растянулся на мостовой. Он начал подниматься, но пуля ударила его между лопаток, и он застыл лицом вниз.

— Мы под перекрестным огнем! — закричал возле него незнакомый обер-ефрейтор. — Назад! Жив…

Его крик захлебнулся, кровь брызнула из пробитого горла. Обер-ефрейтор вцепился в него руками и опрокинулся навзничь.

Увиденное отрезвило Матиаса. Он понимал одно — надо как можно скорее бежать отсюда подальше! Не зря мысленно сравнивал арку с вратами ада. Пули пронзали пехотинцев, вокруг слышались мольбы раненых не оставлять их. Хорн, наконец сориентировавшись, со всех ног бросился назад по мосту, перепрыгивая через тела убитых солдат и молясь только об одном: «Только не я, только не я!»

Каждую секунду он ожидал, что пуля смертоносным жалом вопьется ему в спину. Сколько времени продолжался безумный бег, Матиас и понятия не имел. Он мчался, не останавливаясь, и молился. Никогда прежде не бегал он так быстро.

Матиас пришел в себя и увидел, что сидит за деревом, далеко от моста. Он никак не мог отдышаться, карабин выскользнул из потных ладоней, пальцы дрожали, все тело бил холодный озноб. Хорн попытался подняться, но ноги не слушались, и он снова опустился на землю.

Рядом бухнулся в траву Риммер и тоже долго не мог очухаться. Какое-то время они молчали. В голове звенело, перед глазами плыло. Матиас трясущимися руками стащил с себя каску, бросил ее рядом. Пот ручьями заливал глаза, но Хорн не обращал внимания. Вцепившись пальцами во взмокшие волосы, он оторопело глядел в одну точку.

— Очнись, Матиас! — услышал он голос приятеля, но даже не обернулся. Тот потряс его за плечо, и Хорн медленно, устало скосил на него глаза.

Риммер сидел рядом и отстраненным взглядом рассматривал мыски своих сапог. Выглядел он ужасно: волосы всклочены, глаза навыкате, изо рта стекает струйка слюны.

— Что?

— Передо мной бежал обер-ефрейтор Вальке. — Риммер вытер запястьем подбородок — Ну знаешь — рыжий этот из второго взвода. Так я своими глазами видел, как из его затылка брызнули мозги. Вот только что я был впереди, а он меня толкнул и обогнал. Понимаешь?

— Ну. — Хорн почувствовал, как тошнота сдавливает горло.

— Что «ну»? — обозлился Карл. — Если бы он меня не обогнал, то это мои мозги вылетели бы из башки. Понимаешь? Был я, и нету, за долю секунды!

— Понимаю. — Матиасу стало дурно, он отвернулся, уперся ладонями в землю, и его стошнило.

Риммер молча прикурил две сигареты, всунув одну в зубы Матиасу.

Карл понемногу оправлялся от полученного только что от русских назидательного пинка. В этом был весь он — умел быстро собраться, привести разум в порядок и настроиться на дальнейшие действия. Его испуг прошел, теперь он злился, распаляясь все больше.

— Это просто маленькая помеха на пути к нашей большой победе, — процедил он холодно. — Что нам до нее? Да, удерживают мост, и что? Сейчас наша артиллерия даст по этой гребаной башне, и что от них останется? А мы пойдем и зачистим там все.

Хорн подумал, что, может, и зря начал паниковать. Конечно, на мосту было страшно, но они на войне, привыкнет. Подумаешь, крепость в минуту слабости показалась абсолютно неприступной. Чушь! Это в Средние века осада замка могла тянуться месяцами. А сегодня, имея такие современные средства, что им эти стены? Да Люфтваффе тут камня на камне не оставят в два счета.

Он представил себе средневековую крепость и штурмующие ее полки закованных в тяжелые латы рыцарей. В их руках длинные толстые копья, в ножнах острые мечи, грудь они прикрывают массивными щитами, на которых выгравированы красочные гербы. Защитники крепости стреляют из луков и арбалетов с высоких стен, льют на головы нападающих горячую смолу и кипящее масло. Вот уже тянутся длинные лестницы, и карабкаются по ним первые смельчаки. Защитники сталкивают лестницы, но рыцари упрямо приставляют новые. И снова настойчиво лезут вверх храбрецы, чтобы быть сброшенными с высоты и переломать себе шеи. А внизу их товарищи в сверкающих на солнце латах тараном пробивают огромные деревянные ворота, которые, поддавшись натиску, трещат и ломаются в щепки. Атакующие проникают внутрь, их множество. Мощным потоком вливаются они в крепость, безжалостно круша на своем пути врагов, подавляя всяческое сопротивление. Крепость пала! Путь свободен! Над самой высокой башней взмывает штандарт победителя, и рыцари, ликуя, приветствуют своего короля. Тот въезжает в ворота на белом коне, длинная грива которого едва не касается земли…

— Ты чего? — услышал Матиас обеспокоенный голос Карла и очнулся: — Тебя, случаем, не контузило?

— А?

— Сидишь, взгляд затуманенный и улыбаешься, как идиот. — Риммер выглядел взволнованным. — Я уж подумал, не помутился ли у тебя рассудок после атаки.

— Нет, — отмахнулся Хорн. — Просто задумался о штурме Цитадели.

— Поднимайте свои трусливые задницы. — Незнакомый фельдфебель возвышался над ними и, пронзая негодующим взглядом, гневно хмурил густые брови.

Карл с Матиасом поспешно поднялись, стряхивая со штанов налипшую землю.

— Марш к мосту! — рявкнул фельдфебель, и они трусцой побежали обратно.

У Матиаса до сих пор тряслись колени. Больше всего на свете он сейчас мечтал оказаться дома и сидеть в своем дворике на лавочке под раскидистыми ветвями большой яблони. Чтобы рядом был его лучший друг Руди и мама вышла на крыльцо и позвала их обедать. Но реальность выглядела иначе. Руди по глупой случайности погиб во Франции, наступив на немецкую мину, а мать потихоньку старела и сильно сдала за последнее время.

Вокруг гремели пушки, взрывались снаряды, русские ожесточенно сопротивлялись. Только разрушения и смерть. Можно в любую секунду умереть, как умер этот рыжий Вальке. Матиас помнил его, пухлого весельчака и задиру. У него был отличный тенор, он великолепно пел и порой развлекал парней, устраивая настоящие концерты. А теперь он лежит у ворот с пробитой головой.

Становилось страшно от осознания того, что всего лишь доля секунды, и человек — гармоничная созревшая личность, созданная Богом, — превращается в остывающий труп.

Русские простреливали мост и не давали возможности проникнуть на Центральный остров. Матиас узнал наконец, что ранее значительные силы вермахта вошли в Цитадель, укрепились в нескольких местах, даже установили пулеметное гнездо на колокольне, но потом русские яростно атаковали их, зажали в клещи и начали методично уничтожать. Попытки помочь попавшим в беду пехотинцам провалились, и они оказались в ловушке, отрезанными от своих. Очаги боев противоборствующих сторон внутри Цитадели так перемешались, что не существовало даже возможности поддержать немецких солдат артиллерией — связи не имелось, ни о какой корректировке огня речи идти не могло, и вероятность попадания по своим была слишком велика.

Некоторые красноармейцы не выдерживали и сдавались. Они выбегали из ворот с высоко поднятыми руками, сжимая в кулаке белую тряпку и размахивая ею над головой. В лицах сдающихся читались мольба и надежда на милость победителя.

Но за стенами Цитадели оставались и другие русские. Люди, не желавшие подчиниться Великой Германии. Укрывшись за толстыми стенами, они вели отчаянную и ожесточенную борьбу.

Матиас своими глазами видел, как один из группы сдававшихся солдат вдруг резко изогнулся и упал на мосту. На спине его расплывалось красное пятно. Следом повалился еще один с простреленным затылком. Из-за повсеместного грохота Хорн не слышал выстрелов, но догадался, что затаившиеся защитники крепости стреляют в соотечественников, с которыми еще недавно стояли в одном строю.

— Они палят по своим, — изумленно произнес Матиас.

— Отлично, — лениво отмахнулся Карл. — Сделают за нас работу.

Сколько мертвых пехотинцев теперь лежит у этих проклятых ворот?! Еще ужаснее, что там остались истекающие кровью, стонущие раненые, и никто не сможет им помочь, пока русские простреливают мост из башни. Раненые так и будут страдать, пока не умрут или их не прикончат враги.

Дрожь тела вдруг прошла сама по себе, страх исчез — Матиас почувствовал, как им овладевает жгучая ярость, как накатывает горячей волной ненависть к безумцам, засевшим за кирпичными стенами. Из-за них гибнут его товарищи, из-за их тупоголового упрямства. Зачем эти ненужные смерти, когда исход заранее ясен?! Зачем они огрызаются, ведь войска Третьего рейха им не остановить?! Их сомнут, раздавят, уничтожат. Они лишь мелкая заминка в истории Великого рейха, о которой даже не вспомнят. Пали к ногам Фюрера многие страны, и другим уготована та же судьба. Матиас вновь представил осажденный средневековый замок и ощутил себя закованным в сверкающие латы рыцарем — одним из многих сынов Великой Германии, которым суждено стать владыками мира…

Глава 9

Укрываясь за деревьями, красноармейцы во главе с Мельниковым выдвинулись в сторону Тереспольских ворот. Кожевников передал Мамочкину один из двух ручных пулеметов Дегтярева, доставшихся от отряда Черного.

— Справишься? — спросил он рядового.

— Постараюсь. — Мамочкин бережно принял пулемет и запасной диск

— Уж постарайся, — строго вставил Мельников, услышав их диалог. — Иначе под трибунал пойдешь.

Мамочкин удивленно посмотрел на старшину, но тот сделал успокаивающий жест «не волнуйся».

Нервы у всех были на пределе. У каждого бойца в голове роилось множество вопросов, на которые никто ответить не мог. А потому нервозное состояние Мельникова старшина прекрасно понимал. Без связи, без какой-либо информации о происходящем на границе старшему лейтенанту приходилось принимать серьезные стратегические решения, брать на себя ответственность за жизни людей.

Война, ничего не поделаешь. Короткое, емкое слово, а за ним боль, лишения, смерть близких людей, ярость, кровь и снова боль.

Группа продвигалась скрытно и крайне осторожно, стараясь избегать контакта с врагом. Фашистов видели только издали, но не трогали, даже если превосходили числом. Любая случайная стычка с немцами могла полностью нарушить все планы.

Оставалось надеяться, что фашисты не сгруппировали крупные силы у дороги к Центральному острову, не перекрыли мост. Это была важная стратегическая артерия, и, конечно, ей следовало обеспечить серьезную охрану, но поскольку основная часть Брестской крепости уже находилась в руках фашистов, они могли уверовать в свою победу и считать невозможными активные действия мелких групп красноармейцев Западного острова. Мельников рассчитывал, что мост будет охраняться малыми силами немцев.

— Постараемся использовать эффект внезапности, — напутствовал он бойцов. — Как они с нами, так и мы с ними.

— Не лучше ли переправиться вплавь и выбраться на острове в более спокойном месте? — не особо веря в план старшего лейтенанта, предложил Кожевников.

— Слишком рисково. На воде мы будем не только хорошей мишенью, но и сопротивления оказать никакого не сможем. Устроят нам «стрельбу по уточкам», как в тире.

Возразить Мельникову старшине было нечем — попадись немцам на глаза во время переправы, а вероятность того большая, события станут неконтролируемыми. На земле хоть отступить можно, а в воде ты совершенно беззащитен.

Показалась дорога. Она хорошо просматривалась, и Мельников приказал остановиться.

— Вон ваша казарма, можем пройти за ней, — сказал он Кожевникову, — и тогда достаточно долго будем оставаться незамеченными. После того как вы выбрались оттуда, там едва ли кто из немцев остался. Закидали все для верности гранатами и дальше пошли.

Кожевников прильнул к биноклю, с болью в сердце взглянул на развалины, еще вчера бывшие для него родным домом. Изнутри разрушенного здания в небо лениво поднимался дымок. Признаков жизни ни в казарме, ни вокруг нее не наблюдалось.

Вчера здесь кипела жизнь, все шло своим чередом и мелкие заботы казались тяжкими. Сегодня за считаные часы весь этот мир старшины разрушен и истоптан грязными сапогами фашистских захватчиков. Все самое светлое для него превратилось в пепел и руины. Еще вчера он был счастливым человеком, радовался встрече с любимой дочерью, строил планы на будущее, а сегодня видит, как убивают его друзей, и не знает, жива его единственная дочь или ее изуродованное взрывами немецких снарядов тело покоится под обломками. Он верил, что Дашка жива, отгонял прочь мрачные, гнетущие мысли. Верил, что обязательно отыщет и спасет ее, выведет из этого пекла. А потом начнется его мужская работа — давить фашистскую гадину, мстить до тех пор, пока не захлебнется она в собственной поганой крови.

— За мной! — приказал Мельников. — Короткими перебежками.

Пригнувшись, он двинулся вперед. Старшина с остальными бойцами последовал за ним.

Мамочкин с пулеметом наперевес шел за Кожевниковым след в след. Чуть поодаль по-кошачьи мягко ступал Пахомов. В руках он сжимал трофейный пистолет-пулемет.

Несмотря на то что небо было затянуто дымом, солнце пекло невыносимо. Дышать из-за гари с каждым шагом становилось все труднее.

Обогнув разрушенную казарму, красноармейцы снова затаились. Отсюда дорога и мост были как на ладони. Однако увиденное быстро остудило их пыл и решимость идти на прорыв — окутанные облаками пыли немецкие солдаты, техника, артиллерия. Все это пребывало в хаотичном движении. Одни входили в Цитадель сквозь арочные ворота, другие возвращались на Западный остров. Разобрать точное количество фашистов не представлялось возможным. Может, сотня, а может, все три. Пробиваться здесь в Цитадель, откуда доносились отзвуки ожесточенных перестрелок, было безумием. Кожевников в отчаянии покачал головой. Чем он поможет дочери, если его убьют при подходе к Цитадели? Тихо, чтобы не слышали солдаты, он обратился к Мельникову:

— Товарищ старший лейтенант!

— Слушаю тебя, Митрич.

— Может, лучше ночью попробовать?

— Я вас не понимаю, старшина. — Мельников пристально посмотрел в глаза Кожевникову: — Неужто ты трусишь?

— Мы не знаем, что там, внутри, за воротами. Даже если пройдем туда с боем, можем наткнуться на крупные силы противника. Обратной дороги не будет. Нас прижмут к стене и перестреляют.

Заметив в глазах Мельникова тень сомнения, старшина заговорил быстрее:

— Поймите, товарищ старший лейтенант, я очень хочу попасть туда. Там моя дочь. Но напролом нам не пройти.

— Прекрасно вижу, что ситуация сложная, старшина, — отозвался Мельников. — Но мы должны попытаться. Здесь, на этом острове, нам не закрепиться. А там мы сможем влиться в ряды защитников крепости. Вы слышите? Там идут серьезные бои, там много наших бойцов, и мы будем противостоять врагу в полной мере, до последней капли крови.

Закончил говорить Мельников громко, чтобы слышали все. Затем сказал уже гораздо тише:

— Я не желаю слышать от вас, опытного солдата, такие пораженческие разговоры. Я ясно излагаю?

— Так точно, — сухо ответил Кожевников.

Мельников обернулся к красноармейцам:

— Скрытно подбираемся как можно ближе к мосту, затем решительным броском подавляем противника и проникаем в Цитадель. Внутри действуем по обстановке. Задача всем ясна?

Бойцы согласно закивали.

— Тогда вперед!

Они выскользнули из-за угла казармы и крадучись двинулись к мосту…

— Halt![1] — грозный оклик раздался слева от них. Мгновением позже глухо громыхнул выстрел из карабина.

В немецком патруле было человек двенадцать. Для них встреча оказалась столь же неожиданной, как и для пограничников, поэтому, вместо того чтобы открыть огонь из укрытия, они обнаружили себя раньше времени. Противников разделяло метров десять, не более.

— Бей врага! — закричал Мельников и первым бросился в атаку.

Завязалась рукопашная. Обе стороны дрались свирепо. Немцы защищали свою жизнь, а красноармейцы выплеснули на них все, что накопилось в душе за сегодняшнее утро: злобу, страх, ненависть.

Кожевников сбил штыком направленный на него карабин и резко саданул немца прикладом в висок Удар пришелся по каске, она слетела, а оглушенный гитлеровец зашатался, выронил карабин из ослабевших рук и тут же был нанизан старшиной на штык

Кто-то налетел на Кожевникова, навалился сзади, но Митрич извернулся, и в то место, где мгновением ранее была его голова, в землю воткнулся широкий нож. Фашист упустил свой шанс — старшина сдернул его с себя, и они покатились в пыли, рыча, как звери. Крепкие пальцы Кожевникова сомкнулись на шее врага, сдавили ее и не отпускали, пока немец хрипел, сучил ногами и пытался вырваться. Лишь только когда фашист затих, а из его широко открытого рта вывалился язык, Кожевников разжал пальцы и стряхнул с себя мертвое тело.

Он начал подниматься, озираясь по сторонам и ощупью ища винтовку в клубах поднятой пыли, как вдруг увидел перед собой искаженное злобой лицо гитлеровского унтер-офицера и черную дыру ствола пистолета. Старшине показалось, что время остановилось. Палец немца на спусковом крючке медленно начал сжиматься, и он понял, что избежать пули уже не сможет, осознал, что сейчас умрет. Но унтер-офицер выстрелил не в него. Его руки взметнулись вверх — в стороны, словно он хотел обнять Кожевникова, пуля с режущим свистом ушла в небо, а голова фашиста разлетелась на части.

Старшина поднял глаза. Перед ним стоял Мамочкин, сжимая в руках «дегтярь». Он выпустил очередь в немца в упор.

Все было кончено, гитлеровский патруль уничтожен. Еще одна схватка была выиграна ценой жизни четырех пограничников. Пятеро получили легкие ранения. Но это была временная победа. Появление красноармейцев и их бой с патрулем заметили с дороги. Раздались выстрелы, пули ударили в землю рядом с пограничниками. Несколько десятков немецких пехотинцев рассредоточились и начали цепью двигаться в их направлении.

— Надо убираться отсюда! — закричал старшина Мельникову.

— Отходим за казарму, — приказал старший лейтенант. — Возвращаемся к курсам шоферов.

Было ясно, что момент упущен и теперь им не пробиться даже к мосту. Красноармейцы поспешили за здание казармы, их никто не преследовал.

Солдаты возвращались понурые и уставшие. Кожевников оглядел ребят. Все из его роты живы, правда, у Пахомова было сильно разбито лицо, но держался он молодцом и помогал идти раненному в ногу бойцу, поддерживая его. Мамочкин шел с потерянным видом, неся пулемет на плече.

Старший лейтенант Мельников тихо матерился себе под нос, глубоко переживая потерю четырех солдат, тела которых забрать не было никакой возможности.

— Что дальше, товарищ старший лейтенант? — попытался отвлечь его от самобичевания Кожевников.

— Вернемся к Черному, а после попробуем объединиться с лейтенантом Ждановым. Вот тогда и подумаем, что дальше делать.

Старшина чувствовал себя скверно. Он видел стены Цитадели совсем близко, но попасть в нее не смог. Там шли тяжелые бои, звуки стрельбы и взрывов были хорошо слышны. Столбы черного дыма ясно свидетельствовали, что в Цитадели много пожаров. Что творится на Северном острове и в Корбинском укреплении, вообще неясно. Складывалось впечатление, что немцы захватили их и, возможно, уже даже разгуливают по Бресту.

Черный не скрывал радости при их появлении. Он усиленно готовился к обороне и до сих пор верил, что необходимо именно здесь дожидаться Красной Армии. Разубеждать его было бессмысленно, а так как других возможностей прорваться в ближайшее время не предвиделось, Мельников согласился остаться с Черным.

На позициях пока было тихо, немцы, скорее всего, оставили зачистку Западного острова «на потом», сосредоточив все силы на Цитадели.

С техникой дела обстояли совсем плохо. Почти весь автомобильный парк был разбит артиллерийскими ударами, а те машины, что уцелели, оказались заставлены покореженной снарядами техникой. Чтобы их вывести, потребовалось бы немало усилий и времени. Но времени как раз и не было. Разведчик, которого предусмотрительный Мельников послал к немецким позициям, вернулся с дурными вестями.

— Фашисты собираются с силами, готовят штурмовые отряды. Наверное, намереваются зачистить остров.

— Сколько их?

— Много, — ответил разведчик, помедлив. — Очень много.

И так было понятно, что красноармейцы были существенной помехой на теперь уже немецкой территории. Пограничники оказались в немецком тылу, как парадоксально это ни звучало.

— Надо разделиться, — сказал Черный.

— Зачем? — удивился Мельников.

— Я не могу бросить транспорт. Его нельзя отдать немцам. Я со своими бойцами засяду в гараже, а ты будешь удерживать казарму.

Мельников не стал спорить. На том и порешили. Кожевников остался со старшим лейтенантом Черным, взяв с собой сержанта Пахомова и рядового Мамочкина, за которым уже закрепились обязанности пулеметчика.

Пахомов выглядел неважно, нос у него оказался сломан, разбитое лицо отекло, правая половина его приобрела фиолетовый оттенок, а глаз вовсе заплыл. Выяснилось, что в рукопашной он сошелся с огромным немцем, который, схватив его за грудки, дважды саданул ему левым кулаком по лицу. Удары, по словам сержанта, были страшными. Пахомов перерезал ему горло.

Поделив боеприпасы поровну, солдаты обеих групп на всякий случай простились друг с другом. Никто не знал, суждено ли им встретиться вновь.

Черный собирался закрепиться у гаража — большого одноэтажного каменного строения с огромными деревянными воротами. Здание сильно пострадало с одной стороны, где во время утреннего налета Люфтваффе в него угодила немецкая авиабомба. Она пробила крышу и рванула внутри, искорежив несколько машин. От взорвавшихся топливных баков в помещении полыхнул сильный пожар, часть транспорта выгорела. Солдаты под руководством Черного пытались вывести оставшиеся целыми автомобили из гаража, но те были обстреляны немецкими пехотинцами и пришли в негодность. Изрешеченные пулями, они стояли теперь во дворе, как молчаливые свидетели прежних боев.

Но добраться незамеченными до гаража не удалось. Отряд гитлеровцев появился, когда красноармейцы уже были рядом со своей целью. Раздались хлопки карабинов, завязалась перестрелка. Прячась за разбитой техникой и отстреливаясь, пограничники были вынуждены укрыться в гараже, но фашисты не остановились на достигнутом успехе и ринулись в ворота вслед за ними. Внутри здания гулко зазвучали выстрелы.

Кожевников заскочил за ящики с запчастями и открыл прицельную стрельбу по появившимся в проеме ворот силуэтам. В гараже было темно, душно, нестерпимо пахло гарью. Глаза слезились от дыма, мешая целиться.

Несколько гитлеровцев упали на входе, сраженные пулями, остальные отступили за ворота.

— Беречь патроны! — выкрикнул Черный. — Не пускать немцев внутрь и не давать закидать нас гранатами!

Выполнить его противоречивый приказ было трудно. Патронов действительно с каждой стычкой становилось все меньше, но остановить немцев мог только массированный огонь.

Первоначальная тактика немцев взять остатки переживших ужасающий артобстрел и бомбежку красноармейцев нахрапом не сработала, и теперь, наверстывая упущенное, они пытались выбить сопротивляющихся пограничников силами пехотинцев. Их штурмовые группы расползлись по всей территории Западного острова, выискивая последних защитников.

— Мамочкин! — громко позвал Кожевников.

— Я! — последовал ответ.

— Держи ворота и бей короткими! На тебя вся надежда.

— Слушаюсь!

Стрельба стихла, и фашисты расценили это как сигнал к действию. Их офицер понимал, что боеприпасов у красноармейцев мало, и решился на второй рывок В ворота полетели «колотушки» М-24.

Одна из гранат упала возле сержанта Пахомова, и тот, не растерявшись, схватил ее за деревянную ручку и метнул обратно в проем. «Колотушка» взорвалась в полете прямо у ворот. Во все стороны полетели щепки, проход заволокло дымом. Но две другие, гранаты взорвались в гараже. Первая закатилась под разбитый автомобиль, и днище его приняло на себя всю ее мощь. Вторая взорвалась в руках солдата, который попытался повторить действия Пахомова. Он сумел ее схватить, но не успел отбросить. Храбреца убило на месте, осколки гранаты просвистели над головами укрывшихся красноармейцев.

Не дожидаясь, пока рассеется черный дым, немцы устремились внутрь гаража. Они ожидали, что задыхающиеся, оглушенные взрывами пограничники не смогут оказать достойного сопротивления. Но у русских было одно преимущество — враг врывался в темное незнакомое помещение, а глаза красноармейцев уже привыкли к полумраку, и они знали обстановку в гараже. Пригнувшиеся фигуры атакующих были хорошо видны им на светлом фоне улицы.

— Огонь! — закричал Черный.

Первый залп из винтовок и очередь из «дегтяря» Мамочкина срезали трех немцев, но другим удалось ворваться внутрь. Им оставалось только сориентироваться в помещении, занять удачные позиции среди нагромождения искореженных автомашин — тогда бой надолго переместится в гараж и победителем выйдет не тот, чьи выдержка и решимость крепче, а тот, у кого больше боезапас и численное превосходство. Это прекрасно сознавали и немецкий офицер, и старший лейтенант Черный.

— Впереееед! — отчаянный крик командира красноармейцев эхом прокатился по гаражу. Он первым бросился на врагов, пограничники ринулись следом. Схватка была жестокой, кровопролитной, но недолгой. Еще пятеро фашистов остались лежать на бетонном полу, остальные благоразумно ретировались.

Трупы быстро обыскали, забрали карабины, патроны, гранаты и фляги с водой. Могли пригодиться и противогазы, имевшиеся в экипировке каждого немецкого пехотинца. Гарь и дым приходилось вдыхать постоянно, а в душном, жарком гараже воздуха совсем не хватало. Несмотря на это, противогазами пока никто не пользовался — видимость в них хуже, да и стрелять неудобно.

Стянули с тел и ранцы, в которых могла находиться еда. Жажда и голод ощутимо давали о себе знать. От гари и жажды горло нестерпимо саднило, язык ссыхался. Губы у многих пограничников уже успели потрескаться, покрыться сухой коркой.

— Экономить воду! — распорядился старший лейтенант. — Всю провизию сюда. Выделять буду поровну.

Пока враг готовился к новому броску, у пограничников было время подкрепиться и передохнуть. Черный выставил часовых и собрал бойцов. У немцев удалось достать несколько банок тушенки, шоколад, хлеб, семь неполных фляг с водой. В одном ранце обнаружился большой шмат сала. Чего у гитлеровцев оказалось вволю, так это сигарет.

Старший лейтенант раздал скудные порции, и голодные солдаты жадно ели, запивая маленькими глотками теплой, нагретой солнцем воды.

Мамочкин присел рядом с Кожевниковым. В руках он держал пулемет, а на голове его красовалась немецкая каска.

— Что это у тебя? — изумился Кожевников.

— Для защиты, товарищ старшина! — бойко ответил Мамочкин. — Башку уберечь чтобы.

Каска рядовому была явно велика и смотрелась на нем комично. В темноте кто-то тихо засмеялся. Смешок подхватили. Через минуту хохотали все, включая серьезного старшего лейтенанта и самого Кожевникова. Утомленные тяжелейшими схватками, ставшие за короткий промежуток времени настоящими бойцами, увидевшие кровь, разрушения и гибель своих друзей, солдаты получили небольшую разрядку Мамочкин сначала стоял, глядя на всех оторопело и непонимающе, а потом и сам присоединился к всеобщему веселью.

У Кожевникова от смеха потекли слезы. Он смеялся так, что долго потом не мог отдышаться. Наконец, переведя дух, он как можно более жестким тоном произнес:

— Немедленно снять!

Но фраза только вызвала вторичную бурю эмоций. Посыпались сальные шуточки в адрес «бравого фашиста Мамочкина». Тут уж парень по-настоящему расстроился, перестал смеяться, начал обиженно что-то мямлить, стягивая с головы каску. Он в сердцах отбросил ее в угол. Каска со звоном ударилась об пол, закатилась под изуродованный взрывом автомобиль.

— Ну все, хватит, — проговорил наконец Черный. — Посмеялись, и будет.

— Не обижайся, — попытался утешить рядового Кожевников под утихающий смех. — В этом ночном горшке тебя ненароком свои подстрелят или прирежут в неразберихе рукопашной. Вот как, по-твоему, разбираться в бою, чья голова появилась из укрытия? Не буду я выяснять — фашист это высунулся или Мамочкин собственной персоной. Сразу башку отстрелю.

Мамочкин согласно кивнул.

— Лучше скажи, как с патронами для «дегтяря»? — поинтересовался у него Кожевников.

— Половина диска, товарищ старшина.

— Экономь.

— А табачок-то у них полное говно! — раздался откуда-то ехидный голос. — Не чета нашей махорочке.

Закурившие солдаты с радостью поддержали тему, но обсудить качество германского табака им не удалось.

— Немцы! — вдруг выкрикнул часовой.

— Не угомонятся никак, суки! — зло сплюнул Пахомов.

— Занять оборону! — скомандовал Черный.

Казалось, что это никогда не кончится. Снова завертелась смертельная пляска. Кожевников не знал, сколько времени длились следующие бои. Он потерял счет минутам и часам. Немцы напирали, и сдерживать их становилось все труднее. Патроны заканчивались, и враг, чувствуя это, действовал с каждым разом наглее. Несколько раз гитлеровцам удавалось ворваться в гараж, и порой снова доходило до рукопашной. Старшина весь перемазался в своей и чужой крови. Руки были разбиты, на плече появился неглубокий порез от немецкого ножа. Когда он получил эту рану, в какой из жарких схваток, старшина не помнил.

С наступлением темноты немцы оставили засевших в гараже красноармейцев в покое. Им тоже нужна была передышка. Но надолго ли?

От нестерпимой жажды мучились все пограничники. Мысли о том, что совсем рядом омывает своими прохладными водами берега острова река Буг, не давала покоя. Хотелось войти в нее, склонить голову и пить, пить, пить! К счастью, в захваченных в боях флягах вода еще была, но ее берегли. Еды тоже пока хватало.

Трупы на жаре начинали постепенно разлагаться, и вонь в гараже стояла омерзительная. Те, которые можно было забрать, не опасаясь попасть под пули, унесли в дальний угол гаража. Раненые стонали, бредили, им становилось хуже.

Около полуночи немцы обратились к пограничникам с предложением сдаться. Кто-то на русском языке с чудовищным акцентом орал в рупор:

— Иван, стафайся! Красная Армия расбит, сахраняй сипья. Ми давайт типе много вода и ида. Ми давайт раньеный лечьенье…

И далее в том же духе.

Красноармейцы сперва отвечали на посулы матерком, а потом перестали обращать внимание. Ни у кого и в мыслях не было поверить в эту чушь и выйти.

В целом ночь прошла спокойно. Противник не рискнул в темноте ввязываться в бой. Кожевников спал урывками, без сновидений. Измученное тело ныло, мучила сильная головная боль. Да и невозможно было нормально спать, ожидая, что в любой момент может начаться новый штурм.

Когда забрезжил рассвет, солдаты по распоряжению Черного совершили небольшую вылазку. Утренний туман оказался хорошим прикрытием, и им удалось обыскать трупы немецких солдат, лежащие снаружи у гаража. Пространство перед гаражом хорошо простреливалось, и немцы не рискнули их вынести.

Результаты вылазки оказались скудными, но это было лучше, чем ничего. Пара фляг с водой, которые тут же единогласно отдали раненым, плоская банка сардин и перевязочные пакеты. Зато с патронами стало лучше. Уже многие красноармейцы были вооружены трофейными карабинами. Особенно радовались нескольким немецким «колотушкам» — гранатам М-24.

В сердце Кожевникова не утихала тревога. Он все сильнее корил себя за то, что не остался с дочерью. Если тут было тяжело, то в Цитадели творился полнейший ад. Грохот и стрельба со стороны Центрального острова не прекращались даже ночью, а небо в той стороне было красным от пожарищ. Старшина пытался утешить себя надеждой, что Дашка и семья Сомова успели спрятаться в казематах.

Старший лейтенант Черный подошел к нему, протянул сигарету, но присаживаться не стал.

— Не переживай, Митрич, мы им еще хребтину переломим. Только подмоги надо дождаться.

— За дочку я маюсь, Аким. — Кожевников назвал его по имени. Сейчас они разговаривали, как товарищи, и субординация была ни к чему.

— Все в порядке будет, Митрич, не сомневайся, — успокаивающе проговорил Черный. — Найдешь свою дочку.

Он тронул его за плечо, повернулся и побрел проверять раненых.

— Ребята говорят, что его жену убило при артобстреле, — тихо сказал сидевший рядом Пахомов. — Он только наскоро успел с ней попрощаться и тут же побежал в расположение. Оглянулся, а дом бомбами накрыло. Один он теперь…

Кожевников тяжело вздохнул, провожая взглядом удалявшуюся фигуру старшего лейтенанта. Он не стал отвечать Пахомову. Что он мог сказать об этом человеке, который потерял любимую женщину, но не пал духом и продолжает сражаться с врагом.

— Вот выгоним фашистскую нечисть с нашей земли, — со злостью в голосе продолжил Пахомов, — заживем счастливо… Правда, Митрич?

— Правда, — мрачно ответил Кожевников.

Глава 10

Прорваться в Цитадель на помощь попавшим в ловушку пехотинцам вермахта так и не удавалось, и утром следующего дня взвод Матиаса и Риммера вместе с другими подразделениями снова перебросили к мосту.

Вот уже пара часов, как они оставались на позициях, укрываясь за деревьями и земляным валом в ожидании нового штурма. Каждому хотелось знать, как обстоят дела, что планирует командование. Заметив проходящего мимо хмурого молодого ефрейтора, Риммер окликнул его и полюбопытствовал:

— Как ситуация?

— А ты сам как думаешь? — не оборачиваясь, сердито гаркнул ефрейтор.

Карл с Матиасом удивленно переглянулись.

— Мы пока ничего не думаем, — словно оправдываясь, продолжил Карл. — Просто узнать хотели.

— Что узнать хотели? — остановился ефрейтор, лицо его исказилось от негодования. — Что, пока вы здесь жопы свои на солнце греете, наших парней там чертовы русские убивают?

— Так… — Риммер явно не ожидал подобной агрессии и сокрушенно пожал плечами: — Мы… приказа ждем.

Ефрейтор, поняв, что сорвал злость на обычных солдатах, угрюмо поморщился и сказал уже мягче:

— Торчим тут под стенами, а сделать ничего не можем. Только ловим пули снайперов да трупы оттаскиваем. Вон командира моего убило…

— Неужто все так плохо? — отважился встрять в разговор Матиас.

— Плохо?! — Брови ефрейтора поползли вверх. — Все просто херово, парень! — Он понизил голос до полушепота: — Должны были занять все здесь еще вчера к двенадцати часам дня, а до сих пор топчемся на месте. И думаете, сегодня закончим?

Ефрейтор оказался прав. Несколько дней они провели у моста. Это были чудовищные дни. Приходилось передвигаться согнувшись, спать на земле, каждую секунду опасаться меткого выстрела со стороны Цитадели. Время для Матиаса остановилось. Часы складывались в дни и волочились одной бесконечной тягучей лентой. Мир сузился до этого жалкого, по сути, моста, ставшего камнем преткновения для целой армии.

Их томило бездействие и страх. Постоянное напряжение, мучительное ожидание, движение перебежками и надежда не попасть в перекрестие прицела русского снайпера изводили, действовали на нервы.

О ситуации в крепости, похоже, никто ничего толком не знал. Один солдат утверждал, что русские выбили всех немцев из Цитадели и завладели ею. Другой поведал, что с минуты на минуту начнется вторичный обстрел крепости «Карлами». Третий клятвенно уверял, что передовые части уже в Москве. Четвертый заявил, что Северный остров пал, его последние защитники сдались, однако стрельба на Северном не утихала. Через некоторое время Матиасу осточертело слушать подобные разглагольствования, и он перестал принимать в них участие.

С едой тоже был непорядок. Полевые кухни подвозили нерегулярно, да и качество пищи оставляло желать лучшего.

— Кормят полнейшим дерьмом, — возмущался Карл. — Да за то, что мы тут терпим, нас деликатесами должны потчевать!

— А ты что, избранный? — подначивал его Матиас.

— Да, именно так! — злился Риммер. — Мы вершим историю, а нас кормят всякой бурдой.

Но отсутствие достоверной информации и невкусная еда не могли сравниться с назойливыми, упрямыми русскими. За каждым кустом, на каждом дереве мог скрываться стрелок. Любая амбразура или окно таили в себе опасность. Русские прятались в казематах, в труднодоступных щелях, а вылезая оттуда, устраивали самоубийственные атаки. Их выкашивали пулеметами, но они не оставляли попыток вырваться.

«Что это, — думал Матиас, — истерика, агония или преданность своему долгу?»

Когда человек видит, что шансов выжить нет, он, следуя инстинкту самосохранения, пытается спасти свою шкуру. Но русские были сделаны из другого теста. И это обстоятельство пугало Матиаса. Они не ценили собственную жизнь и готовы были терпеть любые лишения.

Еще утром двадцать третьего после артобстрела было решено послать к русским парламентера. Глыба выбрал из толпы пленных красноармейцев самого молодого.

Худой лопоухий парень представлял собой жалкое зрелище. Он трясся от страха и долго не мог понять, что от него хотят, но был готов сделать что угодно, лишь бы ему сохранили жизнь.

— Вот так должен выглядеть настоящий русский, — констатировал, глядя на него, Карл. — Трусливый, преданный хозяевам евнух.

Лейтенант Пабст сунул парню в руку белую тряпку и жестами приказал идти к воротам. Медленно, ссутулившись, тот побрел по мосту. Он шел, озираясь, постоянно оглядываясь назад — боялся получить немецкую пулю в затылок. Но, как выяснилось, ему больше следовало опасаться пули в лоб.

В полной тишине все наблюдали, как он подошел к башне с арочным проходом и, задрав голову к окнам, начал что-то лопотать по-своему. Время тянулось мучительно долго. Парень постоянно указывал рукой назад, в сторону немецких позиций и бубнил слова с заискивающей улыбкой на лице. Ему отвечал гортанный голос, но самого говорящего видно не было. Матиас не понимал, как эти люди не примут тот очевидный факт, что все для них кончено. Тупое упорство русских было необъяснимо для него, не укладывалось в голове.

Конечно, комиссаров ждет суровая участь, но простые солдаты останутся в живых, их покормят, окажут медицинскую помощь. Война проиграна, нет силы, способной противостоять вермахту. Для чего испытывать адские муки, сидеть, словно крысы, в казематах без воды и пищи, когда есть реальная возможность покончить со всем этим? Связать своих комиссаров и выйти с поднятыми руками. И все!

Одиночный винтовочный выстрел эхом разнесся по окрестностям. Лопоухий парень упал на спину, раскинув в стороны руки. Белая тряпка так и осталась зажатой в его пальцах.

— Ублюдки, — прошипел лейтенант Пабст. — Они прикончили парламентера!

Матиасу стало нехорошо. Он вдруг увидел лопоухого глазами русского солдата. Осознал вдруг, что для русских лопоухий вовсе не был парламентером. Для них он обыкновенное ничтожество и предатель — подлая сущность, нарушившая присягу, забывшая о солдатском долге, ради сохранения своей никчемной жизни готовая позволить врагу забрать собственный дом и сделаться жалким, убогим рабом. Лопоухий не только сам перешел на сторону врага, но и пытался убедить сражавшихся до конца солдат сложить оружие. Матиас попытался отогнать крамольные мысли, но становилось только хуже. Шел только второй день войны, а он уже невольно проникался уважением к врагу, начинал понимать, что эти люди просто так не сдадутся и с их упорством ему предстоит столкнуться еще не раз.

А двадцать пятого числа солдаты привели женщину. Она еле держалась на ногах. Ей поднесли ковш с водой, но она не притронулась. Потрескавшиеся губы, затуманившиеся глаза, полное нервное и физическое истощение. Женщина стояла, пошатываясь от слабости, и бесстрашно смотрела в глаза офицеру.

На ее правом плече обнаружили характерную гематому от приклада винтовки. Женщина стреляла в немецких солдат, пока не была поймана. Ей не угрожала смерть, сдайся она. Но женщина выбрала другую судьбу. С ней долго не церемонились, приказали казнить без проволочек.

Матиасу и Риммеру пришлось участвовать в расстрельной команде. Матиас стоял, с ужасом сознавая, что придется убивать женщину. Его не покидало ощущение, что он совершает нечто противоестественное. Риммер, заметив его колебания и, вероятно, поняв, о чем Хорн думает, проворчал:

— В башку бей, ей все равно конец.

Слова Риммера звучали отвратительно, но в них заключалась циничная правда.

Они выстрелили по команде одновременно. Матиас не смог превозмочь себя, пустил пулю сантиметрах в двадцати от ее головы. Он видел, как из стены брызнул фонтанчик кирпичной крошки именно там, куда он целился. Пабст тоже заметил, что кто-то специально выстрелил мимо пленницы. Он строго оглядел пятерых солдат, вставших навытяжку, но определить виновника не смог, а спрашивать не стал.

— Разойдись! — громко скомандовал лейтенант. — Риммер и Хорн, скиньте эту тушу в овраг.

Они ухватили женщину за ноги и оттащили к ближайшей яме. Матиас чувствовал, как к горлу подступает тошнота, пытался не смотреть на труп. Корил себя за слабость, надеясь, что однажды станет законченным циником, как Риммер. Иначе не выжить. Бей, пока есть патрон в патроннике, а когда кончатся заряды, режь штыком, лупи прикладом, ибо твоя жизнь теперь — борьба. Твоя жизнь — убийство…

Пабст, вероятно, все же приблизительно догадался, кто из пятерки солдат не стал стрелять в русскую. Ночью он поставил Матиаса и Риммера в караул. Карл явно был недоволен, но виду не показал. Одного взгляда Глыбы было достаточно, чтобы утихомирить любого.

Ночь была прохладной, влажной, но небо чистым, усыпанным россыпями маленьких ярких звезд. Изредка ввысь взлетали осветительные ракеты, издалека доносилась пальба, взрывы. Матиас настолько устал за последние дни, так хотел спать, что с трудом сдерживался, чтобы не закрыть глаза. Неожиданно сбоку в кустах раздался тихий шорох.

Матиас пригляделся. Ему показалось, что он на мгновение различил в темноте несколько крадущихся силуэтов. Или почудилось? Открыть огонь по копошащимся в кустах мышам и стать потом объектом насмешек ему совсем не хотелось.

— Там, в зарослях, — он слегка ткнул Риммера в плечо, — кажется, кто-то есть.

Ответить Карл не успел. Оглушительные выстрелы раздались в ночной тишине, неподалеку разорвалась граната, осыпав их комьями земли. Со всех сторон доносились крики раненых. В небо взметнулись россыпи осветительных ракет. Тьма отступила, и Матиас увидел ползающего на карачках Риммера. Тот пытался отыскать свой карабин. А потом он заметил удаляющиеся фигуры красноармейцев.

Хорн рванул к стоящему на треноге МГ-34. Расчет пулемета был мертв, но МГ-34 оказался цел и лента была заряжена. Матиас прицелился и нажал спусковой крючок. Пулемет задергался у него в руках, выплевывая пули в силуэты русских. Каждая пятая в ленте была трассирующей — уходила в темноту ночи стремительным ярким прочерком.

— Не дайте им прорваться! — услышал Хорн справа от себя крик лейтенанта Пабста. Глыба с колена палил по убегающим русским из МП-40.

Матиас, сжав зубы, бил по силуэтам из МГ-34, а когда закончилась лента, продолжал еще некоторое время жать на спусковой крючок.

— Суки, суки, — без конца монотонно повторял он, пока его отрывали от пулемета. Он находился в странном состоянии, не отдавал себе отчета. Подоспевшие пехотинцы оттащили его за мешки с песком и оставили там. Матиас сидел, растирая указательный палец на правой руке, а потом сгибая и разгибая его, будто продолжал стрелять по врагу. Риммер присел рядом.

Появившийся Глыба пристально посмотрел на них сверху, затем сунул в руки Риммеру плоскую фляжку.

— Дашь ему, — строго велел он, кивнув на Матиаса. — И не забудь вернуть флягу.

Когда лейтенант ушел докладывать об инциденте, Карл открутил крышку и приложился к горлышку. Внутри оказался хороший коньяк. Риммер передал фляжку Хорну, тот сделал большой глоток, думая, что это вода, и забился в кашле. Карл забрал из его рук коньяк, опасаясь, что Хорн его расплескает, и снова пригубил.

Сбегались солдаты, санитары. Пригнувшись, они торопились к раненым.

— Ну и дела, — сказал, закуривая сигарету, Риммер.

— О чем ты? — отстранение» поинтересовался Матиас, вытирая рот грязной ладонью. Коньяк чуть не сжег ему горло, но немного прочистил мозги. Он понемногу возвращался к реальности.

— О том, как ты им врезал, — ухмыльнулся Карл. — Настоящий зверюга!

— Это я со страху, — проворчал Матиас.

— А кто об этом знает? — Риммер ткнул приятеля кулаком в бок — Ты да я. А если разрешишь мне допить Глыбин коньяк, я вообще об этом разговоре забуду.

— Пей.

— Настоящий друг! — обрадованно проговорил Карл и в два глотка прикончил содержимое фляжки лейтенанта.

— Хорошо быть офицером, — мечтательно проговорил он. — И курево отличное, и коньяк ароматный. А мы тут сидим в дерьме, и совсем без шнапса.

Матиас промолчал. Немного побаливала голова, но это были сущие пустяки. Теперь на него нахлынула волна страха. Он понял, насколько близок был от смерти.

— Говорят, русский шнапс очень хорош, — продолжил, потирая руки, Карл. — Не то что это польское дерьмо. А еще говорят, что там крепость под девяносто градусов.

— Да ну? — удивился Хорн.

— Точно. Мы с тобой его еще попробуем, дружище.

Оказалось, что русские совершили наглую вылазку, и это звучало невероятно. Матиас и не думал, что на Западном острове могли еще оставаться организованные отряды русских, способные вот так бесцеремонно выкарабкаться из своих нор и напасть с единственной целью — убивать. Ему казалось, что остров уже зачистили и на нем оставались лишь недобитые одиночки. А теперь выяснялось, что, это далеко не так. Вспомнил, как один рядовой, которого привезли с легким ранением, рассказывал, что в ДОТах засели пограничники и отчаянно отстреливаются. И уже несколько дней их не могут взять.

— Эти свиньи сидят там, как в бункере, — рассказывал он, — минометы их не берут, а подступиться невозможно. У них круговой обзор, и запас патронов, видимо, имеется.

Сколько русских атаковало сегодня ночью их расположение, выяснить не удалось — в темноте было невозможно разглядеть точное количество нападавших, но Матиасу показалось, что их было около сотни. Дюжина красноармейцев осталась валяться, скошенная пулеметом Матиаса. Но рота понесла более серьезные потери. Был убит командир третьего взвода лейтенант Вангенхайм, два унтер-офицера и несколько ефрейторов. О потерях среди рядовых Хорну узнать не удалось.

Глава 11

Немцы возобновили атаки на гараж, ни дня не проходило без яростных схваток. Иногда гитлеровцы лишь изредка постреливали, иногда накатывались лавина за лавиной, а попав под решительный огонь, отступали, перегруппировывались и снова кидались в бой. Красноармейцев старшего лейтенанта Черного спасало лишь то обстоятельство, что на их участок не перебросили артиллерию — Цитадель оставалась главной задачей немецкого командования, и туда направляли все основные силы.

Красноармейцы держались. Несмотря на физическое истощение, они не только продолжали оборонять гараж, но и временами обстреливали немецкие штурмовые отряды, направлявшиеся в сторону группы Мельникова. Голод, жажда и полнейшая усталость давали о себе знать. Кожевников поймал себя на мысли, что превращается в злобного голодного зверя, жаждущего только вражеской крови. Перед ним была лишь единственная цель — убить как можно больше фашистов, прежде чем убьют его самого.

Дня через три, сняв немецких часовых, стороживших ворота в гараж, к ним присоединился старший лейтенант Мельников. Казарма курсов шоферов пала, остатки его отряда были вынуждены отойти. С боями они добрались до гаража и едва не были обстреляны своими. Уставший часовой, заметив движение снаружи, уже вскинул винтовку к плечу, но вовремя разглядел советскую форму.

Спаслось всего девять человек Трое из них были легко ранены.

Кожевников смотрел на Мельникова и с трудом узнавал в исхудалом, осунувшемся человеке удалого, розовощекого офицера, каковым тот был всего несколько долгих дней назад. В свои тридцать три года Мельников выглядел сейчас лет на десять старше.

— Выдавили нас, Аким, — устало сказал он Черному. — Конец.

— Федор, прекрати! — успокаивал его старший лейтенант. — Выберемся отсюда, пробьемся к нашим…

— Чем быстрее мы это сделаем, тем лучше, — хмуро проговорил Мельников и обернулся к Кожевникову: — Ты согласен, Митрич?

— Помощи ждать не имеет смысла, — кивнул старшина. — Нам тут не выстоять до ее прихода. С твоими бойцами нас под сорок человек теперь. Нужно пробовать.

— Я же с самого начала говорил! — встрепенулся Мельников, глядя на Черного. — А ты, Аким, все помощи ждал!

— Никто не знал точной ситуации. — Черный вскочил на ноги. — Я действовал согласно приказу. И я ни на секунду не сомневаюсь, что помощь уже в пути!

— Молодой ты еще, — досадливо отмахнулся Мельников, — в сказки веришь… Нам в казарме так намяли бока, вспомнить страшно. На себя сейчас надо полагаться, и только на себя. Цитадель сопротивляется, и наше место там!

— Он прав, Аким, — поддержал Кожевников. — Немец думает, что мы тут подыхаем помаленьку, ждет, когда можно будет подтянуть 88-миллиметровки, чтобы бить прямой наводкой. Тут нам точно конец, а в Цитадели хоть шанс появится. Сожжем рабочий транспорт, чтобы не достался врагу, и уйдем.

Если Черного все еще одолевали сомнения, то Мельников был уверен в успехе операции. Он был непреклонен — настаивал, доказывал, убеждал. В итоге Черный согласился выдвинуться с наступлением темноты. О решении сообщили красноармейцам, которые поддержали его единогласно. Задача была сложной, но при некотором элементе удачи вполне выполнимой.

Гараж покинули через лаз, о котором окружившие его немцы ничего не знали. Перед отходом подожгли уцелевшие автомобили, облив их бензином. Словно тени они прокрались к мосту, миновав по пути немецкие патрули. Сорок бойцов — серьезная сила, если атакует внезапно, дерзко и напористо. Большинство из них были совсем молодыми солдатами, но всего за несколько дней прошли такую жесткую школу войны, которую не дала бы никакая учебка за несколько лет. Они превратились в настоящих ратников.

Когда впереди, на подходе к мосту, замаячили фигуры часовых и послышалась немецкая речь, пограничники затаились, начали продвигаться более осторожно. Фашистов было много, но красноармейцы рассчитывали на эффект неожиданности.

По команде Мельникова пограничники открыли огонь и устремились к мосту. Немцы действительно не ожидали прорыва, растерялись, но быстро опомнились. Вверх взмыли сигнальные ракеты. С обеих сторон полетели гранаты, грянули взрывы, застрекотал пулемет. Несколько пограничников рухнули как подкошенные.

— Быстрее! — кричал Кожевников, стреляя на ходу из винтовки. — За мной!

Бойцы вбежали на мост, достигли его середины, когда упал раненный в ногу Мельников. Кожевников и Черный схватили его за ворот, потащили по мосту к арочному входу на Центральный остров. Мамочкин бежал рядом, неотступно следуя за старшиной.

— Прикрывай нас! — выкрикнул ему Кожевников.

Фашисты вели непрерывный ураганный огонь по красноармейцам, пули свистели повсюду, собирая кровавый урожай, сбивая бойцов одного за другим. Завертелся на месте и рухнул Пахомов. Сержант что-то кричал, но из-за грохота стрельбы слов было не разобрать. Кожевников был уже в арке, повернулся, чтобы кинуться ему на помощь, но Черный ухватил его за плечо:

— За мной!

— Там Пахомов! — Кожевников вырвался. — Он же ранен!

Но старший лейтенант снова схватил его, потащил за собой внутрь.

— Это приказ, Митрич! — взревел он. — Не успеешь ему помочь! Только сам погибнешь!

Они быстро проскочили по арке и укрылись за стенами, пытаясь отдышаться. Старшина понимал, что Черный прав. Сунься он снова на мост под град пуль, не уцелел бы точно, но все равно злился на него.

— Куды бежать-то? — воскликнул запыхавшийся Мамочкин, вертя головой по сторонам.

— Давай налево, — простонал Мельников. — Там, в земляном валу, есть вход в казематы.

Из окон офицерской столовой по ним вдруг застрочил короткими очередями пулемет. Пули выбили фонтанчики земли под ногами. Немцы! В ответ со стороны кольцевой казармы послышались выстрелы из винтовок. Пулеметчик затих и больше не рисковал высунуться.

— Быстрее! — рявкнул Черный. — Митрич, торопись, там наши!

Не так-то просто было волочить раненого Мельникова, потому его взвалили на спину самого крупного бойца. Достигнув цели, они нырнули в узкий проход, кубарем скатились по лестнице и оказались в кромешной темноте.

Где-то наверху возобновилась перестрелка, но это уже не имело значения. Они пробрались.

— Кто такие? — услышал Кожевников суровый голос.

— Старший лейтенант Черный, прорвались с Западного.

Незнакомец зажег фонарик, осветил им лица. Яркий луч слепил, и Кожевников прикрыл ладонью глаза. Фонарик мигнул и погас.

— Быстрее за мной, — сказал тот же голос значительно мягче.

— С нами раненый, помогите, — попросил старший лейтенант. Возникла некоторая заминка, невидимые руки подхватили Мельникова и потащили. Они пробирались по узким коридорам казематов, тут было прохладно, пахло плесенью.

— Неужто добрались?! — с облегчением выдохнул Черный.

— Добрались, — произнес голос. — Головы берегите, тут низко. Вода есть?

— Несколько фляжек, — ответил Черный и поинтересовался: — Кто вы?

Ему не ответили, и он решил не переспрашивать, оставить все разговоры на потом.

Наконец они очутились в просторном помещении. Горящая коптилка тускло освещала пространство вокруг. Здесь, в казематах, укрывались солдаты из разных подразделений и три женщины. На руках у одной плакал младенец. Мамаша, стыдливо прикрывая грудь, пыталась его накормить. Две другие женщины тут же склонились над Мельниковым и принялись колдовать над его раненой ногой.

— Так кто вы? — повторил вопрос Черный.

— Капитан Волошин, начальник штаба батальона связи. — В сумрачном свете коптилки Кожевников увидел говорившего. Высокий статный человек в местами разодранной и прожженной гимнастерке. Его шатало, он практически падал от усталости.

Он обвел рукой находившихся в помещении людей:

— А это мое войско.

Присутствующие тоже представились — кто и откуда. Эти люди прятались здесь не первый день, и запах в подвале стоял тяжелый, затхлый.

— Надо сказать, вам крупно повезло, что добрались сюда. — Волошин взглянул на Черного. — Этот участок отлично простреливается немцами из Дома офицеров. Но у них тоже с боеприпасами беда. Их группа отрезана от своих частей, так же, впрочем, как и мы.

— Больше нас было, — с горечью в голосе сказал Черный. — Из сорока бойцов… всего девять осталось. Спасибо, что ваши стрелки нас прикрыли, а то фашист-пулеметчик всех бы положил.

— Ну, добрались, и хорошо. — Волошин дружески положил старшему лейтенанту руку на плечо. — Размещайте своих людей. Райских условий предложить не могу, сами сидим тут, как крысы, в темноте, изнывая от жажды и голода, но вместе воевать будет легче.

— Какое сегодня число? — спросила Кожевникова девушка в некогда белом, а теперь темно-буром от грязи и запекшейся крови медицинском халате.

Старшина пожал плечами, он уже потерял счет времени. Но там, на Западном, он хотя бы наблюдал смену дня и ночи. А здесь, где всегда сплошной полумрак, людям проще запутаться.

— Кажется, двадцать пятое или двадцать шестое, — ответил Кожевников, а затем помотал головой: — А может, двадцать седьмое. Не знаю.

Он действительно не знал, а отвечал ей, лишь бы хоть что-то сказать. У него снова было тошно на душе. Он думал о том, где сейчас его дочь. Может, она так же прячется в казематах среди раненых солдат и умирает от жажды?

— Это наша Женечка, — подошел к ним Волошин, — наша надежда. Она тут заведует ранеными. Чудом добралась до нас с Южного острова. Работала там в госпитале санитаркой, ушла с острова еще до начала бомбежек.

Кожевников хотел было спросить, что происходит на Волынском укреплении, но передумал. И так все ясно. Наверняка везде одно и то же.

— Воды бы раненым… — извиняющимся тоном произнесла Женечка, глядя в глаза Кожевникову.

Старшина поразился этой девушке. Она просила воды не для себя, а беспокоясь исключительно о раненых и умирающих бойцах.

Кожевников отстегнул флягу и передал ей.

— Наши действия, товарищ капитан? — обратился Черный к Волошину.

— Держим оборону. Наверху, у амбразур, дежурят солдаты. Немцы несколько раз сюда совались, но пока, как видишь, безуспешно. Мы первые ряды сразу скосили, благо тут бой вести удобно. Но они гранатами нас забросали. С северной стороны пришлось завалить ходы. Людей бы не хватило удержаться. Как у вас с оружием?

— С оружием хорошо, а вот с патронами туго.

— Ну, с патронами у нас немного полегче. Сейчас главная задача — раздобыть воды. Река вон, в двух шагах! Я уже две группы посылал, никто не вернулся.

— Может, еще попробовать, пока ночь? — поинтересовался Кожевников.

— Берег отлично простреливается, и осветительных ракет немцы не жалеют. Знают, суки, что мы тут без воды подыхаем. На измор берут.

Наверху раздались винтовочные выстрелы. В казематах звук отразился гулко, будто стреляли совсем рядом.

— Всполошили вы немца своим прорывом, — указал пальцем вверх капитан. — Но это так, семечки. Ночью они сюда не сунутся. Но за водой я вас сейчас, старшина, не пущу. Я и так людей теряю.

Черный наконец не выдержал, задал основной вопрос, мучивший всех и каждого с момента начала военных действий:

— Где же Красная Армия, где наша авиация, артиллерия, танки? Что же это такое происходит?

— Мы с тобой — Красная Армия. И вон Женечка тоже армия. Пока рассчитываем исключительно на себя. В крепости отчаянно сражается несколько больших, но разрозненных групп. На Кобринском укреплении, знаю, закрепилась группа под руководством майора Гаврилова. Они держали врага у Северных ворот, но их выбили оттуда. Они теперь где-то в Восточном форте. Там сейчас страшные бои идут.

Майор Гаврилов был легендарной личностью. Кожевников немного знал его, пересекался по службе. Петр Михайлович отважный, принципиальный человек. Невысокий и коренастый, как большинство татар, с пронзительными темными глазами под густыми бровями. Командир 44-го стрелкового полка, боец, прошедший Гражданскую и Финскую войны. Солдаты его уважали.

Известие о том, что майор активно сражается с врагом, внесло некую уверенность в «беглецов» с Западного.

— Значит, дает он им там жару! — радостно воскликнул Черный.

— Насколько я знаю, — мрачно ответил Волошин, — туда стягиваются серьезные силы противника.

— Товарищ капитан, а вы ничего не слышали о лейтенанте Сомове? — спросил Кожевников. Волошин не заметил, как дрогнул у старшины голос.

— Сомов? — Капитан на секунду задумался.

А, Володька! Жалко мужика, погиб он. Тут такое в первые минуты творилось.

— Его дочь у Сомовых была, — сказал за Кожевникова Черный, видя, что тому стало тяжело говорить. — Не знаете, может…

— Вы видели, как это произошло? — не сдержавшись, выпалил старшина.

Волошин несколько секунд молчал, глядя на старшину, затем решил, что лучше сказать правду:

— В общежитие при авианалете сразу две бомбы попало. Когда все началось, я к казарме побежал первым делом. И собственными глазами видел, как здание разнесло. Оттуда никто не выбрался, не успели они.

Кожевников почувствовал, как к горлу подкатил комок, а сердце словно сжали в стальном кулаке. Заметив, что Кожевникову нехорошо, старший лейтенант Черный подскочил к нему:

— Как ты, Митрич?!

— Сердце прихватило, — хватая ртом воздух, сдавленно произнес старшина. Он склонил голову, обхватил ее руками: — Я же сам дочь у Сомовых оставил тогда ночевать. Век себе не прощу.

— Ты не мог знать, — приглушенно вздохнул Черный.

Кожевников все еще не мог поверить, признаться себе, что потерял дочь. Как дальше жить? Ради чего? У него не было ответов на эти вопросы. Окружающее утратило всякий смысл. Все то, что он с таким трепетом любил, в одночасье растоптано, уничтожено, стерто с лица земли. Он вынужден прятаться по казематам, пока фашисты топчутся на его земле.

— Сволочи… — тихо сквозь зубы прошептал он, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

И хотя прямых доказательств гибели дочери не было, в старшине что-то надломилось. Он даже не пытался рисовать себе радужных картин, что она могла выбежать из общежития или выбраться из-под обломков. Он знал: чудес не бывает. И то, что он видел вокруг, ясно подтверждало это. Кожевников старался держаться, не желая показывать на людях, как ему горько. Некоторое время он сидел с закрытыми глазами, и перед внутренним взором его проносились картинки прежней, счастливой жизни. Вот маленькая Дашка сказала первое слово, вот она сделала свой самый первый шаг… Он никогда не простит, он будет мстить, пока жив, до последнего вздоха…

За водой он решил попытаться пробраться перед рассветом. Именно в это время часовых обычно сильнее всего одолевает сон, и была зыбкая надежда на успех операции.

Ночь в казематах прошла беспокойно. Громко стонали раненые, около них неотступно находилась Женечка. Она всячески пыталась помочь им, но мало что могла сделать. Медикаментов не хватало, и ей оставалось только успокаивать солдат. В отличие от бойцов, имевших возможность хоть немного поспать, медсестре приходилось совсем тяжко. Раненым круглосуточно требовалось ее присутствие.

Женечка старалась общаться с солдатами нарочито бодрым голосом, но Кожевников понимал, каких жизненных сил ей это стоило. Фляги, которые бойцы Западного острова принесли с собой, почти сразу опустели — слишком много было раненых и страждущих в казематах. И старшина решил во что бы то ни стало раздобыть воды для этой хрупкой, но сильной духом девушки. Горько было осознавать, что волей-неволей в эту гадкую войну втянуты те, чье предназначение создавать мир, а не рушить его.

Перед рассветом Кожевников тихо растолкал Мамочкина. Тот спал крепко, по-детски, чему старшина мог только позавидовать. Мамочкин сильно тер глаза, с удивлением взирал на приставленный к губам старшины палец: «Тихо!», озирался по сторонам, не понимая сперва, где находится. Но едва он начал соображать, лицо его стало серьезным. Теперь перед Кожевниковым был настоящий боец, испытанный воин. Боец, которому страшно, но он все равно идет до конца, ведомый долгом и честью солдата.

Еще вчера старшине мимоходом показали, где можно добраться до воды. Угрюмый солдат с перевязанным левым плечом провел Кожевникова к окну и здоровой рукой ткнул в нужном направлении.

— Там есть выход со стороны внешнего вала. Он полуразрушен, но пролезть можно. Только и немцы об этом знают. Пулемет у них там всегда стоит. Никто из наших не вернулся.

— Ладно. Разберемся.

Волошина он не предупредил — либо отговаривать снова будет, либо предлагать взять еще пару красноармейцев. Старшина считал, чем меньше народу, тем слабее вероятность быть обнаруженным противником. Кожевников сразу решил взять себе в помощь Мамочкина. Парень оказался смышленый, уже проявил себя должным образом, да и стрелял, как оказалось, неплохо.

Вдвоем они тихо пробирались сквозь темноту, царящую в подвалах. Идти было недолго, но Кожевников еще слабо ориентировался в казематах. Он чуть было не пропустил нужный поворот, как вдруг заметил слабое пятнышко света.

— Сюда! — позвал он Мамочкина, несущего пустые фляги.

По уверениям угрюмого солдата, враг сюда не совался и можно было не опасаться нарваться на неприятности.

Как и предупреждал солдат, они встретили часового, охранявшего этот проход в казематы на случай, если гитлеровцы вздумают послать штурмовую группу отсюда. Он расположился метрах в тридцати от выхода к Бугу, и любой, кто появлялся на светлом фоне проема, рисковал получить пулю. Многие другие проходы были разрушены бомбовыми ударами, а кое-где солдаты специально завалили их, чтобы не прорвался враг.

Часовой не спал и был начеку. Они поздоровались, перебросились парой фраз и пошли дальше. Кожевников слышал, как часовой за его спиной тяжело вздохнул — не верил, видимо, что старшине удастся вернуться живым.

Выход на поверхность действительно был разрушен, но человек легко мог пролезть в него. Кожевников аккуратно выглянул наружу. Берег Западного Буга скрывал густой туман, но фашисты бодрствовали. Явственно слышалась немецкая речь, можно было даже разобрать отдельные слова. В небо время от времени взлетали осветительные ракеты.

Кожевников рассчитывал с флягами подобраться к воде, а Мамочкин должен был прикрывать его огнем в случае обнаружения. Фляги с открученными крышками были заранее крепко связаны вместе веревкой, чтобы не создавать лишнего шума и наполнять их все разом. Оставленный длинный конец веревки позволял в случае опасности вытянуть их за собой из укрытия. Вода, конечно, расплескается, но что-то наверняка останется внутри.

Небольшое расстояние до реки, на пересечение которого в спокойной обстановке уходили считанные секунды, хорошо простреливалось фашистами. Преодолеть его необходимо скрытно, не издавая ни единого звука. Да и у воды следует быть предельно осторожным. Туман хорошо проводит звук, далеко слышно любой всплеск.

Кожевников снял поясной ремень и передал Мамочкину винтовку. Он оставался безоружным, но с трехлинейкой против немецкого пулемета все равно делать нечего.

Патрули немцев могли появиться даже на этом берегу, что тоже следовало учесть. Здесь старшина полностью доверял себя Мамочкину. Если тот заметит непрошеных гостей, то либо предупредит Кожевникова условным сигналом, либо сразу откроет огонь.

Кожевников полной грудью втянул утренний воздух, жестом показал Мамочкину готовность и проскользнул в проем, припал к земле, затаился. Первый маневр остался незамеченным с немецкой стороны, и он чуть сдвинулся вперед и снова застыл. Главное сейчас было не спешить, чтобы не выдать своего присутствия.

Потом он медленно, по-пластунски, начал продвигаться к берегу. Вверх взметнулась ракета, старшина вжался в траву. Когда яркая вспышка погасла, Кожевников продвинулся еще на несколько метров вперед. Новая ракета! Старшина замер. Он уже слышал, как плещется вода, накатываясь на берег Буга. Еще немного, и он коснется ее рукой. Желание поторопиться становилось нестерпимым. Обманчивая тишина окутывала, создавала ложное впечатление удачливости. Но за долгие годы службы Кожевников научился терпеть, ждать и не поддаваться волнению.

Наконец, его пальцы коснулись воды. Со всей осторожностью, словно обезвреживая неразорвавшуюся бомбу, старшина опустил в реку фляги. Они наполнялись! Он слышал, как заливается в их алюминиевые горлышки холодная вода, и боялся, что немцы на том берегу услышат. Слабое бульканье казалось ему шумным рокотом бурлящего водопада. Да и туман понемногу рассеивался.

Фляги постепенно тяжелели, уходя под воду по мере наполнения. Когда они скрылись под поверхностью реки, старшина потянул веревку и принялся вытягивать их. Тяжелый, драгоценный груз. В душе он радовался, что все удалось, прошло гладко, но теперь необходимо было доставить это сокровище целым. Сложно не расплескать воду, передвигаясь по-пластунски. Тем более крышки они предусмотрительно сняли — отвинчивание и завинчивание отняло бы слишком много времени. О том, чтобы отпить, утолить жажду самому, он сейчас даже не помышлял. Перед глазами стояла медсестра Женечка с мольбой: «Воды бы раненым…» И мать с грудным младенцем, и боевые товарищи…

Переборов внутренний порыв быстрым броском добежать до лаза в казематы, Кожевников пополз обратно. Но на этот раз ему не повезло.

До входа оставалось метра три, когда раздались крики на другом берегу. Кожевников понял, что его заметили. На пологой поверхности берега он представлял собой великолепную мишень, а потому вскочил на ноги и зигзагами рванул к лазу.

Позади раздался хлопок выстрела, затем застрочил пулемет. Мамочкин пальнул из винтовки, вызывая огонь на себя. Толку от его винтовки против пулемета было мало. Бег на три метра под обстрелом из МГ-34 — огромное расстояние. Но Кожевникову было сейчас наплевать на себя, он думал только о воде, которая выплескивалась из фляжек на гимнастерку. Донести! Хотя бы до лаза! Передать Мамочкину! Пуля больно ужалила его в ногу, и старшина, споткнувшись, повалился лицом вперед. Но, даже падая, он думал о воде и вытянул руки, чтобы не расплескать фляги. Пулеметная очередь вгрызлась в траву возле его головы. Одна пуля со звоном вошла во флягу, прошив ее насквозь. Из отверстий брызнули два фонтанчика.

Внезапно огонь с противоположного берега смолк. По раздававшимся с другого берега ругани и клацанью металла Кожевников догадался, что в пулемете закончилась лента. Судьба благоволила к нему! Давала ему несколько секунд, пока пулеметчики не начнут бить снова!

Стиснув зубы, превозмогая сильную боль в ноге, старшина вскочил и на одном выдохе преодолел опасное расстояние. Пока он бежал, прихрамывая, ему казалось, что спина его сделалась невероятно широкой, великолепной целью и в нее легко попасть с любого расстояния. Он почти физически ощущал, что сейчас сквозь намокшую от липкого пота гимнастерку ему между лопаток войдет немецкая пуля. Но все обошлось.

Кожевников подскочил к спасительному лазу, и руки Мамочкина втащили его внутрь.

— Воду береги, дурак! — закричал ему старшина. — Воду!

К ним уже бежали взволнованные красноармейцы.

— Старшина ранен, — только успел сказать рядовой, как они подхватили Кожевникова и потащили в глубь казематов.

Все смотрели на старшину с нескрываемым изумлением. Может, этими жалкими глотками Кожевников и не спас их, но он дал им надежду. Показал, что можно бороться за свою жизнь и жизнь своих товарищей.

Глава 12

На рассвете солдат погнали собирать убитых. Обычно этим занималась похоронные команды, но трупов по острову было так много, что они не справлялись. Погода стояла жаркая, и тела начинали разлагаться, распространяя по округе зловонный запах.

Матиас злился. Он считал, что, по совести, ему за проявленную ночью храбрость могли бы предоставить хоть какой-то отдых. Ведь это он, Матиас Хорн, своими решительными действиями спас многих солдат и заставил русских отступить. Но всем было наплевать. Пабст, будто забыв обо всем, равнодушно принял назад флягу и отправил их вместе с остальными выносить трупы.

— Ну и гнида же наш лейтенант! — кипел Матиас. — Одно слово — бесчувственная глыба.

— Ладно, пошли, чего уж там, — отозвался Карл.

Вокруг вперемешку лежали тела русских и немецких солдат. От вида мертвецов Матиасу стало дурно. Он много повидал их за эти несколько дней, но его все равно продолжало мутить. Настроение и без того было паршивым, и даже завтрак с горячим кофе и хлебом с малиновым джемом не смог его улучшить.

— Я думал, что тебе после этого дадут Железный крест, — заявил Риммер, когда они с трудом укладывали на носилки тело немецкого солдата. Одна нога мертвеца была согнута в колене, и казалось, что он улегся отдохнуть, если бы не белое, как мел, похожее на маску лицо.

— Дождешься от Глыбы, — сплюнул Хорн, брезгливо вытирая руки о китель.

Риммер перевернул труп мертвого русского, из огромной дыры в голове на землю полилась темно-бурая масса. Матиас зажал нос. Риммер, нисколько не смущаясь, снял с головы покойника пилотку и принялся деловито вытаскивать звездочку.

— Тебе это зачем? — Матиас удивленно посмотрел на приятеля.

Риммер ухмыльнулся, выудил из кармана еще несколько звездочек и, положив к ним новый трофей, с довольным видом протянул руку к Матиасу. На ладони поблескивало штук десять красных звездочек.

Матиас поморщился. Ему стало противно от цинизма приятеля. Все это отдавало нехорошим душком.

— И ты будешь всякий раз снимать их эмблемы и таскать с собой?

— Угу, — спокойно сказал Риммер, снимая звездочку с пилотки другого трупа.

— А что ты потом будешь с ними делать?

— Не знаю еще, не придумал. Может, посоветуешь чего?

— Пошел ты, Карл, — зло огрызнулся Матиас. — Не по мне это.

— Как знаешь, — откликнулся Риммер. Он был похож на грибника, отправившегося ранним воскресным утром погулять в лес.

— Господи, как же они воняют! — вдруг выругался Карл. — А этот, гляди, обосрался.

— Эй, не отлынивать там! — прикрикнул на них Пабст. — И жетоны с наших снимать не забывайте.

— Козел, — прошептал Риммер и повернулся к Матиасу: — Давай вон того возьмем, он вроде полегче будет.

Ближе к полудню непонятно откуда появились русские бабы. Они шли, держась вместе, испуганно поглядывая на пехотинцев. Рядом с ними топали ребятишки, крепко держась ручками за широкие длинные юбки. Матиасу русские напоминали цыганок Бабы выискивали офицера постарше и, увидев капитана-артиллериста, обступили его и принялись что-то бормотать, указывая в сторону моста. Капитан, брезгливо отстранившись от них, пытался вырваться из окружения, но не тут-то было.

Солдаты, наблюдая эту картину, покатывались со смеху. Наконец, капитан достал из кобуры «вальтер» и принялся им размахивать. Бабы с всхлипываниями отстали и начали выискать другую «жертву».

— Чего они хотят? — Матиас проводил их взглядом.

— Чтобы их пустили трупы забрать и похоронить, — ответил стоявший рядом с Хорном худощавый ефрейтор.

— И что?

— Да пусть берут, кому они нужны! — хмыкнул ефрейтор. — Им же никто не запрещает.

Бабы сначала ходили с опаской, а потом несколько осмелели и начали выпрашивать еду. Глядя на них, Матиас вдруг вспомнил свою мать и то, как она постарела за последний год. Порывшись в ранце, он вытащил несколько галет и протянул ближайшей женщине.

Риммер не одобрил его действий.

— Перестань их кормить! — искренне возмутился он.

— Мы разбомбили их дома, лишили их крова, убили мужей и теперь несем некоторую ответственность за них. Ты так не думаешь?

— Ты идеалист, Матиас, — скучающе зевнул Карл. — Скоро их всех сгонят в кучу и отправят работать, чтобы не клянчили тут. Мы — раса господ, и это они должны нас кормить. Поверь, дружище, скоро так и будет.

Матиас не стал спорить.

Небо наполнилось тревожным гулом. Бабы под общий смех разбежались. Совсем низко над землей пролетели бомбардировщики. Казалось, протяни руку, и можно дотронуться до крыла.

Риммер задрал голову:

— Летят добивать Цитадель. Значит, и нам скоро предстоит работенка.

— Трупы убирать, — проворчал Матиас, — вот наша работенка.

Глава 13

Пуля, попавшая Кожевникову в ногу, прошла вскользь, вырвав небольшой кусок мышцы. Рана была болезненная, но несерьезная. Женечка обработала ее и перевязала. Старшина слегка хромал, что не мешало ему, однако, воевать наравне со всеми.

И снова начались ожесточенные бои. Красноармейцы по очереди выбирались наверх и отстреливались от наступающего врага. Бойцы устроили огневые точки в амбразурах, окнах — везде, где была хоть какая-то щель. Осторожные немцы теперь действовали по-иному. Они подкрадывались и бросали внутрь «колотушки». Красноармейцы быстро нашли способ борьбы с ними. Под окна были положены приволоченные из разбитой казармы матрасы, и немецкая М-24, влетая в окно, не закатывалась куда-нибудь в угол, а мягко приземлялась на матрас. Тех нескольких секунд, через которые происходил взрыв гранаты, солдатам хватало, чтобы выбросить ее обратно в окно, отплатив врагу его же монетой.

Немцы старались убирать своих убитых, дабы не давать русским разжиться патронами и водой, но не всегда успевали или не могли вытащить из зоны обстрела. Иногда красноармейцам удавалось совершать вылазки, чтобы обыскать трупы. Пара бойцов выбиралась наружу, остальные стояли настороже, готовые применить оружие. Риск был оправданным. Порой собирали неплохой «урожай» — патроны, фляги с водой, кое-какая еда, бинты.

И все равно это были крохи. Люди страдали от жажды и голода. Двое тяжелораненых умерли, их тела оттащили в глубь казематов. Грудной ребенок постоянно плакал, у его матери не было молока. Трофеи тщательно распределялись капитаном Волошиным поровну, исключение делалось лишь для раненых и женщин.

Иногда становилось тихо, и только редкие выстрелы раздавались наверху, в крепости. Но тишина не давала успокоения. Она предвещала новый, возможно, еще более жестокий бой.

Не все участки крепости простреливались немцами. Кожевников часто замечал через амбразуру других советских солдат: иногда это была маленькая группа красноармейцев, иногда боец-одиночка. Воспользовавшись затишьем, они либо передислоцировались, либо пытались выбраться из крепости. Судя по внешнему виду этих солдат, положение их мало отличалось от существования людей капитана Волошина.

Оборонять казематы пока получалось, благо они были хорошо приспособлены для этого. Но сколько можно продержаться тут? Еще день, два, неделю? Ситуация с казармой и гаражом повторялась, только силы советских бойцов иссякали теперь гораздо быстрее.

Не выходившие на поверхность женщины и раненые не различали дня и ночи, да и из бойцов никто уже не мог сказать, какое сегодня число. Люди, находившиеся в казематах, стали больше походить на иссохшие мумии, чем на человеческие существа. Волошин пытался убеждать их, что до прихода Красной Армии осталось продержаться совсем чуть-чуть, но вера в помощь со стороны таяла, ощущение безысходности нарастало, а из-за догадок, что партия и товарищ Сталин бросили их на растерзание врагов, становилось еще горше.

Рана Кожевникова постепенно затянулась, но от постоянного голода и жажды он, как и все остальные, обессилел и едва волочил ноги. Заслышав выстрелы, он вздрагивал, хватал винтовку и тащился наверх, каждый раз надеясь, что удастся захватить фляги и хлеба.

Если перебороть чувство голода еще удавалось, то жажда сводила людей с ума. Одна из женщин сперва впала в депрессию, затем с ней случилась страшная истерика, и она кидалась к солдатам, падала на колени и умоляла пристрелить ее. В том, что это только начало, было понятно всем. Дальше начнут сдавать нервы у бойцов. Женечка обняла несчастную, прижала ее к себе и гладила по голове, приговаривая:

— Потерпи, родненькая, сейчас наши придут, водички принесут.

Кожевников в очередной раз подивился стойкости этой хрупкой девушки.

Но очередная попытка набрать воды провалилась. Двое храбрых солдат смогли доползти до реки — немцы незаметно наблюдали за ними из укрытия, не выдавая своего присутствия, но когда фляги были наполнены и солдаты, сжимая в руках бесценный груз, оказались у лаза, их расстреляли из пулемета. Смельчаки замертво упали всего в полутора метрах от входа в казематы, и поджидавшим их красноармейцам оставалось только с отчаянием смотреть, как вытекает вода из валяющихся так близко фляг. Фашисты смеялись на другом берегу, выкрикивая: «Иван… ти есть дурак», и стреляли каждый раз, когда кто-то пытался дотянуться до фляжек. С немецкой стороны работал снайпер, пресекая любые попытки высунуться из лаза. Несколько раз он мог убить смельчака, но расчетливо пускал пулю всего в паре сантиметров от его головы, вынуждая прятаться. Для скучавших в засаде немцев это была игра, они развлекали себя, находясь в полной безопасности.

Кожевников предлагал Волошину поговорить с женщинами — здесь, в казематах, ни им, ни младенцу не выжить, а в плену хотя бы появлялся шанс. Капитан долго противился, но потом внял голосу разума. Женщины, измотанные такими нечеловеческими условиями, что и не каждый мужик вынесет, после долгих уговоров согласились. Только медсестра Женечка наотрез отказалась, сказав, что не бросит раненых. С ней спорить не стали, она приняла решение, а в твердости ее характера никто не сомневался.

Было еще раннее утро, и солнце только начинало вставать, но, проведя столько времени в темноте, женщины жмурились, будто глаза им слепили яркие лучи. Черный долго искал что-нибудь, похожее на белую тряпку, но где ее было взять в этой грязи? Решили, что немцы и так женщин не тронут.

С тяжелым сердцем смотрел Кожевников, как медленно брели они по двору, поддерживая друг друга. Они шли в неизвестность, и старшина искренне надеялся, что все у них сложится хорошо. Им придется провести некоторое время в плену, но скоро подойдет Красная Армия и освободит несчастных.

Он видел издали, как обеих женщин и младенца окружило несколько немецких пехотинцев. Их не били, обращались с ними обходительно, сразу протянули фляжки с водой. Вероятно, их ужасающий вид тронул даже сердца гитлеровцев. Один из пехотинцев аккуратно принял от едва стоящей на ногах мамаши плачущего младенца и держал его осторожно, покачивая и стараясь успокоить.

Никто не стрелял.

И вдруг один из красноармейцев бросил винтовку, выпрыгнул из окна и с поднятыми руками направился к немцам.

— Еремеев! — одновременно закричали несколько бойцов. — Назад!

— Нате вам, — состроив кукиш, зло пробасил Еремеев. — Сами тут сидите, подыхайте, а мне все давно понятно.

— Стой, дурак! — зашипел Волошин, но парня уже заметили немцы. — Стой, пристрелю!

Волошин потянул из кобуры пистолет, но Кожевников остановил его:

— Если сейчас начнется пальба, женщин может зацепить…

Капитан, помедлив, понимающе кивнул и громко выкрикнул солдатам:

— Не стрелять! — И уже тише, стараясь скрыть негодование: — Пусть идет, черт с ним.

Старшина оглядел остальных солдат, опасаясь, что струсивший Еремеев посеет сомнения в их головы и кое-кто из них, сломленный врагом, может повторить поступок предателя. Но красноармейцы, не отрываясь, следили за Еремеевым, провожая его мрачными, осуждающими взглядами. Тот был в одной нательной рубахе и галифе. Ноги обмотаны портянками, закрепленными проволокой. Бритая голова, на которой только начал прорастать темный ежик

Ему оставалось пройти до немцев метров семь, когда раздался одиночный выстрел. Пуля с чмоканьем вошла в землю рядом с его правой ступней. Еремеев остановился.

— Tanzen! — выкрикнул один из гитлеровцев. Еремеев, не разумея, что от него хотят, сделал шаг вперед. Следующая пуля ударила возле его ног, и он подпрыгнул. Пехотинцы заулюлюкали, жестами показывая ему, чтобы он танцевал. Они знали, что красноармейцы из казематов не откроют огонь, пока среди них русские женщины, и чувствовали себя безнаказанно.

Еремеев несколько раз подскочил на месте, приседая, выбрасывая ноги в стороны и прихлопывая себя ладонями по коленям, но подошедший немецкий офицер не только быстро прекратил этот концерт, но еще и пехотинцев отругал. Конечно, не гуманность к пленнику заговорила в нем — офицер понимал, что подобные представления лишь оттянут момент капитуляции остававшихся защитников крепости, а вот показное хорошее отношение может этот процесс ускорить.

Когда немцы с женщинами и Еремеев исчезли из поля зрения и красноармейцы спустились вниз в казематы, старший лейтенант Черный обратился к Волошину:

— Товарищ капитан, надо выбираться отсюда.

— Не может быть и речи, — резко оборвал капитан. — Мы бойцы Красной Армии и биться с врагом будем до конца.

Кожевников слышал их беседу и знал, что мысли об оставлении этого очага обороны бродили не только в голове Черного. Многие солдаты уже давно тихо переговаривались о прорыве.

— Я не о бегстве посудачить тут решил! — разгорячено произнес Черный. — Если мыслить стратегически, мы скорее пользу принесем в более укрепленном месте, чем в этой дыре, которую не сегодня завтра возьмут! Здесь мы бесполезны! А там сможем влиться в крупные группы, до майора Гаврилова доберемся. Сплотимся и будем бить врага, а не только огрызаться на атаки фашистов.

С Черным согласился старший лейтенант Мельников. Ему было очень плохо, нога гноилась, и Женечка серьезно опасалась — как бы не началась гангрена.

— Начальник штаба, он и есть начальник штаба, — одними губами произнес он, но Волошин расслышал.

— Разговор окончен! — вскипел капитан. После позорного бегства Еремеева он явно переживал, что солдаты выйдут из-под его контроля. — Первую же попытку выйти из каземата буду расценивать как решение сдаться врагу и расстреляю! — И добавил жестко: — Любого…

— Мне-то что, — спокойно возразил Мельников. — Обо мне можете не беспокоиться, я и встать-то не смогу.

Спокойный тон старшего лейтенанта остудил Волошина. Ясно было, что ему тяжело, что ответственность его велика и именно с него спросит потом командование, когда их освободит Красная Армия.

Он молча отошел в сторону, сел возле коптилки и принялся чистить свое оружие. Нервы у всех расшатались, и капитан не был исключением, поэтому продолжать спорить с ним, по крайней мере сейчас, бесполезно. Черный решил поговорить с Волошиным позже, когда улягутся страсти, но судьба распорядилась иначе.

Ближе к вечеру начался очередной обстрел, и все, кто еще мог держать оружие, бросились наверх. Подобравшиеся с фланга фашисты закидали амбразуры гранатами. Все М-24 удалось выбросить обратно, кроме одной. Волошин кинулся за упавшей гранатой, его нога зацепилась за матрац, и капитан споткнулся. Граната взорвалась у его головы, не оставив ему шансов. Погиб он мгновенно. От этой же гранаты получил легкое ранение стоявший рядом Мамочкин.

Бой разгорелся с новой силой. Снова летели в окна «колотушки», и снова их выкидывали обратно. Когда не успевали, раздавались оглушающие взрывы, осколки и куски кирпича летели в разные стороны. Все вокруг наполнилось удушающей гарью. Кожевников решил занять позицию возле углового окна, откуда обзор был лучше и можно было отстреливать подкрадывающихся с гранатами фашистов, когда услышал немецкую речь. Несколько гитлеровцев тихо переговаривались между собой. От дыма у старшины жутко драло горло, хотелось прокашляться, но он сдержался.

Разговаривающих немцев он не видел, а высунуться из окна было рискованно. Немцы были совсем рядом, где-то под окнами. Кожевников достал из-за ремня одну захваченную в боях гранату М-24, которую берег на крайний случай, положил рядом с собой. Надо было отвинтить крышечку на рукояти, дернуть шнур и бросить «колотушку», но он решил повременить. Если удастся пристрелить нескольких у стен здания, можно рассчитывать на трофеи и воду.

Кожевников замер, выжидая. За окном раздавались взрывы и хлопки советских винтовок и немецких карабинов. Иногда слышались очереди из ППШ и МП-40.

Немцы вдруг открыли массированную стрельбу из всех стволов, и старшина наконец увидел фигуры прятавшихся немцев. Они проскользнули вдоль стен, вжимаясь в них и низко пригибаясь. Разглядеть их из других окон было практически невозможно. Мелькнули каски, старшина чуть высунулся, рискуя получить пулю, и увидел, кого прикрывали фашисты такой адской пальбой — на спине одного из кравшихся под окнами гитлеровцев был закреплен громоздкий баллон. Огнеметчик! Если он пустит внутрь помещения широкую струю бушующего пламени — никому из красноармейцев не уйти живым. Всех спалит жаркий огонь, жадные языки его проникнут в любые щели, обойдут любые препятствия!

Кожевников присел у окна и проверил винтовку Два патрона. «Не так уж и мало с такого-то расстояния, — подумал он. — Главное, успеть выстрелить, не попасть под шальную пулю».

Он набрал в легкие воздуха, выдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Раз, два, три! Резко вскочив, высунулся из окна, поймал в прицел баллон и плавно нажал на спусковой крючок-

Баллон взорвался, превратив огнеметчика в факел. Огонь мгновенно поглотил его, взметнулся ввысь. Живой человеческий факел принялся метаться, истошно вопя. От его надрывного крика кровь стыла в жилах. Находившиеся рядом с ним пехотинцы, получив хорошую порцию огненного душа, катались по земле, пытаясь сбить с одежды пламя.

В воздухе витал отвратительный запах паленого мяса. Стрельба на мгновение стихла, обе противоборствующие стороны опешили. Это был самый удачный момент. Кожевников что есть силы крикнул:

— Давай! Огонь!

Красноармейцы услышали его, открыли такую пальбу по засевшим напротив противникам, что заставили тех залечь и не высовывать носа. Группа фашистов, сопровождавшая огнеметчика, на некоторое время осталась без прикрытия.

— Режь их! — прохрипел Кожевников. — Никто не должен уйти!

Он первым выпрыгнул в окно, всадил нож в ближайшего немца, закончив его мучения. Сорвал с него ранец, флягу и сухарную сумку, бросил их внутрь здания в окно. Рядом выскочили еще двое бойцов во главе с Черным.

— Дави гадов! — шипел сквозь зубы старший лейтенант, вонзая штык в спину попытавшегося убежать гитлеровца.

Меньше полминуты потребовалось бойцам, чтобы перебить четверых немецких пехотинцев. Нужно было скорее убираться, ибо немцы возобновили стрельбу. Пули вбивались в стены, дробя кирпич. Мгновением позже бойцы были втянуты товарищами внутрь казематов. Старшина сел на полу и прижался спиной к стене, пытаясь отдышаться. Заметив Черного, показал ему большой палец. Старший лейтенант улыбнулся в ответ.

На этот раз им повезло. С трупов немцев были добыты хорошие трофеи. Четыре банки мясных консервов, хлеб, две банки датских шпрот, упаковка галет, спички и перевязочные пакеты. Плюс четыре полные фляги. Правда, при осмотре выяснилось, что в одной из них не вода, а шнапс, но это только порадовало — спирт был крайне необходим для обработки ран.

— Такого улова нам давно видеть не приходилось, — торжествующе потирал руки Кожевников.

— Ловко ты сработал, Митрич! — Черный так бурно радовался трофеям, что старшина даже смутился.

— Да чего уж там, Аким, — он пожал плечами. — Как все я.

— Ладно, не скромничай, — ухмыльнулся Черный, поднял винтовку и встал около окна. — Опять полезли… К бою!

С большим трудом отбив последнюю атаку, бойцы спустились в подвал. Все было ясно без слов — теперь, после гибели Волошина, командование подразделением перешло к старшему лейтенанту Черному, единственному тут офицеру. Раненый Мельников был не в счет.

Все ждали решения и смотрели на старшего лейтенанта в ожидании. В казематах воцарилась тишина. Каждый понимал, что предстоит нелегкое дело — любой может погибнуть при прорыве, но оставаться тут еще хуже.

— Готовимся к прорыву, — сухо сказал Черный. — Для раненых соорудить носилки.

— Тяжелораненых не дотащите, — ответил Мельников. — Только себя подставите под пули. Вы идите, а я с ними останусь.

— Тебя не брошу, — категорично заявил Черный. — Даже не думай. Без твоей головы нам не обойтись.

Мельников наотрез отказался уходить. Остальные раненые, которые не могли передвигаться самостоятельно, тоже решительно воспротивились тому, чтобы красноармейцы рисковали из-за них целью предстоящей операции.

— И как вы нас под пулями потащите? — сказал один из них едва слышным голосом. — Да вас всех уложат. А вы еще повоевать должны и за всех нас отомстить.

Остальные согласно закивали.

В итоге решили прорываться без раненых, но Мельникова Черный уломал-таки. Но вот Женечку уговорить не удалось. Она упиралась и слушать ничего не желала.

— Ладно, — сдался наконец Черный. — Оставляю тебя с ранеными и даю тебе двух бойцов. Вы получаете все, что удалось добыть из провизии, и воду. При первой же возможности мы за вами вернемся.

— Митрич, ты у нас старый стратег, пойдем наверх посовещаемся, — позвал Черный Кожевникова.

Они обсудили ситуацию и решили выдвигаться на рассвете. Обычно в это время обстановка была спокойной. Ночь и рассвет — моменты затишья, отдыха. Немецкие часовые, конечно, всегда настороже, но в эти часы клевали носом и могли не сразу прочухаться.

Красноармейцы также учитывали, что на башне сидит пулеметчик, но если двинуться сразу влево, то метров через сто они уйдут из сектора обстрела. Однако легко было сказать — пробежать сто метров, но как они это сделают — измученные, еле волочащие ноги, да еще с раненым Мельниковым. Его нужно было тащить только на носилках или на чьей-то спине, сам бы он не доковылял.

Незадолго до прорыва Кожевников пошел навестить раненых.

— Возьмите, ребята. — Он передал двум остававшимся с ними бойцам россыпь патронов.

— А вы как же, товарищ старшина? — забубнили солдаты.

— Мы себе найдем, не беспокойтесь. И берегите нашу красавицу Женечку.

Кожевников понимал, что долго эта хрупкая девчонка не вытянет, и искренне надеялся, что силы Красной Армии уже на подходе и их всех скоро вызволят отсюда.

— Не надо тебе, дочка, оставаться тут. — Отведя ее в сторону, он еще раз попытался уговорить девушку уйти с ними.

— Нет, товарищ старшина, тут мое место, — вытирая слезы и стыдясь их, проговорила Женя.

— Нам пора, — объявил Черный. — Давайте собираться.

Все обнялись, попрощались друг с другом. Кожевникову хотелось сказать что-то одобряющее этим мужественным людям, и особенно отважной медсестре Жене, но слова застревали в горле. Страшно было даже себе представить себе, что ждет их, если помощь не поспеет вовремя.

— Выходим! — приказал Черный и добавил напоследок: — Учтите, если кого подстрелят, у нас не будет возможности вернуться, так что желаю нам всем удачи.

Всего на прорыв шло чуть больше тридцати человек

Мельникова положили на импровизированные носилки, сооруженные из двух досок, найденных в катакомбах. Двое солдат аккуратно несли его. Сам Мельников лежал, вооруженный табельным ТТ, готовый в любой момент начать стрельбу. Кожевников шел сзади. Он обзавелся МП-40 и шестью запасными магазинами к нему.

Решили продвигаться короткими бросками. Первой целью была казарма, стоящая неподалеку. Наблюдая за ней несколько дней кряду, стало ясно, что немцев в ней нет. Там можно укрыться в случае чего. Главное — преодолеть простреливаемые сто метров, потом будет полегче. Не исключалась возможность, что и дальше они наткнутся на немцев, но выхода другого не было. Разведданных у них не имелось, и приходилось действовать вслепую.

— Бегом! — скомандовал старший лейтенант, и они, пригибаясь, помчались вперед. Тяжелее всего приходилось бойцам с носилками.

Заметили их не сразу. Маленькому отряду удалось одолеть половину пути, когда гитлеровцы открыли по ним огонь. Солдаты ускорили темп. Кожевников обернулся и на бегу дал короткую очередь в том направлении, откуда велась пальба. Неподалеку взорвался снаряд, окутав все черным дымом.

— Минометы, твою мать! — вскричал старший лейтенант. — Они накрывают нас минометами! Живее, иначе нас всех перемолотят!

Снаряды начали ложиться кучнее, выбрасывая вверх комья земли, разлетаясь осколками. Трое солдат упали замертво.

— Держать темп! Быстрее за угол! Эй, с носилками, шевелитесь!

Кожевников немного приотстал, прикрывая огнем солдат. Черный от угла замахал ему рукой:

— Митрич, скорее!

Пулеметный и минометный огонь усилился. Гитлеровцы отсекали старшину от угла казармы, не давали ему прорваться к своим. Старшина попытался укрыться за крыльцом казармы, но и там пришлось тяжело. Он отстал от своего отряда и самостоятельно не мог выбраться из этой передряги. Патронов и мин немцы не жалели. Огонь стал настолько плотным, что невозможно было высунуть головы.

— Уходите! — закричал старшина. — Уходите без меня! Я прорвусь как-нибудь!

Немцы перенесли огонь чуть правее, пытаясь достать основной отряд, и Кожевников решил воспользоваться этим, вскочил и зигзагами понесся вдоль стены. Пули вгрызались в кирпич позади него, он чувствовал за спиной дыхание смерти. До угла осталось добежать совсем немного, когда некая неведомая сила подняла его в воздух и бросила на землю. Он потерял сознание.

Глава 14

Риммер оказался прав — их роту действительно кинули на зачистку Цитадели. Русских, защищавших Тереспольские ворота, перебили несколько дней назад, но еще много красноармейцев пряталось в кольцевых казармах, казематах, катакомбах и прочих развалинах Центрального острова. Это была тяжелая работа, что Матиас ощутил достаточно быстро.

Смерть могла поджидать повсюду. Пуля, выпущенная снайпером из амбразуры, граната, брошенная из подвала. Можно было попасть в засаду или легко напороться на мину. Русские, как тараканы, расползлись по территории и сдаваться не собирались.

Из уст в уста передавалась история о запертых в начале войны на территории Цитадели в здании церкви немецких пулеметчиках. Они сидели там без огневой поддержки, связи, провизии. Им приходилось отчаянно отбивать яростные атаки русских. Эти геройские ребята просидели там несколько дней. Их так и не вызволили. Они погибли.

— Представляешь, Матиас, что им пришлось пережить? — восхищался ими Риммер. — Настоящие герои! Настоящие немцы! Без жратвы, без воды просидели там целых несколько дней. Они отчаянно сражались и показали этим тупоголовым болванам, что такое настоящая арийская кровь!

Матиас даже представить боялся, как можно выдержать такой срок без поддержки основных сил. Страх и отвага, безумие и безрассудство! Они действительно настоящие герои, эти храбрые парни.

Здесь, в Цитадели, Матиас постоянно испытывал страх. Самым жутким было пересекать открытые пространства. Ему казалось, что в каждом окне прячется ствол и каждая выпущенная из него пуля — его. Они передвигались перебежками, подстраховывая друг друга. Пока один пересекал опасное место, другой судорожно всматривался в черные проемы окон, готовый стрелять на любое движение в них.

Два очага сопротивления они уже успели погасить. Действовали всегда одинаково — забрасывали окна или опасные проходы гранатами, выжигали струями пламени из огнеметов, а когда дым рассеивался, заходили внутрь и добивали оставшихся в живых из стрелкового оружия.

Чего только Матиас не насмотрелся здесь! Он видел оторванные головы и конечности, вспоротые осколками животы. Но сильнее всего ужаснули его тела мертвых детей. Впервые наткнувшись на изуродованный труп маленького ребенка, он потом долго блевал под дружный смех сослуживцев.

Однажды при нем застрелился советский офицер. Пехотинцы ворвались в подвал и едва не выскочили оттуда из-за тяжелого смрада. Фонари высветили в полутемном помещении груду трупов. Сверху лежал живой русский. Его сперва приняли за мертвеца, но мертвец вдруг пошевелился. Пехотинцы вскинули карабины, но человек опасности не представлял. Он был ослаблен и изранен настолько, что едва мог двинуться. Приподняв голову, он окинул их мутным взором. Потом вдруг вскинул руку с зажатым в ней револьвером и, прежде чем кто-то успел среагировать, приставил ствол ко рту и нажал на спусковой крючок.

Голова офицера безжизненно упала, изо рта полилась густая струя крови. Остолбеневший Матиас стоял и не мог оторвать взгляда. Ему казалось, что он видит, как из развороченного затылка лениво поднимается дымок…

— Сэкономили патроны, — гнусаво пробубнил Риммер. Он явно храбрился.

Вонь в подвале стояла такая, что пехотинцам пришлось зажимать пальцами носы, но им необходимо было проверить все закоулки. Карл потянулся к фуражке мертвеца, чтобы снять с нее звездочку для коллекции, но перехватил суровый взгляд Матиаса.

— Не ты же его пристрелил, — остановил его Хорн.

— И что? — невозмутимо осклабился Карл. — Не будь он таким шустрым, я бы его сам продырявил.

— Но не продырявил же, — настаивал Матиас.

— Ты прямо как моя мамочка, — скривился Риммер. — Вечно она меня погоняла: «То не делай, это не бери, зачем стекло разбил».

— Я тебе не мамочка, — ответил Матиас. — Я твоя совесть.

— Что?! — удивленно вскинул брови Риммер и даже убрал пальцы от носа. — Ты моя совесть?

— Да. Не даю тебе опуститься на самое дно. Потом меня поблагодаришь еще.

Риммер скорчил гримасу, но промолчал.

Они осторожно пошли дальше по темным помещениям. Риммер держался в стороне от Матиаса и всем видом своим показывал, что ему глубоко наплевать на существование приятеля. Он явно обиделся, но Хорн никак не мог взять в толк, почему тот не понимает очевидных вещей и ведет себя словно средневековый вандал.

Матиас снова представил закованных в латы средневековых рыцарей. Тогда еще существовали такие понятия, как честь, долг, благородство и милосердие. На этой войне все проще. Не питай иллюзий, не морализируй, не жалей. Просто убивай. Делать это оказалось проще, чем Хорн изначально думал. Нажимаешь на спусковой крючок, и все, дело сделано. Отбрось переживания. Перед тобой враг, а истреблять врага — твоя работа. И неважно, в каком он обличье: солдат, женщина, ребенок, древний старик. Стреляй! Думать за тебя будут твои командиры.

— Карл, — позвал приятеля Матиас, но тот сделал вид, что не слышит. — Карл!

— Чего тебе? — неохотно отозвался Риммер.

— Не злись на меня.

— А с чего я должен на тебя злиться? Вовсе не злюсь, — ответил Карл, но вид его утверждал обратное.

— Просто мне показалось, что мы начали черстветь на этой войне, — попытался высказать свои переживания Матиас. Ему было сложно выразить одолевавшие его чувства, но он искренне надеялся, что Риммер его поймет.

— Идет война, дружище, тут нет места для жалости, — стал объяснять ему собственную позицию Карл. — Даже этот полудохлый комиссаришка представлял опасность. Они все тут сумасшедшие, разве ты не понял? Мы с тобой среди сумасшедших! Они сидят по подвалам, морят себя голодом и не выходят, хотя ясно понимают, что война проиграна. Ты погляди, как они засрали мозги своим женам и детям. Те тоже сидят по казематам, и нам с тобой приходится их оттуда вылавливать. Это безумная страна! Я не зверь и не хочу убивать женщин, пусть даже они неполноценные существа. Но эти ублюдки сами толкают меня на это! У нас с тобой нет выбора. И если ты хочешь жить, то сначала стреляй, а потом смотри, куда попал. И вообще, тут такая вонь. Хер с ними, с этими славянскими ублюдками, пошли отсюда.

Они выбрались из подвала на свежий воздух. Гнетущее чувство, что служба в вермахте идет не так, как он себе представлял, не покидало Матиаса. Наоборот, оно еще более усилилось. Он не думал, что будет расстреливать женщин, стрелять в спины и забрасывать гранатами подвалы, где прячутся дети.

— Эй, чего встали? Вперед! — прикрикнул на них Пабст. — А то ночью у меня тут будете ползать.

— Вот они должны думать, — указал на Глыбу Риммер, — а мы выполнять. Все просто.

К ним подошел ефрейтор Гельц, высокий несуразный баварец, ростом больше двух метров. Над ним постоянно все насмехались, ибо ему в русских казематах с низкими потолками было тяжело передвигаться и приходилось сгибаться почти пополам. Набил он себе там шишек. В конце концов его перевели во взвод охраны, чему Гельц был несказанно рад. Одно дело — ползать по подвалам, рискуя нарваться на мину или пулю, и совсем другое — охранять баб и полуживых красноармейцев.

Все, что творилось в крысиных норах Цитадели, постепенно обрастало всевозможными слухами и сплетнями. Каждый рассказчик, выпучив глаза, утверждал, что все это происходило именно с ним — или как минимум на его глазах.

Слухи ходили разные, и от некоторых кровь стыла в жилах.

Поговаривали, что в кольцевой казарме засел отряд русских, которые не убивают захваченного пехотинца сразу, а берут в плен и, постепенно отрезая у него плоть, пожирают человечину. Рассказчик уверял, что случайно наткнулся в подземелье на аккуратную горку черепов, после чего бежал оттуда без оглядки.

Другой убеждал всех, что видел горбатого бородатого мужика, который передвигался на четвереньках, а на спине у него был закреплен пулемет. За ним неотступно следовал похожий лицом на Сталина карлик. Заметив группу немецких солдат, мужик замирал, а карлик вскакивал ему на спину и палил из пулемета. Рассказчик предполагал, что бородатый мужик слепой и находит врагов по запаху, а карлик — внебрачный сын Сталина.

Еще был слух, что от крепости идет прямая подземная дорога до самой Москвы и русские так упорно сражаются, потому что должны защищать подземку. Кто первым найдет этот неимоверно длинный туннель, тому Фюрер лично вручит Рыцарский крест.

Матиас в подобную откровенную ерунду не верил. Риммер тоже считал, что всю эту муть придумывают мандражирующие свиньи, чтобы оправдать собственную трусость.

Ефрейтор Гельц, напротив, собирал всяческие слухи и с удовольствием их пересказывал. Он делал страшные глаза, размахивал руками, изображая отвратительных русских, ползающих, как пауки, по подвалам.

Вот и сейчас, подойдя к Матиасу и выпросив у него сигаретку, выждав некоторую паузу, доверительно сообщил:

— Слыхали, фрау мит автомат[2] снова объявилась.

— Ой, брось, — отмахнулся Карл, — начинается!

— Клянусь! — засуетился Гельц. — Фельдфебеля Зойцберга нашли с простреленным сердцем.

— Что с того? — фыркнул Риммер. — Мало ли у кого сейчас дырка в сердце? Вон сколько уже крестов в крепости.

Матиас совершенно не понимал, о чем идет речь. Заметив его удивленное лицо и узрев в Хорне свежую жертву, Гельц затараторил:

— Это какая-то полоумная русская баба. Живет, как крыса, в казематах и ходит с нашим МП-40. Вылезает всегда неожиданно, из разных нор и в разных местах. Отследить ее невозможно, но кое-кто из ребят успел на нее поглядеть.

— Тьфу, — сплюнул Риммер и картинно удалился.

Матиас, напротив, заинтересовался историей.

— Так вот, — увлеченно продолжил Гельц. — Она вся грязная, в рваном платье, коса развевается, и глаза горят дьявольским огнем. Но это не самое страшное. Она всегда попадает прямо в сердце! Каждая выпущенная ею пуля приносит смерть. Один выстрел — один покойник. Прямо как снайпер. Вот ее и прозвали «Фрау мит автомат». Дружок мой вместе с фельдфебелем Зойцбергом был, когда с ним беда приключилась. Он-то ее и заметил. Она пристрелила беднягу Зойцберга, нырнула в казематы, и след ее простыл.

— Опять вы прохлаждаетесь! — рявкнул проходивший мимо лейтенант Пабст. Матиас, увлеченный рассказом, даже не заметил появления Глыбы. — Где Риммер?

— Он ходил за боеприпасами, герр лейтенант, — быстро сориентировался Хорн. — Вон возвращается.

— Там найден замаскированный вход, — указал направление Пабст. — Риммер и Хорн — проверить.

Гельц, сославшись на дела, благоразумно слинял. А оба пехотинца отправились выполнять приказ.

Они еле протиснулись в этот узкий лаз. Не включая фонарика, прислушались. Тихо. Судя по всему, еще недавно тут был очаг сопротивления — сотни гильз, трупы русских солдат, стены оплавлены огнеметами и повреждены взрывами гранат. Живых здесь никого не было. Все живые перебрались в какое-то другое место.

— Пойдем отсюда, — шепотом сказал Риммер. — Не видишь, что тут никого?

— Подожди, смотри, какая вон там щель здоровая и вниз ведет.

— Хочешь залезть? — ухмыльнулся Риммер. — Мы и так по уши в грязи. Да и вдруг там какой-нибудь придурок сидит? У меня нет желания под пулю попасть. Скажем Глыбе, что все чисто, и пойдем дальше.

— Я думаю, надо проверить, — неуверенно произнес Матиас.

— Проверить? — усмехнулся Карл. — Ну, ты упрямец! Хорошо, будь по-твоему. Давай проверим.

Он вытащил из-за ремня гранату, дернул шнур, подождал пару секунд и бросил «колотушку» в проход. Где-то внизу гулко ухнуло, столб пыли вылетел из щели.

Матиас и Карл замерли, выжидая, пока пыль осядет. Они уже собирались уходить, когда Матиас уловил едва слышный звук

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Кто там может быть? — недоверчиво произнес Риммер и осекся. В глубине подвала действительно кто-то находился. Стоны были тихими, но теперь слышались ясно.

— Надо спуститься, — нерешительно предложил Матиас. — Если Глыба узнает, что там кто-то был и мы ему соврали, он шкуру сдерет.

— Может, еще гранату?

— Нет. Давай спустимся.

Они включили фонарики и стали пробираться. Дым и пыль почти рассеялись, подрагивающие лучи бегали по кирпичным стенам. Взору приятелей открылся широкий проход.

— Там, смотри, — Матиас указал на небольшую арку в подвале.

— Будь наготове, — шепнул Риммер и шагнул вперед.

Через секунду раздался его голос:

— Заходи, тут нечего бояться.

Матиас подошел ближе и остолбенел. В небольшом помещении среди лежавших в ряд мертвых русских сидела девушка в некогда белом, а теперь темно-буром от грязи и запекшейся крови медицинском халате. Всклоченные волосы, отрешенный взгляд, плотно сжатые губы. Девушка была молода и когда-то наверняка очень симпатичная. Но сейчас она напоминала огородное пугало.

Луч света фонарика снова скользнул по ее лицу, девушка подняла на них глаза. В них не было ни страха, ни тревоги. Матиаса поразили ее глаза — девушка смотрела на него с высокомерием и брезгливостью, как на грязное животное. И только тут Матиас заметил легкое движение ее рук! Девушка сжимала гранату М-24 и судорожно пыталась выдернуть шнур, но у нее не получалось — ослабевшие пальцы не слушались.

Все происходило, как в тумане.

— Граната! — истошно закричал Риммер. — Матиас, бежим!

Но Хорн уже выстрелил девушке в грудь, перезарядил карабин и снова выстрелил. Девушка откинулась на спину, глаза ее оставались открытыми. Граната вывалилась из ее рук, покатилась по полу.

Риммер что-то кричал, жестикулировал, крутил пальцем у виска, но Матиас не реагировал. В свете фонарика он неотрывно смотрел на лицо девушки, которую только что убил. У нее были большие, красивые глаза. Но теперь они были мертвыми…

— Может, это и есть фрау мит автомат? — донесся до него голос Риммера.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Кожевников почувствовал холод и открыл глаза. Кромешная тьма, ровным счетом ничего видно. Старшина было подумал, что ослеп, но вскоре глаза привыкли к темноте и понемногу начали различать расплывчатые очертания кирпичной кладки, закопченный потолок, мерцающий свет где-то вдалеке. Он находился в подвале, но как очутился здесь, не помнил.

— Есть тут кто? — тихо произнес старшина.

Голос был хриплым, в пересохшем горле першило. Кожевников прокашлялся, затем повторил вопрос чуть громче:

— Есть кто?

Ответа не последовало.

Издали доносились звуки канонады. Гулко ухали пушки, слышались взрывы. Кожевников приподнялся на локте, но даже от такого легкого движения голова закружилась, а тело заныло, будто его долго и усердно избивали.

Старшина попытался припомнить, что с ним стряслось и как попал сюда, но перед глазами рисовались лишь неясные контуры да размытые образы, словно зыбкое отражение на воде. Он провел рукой на ощупь — лежит на досках, укрытый чьей-то шинелью. Документы на месте, поясной ремень тоже, но оружия не было.

Послышались гулкие шаги, стук каблуков эхом разносился по подвалу. К нему кто-то направлялся. Старшина внутренне собрался, заметив в сумраке еле различимый силуэт.

«Если это фашист, задушу, — решил Кожевников. — А там будь что будет».

— Товарищ старшина, — раздался до боли знакомый голосок — Как вы тама? Слышу, очнулися?

Мамочкин! Он был искренне рад видеть этого немного неуклюжего парня, ставшего за несколько дней для него близким другом. Рядовой подошел и участливо посмотрел на Кожевникова.

— Где мы? — спросил Митрич.

— В катакомбах, — удивленно повел руками вокруг Мамочкин, словно это и так ясно и не стоит задавать глупые вопросы.

— В каких? — морщась от боли в голове, поинтересовался старшина.

— Да я толком и не знаю. Когда вы у казармы прикрывать наших стали, я тож чуть приотстал, на всякий такой случай. Ну, а когда вас минами накрыло, я подбежал и потащил вас. Смотрю — ступеньки! Их почти и видно не было. Ну и нырнули туды.

Кожевников слушал молча, в душе восхищаясь простодушием и храбростью верного Мамочкина. Паренек не только прикрывал его, но, увидев, что тот упал на землю, тут же бросился на выручку. А затем, не побоявшись немецких пуль, оттащил контуженого с линии огня. Вот ведь молодец!

— Спасибо тебе, Мамочкин. Геройский ты парень, — сказал Кожевников с благодарностью, затем спросил: — А дальше что было?

— Спустился я вниз, а тут тьма кромешная, и кто-то в нос мне винтовкой, значит, тычет. Я говорю: свои мы. А он так сурово: «Кому свои, а кому — чужие». Попытался ему объяснить, что старшина со мной и, мол, ранило его, помочь бы надо. Он других позвал, и вот оттащили вас в катакомбы. Тута наших солдат много.

— Сколько времени я без сознания пробыл?

— Да, почитай, неделю, а мож и поболе, — нахмурил лоб Мамочкин. — Тута разве разберешь? Вечная темнота и холод. Но вы в себя-то приходили иной раз, тока не понимали ничего…

— Крепко же меня приложило, — удивился старшина. — А что с отрядом Черного, не знаешь?

— Ушли они, кажись. Ведь договаривались, что ждать никого не будут. Может, и прорвались, а может, и нет. Там немец плотно из минометов бил. Ух, страху я натерпелся!

Старшина постепенно приходил в себя, его мутило, но в целом он чувствовал себя сносно. Он приподнялся и попробовал сесть, Мамочкин взял его под локоть и помог.

— Тут одни солдаты, — поинтересовался Кожевников, — или женщины, дети есть?

— Нема, — ответил Мамочкин. — Как я понял, были они тута, но двое деток померли и еще женщина одна, а остальных старший лейтенант вывел наружу. Сказал, что негоже им в норах сидеть.

— Что за лейтенант?

— Он тута за старшого. Анисимов фамилия его.

— Анисимов?? — изумился Кожевников. — Давай, помоги мне встать, и пойдем.

Мамочкин бережно придержал Кожевникова за талию.

— Ты меня, как девку-то, не лапай, — нахмурился старшина. — Дальше я сам.

Они шли по узким и темным коридорам, пока не оказались в большом помещении с низким потолком. Тут было достаточно светло, а вдоль стен стояли топчаны, на которых располагались солдаты. Посредине комнаты находился большой дощатый стол, на котором лежало различное оружие и россыпи патронов. За столом восседал старший лейтенант Анисимов и чистил табельный ТТ.

— О, Митрич, очухамши! — обрадованно воскликнул лейтенант, поднимаясь. — Здорово, герой!

Они обнялись.

— Присаживайся. Есть, поди, хочешь?

Кожевников кивнул. Он уже и не помнил, когда последний раз ел.

— Рядовой, распорядись! — приказал Анисимов, и Мамочкин куда-то убежал. Старший лейтенант кивнул ему вслед: — Хороший у тебя парень, грудью тебя защищал. Я хотел тебя вместе с другими ранеными положить, а он настоял, чтобы тебя отдельно поместили, и сам ухаживал за тобой все это время.

— Как вы тут? — поинтересовался Кожевников.

— Воюем. Ведем диверсионную деятельность в тылу врага, — угрюмо произнес старший лейтенант. — Мы, брат, тут в глубоком тылу. Немец зачистки постоянно устраивает, а мы отбиваемся.

— Рад буду вам помочь.

— Мне Мамочкин сказал, что Дарья погибла? — осторожно спросил старший лейтенант.

— Да.

Они помолчали.

— Ладно. Давай, Митрич, оклемывайся потихоньку, — после некоторой паузы проговорил Анисимов. — У нас каждый боец на счету. Ты нужен. Держаться надо, пока основные силы не подошли.

— Что же это творится такое? — закрыл лицо ладонями Кожевников. Вопрос Анисимова снова разбередил его душу. — Когда же это все закончится?!

— Скоро, Митрич, скоро, — успокаивающе произнес Анисимов. — Вчера вон ребята советские самолеты в небе видели. Мы им еще надерем задницу.

Подошедший Мамочкин поставил на стол закопченный котелок, в котором дымилась картошка в «мундире», запеченная в углях.

— Ешь, старшина, — сказал Анисимов. — Только извини, брат, соли у нас нет.

— Откуда все это? — поразился Кожевников.

— Наши ребята проход долбили. Тут сложная система катакомб, и мы ищем возможность перебраться чуть севернее, где вроде склады оружейные есть и уйти из крепости можно. Ребятки пробили стену, а там что-то вроде овощехранилища, и картошки аж на год. Вот ею, родимой, и питаемся. С водой вот только проблемы.

— С ней везде так, — вздохнул старшина. Несмотря на сильный голод, есть не хотелось. В горле стоял противный комок Но старшина понимал, что подкрепиться необходимо, иначе совсем с ног свалится. Кожевников выудил картофелину, вгрызся в нее зубами, почувствовав, как заныли распухшие десны.

В основном люди Анисимова устраивали вылазки, вели партизанскую войну. Потеряв счет дням и ночам, периодически выбирались из катакомб и отстреливали врага. Как позже выяснил Кожевников, Анисимов находился здесь с самого начала войны. Утром двадцать второго он бросился в казарму к своим солдатам, но по ней в этот момент ударили снаряды. Спасаясь от артобстрела, старший лейтенант побежал к казематам. Что происходило наверху, он только догадывался. О судьбе сына и жены ничего не знал и, чтобы не травмировать душу, попытался смириться с тем, что потерял их безвозвратно. Получалось у него это не очень, но он старался виду не подавать. Как-никак ему пришлось возглавить небольшой отряд, состоящий преимущественно из сосунков-первогодков.

Он и еще несколько бойцов укрылись в этом подвале и вели активные боевые действия. Видя, что здесь дают врагу серьезный отпор, сюда постепенно стали пробираться солдаты из разных частей крепости. Дисциплина тут была жесткая, приказания Анисимова выполнялись четко. Мамочкин рассказал, что старший лейтенант самолично расстрелял двух бойцов. Они вели пораженческие разговоры среди солдат, подбивали их сдаться. По закону военного времени Анисимов, не задумываясь, списал их в расход без суда и следствия. Разговоры быстро прекратились.

В основном здесь находились солдаты-срочники. Женщин и детей, как уже знал Кожевников из рассказа Мамочкина, Анисимов вывел после того, как два мальчика погибли. Один был тяжело ранен осколком и вскорости умер, а второй скончался от обезвоживания. Умерла и одна женщина, жена штабного офицера. Ей осколками посекло все лицо и раздробило бедро. Раны загноились, она потеряла много крови. Женщина промучилась неделю. Анисимов принял решение вывести женщин наружу. Что стало с ними в дальнейшем, никто не знал.

Несколько раз людей Анисимова атаковали крупные группы немцев, но все без толку. Лейтенант за время пребывания здесь уже хорошо ориентировался в подземелье, и найти его бойцов-диверсантов было практически невозможно. Да и не лезли сюда, в подземелье, фашисты — за каждым поворотом их поджидала мгновенная смерть. Однажды немцы попытались заминировать и подорвать выход. Их перестреляли, а у красноармейцев появилась трофейная взрывчатка. К тому же, если бы гитлеровцам удалось завалить выход, они бы этим мало чего добились. Из катакомб было множество выходов и лазов, о которых немцам ничего не было известно. Враги устраивали рейды, забрасывали в щели гранаты, поливали огнеметами, даже газ пускали, но результатов эти операции не принесли. Защитники не сдавались и день ото дня сокращали численность армии вермахта.

Единственное, о чем переживал Анисимов, так это о том, что он никак не мог найти проход к другой части казематов.

— Был проход, помню, — горевал он.

— Что это даст?

— Там есть сеть проходов к кольцевой казарме, выход к реке, и к тому же наверняка остались еще наши бойцы. Я в этих проходах до войны бывал, нас инструктор по гражданской обороне водил.

— Странно звучит фраза «до войны», — заметил старшина.

— Да, — кивнул старший лейтенант. — Мне кажется, уже целая вечность прошла. Как думаешь, какое сегодня число?

— Не знаю, — пожал плечами Кожевников. — Июль, наверное, уже в самом разгаре.

— Почти месяц уже, и где только наши? Где наша непобедимая армия?

— Я подозреваю, что не скоро все кончится, — хмурясь, вполголоса ответил Кожевников. — Что-то пошло не так, как должно быть. Но надо верить, что… нас не бросили…

— Ты веришь в это? — спросил Анисимов.

— А во что нам еще остается верить?

— Прав ты, Митрич, — согласился старший лейтенант.

Никто из них не понимал, почему так долго не приходит помощь. От этого в голову лезли дурные мысли, и им приходилось постоянно поддерживать друг друга, не давать раскиснуть и впасть в хандру.

Кожевников с каждым днем все сильнее убеждался, что чудес не бывает. Люди гибли, умирали от ран и различных болезней. Они почти не видели белого света, пробираясь по темным сырым подвалам. У большинства солдат кровоточили десны и шатались зубы. Раны гноились, тела покрывались язвами. Бойцы превращались в ходячих мертвецов, на которых страшно было смотреть.

Кожевников исхудал и осунулся. Но в его глазах появился опасный блеск. Он мстил, как мог, нещадно убивая врагов. Правда, последнее время они все реже совершали дерзкие вылазки — у них таяли силы, да и немцы становились осторожнее. Запасы картошки, которых, как выразился Анисимов, «хватило бы на год», на самом деле быстро заканчивались. Другой еды не было. Попытки солдат найти в подвалах воду закончились ничем. Один раз им удалось найти колодец, но он оказался пересохшим, и только на дне получилось наскрести немного мутноватой протухшей воды. Выпили ее, пропустив через тряпицу. В этих казематах, куда никогда не заглядывал солнечный свет, было сыро и прохладно, и солдаты спасались тем, что слизывали капли с влажных стен.

Нервы у некоторых не выдерживали. Один солдат застрелился прямо на глазах у Кожевникова. Молодой молдаванин, он и так-то был не сильно разговорчивым, а тут за целый день не произнес ни слова. Он тихо сидел в углу, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону. Попытки сослуживцев расшевелить его ни к чему не привели. Потом он вдруг встал, приставил к виску трофейный «вальтер» и нажал на спусковой крючок. Никто не успел среагировать, все произошло слишком быстро. Парень рухнул замертво с простреленной головой, заливая кровью пол.

Никто ничего ни сказал. Все прекрасно понимали, что нервы у бойца сдали. Двое солдат молча взяли труп и отнесли к остальным погибшим товарищам.

Кожевников часто думал, добрались ли до цели Черный с Мельниковым. Он искренне надеялся, что все у них получилось. На Корбинском укреплении, как рассказал Анисимов, шли тяжелые бои. Немцы не жалели сил для того, чтобы выкурить майора Гаврилова и его солдат. Они использовали даже авиацию — фашистские бомбардировщики утюжили Восточный форт, где засели защитники.

— У нас здесь слышно было, — рассказывал старший лейтенант. — А один раз так тряхнуло, что я, грешным делом, подумал, и нас завалит к чертовой матери.

Но потом бои стихли, и каждому стало понятно, чем там все закончилось. Защитники, конечно, надеялись, что бойцам удалось отойти, но шансов на это было мало. Выбраться отсюда не представлялось возможным, немцы повсюду. Они уже хозяйничали в Цитадели, сгоняли пленных и женщин растаскивать завалы. Однажды Кожевников услышал, как кто-то из фашистов играет на аккордеоне. Несколько голосов пели немецкую песню.

— Веселятся, гады! — шипел Анисимов. — Ничего, скоро им жарко станет и по-другому запоют.

Поиски выхода к кольцевым казармам не прекращались ни на день. За этим старший лейтенант следил строго. Это была единственная возможность выйти живыми из крепости. Та затея с прорывом, что предприняли Черный и Мельников, сейчас уже была неосуществима. Кругом немцы откормленные, выспавшиеся. Что мог сделать против них маленький, пусть и хорошо вооруженный, отряд полумертвецов? Ровным счетом ничего. Их перестреляли бы на месте.

Но если бы удалось пробраться к кольцевой казарме, высока была вероятность выбраться на дамбу и вплавь уйти с острова. Куда? Этот вопрос не беспокоил старшего лейтенанта Анисимова. Он ставил перед собой и своими подчиненными конкретные задачи. Главное — выбраться отсюда, остальное по обстановке. Кожевников был с ним полностью согласен и принимал активное участие в поисках прохода.

Один раз Анисимову показалось, что он нашел его. Пыль была повсюду, она забивалась в нос, рот, глаза. У них оставалась еще взрывчатка, но в этом месте они не могли ее применять. Три дня разгребали они завал, и каково же было их разочарование, когда наткнулись на тупик От усталости Кожевников не мог пошевелиться. У него болело все тело, а руки были сбиты в кровь об острые камни.

— Ничего, — задыхаясь от пыли, сказал Анисимов и в изнеможении лег на земляной пол. — Найдем проход, слово коммуниста! Мы просто обязаны его найти.

— Сегодня еще один раненый умер, — вставил вдруг Мамочкин.

— Кто?

— Ефрейтор Варенец.

— Хороший был парень, — вздохнул Анисимов. — Мы вместе с двадцать второго июня тут. Отличный боец был и стрелок от бога. Ранили его в живот во время очередной попытки немцев зачистить казематы. Настоящий герой — один из многих.

— Ладно, хватит. На сегодня все! — скомандовал старший лейтенант.

Они так умотались, разбирая завал, что, не в силах сдвинуться с места, остались отдыхать прямо тут. Они уже не строили планов, апатия постепенно овладевала ими. Желание выжить — вот все, что двигало ими.

Желание выжить, чтобы сражаться.

Глава 2

Погода в августе стояла великолепная. Было немного жарковато, но в целом Матиаса все устраивало. Русских постепенно выдавливали из крепости, хотя одичавшие одиночки и маленькие группы красноармейцев иногда давали о себе знать.

Вермахт побеждал, пусть и не так быстро, как планировалось изначально. Был разгромлен сильный очаг сопротивления на Корбинском укреплении, где в одном из фортов засела большая группа русских, и выбить их оказалось сложно. Матиасу рассказывали, что русские там были вооружены до зубов и отчаянно поливали вокруг огнем. Но сейчас там тихо.

Риммер тогда скептически выслушивал эти рассказы.

— Ерунда все это, — упрямо заявлял он. — Бахнуть по форту из моего славного тезки «Карла», и ничего там не останется. Слышали последние сводки? Бежит русский без оглядки. Да мы на следующей неделе в Москву войдем.

Больше всего Риммера расстраивало, что их роту и еще несколько подразделений задержали в Цитадели. Сама дивизия уже победоносно продвигалась вперед, к новым победам. Она встала на марш второго июля, оставив после себя руины Брестской крепости, еще раз подтвердив тот факт, что не зря сам Фюрер благосклонен к этой дивизии.

В Брест прибыл караульный батальон, который напрямую подчинялся полевой комендатуре. Отсюда Хорн и Риммер пришли к выводу, что их скоро сменят и отправят на фронт догонять родную дивизию.

Матиас грелся на солнышке и писал матери письмо. Как и большинство солдат, он приукрашивал свои подвиги и восхищался мощью германской армии. Не забыл упомянуть и бомбежку Корбинского укрепления, когда здоровенные Ю-88 с воем бросались на форт, сбрасывая на него одну за другой бомбы.

Матиас навсегда запомнил тот день. Двадцать девятого июня около шести часов вечера они услышали равномерный гул. Летели «юнкерсы». Матиас насчитал семь штук Их целью был Восточный форт, где засели и упорно сражались русские. Все, кто не был занят по службе, выскочили поглазеть на представление. А оно должно было того стоить.

— Ходят слухи, что Люфтваффе приготовили русским хороший гостинец, — с видом знатока проговорил Гельц. — На одном из бортов несут мощнейшую бомбу, которую прозвали «Сатаной». 1800-килограммовая дура.

— Да ну, — не поверил Матиас.

— Сейчас увидишь! — Гельц нервно хохотнул.

И действительно, зрелище было завораживающим, пугающим и великолепным одновременно. Подобный трепет Матиас испытывал лишь двадцать второго июня, когда шла усиленная артподготовка.

«Юнкерсы» подлетели к форту и начали пикирование. Вой, свист сыплющихся из их чрева бомб. Взрывы сотрясали окрестности, словно началось мощнейшее землетрясение. От форта отваливались огромные куски стен, его объяло дымом. Две бомбы, как выяснилось позднее, не взорвались, но они не решали дела. Ни у кого не было сомнений, что форту конец. Быстро и четко отбомбившись, Ю-88 полетели обратно. Но это было еще не все.

Гельц оказался прав. К форту летел еще один бомбардировщик Он долго крутился над укреплением, постепенно набирая высоту, затем от него отделилась черная точка. Замершие пехотинцы с восторгом глядели на это действо. У каждого в голове звенела натянутой струной лишь одна мысль: «Только не промахнись!»

Вой «Сатаны» нарастал с чудовищной силой, а потом громыхнуло так, что сотряслась земля. Матиас находился достаточно далеко от места взрыва бомбы, но и его тряхнуло, а в лицо ударил сильный порыв ветра от взрывной волны.

Раздались бурные аплодисменты — концерт в исполнении «Сатаны» прошел на «ура».

— Вот теперь мы тут все закончили, — радовался Риммер, — и нас точно скоро отправят дальше на Восток! — Он махал руками и смеялся. — Да здравствует Великая Германия!

Матиас отнесся к планам Риммера скептически. Ему почему-то казалось, что еще не все закончено и им предстоит зависнуть в крепости надолго. Время подтвердило скепсис Хорна. Даже 1800-килограммовый «Сатана» не укротил защитников форта. В июле там все еще шли бои, и оттуда постоянно доставляли раненых и погибших пехотинцев. Русские умудрялись выживать в любых условиях.

Рассказывать об этом в письме матери Матиас, конечно, не стал. Зачем? Он лишь упомянул, что по предписанию командования они пока находятся в крепости. Их задача — наводить порядок в разрушенной Цитадели, нести боевое охранение.

— Эй, Матиас, пошли купаться! — оторвал его от письма Карл. Он был раздет по пояс, на загорелом плече висело полотенце. — Давай, пока Глыбы нет. К обеду как раз поспеем.

Вода в реке была прохладной, ощущения от купания просто превосходные. Матиас с наслаждением нырял с небольшого помоста вниз головой, пока Риммер загорал, расположившись на травке. Народу вокруг было много. Солдаты, урвав у службы Отчизне и Фюреру несколько минут, старались обязательно поплескаться в воде. К Брестской крепости подходили новые части, гремела траками тяжелая бронетехника. Каждый вновь прибывший хотел окунуться в реке на бывшей территории Советов.

К Матиасу и Риммеру подошел долговязый Гельц.

— Прохлаждаетесь, — обиженно проворчал он.

— Да, — не открывая глаз, удовлетворенно сообщил растянувшийся на берегу Карл.

— А меня не позвали, — с той же интонацией протянул Гельц.

— Уж извини, ты нам в крепости надоел уже.

— Ладно, не зовете, и не надо. Тогда ты, Карл, без часов обойдешься, — мстительно сказал ефрейтор.

— Как так? — Риммер приподнялся на локте. — Ты же обещал.

После того как Гельц перевелся во взвод охраны, он только тем и занимался, что обирал пленных солдат и русских женщин. Пока он их конвоировал на работы по разборке завалов, любая мало-мальски ценная вещь, которую еще не успели отобрать другие, переходила к нему. Он не гнушался ничем и усердно приторговывал добытыми «трофеями». Очень хорошо продавались советские часы: во-первых, они ценились как сувенир, а во-вторых, выяснилось, что у них неплохой ход.

Конечно, часы можно было снять и с убитого русского, в первые дни войны этого «добра» было много. Но многие пехотинцы, веря в различные приметы, не хотели навлечь на себя несчастья.

Гельц давно обещал Риммеру часы, но все время находил какие-то оправдания.

— Ладно, я сегодня добрый, — смилостивился ефрейтор и передал Карлу круглые плоские часы на кожаном ремешке.

— Не с покойника? — с сомнением произнес Риммер.

— Не бойся, я своих не обманываю.

— А чего ты не купаешься? — спросил Матиас Гельца.

— Чтобы я тут купался? Нет уж Тут знаешь какие истории про Буг ходят? Сейчас расскажу, ты поседеешь в момент. Здесь русские устроили…

— Опять понеслось, — проворчал Риммер, внимательно разглядывая часы.

Может, Матиас и послушал бы очередную небылицу, но настало время обеда, и они начали собираться.

Обед был плотным и вкусным. Приятели устроились в тени деревьев, где слопали по тарелке ароматного супа, а потом по порции картошки с мясом. Ушлый Риммер достал где-то здоровый кусок копченой колбасы. Его они прикончили под горячий кофе.

— Где ты раздобыл колбасу? — удивился Матиас.

— Поменял у танкистов на русские часы, — энергично жуя, произнес Карл.

— Когда успел? Ведь тебе их Гельц только что отдал.

— Я другие обменял сегодня утром. Они были с трещиной на стекле. А Гельц хорошие притащил. Вот и все.

— Ну, ты и молодчик!… — восхищенно протянул Матиас.

— Наслаждайся, дружище, пока я рядом, — подмигнул Карл.

После чудесного обеда тянуло в сон, но Матиас твердо решил дописать письмо матери. Он уже уселся поудобнее, достал листок, но объявился Глыба и отправил их грузить трофеи.

У русских в развалинах крепости и в уцелевших зданиях было найдено множество вещей, а также реквизировано огромное количество единиц оружия, до которого, по счастью, красноармейцы не смогли добраться в первые дни войны. Все это подвергалось тщательному учету и отгружалось в тыл, а так как тыловые службы работали медленно и людей постоянно не хватало, то частенько привлекали к погрузке обычных пехотинцев. «Добро» это сваливалось в огромные кучи прямо среди развалин Цитадели. Горы сапог и шнурованных ботинок, обмундирование, телогрейки, мыло, мешки с крупами. Хотя было выставлено охранение, все, что можно было унести, растаскивалось, поскольку охраняли «добро» такие молодцы, как Гельц. К тому же вокруг постоянно сновали женщины и дети, которые при первой возможности старались что-нибудь умыкнуть для себя.

Что делать с этими гражданскими, никто не знал. Их гоняли патрули, частенько привлекали к различным тяжелым работам, но по большей части они слонялись без дела, продолжая клянчить продукты.

Работа была утомительной, и на такой жаре Матиас и Карл быстро взмокли. Им приходилось перетаскивать ящики с трофейным оружием и боеприпасами в подъехавший «Опель-блиц». Водитель нервно покуривал, стоя у кабины грузовика. Рожа у него была сосредоточенная. Еще бы, он находился на территории крепости, где еще постреливали. Единственное, о чем он мечтал, так это свалить отсюда поскорее. Матиасу было смешно на него смотреть.

— Эй, приятель! — обратился к Риммеру водитель, когда очередной ящик был погружен в кузов грузовика.

— Да. — Подошел Карл и первым делом стрельнул у водителя сигарету, хотя у самого была еще почти полная пачка.

— Слушай, а тут правда уже безопасно? — спросил тот, озираясь по сторонам.

— Ты сдурел, что ли, дружище? — со спокойным лицом ответил ему Риммер, украдкой подмигивая Матиасу. Хорн, поняв, что сейчас будет разыгрываться представление, подошел поближе. Риммер продолжал:

— Кто тебе сказал, что тут спокойно? Ты на войне, парень. Тут жарче, чем в преисподней. Вчера русский снайпер с во-он той башни ухлопал целого майора прямо на этом месте.

Водитель изумленно посмотрел на полуразрушенную башню, стоящую вдалеке, побледнел и втянул голову в плечи.

— И часто тут стреляют? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Да постоянно, — невозмутимо ответил Риммер.

— Но сейчас вроде тихо, — не переставая оглядываться по сторонам, с надеждой проронил водитель.

— Это потому что у нас с Советами договор — с трех до пяти они не стреляют. Сколько сейчас времени?

— Пять минут шестого, — ошарашенно проговорил водитель, глядя на свои часы.

— Точно? — Да.

— Ну, тогда все! — хлопнул себя по ляжкам Карл и не очень умело изобразил испуг, но трусишка-водитель ничего не заметил. — Не успели, сейчас начнется!

— Что начнется?! — прохрипел вконец испуганный водитель и присел на корточки.

— Стрельба, вот что! — выкрикнул Риммер. Матиас еле сдерживался и надувал щеки, чтобы не расхохотаться.

В этот момент из подвала, находившегося метрах в трехстах от них, затрещали выстрелы, потом взорвалась граната. Этот подвал не раз проверяли, там до сих пор было чисто. Видимо, русские пробрались в него через подземные туннели. Солдаты забегали пригнувшись. Хорн и Риммер схватили свои карабины и помчались туда, откуда слышалась стрельба, оставив испуганного водителя прятаться за машиной.

Глава 3

Дни тянулись, похожие один на другой, как отстрелянные гильзы. Красноармейцы жили во власти иллюзий, верили, что вот-вот продолбят пол и найдут источник воды, им чудилось, что в небе слышен рокот моторов наших истребителей, надеялись на скорое наступление Красной Армии по всем фронтам.

Счет времени потерялся давно. Один рядовой, правда, вел некое подобие календаря, делая засечки на шершавой кирпичной стене. Каждое утро он первым делом подходил к ней и гвоздем процарапывал очередную вертикальную полоску, что означало — день начался. Правда, никто не помнил точно, какого числа появилась первая засечка, и выяснить точное число не представлялось возможным.

Но вчера рядового убило, немецкая пуля попала ему в голову. Кожевников даже не знал имени этого солдата. Просто еще один безымянный защитник Отечества, погибший, сражаясь за Цитадель.

Солдаты сразу назначили на его место рядового Мамочкина, так как он был самым молодым. Мамочкин вяло отбрыкивался, но его все рано единогласно избрали ответственным за календарь. Мамочкин, глубоко вздыхая, теперь каждое утро делал зарубки на стене. Все понимали, что истинного числа не знает никто, но иллюзия упорядоченности как-то успокаивала.

Спустя какое-то время приунывший Мамочкин бросил корябать черточки на стене, заявив, что бессмысленно тратить силы на такую ерунду. Анисимов хмуро посмотрел на рядового, но ничего не сказал.

Но проход в другие казематы они все-таки нашли. И обнаружил его, как ни странно, Мамочкин. Однажды он зажег факел и отправился по большой нужде. Обычно солдаты далеко не заходили, но рядовой решил уйти вглубь. Он примостился в темном углу рядом с завалом, держа факел перед собой. Огонь тускло освещал темные мрачные стены подземелья, как вдруг маленькое пламя еле заметно дрогнуло. Мамочкин медленно повел факелом из стороны в сторону. Огонек больше не дрожал. Рядовой решил было, что ему показалось, как пламя опять чуть-чуть дернулось. Мамочкин поднес огонь к завалу и увидел, что с той стороны есть сильная тяга. Факел погас.

Натянув штаны и придерживая их одной рукой, Мамочкин побежал к Анисимову.

— Товарищ старший лейтенант, — запыхавшись, докладывал он, — тама сильная тяга.

Дремавший Анисимов не сразу сообразил, в чем дело.

— Чего тебе, рядовой? — уставшим голосом спросил он, открывая глаза.

Немного обиженный, что его не понимают, Мамочкин принялся объяснять:

— Я пошел до ветру, сел, а тама ветер.

— Что ты несешь? — никак не мог взять в толк старший лейтенант.

Вконец растерявшийся Мамочкин начал заикаться. Пришлось звать Кожевникова. Тот успокоил парня и выяснил у него, что, судя по всему, есть проход к туннелю, из которого может быть выход наружу.

Уже через пять минут Анисимов разглядывал завал, внимательно подносил факел, смотрел на мерцающее, подергивающееся пламя.

— Кажется, оно, — сказал он Кожевникову.

— Что будем делать? Рванем? — спросил старшина, оглядывая стены и потолок.

— Рвать нельзя, — отрезал Анисимов. — Завалит нас к чертовой матери. Рисковать мы не можем. Это наш единственный шанс на спасение. Будем разбирать.

— Уйдет несколько дней, — возразил старшина, — а люди ослабли.

— Ничего, справимся, — почесал изрядно отросшую бороду старший лейтенант. — Рядовой Мамочкин!

— Я! — гулко разнеслось по подвалу.

— От лица командования объявляю вам благодарность!

— Служу трудовому народу! — гордо произнес рядовой.

— Внимание! Слушай мой приказ, — сказал солдатам Анисимов, когда они вернулись. — Работаем по трое, остальные отдыхают. Сил не жалеть. Возможно, там есть вода и продовольственные склады. Первая тройка — вперед!

Он назвал фамилии, и трое исхудавших солдат направились разгребать завал.

Работали они из последних сил. Анисимов трудился больше всех и почти не отдыхал. Он перераспределил суточную норму пайка, увеличив его, прекрасно понимая, что разбор завала отнимает у бойцов много сил.

Кожевников тоже работал как проклятый. Он потерял счет времени. Сколько они занимались разбором завала, не знал никто. То впадая в забытье, то снова остервенело вгрызаясь в работу, они растаскивали камни и куски кирпича.

Наконец, на самом верху завала был выворочен огромный кусок камня. Он с грохотом скатился вниз внутрь, открыв небольшую дыру. Анисимов просунул в нее голову. Из прохода несло сыростью и тленом, было тихо, как в могиле, и лишь где-то вдалеке еле слышался равномерный звук кап, кап, кап.

— Вода! — захрипел старший лейтенант. — Мы выбрались!

Дальше разгребали без остановки и без устали. Когда дыра оказалась достаточной, чтобы в нее мог пролезть человек, снарядили пролезть внутрь Мамочкина, как самого тощего. Когда он оказался на другой стороне завала, ему передали факел.

— Осмотрись, что там? — тихо спросил Анисимов. — И воду, главное, воду ищи!

— Туннель тута, — шепотом сказал Мамочкин.

— Это мы поняли, дальше пройди. Я слышал, вода капает.

— Узко, — пожаловался Мамочкин, — но в рост стоять можно.

Все замерли в напряженном ожидании. Ведь не было доподлинно известно, куда этот туннель может вести, а от этого могла зависеть их жизнь. Кожевников подозревал, что старший лейтенант сам точно ничего не знал про подземные коммуникации, он лишь нашел солдатам повод не раскисать. Указав им цель, Анисимов поддерживал их боевой дух. Он не давал им превратиться в подземельных крыс. Надежда на скорое приближение Красной Армии с каждым днем таяла, и Анисимов придумал бойцам новую идею про якобы существующие подземные ходы. Ведь Кожевников видел, как старший лейтенант откровенно удивился, когда услышал от Мамочкина о туннеле.

Но теперь все это было неважно. Главное, они нашли проход, а куда он приведет, несущественно. В жизни этих оборванных, измученных людей появилась надежда выбраться.

— Ну, так что? — спросил Мамочкина Анисимов.

— Есть вода! — громко завопил рядовой, и его крик эхом разнесся по подземелью.

Дальше разгребать не было ни сил, ни терпения. Солдаты заторопились в эту небольшую дыру. Весь отряд по одному перекочевал в новый туннель. Тяжело было перетаскивать раненых, двое из которых не могли самостоятельно передвигаться, но бойцы справились.

Кожевников предложил потом завалить проход, чтобы немцы их не нашли, но Анисимов махнул рукой. Теперь на это можно было наплевать. Фашисты глубоко в катакомбы не лазили.

Они нашли воду! Конечно, это был не водопад, но ее было больше, чем когда-либо прежде. Вода потихоньку капала с потолка, собиралась в небольшую лужицу, а потом уходила вниз через щель в полу. Солдаты поспешили к лужице, но увидели, что Анисимов стоит возле нее, широко расставив ноги, сжимая в руке ТТ. Кожевников в это время подставил под струйку флягу, а Мамочкин аккуратно и бережно собирал тряпкой воду и выжимал ее в котелок.

— Я понимаю, — тихо произнес Анисимов, — что жажда мучает всех. Но я не могу допустить тут столпотворения. Поэтому каждый терпеливо дожидается своей очереди. Первыми пьют раненые, последними — коммунисты. Не обижайтесь, я знаю, как всем тяжело. Потерпите чуток.

Коммунистов было всего двое — старшина и Анисимов.

Вода наполнялась медленно. Все в ожидании уселись вдоль стен. Для начала Анисимов лишь мочил тряпицу и давал ее каждому приложить к губам. Здесь было намного прохладнее, чем в предыдущих казематах, и очень сыро.

— Каждому будет по хорошему глотку, — сказал старшина, взвесив в руке флягу.

— Подождем, спешить нам некуда, — ответил старший лейтенант. Пистолет он не убрал, держал на виду.

И вот первые глотки! Ледяная вода обжигала горло. Старшина ничего вкуснее в своей жизни не пробовал. Он не торопился и смаковал жидкость, как выдержанное вино. Кожевников не торопился ее глотать, он подержал ее во рту, дав возможность вкусовым рецепторам почувствовать влагу.

— Ну что, орлы? — весело спросил Анисимов. — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»? А?

— Так точно, — ответили солдаты.

— То-то, — многозначительно произнес старший лейтенант и убрал пистолет в кобуру. — Рядовой Мамочкин, продолжать пополнять запас воды.

— Есть! — ответил довольный Мамочкин.

Все хотели знать, что делать дальше, но Анисимов не торопился. Уходить сразу от скудного источника живительной влаги он не собирался.

— Как думаешь, Митрич, откуда эта вода?

— А кто его знает? — пожал плечами Кожевников. — Может, водопровод наверху взрывом пробит, а может, подземная река где-то проходит.

— Водопровод вряд ли, в Цитадели наверняка воды уже нет, — немного подумав, сказал Анисимов. — А вот река — может быть. Эх, сейчас — да в речке искупаться!

— Что дальше, товарищ старший лейтенант? — спросил старшина.

— Отправим людей на разведку. Остальные — отдыхать. Мамочкин — пост при источнике.

Анисимов приказал распределить из НЗ по сырой картофелине и дать еще по глотку воды.

— У нас до войны случай был в Бресте, — уселся поудобнее старший лейтенант, пока все ели. — Пришел, значит, в ресторан один ефрейтор. Уселся за столик, ждет официанта. Подходит эдакая дама в передничке. Груди — каждая, что у Мамочкина голова. Говорит ему: «Чого изволите?» А тот, внимательно изучив меню, ей заказывает: «Будьте добры, пожалуйста, стакан семечек». Та в ужасе: «Как семечек? Как стакан?!» А ефрейтор подумал немного и ка-ак рубанет рукой: «Эх, гулять так гулять! Дайте два!»

Секунду все молчали, а потом начали давиться со смеху. Мамочкин хохотал так, что чуть не разлил воду в котелке.

— Тише, злодеи, немца разбудите наверху, — хихикал Анисимов. — М-да, такая вот история.

— Так это же анекдот, товарищ старший лейтенант, — пробасил один солдат.

— И ничего не анекдот, — чуть обиженно проговорил Анисимов, — истинная правда.

— Тихо, разведка возвращается, — приложил палец к губам Кожевников. Все сразу замолчали.

Вернулись два солдата, отправленные ранее в разведку.

— Какие новости? — сразу посерьезнел старший лейтенант.

— Коридор длинный, метров двести, — докладывал боец. — Дальше разветвление. Мы послушали — тихо. Пошли направо — там туннель вверх идет, а потом завал.

— А слева? — нетерпеливо спросил Анисимов.

— Прямой туннель, — произнес второй солдат.

— Ладно, — принял решение старший лейтенант, — отдыхаем, наполняем водой все, что можно, и идем левой дорогой, раз уж она одна и есть.

Выпив еще немного воды, они тронулись в путь. Впереди шел Анисимов, за ним Кожевников, сжимая в руке МП-40. Проход постепенно расширялся, становилось просторнее. Идти они старались тихо, но в катакомбах совсем бесшумно передвигаться невозможно. Миновали развилку, направились левее.

Какое расстояние их отряд прошел, сказать было трудно. В полной темноте, передвигаясь практически на ощупь, они медленно брели по туннелю. Не то чтобы Кожевников испытывал страх, он за это время насиделся в подземельях. Скорее чувствовал трепет перед всем этим творением рук человеческих. Если сама крепость внушала уважение, пока фашистские сволочи ее не разбомбили, то подземные переходы, сообщения, туннели, казематы просто поражали воображение.

«Интересно, — думал Кожевников, — сколько времени надо затратить человеку, чтобы пройти все эти подземные дороги? Тут, наверное, и жизни не хватит».

Наткнувшись на новую развилку, решили устроить привал. Анисимов что-то прикидывал, пытаясь угадать направление движения в сторону кольцевых казарм и к Бугу.

— Что будем делать, товарищ старший лейтенант? — в который раз поинтересовался старшина.

— Надо держаться левее, как раз и выйдем.

— А если мы уже так левее забрали, что вокруг пошли? — посеял зерно сомнения Кожевников.

— Не должны. — Ответ Анисимова прозвучал неуверенно, но Кожевников понял, что спорить с ним бесполезно.

— Так, собираемся, хлопцы! — скомандовал старший лейтенант.

Солдаты с трудом поднялись. Кожевников огромным усилием воли заставил себя встать. Голова кружилась, воздуху не хватало. Ноги гудели, казалось, что еще секунда, и он рухнет без сознания.

Вдруг вдалеке Кожевникову послышался топот босых ног. Старшина подумал, что мерещится и утомленный мозг сыграл с ним злую шутку, но на всякий случай спросил остальных бойцов:

— Слышите?

Оказалось, что и другие слышат.

По бетонному полу семенили босые ноги, каждый шаг был маленьким, будто шел ребенок. Звуки доносились издалека и медленно приближались. Все затаили дыхание.

— Что за чертовщина такая? — изумился Анисимов.

Кто-то шел прямо на них. Судя по звуку, до человека было метров пятьдесят, но Кожевников мог и ошибаться. Вообще в туннелях сложно определить расстояние, звуки отдаются эхом, и представление о местоположении могло искажаться.

Кожевников сжал пистолет-пулемет. Неприятный холодок пробежал по спине. В нем проснулся суеверный страх, и старшина, мужественный боец, почувствовал себя весьма неуютно. Он был бесстрашен в бою, но враг — реальное существо из плоти и крови. А что творилось тут? Какая-то мистика. Судя по шажкам — ребенок. Но откуда ему тут взяться?! Чертовы туннели хрен знает на какой глубине, темнота, холод, наверху беспощадная война и полнейшая разруха…

По лицам остальных бойцов было заметно, что они испытывали схожие чувства. Красноармейцы стояли плечом к плечу, напряженно вслушиваясь и всматриваясь в полумрак. Огонь единственного горящего факела дрогнул, кривые тени заплясали на стенах.

Шаги приближались. Босые ноги вдруг ускорили темп, незнакомец бежал прямо на них… тридцать метров… Они уже должны видеть его, но туннель оставался все также пуст… двадцать… Никого! Десять… пять… И вдруг все стихло. Только легкий ветерок обдал их лица.

— Вы что-нибудь видели? — засуетился, водя стволом из стороны в сторону, один из солдат.

— Ни черта, — ответил растерянный Кожевников. — Но шагали прямо здесь, перед нами, точно…

— Привидение… — испуганно протянул Мамочкин.

— Зажгите остальные факелы! — воскликнул Анисимов. — Быстрее!

Кто-то долго возился с кремнями, выбивая снопы искр, и наконец туннель осветился ярким мерцающим огнем. Никого и ничего постороннего не было ни спереди, ни сзади. Факел освещал лишь истощенные фигуры бойцов да их изумленные лица. Пустота и тишина. Только слышно было, как бешено стучат их сердца.

— Мистика какая-то, — сказал Кожевников.

— Господи, боже мой, — прошептал Анисимов, старый коммунист и скептик.

Отряд осторожно двинулся дальше. Каждые несколько метров красноармейцы останавливались и прислушивались. Сверху доносилось далекое уханье, взрывы снарядов. Но других посторонних звуков, выдающих присутствие человека, слышно не было.

Когда уже казалось, что они так и будут плутать в туннеле целую вечность, Анисимов остановился так резко, что старшина уткнулся ему в спину.

— Что случилось? — прошептал Кожевников.

— Там есть движение, — ответил Анисимов. — Люди там.

— Уверены?

— Я с двадцать второго в темноте ползаю, как крот. Конечно, уверен. Всем быть наготове.

Кожевников проверил гранаты и снова взял на изготовку пистолет-пулемет. Коридор расширялся, и теперь старшине видны были наваленные впереди ящики. Но присутствия людей он не слышал и не чувствовал. Как вдруг со стороны ящиков оглушительным грохотом раздались два выстрела, две вспышки мелькнули и погасли. Пули со звоном вошли в стену рядом с головой старшины. Кожевников нажал на спусковой крючок МП-40. Очередь прошила ящики. Пальба адским звоном била по ушам.

— Немцы! — раздался вопль со стороны ящиков.

— Сами вы немцы! — крикнул Анисимов. — Вот идиот! Спросил бы сперва!

Стрельба прекратилась, воцарилась полнейшая тишина.

— Чого? — наконец спросил человек, прячущийся за ящиками.

— Ничого! — передразнил старший лейтенант.

— Хто такие?

— А вы? — парировал Анисимов. Он сильно разозлился. Ведь не окажись стрелок таким мазилой, мог и убить кого-нибудь.

— Бойцы Красной Армии.

— А мы, блядь, кто по-твоему?

— А откель мне знать?

— Может, мы подойдем без стрельбы? Я старший лейтенант Анисимов, со мной бойцы.

— Подходите, но медленно. Мы вас на мушке держим, — сказал тот же голос.

— Аккуратно, ребята, — сказал Анисимов своим и медленно двинулся вперед. — Митрич, ежели чего, прикрывай огнем.

— Не шепчитесь там, а идите уж, — более добродушно сказали со стороны ящиков.

Все пошли вслед за старшим лейтенантом. Вспыхнул фонарик. Луч ударил по глазам красноармейцев, словно в них воткнули острые раскаленные иглы.

— Да свои мы, — простонал Кожевников, зажмурившись и чувствуя, как от боли потекли по щекам слезы, — не видишь, что ли. Не свети в лицо — глаза жжет.

— Похоже, и правда свои. — Фонарик мигнул и погас.

Они подошли к ящикам, возле которых было устроено что-то вроде секрета и находились на посту два бойца.

— Ясно, что не немцы, вон как отощали, — произнес второй солдат. — Пойдемте, хлопцы, к командиру отведу.

Их вели по петляющему коридору еще некоторое время, показавшееся Кожевникову вечностью, пока солдат не остановился и не осветил фонариком массивную металлическую дверь. Он легонько постучал, и тяжелая дверь со страшным скрипом стала открываться.

Полоска яркого света по мере открытия двери увеличивалась, и Кожевников прикрыл глаза.

— Что за стрельба? — спросил незнакомый низкий голос.

— Заминка вышла, товарищ комиссар, — ответил боец. — Чуть было своих товарищей не постреляли. За немчур приняли.

— Заходите.

— Вы не могли бы немного притушить свет? — попросил Кожевников.

— Да-да, конечно!

Они вошли в небольшое помещение. Свет в керосинках поубавили, и глазам стало не так больно. Воздух здесь был спертый, остро пахло потом, кислятиной. Зато оказалось тепло, что для продрогших в катакомбах бойцов сейчас было гораздо важнее.

Встретил их коренастый мужик в рваной солдатской гимнастерке. Возраст его определить было сложно из-за всклоченных волос и бороды.

— Батальонный комиссар Бортко, — представился он, — заместитель по политчасти.

— Старший лейтенант Анисимов и мои бойцы. Всего тринадцать человек, трое раненых, двое — тяжело. Пробираемся из катакомб северной части Цитадели. Немцы нас там зажали в тиски и обложили. На поверхность выбраться возможности не было. Вели диверсионную деятельность, ждали подмоги, но, исчерпав все силы, я принял решение искать выход из крепости.

Комиссар внимательно слушал Анисимова и кивал головой.

Пока старший лейтенант докладывал, Кожевников осмотрелся. В помещении находилось восемь человек. Облик их мало отличался от вида бойцов Анисимова — грязные, уставшие, изможденные. Трое были в гражданской одежде, остальные — в солдатской форме. Все они сидели на полу вдоль стен. Некоторые даже не повернули головы.

— Да, — сказал комиссар, когда Анисимов закончил доклад, — все понятно. Глупо, наверное, спрашивать у вас о ситуации в крепости.

Старший лейтенант развел руками, в том смысле, что «да, глупо».

— Мы нашли эти катакомбы случайно, — продолжил Бортко. — Пробирались с Корбинского, по дороге еще несколько человек к нам примкнули. Засели мы тут, похоже, крепко. К Бугу выйти невозможно. Есть вероятность, что имеется какой-то проход, но тут годами придется плутать. Через казарму на поверхность выйти нет шансов, слишком мало людей. Мы уже пытались. Посты охранения и прочее. Но есть и хорошая новость — германская дивизия ушла. В крепости в основном хозчасти теперь стоят да разная тыловая шушера.

— Товарищ комиссар, — спросил Анисимов, — что же нам делать?

— Попробуем пробиваться. Теперь нас больше, и боеприпасы, как я вижу, у вас есть. Надо уходить в леса. Устроим им партизанскую войну, пока наши не подойдут.

— Когда же они подойдут? — чуть не застонал Анисимов, у него тоже начинали сдавать нервы.

— Скоро. Иначе просто не может быть. И не кисните, вы боевой офицер. Располагайтесь, кое-что из провизии найдем, вода тоже есть, хотя ее немного. Раненых несите в соседний отсек Сейчас разведка вернется, и ими займутся.

Кожевников сначала не разглядел в этом помещении еще одну дверь. Там, как выяснилось, лежали раненые и умирающие.

— А у вас тут дети в катакомбах есть, товарищ комиссар? — спросил Кожевников.

— Какие дети? — Бортко посмотрел на него с недоумением.

— Да мы тут по пути к вам кое-что слышали, — проговорил старшина и запнулся, поняв, что его могут принять за сумасшедшего. К тому же Анисимов никак не прореагировал.

— Детей нет, — четко произнес Бортко, — а вот девушка одна имеется. Сейчас она из разведки вернется, я вас с ней познакомлю.

Тяжелая входная дверь растворилась, в проход протиснулся плечистый парень, а за ним внутрь проскользнула худенькая девчушка с коротко остриженными светлыми волосами и перемазанным копотью лицом и с немецким МП-40 на шее. Одета она была в армейскую гимнастерку и галифе.

Бортко что-то говорил Кожевникову, указывая на девушку, но старшина его уже не слышал. Все вокруг закружилось, завертелось в бешеном ритме, земля стала уходить из-под ног. Кожевников пошатнулся.

Глава 4

Матиас и Риммер со всех ног подбежали к подвалу, но к этому моменту все уже кончилось, стрельба прекратилась. Дым потихоньку рассеивался, пехотинцы с карабинами наперевес осторожно подходили к развороченному взрывами подвалу.

Глазам Хорна предстала ужасающая картина. Среди обломков кирпича и тлеющих досок валялось нечто, смахивающее на кучу набросанных как попало грязных тряпок. Матиас подошел ближе и остолбенел. Мертвый русский. Но не это оказалось самым жутким. Трупов за последние пару месяцев он повидал достаточно и, как это ни звучало страшно, попривык к таким зрелищам. Матиаса поразил вид тела. Мертвец был похож на животное. Всклоченная грязная борода, длинные спутанные космы седых волос, искаженное в злобной маске черное от копоти лицо. Крючковатые окоченевшие пальцы с обломанными посиневшими ногтями сжимали окровавленную саперную лопатку. Лохмотья, в которых с трудом угадывалась военная форма, свисали с тощего тела. Чуть поодаль лежал труп немецкого солдата.

Вид трупа вызывал тошноту, Матиас отошел подальше от этого места и присел на поваленное дерево. Рядом устроился Риммер, протянул сигарету. Хорн взял ее дрожащими пальцами и долго не мог прикурить.

— Такие-то дела, дружище, — первым заговорил Карл. — Звери они, настоящие звери.

Матиас ничего не ответил. Он молча глубоко вдыхал едкий дым. К ним подошел ефрейтор Гельц.

— Видали, что случилось? — спросил он, стрельнув у Карла сигарету.

— Еще бы, — скривился Риммер.

— Представляете, — как бы не слыша его, продолжил Гельц, — там несколько русских хотели прорваться из подвала. Ка-ак выпрыгнули, накинулись на патруль. Сначала они, правда, гранаты бросили, а только потом выскочили, но это неважно. Страшные, заросшие, как обезьяны. Хорошо еще, что гранатой никого не убило. И значит…

— А этот? — перебил его Матиас. — Мертвый пехотинец?

Гельц нахмурился:

— Не будете мешать, все по порядку расскажу.

— Давай, — лениво проворчал Риммер.

— Трое их было. Бросили они гранаты, но никого взрывом не задело. У двоих в руках винтовки, а у третьего — саперная лопатка. Ка-ак накинутся они на наших и давай стрелять. А этот, что с лопаткой, начал парня из патруля кромсать. До смерти изрубил. Тут наши ребята из охранения опомнились, огонь открыли и «колотушкой» в них запустили. Двое обратно в дыру нырнули и были таковы. А этого с лопаткой осколками накрыло. Я теперь к подвалам близко не подойду, — закончил свой рассказ Гельц.

— Здоров ты врать, — задумчиво проговорил Риммер, — но сейчас похоже на правду.

— Потому что это и есть правда, — насупился ефрейтор.

— Ладно, — сменил тему Карл. — Есть у тебя что-нибудь для нас, кроме пары диких историй?

— А что господ интересует? — заинтересовался хитрюга Гельц и услужливо изогнулся, как кельнер в пивной. — Скоро будет немного золота, в основном коронки. Меняю на рейхсмарки по хорошему курсу.

— Знаем мы твой курс, — сплюнул Риммер. — Говенный у тебя курс. Коньяку бы нам с Матиасом выпить, а то он смотри как раскис.

— Коньяку? — почесал затылок Гельц, соображая, где достать спиртного и что с этого можно поиметь для себя. — Достанем. Если меня угостите, то вам выйдет дешевле.

— Годится, — согласился Карл. — Только мигом, а то Глыба может опять нас куда-нибудь послать.

Ефрейтор быстро исчез.

— Ты чего и впрямь такой раскисший? — спросил Риммер Матиаса.

— Да не по себе как-то, — отозвался Хорн. — Ты ведь посмотри, сколько они по подвалам сидели, смотреть на них страшно. Другой бы давно сдался, а эти до последнего сражаются. Наверное, от отчаяния выскочили наружу. И ведь не сдаваться вышли! А рванули наудачу — чистое самоубийство! С саперной лопаткой в руке против десятков карабинов!

— А какого поведения ты ждал от животных? — прищурился Карл. — Возьми, например, ну, скажем, кошку. Поранила она лапку. Тебе ее жалко, скажи?

— Жалко, — кивнул Матиас.

— И ты хочешь ей помочь?

Хорн еще раз кивнул.

— Ей больно, ты можешь ей помочь, но она все равно прячется под кроватью. И ты битый час выуживаешь ее оттуда, а когда наконец достаешь ее — весь исцарапан и злой, как тысяча чертей. Ты уже готов ее прибить, но все же лечишь ей лапку и отпускаешь. Но, заметь, «спасибо» ты от нее не дождешься. Аналогия понятна?

— Да. — Матиас призадумался. В словах Риммера была безукоризненная логика. Они пришли сюда вылечить эту страну от жидо-большевизма, дать низшей расе правильное управление, но даже слов благодарности не услышали.

— Смотри, вон коньяк идет, — довольно потер ладони Риммер. — Вернее, бежит!

И действительно, высокий Гельц, забавно согнувшись, трусцой торопился к ним.

Карл расплатился с ефрейтором. Они поглядели по сторонам, нет ли где офицеров, и по очереди глотнули из горлышка. Коньяк оказался дрянным, хотя Гельц запросил за него хорошую цену, но целебное действие все равно оказал. Когда бутылка опустела, заботы и волнения Матиаса отошли на задний план.

На жаре парней быстро развезло. Они сидели на бревне и курили. Говорить не хотелось, и даже болтливый Гельц молчал, что раньше казалось совершенно невозможным.

Из приятного состояния расслабленности их вывел подбежавший солдат:

— Хватит рассиживаться, — прикрикнул он. — Лейтенант Пабст зовет. Он там рвет и мечет!

— У Глыбы даже яйца каменные, — сказал вдруг Гельц. — Он такой злой, потому что яйца у него постоянно стучат друг об дружку. Бух! Бух!

Шутка была так себе, но, к удовольствию Гельца, все дружно захохотали. Докурив, они нехотя отправились к лейтенанту.

Оказалось, что их роту направляли на очередную зачистку. Где-то в развалинах казарм были замечены русские, их обложили, но пока не взяли.

— Веселенькое дело! — злился Риммер. — Не хочу воевать с грязными обезьянами с лопатками в лапах. Когда же нас отправят на фронт и я забуду эту долбаную крепость?

— Чем быстрее повыковыриваем их из подвалов, — резонно заметил Матиас, — тем быстрее двинемся дальше.

— Хорошо, что не надо лезть в их вонючие казематы, — отозвался Карл. Потом, немного помолчав, добавил: — Я знаю, почему все эти зачистки устраиваются. Наверняка едет к нам какая-нибудь шишка. Вот и устраивают «охоту», чтобы потом доложить, что «вчера ликвидировали последнего русского».

— Может быть, — протянул Хорн.

— Да, точно. А по мне, так плюнуть на них, ведь большинство из них просто сбежать в леса хочет. Пусть бегут. Кому эта рвань нужна? Слышал последние сводки? Вермахт русских гонит без остановки, и только мы торчим тут без настоящего дела.

Их подвели к развалинам какого-то здания. Крыша провалилась внутрь, но стены и перекрытия по большей части устояли. Такие развалины навевали тоску и мысли о бренности всего сущего, отчего у Матиаса портилось настроение. Строил человек дом, душу в него вкладывал, планы имел, а тут — хлоп! — и в мгновение ока — гора мусора.

— Рассредоточиться! — скомандовал Пабст. — Особенно не высовываться! Эти сволочи хорошо вооружены.

Как будто в подтверждение его слов из окон первого этажа раздались выстрелы. Пехотинцы бросились к укрытиям. Хорн и Риммер залегли за большой плитой, отвалившейся от дома напротив. Здесь был хороший обзор и относительно безопасно. Они открыли огонь по окнам, прикрывая солдат, пытавшихся забросить туда гранаты. Пехотинцы, пригибаясь, быстро подбежали к зданию, метнули «колотушки» и так же быстро ретировались.

Внутри несколько раз ухнуло, из окон заклубился дым.

— Все! Или их в крошку разнесло, или сейчас сдаваться начнут, — строил прогнозы Риммер.

Пехотинцы ждали в укрытиях, ничего не предпринимая. Спустя несколько минут в проеме двери показалась фигура.

— Я сейчас его сниму, — сообщил Риммер, устраиваясь поудобнее.

— Подожди, — остановил его Матиас. — Он сдается.

— Ладно. — Карл недовольно убрал палец со спускового крючка.

Русский действительно сдавался и вышел с поднятыми руками. Вид у него был плачевный — явно контуженный, весь в копоти, худой, взлохмаченный, из ушей и носа текла кровь. Те из пехотинцев, что находились ближе всех к зданию, подбежали к нему, тыча ему в грудь стволами карабинов. Они пытались выяснить, остался ли в развалинах кто живой. Русский кивал головой и указывал в проем, что-то мыча.

— Вроде спокойно там, — поднялся Карл.

Они подошли к зданию, из которого валил удушливый дым. Ясно было, что если там кто и остался, то стрелять уж точно не сможет.

— Чего он руками тычет? — поинтересовался Риммер у одного из солдат.

— У нас парень один, — ответил тот, — немного говорит по-русски. Этот иван утверждает, что там его товарищ, и просит помочь его вытащить.

— А кому это надо? — фыркнул Карл. — Они же по нам стреляли.

— По его словам, друг его совсем обессилел, а стреляли они со страху.

— Ну, дела! И кто же туда, по-твоему, полезет? — удивился Риммер. — А вдруг у русского в руках граната? Мы уже такие шутки видели. Да, Матиас?

— Ты про ту девчонку? — спросил Хорн.

— Ага. Чуть было нас на тот свет не отправила.

Матиасу было противно вспоминать, как они убили ту молодую девушку, и он до сих пор жалел ее.

— Ладно, — сказал солдат. — Пусть офицер разбирается.

Лейтенант Пабст стоял, уперев кулаки в бока, и разглядывал русского. Потом выяснил у переводчика, что тот хочет, и усмехнулся:

— Спроси у этой свиньи, где его приятель лежит, пусть укажет точное место.

Переводчик объяснил русскому просьбу лейтенанта. Тот закивал, повернулся и, пошатываясь, зашел внутрь здания. Вместе с ним неохотно потащились несколько пехотинцев и парень, который знал русский. Спустя несколько минут процессия вышла обратно.

— Ну что? — спросил Пабст.

— Трое убитых иванов. Еще там лестница в подвал, и в самом низу действительно лежит раненый русский. Говорит, что обессилел и не может сам подняться наверх, хотя готов сдаться.

— А больше русских в здании нет? — поинтересовался лейтенант.

— Нет. Все осмотрели.

— Наши все вышли?

Солдат кивнул.

— Так, — распорядился Пабст, — этого к военнопленным, а в подвал гранату. Остальным отдыхать. Выполняйте.

— Пойдем, Карл, еще коньяку у Гельца выпросим, — задумчиво произнес Матиас. — Я угощаю.

— Не откажусь.

Глава 5

— Папка! — услышал Кожевников до боли знакомый, родной голос.

Старшина смотрел на дочь и не мог поверить своим глазам… Сон… Наваждение… Кожевников растерянно огляделся. Лейтенант Анисимов широко улыбался, а комиссар Бортко удивленно поглядывал то на старшину, то на девушку-разведчицу. Митрич видел перед собой ту, с которой уже простился и надеялся встретиться только на том свете. Она не была ни сном, ни наваждением. Перед ним была его дочь Дашка — его кровинушка, его счастье, утерянное безвозвратно, но обретенное вновь.

— Дашка… — прошептал он, слова застревали в горле.

Дочь кинулась ему на шею, и Кожевников сжал ее в объятиях. Он слышал, как она всхлипывает, уткнувшись лицом ему в плечо, но никак не мог поверить в реальность происходящего. Спустя несколько мгновений старшина провел ладонью Дашке по волосам. Очень осторожно, словно боялся, что видение растает:

— Мне… сказали, что… ты погибла, ты умерла…

— Папка… родной мой…

Они долго стояли обнявшись, а все окружающие смотрели на них и улыбались.

Дарья почти не изменилась за это время, только черты лица ее чуть заострились, а в глазах читалась невиданная доселе в ней Кожевниковым сила. С коротко остриженными волосами, да еще в солдатском обмундировании, она теперь чем-то походила на юношу.

Они сели на грубо сколоченную лавочку, им никто не мешал. Кожевников крепко сжимал руку дочери, не желая выпускать, и неотрывно смотрел ей в глаза.

Бортко молча подошел к ним, всунул в руку Митрича флягу.

— Спирт разбавленный, — пробасил он. — Тебе сейчас самый раз.

Отец и дочь просидели вместе несколько часов, рассказывая друг другу, что им пришлось пережить за последнее время.

Кожевников узнал, что в начале артобстрела Дарья крепко спала рядом с детской кроваткой, в которой посапывал Алешка, сын Сомова. Оглушительные взрывы разбудили ее, она вскочила и тут же была отброшена страшной ударной волной в угол комнаты. Стены дрожали, мебель валилась на пол. Вокруг творилось нечто невообразимое. Испуганный Алешка сидел на кроватке, вцепившись пальчиками в одеяло.

Дарья мигом схватила мальчишку, забралась с ним под кровать. Сверху с грохотом рухнула люстра, разбившись вдребезги. Алешка закричал. Даше было невыносимо страшно. Она не понимала, что происходит, не знала, как себя вести, что делать в такой ситуации. Стараясь перекричать шум, она пыталась позвать Сомова, но за дверью никто не отзывался. Оттуда шел стойкий запах гари, сквозь щели пробивались языки пламени. Единственной возможностью выбраться было окно.

Улучив момент, она вылезла с малышом из-под кровати, схватила валяющийся стул и со всего маху запустила им в окно. Рама с треском распахнулась, стекло брызнуло осколками. Дашка и представить себе не могла, что началась война. Она подумала вдруг, что на территории крепости мог взорваться склад боеприпасов, а потому, перекинув через плечо ремешок сумочки, в которой хранились ее документы и немного денег, стащила с кровати одеяло, замотала в него Алешку и перелезла с ним через подоконник Едва они выбрались наружу, в комнате рухнула потолочная балка и вспыхнул пожар.

На улице творился полнейший кошмар. Взрывы вокруг, мечущиеся по двору полуодетые солдаты. Языки пламени лизали стены строений, было светло, как днем. Дарья обернулась, посмотрела на здание общежития, увидела, как две бомбы одна за другой упали прямо в центр дома, пробили крышу и разорвались внутри. Только ей с Алешкой удалось выбраться из объятого пламенем, превратившегося в развалины общежития.

— Что случилось? — закричала она, схватив за рукав пробегавшего мимо офицера, но тот лишь вырвал руку и исчез в дыму.

В Цитадели она совсем не ориентировалась. Поудобнее перехватив Алешку, побежала туда, куда устремилась основная масса народу. Перепуганный мальчишка плакал навзрыд, звал маму. Дарья старалась как можно дальше уйти от объятого огнем общежития. Она с ужасом осознавала, что лейтенант Сомов и тетя Катя погибли под завалами. Вся ответственность за ребенка лежала теперь на ней.

К ней подскочил какой-то солдат:

— Давай к Трехарочным воротам, выбирайся к Бресту!

— Что происходит?!

— Нападение! — Солдат побежал дальше.

Что было потом, она слабо помнила. Лишь отдельные фрагменты. Видела перевернутую телегу и мертвую лошадь, лежащую кверху разорванным брюхом; обгоревший, дымящийся еще труп маленькой девочки на земле; женщину с перемазанным кровью лицом, которая сидела рядом с телом своего мужа и причитала, и бесконечное число трупов советских солдат.

Земля содрогалась. Подавляя желание забраться куда-нибудь в подвал, спрятаться и переждать все, Дарья спешила к Трехарочным воротам.

— Алешенька, милый, — приговаривала она на бегу плачущему мальчонке. — Закрой, пожалуйста, глазки и не открывай их. Мы с тобой поиграем в такую игру. Хорошо?

— Хорошо, — утирая кулачками слезы, закивал мальчик.

— Сюда, в казарму! — кричала им какая-то женщина и замахала руками. Рядом с ней держались двое ребятишек, мальчик и девочка. Едва Дашка обернулась, как в то место, где стояли несчастные, ударил снаряд. Столб огня взметнулся вверх, а когда дым рассеялся, на месте женщины с детишками была лишь большая воронка. Подавив в себе страх и тошноту, Дашка прижала к себе ребенка и побежала дальше.

Огонь, смерть, разрушения — вот что встречалось ей на пути. Никто ничего не знал. Кругом паника и суета, крики и стоны раненых. В голове пульсировало страшное слово солдата — «нападение».

— Ты куда бежишь?! — перехватил ее незнакомый офицер. В отличие от остальных, он не паниковал, а собирал красноармейцев, укомплектовывал подразделения и отдавал необходимые распоряжения обезумевшим людям.

— К воротам. Выбраться из крепости, — ответила Дарья, остановившись. Она не могла больше бежать, ноги подкашивались. Пятилетний Алешка казался очень тяжелым, и она поставила его на землю, чтобы отдышаться.

— У ворот сейчас жарко, милая, туда не пробраться. Беги вон в ту казарму, — посоветовал офицер. — Там глубокие казематы, пересидите обстрел.

— Спасибо! — Дарья подхватила Алешку и побежала в направлении, куда указывал офицер.

В глубокий подвал уже набилось много женщин с детьми и полуодетых солдат-первогодков. Дети плакали, женщины причитали. Тяжелая атмосфера безысходности и страха действовала угнетающе. Время тянулось медленно. Что происходило наверху, было никому не известно. Взрывы еще слышались, но уже реже.

— Неужто война? — тихо плакала женщина в ночной рубашке. На коленях у нее спала девочка лет четырех.

— Просто провокация, — возразила другая. — Все скоро закончится.

Дарья в душе согласилась с первой женщиной. По массированному вражескому огню и масштабам разрушений даже гражданскому дилетанту становилось ясно, что это не провокация. Слишком много сил задействовала германская сторона.

Люди просидели в душном подвале несколько дней. У них не было ни воды, ни еды. Дети постоянно плакали.

Алешка показал себя стойким мальчуганом. Он был весь в отца. Дядя Володя с пеленок воспитывал в нем солдата. Чтобы хоть как-то отвлечь его от суровой действительности, Дарья постоянно с ним разговаривала, упрашивая несколько раз пересказывать фильм «Чкалов». Мальчуган с удовольствием в красках описывал увиденное на экране кинотеатра. Но как ни отвлекала она его, избежать вопросов о маме и папе и почему их еще нет не удалось. Дашка сказала ему, якобы выдавая большой секрет, настоящую военную тайну, что папу и маму срочно вызвали на учения и все, что происходит вокруг, это понарошку. Алешка удовлетворился ответом и торжественно обещал тайну хранить и стойко держаться, чтобы не опозорить своим поведением родителей.

Грохот разрывов наверху сменился ружейной стрельбой. Несколько молодых солдат выбрались на поверхность разведать обстановку и больше не вернулись. Что там происходит, никто не знал, а выходить наружу больше никто не рискнул.

Среди собравшихся в подвале людей были раненые различной степени тяжести — ожоги, переломы, осколочные ранения. Дарья, вспомнив, чему учили в медицинском институте, всячески помогала им. Но без медикаментов ее функции сводились лишь к перевязкам да успокаивающим словам.

Дарья сидела рядом с женщиной лет сорока. Как выяснилось, она была женой политрука и проживала с мужем в крепости. Звали ее Марией. Супруг в день нападения гитлеровской армии находился в командировке, и Мария надеялась, что он сейчас жив, здоров и сражается с врагом. Они с Дашкой постоянно общались, чтобы не сойти в подвале с ума. Рассказывали о своей жизни, делились женскими секретами. Алешка очень привязался к тете Маше и легко засыпал у нее на руках.

Все находились в постоянном страхе за себя и своих детей. У некоторых начались приступы клаустрофобии. Какая-то женщина неожиданно вскочила и, обхватив голову руками, начала громко визжать, чем перепугала детей. Большого труда стоило ее успокоить. Но в целом люди помогали друг другу, верили, что скоро Красная Армия разберется с врагом. Сидя в подвале, они не знали, что Цитадель в руинах, а их мужья, отцы и братья либо погибли, либо попали в плен, а может, ведут партизанскую войну, находясь в еще худших условиях.

В один из дней в подвал ворвались немцы. Для острастки они постреляли вверх, после чего заставили всех выходить наружу, пригрозив в случае промедления закидать помещение гранатами.

Лицо высокого холеного немецкого офицера отражало полное презрение. Он демонстративно зажимал нос, чтобы не вдыхать тяжелый запах в подвале.

Их согнали на площадь. Впервые они увидели, насколько сильно пострадала Цитадель. Крепость лежала в руинах, кое-где пожары еще не утихли, черный дым поднимался в небо. Пленники шли озираясь и не могли поверить своим глазам. За несколько дней все было разрушено. Но ясно было, что сопротивление фашисты не сломили. Русские бойцы до сих пор сражались в крепости.

Толпу разделили на две части: солдат, как военнопленных, тут же взяли под конвой и увели, а женщин и детей оставили.

— Антихристы! — со злобой проговорила тетя Маша. — Отзовется им потом, супостатам, за все это.

— Малчат! — прокричал по-русски немецкий офицер. — Ви ест тепьерь арбайтен на Великий Германья. Кто будьет слущяца, тот будьет польючать ида и благо-склонност. Кто ни будьет слущяца, тот атправляца колючий пороволока.

— Я думала, нас расстреляют, тетя Маша, — шепнула Дарья.

— Да уж, конечно, — скептически ответила Мария. — Слышишь, рабочие им нужны. Они сами-то, поди, работать не приучены.

Дарья отметила, что немцы опасались находиться в Цитадели, потому что стрельба не смолкала, отряды гитлеровцев сновали туда-сюда, а санитары выносили раненых.

— Хорошо наши мужики их напугали, — сказала тетя Маша. — Пусть знают, сволочи.

Распределив женщин на группы, немцы отправили их на разбор завалов в тех местах Цитадели, где они уже господствовали. Обращались с ними нормально и вели себя сдержанно. Детей от матерей не отгоняли.

Дарья постоянно спрашивала у женщин, не знает ли кто о ситуации на Западном острове, где остался ее отец. Информация была противоречивая. Кто-то говорил, что на острове вовсю хозяйничают немцы, другие уверяли, что Западный в руках пограничников и их оттуда еще не выбили. Даша надеялась, что отец жив и продолжает сражаться. Она искренне верила, что надо потерпеть и скоро все закончится. Иначе просто быть не могло. Практически все с этим соглашались, и ни у кого не вызывало сомнений, что Красная Армия вот-вот даст гитлеровцам пинка под зад.

— Терпите, бабоньки, — говорила тетя Маша. — Скоро, уже скоро.

Самым страшным было хоронить тела убитых русских солдат. Немцы разрешили женщинам заняться выносом тел с поля боя и дали возможность предать их земле. Для этих целей выделили даже лопаты. Среди убитых находились знакомые, а одна женщина нашла своего брата. Немецкая пуля и летняя жара обезобразили труп, даже угадать черты лица было сложно — нос ввалился, глаза выклевали птицы. Женщина опознала солдата по татуировке. На груди брата наколота звезда, а чуть ниже ее — перекрещенные лавровые венки. Женщина из последних сил держалась, чтобы не показать немцам свое горе, и только когда солдата положили в могилу и забросали землей, тихо, беззвучно расплакалась.

Несмотря на то что Дарья училась на медицинском и покойников повидать ей пришлось, сначала ее мутило при виде трупов. В институте все было по-другому, тела лежали в прохладном помещении морга, а здесь от удушливого запаха разложения деваться было некуда. Но она стоически терпела, понимая, что они должны отдать последний долг героям.

Алешка понял, что происходит нечто страшное, и однажды спросил Дарью:

— А папа с мамой воюют?

— Да, — ответила Даша, — они сражаются, чтобы немцы дальше не прошли.

— Почему же мы с тобой не воюем? — поинтересовался мальчуган.

— Потому что мы еще по возрасту не подходим, и нам дали задание тут за всем приглядывать, — нашлась Дарья.

Алешка воспринял ее слова буквально и теперь, перестав плакать, внимательно следил за передвижениями немцев, постоянно приговаривая:

— Папке потом расскажу, помогу ему.

Когда стрельба в Цитадели поутихла, женщин снова погнали на разбор завалов. Атмосфера в крепости на Центральном острове угнетала. Дарья прекрасно понимала женщин, которые не могли сдержать слез, видя эти разрушения. Как еще может себя вести человек, если за одно мгновение его дом и его жизнь превратились в кучу обломков? Все поддерживали друг друга, как могли.

Фашисты старались не задерживаться в Цитадели надолго без надобности. Тут до сих пор не затихала стрельба, и работницы иногда находились без присмотра. Это давало некоторые преимущества. Во-первых, они собирали патроны, прятали в одежде, а потом сбрасывали в подвалы, надеясь, что оставшимся защитникам они могут пригодиться.

Так же поступали и с найденным оружием, гранатами и обмундированием. Выпрашивая у немцев еду, ее прятали, а попав в Цитадель на работы, незаметно подбрасывали в тех местах, где могли появиться красноармейцы. Все это было сопряжено с риском, и в случае обнаружения фашистами виновную наверняка бы расстреляли, но пока обходилось. У немцев своих забот хватало. Как впоследствии узнала Дарья, они рисковали жизнью не зря: многое из сброшенного было найдено советскими солдатами и помогло держаться еще какое-то время.

Огромную лепту в добывании еды, а если получалось, то и воды, вносили дети. Некоторые немцы с ними общались и даже жалели их. Давали шоколадки, галеты, тушенку, шпроты, хлеб. Дети ничего из этого не ели — все отдавалось матерям и жестко распределялось. Большую часть провизии относили в Цитадель. Алешка тоже активно участвовал в этом и, передавая очередную «добычу», всегда с серьезным лицом говорил:

— Доставьте маме и папе.

Когда у Дарьи возникла мысль сбежать, она и сама не помнила. Просто вдруг поняла, что может делать больше, чем сейчас. Работать на немцев, разгребать завалы и стирать их белье претило настолько, что она боялась психологически не выдержать и сорваться. Но бежать надо было, зная куда, имея некую цель. Сначала она думала пробраться на Западный, но бои там уже прекратились, и стало ясно, что немцы остров зачистили.

Дарья решила спрятаться в Цитадели. Она слышала, как бабы поговаривали, что с Западного в крепость несколько групп пограничников успешно прорвались в Цитадель. Вдруг в их числе был и ее отец? Даша потеряла покой, только одна мысль одолевала ее. Тетя Маша, узнав о намерениях девушки, отговаривать не стала. Она прекрасно понимала, что борьба с фашистской напастью теперь дело каждого, будь то ребенок, женщина или старик.

С Алешкой тоже проблема решилась на удивление просто. Он сильно привязался к Марии, и, когда Дарья ему сказала, что собирается отправиться помогать дяде Володе и тете Кате, он это воспринял с энтузиазмом.

— Ты уже большая, — по-взрослому нахмурив бровки, сказал он, — ты можешь уже им помогать. Я тоже, как подрасту, буду воевать.

Однажды на раскопах Дарья заметила темный подвал. Немцы в той стороне старались не появляться, потому что там серьезно постреливали. Выяснилось, что женщины несколько раз оставляли у подвала продукты и патроны, которые потом бесследно исчезали. Сомневаться, что там укрывалась группа русских солдат, не приходилось.

Выбрав день и попрощавшись со всеми, она улучила момент, когда конвоиры отвлеклись, и быстро спряталась за развалинами. Жара разморила охранников, они сидели на камнях, лениво покуривая.

Чтобы остаться незамеченной, Дарье пришлось проползти около ста метров. До этого ей не приходилось ползать по-пластунски по битому кирпичу, и она раздирала себе колени и локти в кровь, но, закусив губу, упорно продвигалась к цели. Ей повезло. Она добралась до подвала и быстро скрылась в нем.

— Не стреляйте, свои! — крикнула она, но ей никто не ответил.

Дарья подумала, что солдаты оставили этот рубеж и перебрались ночью в другое место. Затея теперь казалась совсем безумной. Что она тут будет делать одна?! Но девушка с детства была упрямой, и раз спустилась в подвал, то отступаться от своего не собиралась. Она твердо шагнула в темноту, держась за стенку рукой.

Дарья надеялась встретить русских солдат и к побегу подготовилась — захватила банку немецкой тушенки, но та выпала, пока она ползла к подвалу. Возвращаться за ней девушка побоялась. Все, что у нее осталось с собой, так это документы, которые немцы не стали отбирать при обыске. Гитлеровцы обычно искали спрятанное оружие или патроны, а на комсомольские билеты и прочие советские бумажки им было наплевать.

Она осторожно пробиралась по подземелью, с каждым шагом сознавая, в какой переплет попала. Обратно выходить нельзя, немцы тут же ее накажут, чтобы другим неповадно было. У них с расправами просто, Дарья уже нагляделась. И когда она почти впала в отчаяние, услышала резкий окрик, эхом раздавшийся по подземелью:

— Стой!

— Свои это! — ответила Дарья, чуть не расплакавшись от радости.

Так она попала в отряд Бортко…

Митрич молча выслушал рассказ дочери.

«Бедненькая Дашенька! — думал он. — Сколько же тебе пришлось пережить из-за этих нелюдей. Ну, ничего, мы за тебя поквитаемся. Еще как поквитаемся».

Счастье переполняло Кожевникова, он вновь обрел свое сокровище, и никто не в силах был теперь отнять у него дочь. Не для того они столько пережили, чтобы снова потерять друг друга.

— Боевая у тебя, старшина, девчонка, — гордо сказал Бортко. — Воспитал ты ее на славу.

Старшина улыбнулся. За последние несколько недель он сделал это в первый раз. И плевать, что они сидели в проклятых казематах без воды и пищи. Черт с ним, с солнечным светом.

— Привели ее ко мне, — продолжил Бортко, — а я спрашиваю: «Чего же ты, дурочка, сюда полезла?» А она отвечает: «Я воевать пришла, товарищ командир». Ты представляешь, стоит передо мной эдакая пигалица в платьице да с разодранными коленками, и хрен ты с ней что сделаешь.

— И как воюет? — поинтересовался старшина.

— Еще как! — показал большой палец комиссар. — В разведке человек незаменимый. Пока они тут работали на немцев, она всю диспозицию разведала. Сама маленькая, верткая, пролезет там, где и мышь не прошмыгнет. К тому же раненые все на ней — и подлатает, и перебинтует. Многие ей тут обязаны жизнью.

— А стреляет как! — восхищенно добавил из угла кто-то из солдат.

— Да! — хохотнул Бортко. — За ней не угнаться. Бьет точно в сердце. Отчаянная девушка. На ее счету уже порядка двадцати фрицев.

— Двадцать три, — скромно поправила Дарья.

— Ну, теперь точно победа за нами, — вступил в разговор Анисимов. — Ты, Даша, просто геройский человек! Вся в отца.

Дарья засмущалась и спрятала лицо за отцовским плечом. Кожевников погладил ее по отстриженным волосам, прошептал:

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

— Жаль волосы твои.

— Ничего, папка, волосы отрастут…

Утром следующего дня Бортко, Анисимов и Кожевников собрались на военный совет, результатом которого стало решение о необходимости уходить из крепости, искать части Красной Армии и вместе с ними громить врага. Бортко делал упор на внезапность и на то, что гитлеровские регулярные части покинули крепость, посчитав, что основные очаги сопротивления подавлены. Если все правильно рассчитать, можно одним броском добраться до реки, форсировать ее и уйти в леса.

— Выбора у нас, товарищи, нет, — заявил комиссар. — Провизия и боеприпасы заканчиваются, и, хотя мы здесь в относительной безопасности, я не могу позволить умирать нам тут с голоду. Мы еще можем послужить нашей Родине. Прорываться будем перед рассветом. Последнее время активных действий на участке прорыва мы не вели, отсюда я делаю вывод, что и усиленного охранения там нет. Разведка, — Бортко кивнул в сторону Дарьи, — это тоже подтверждает. Единственный вопрос — раненые. На данный момент у нас четверо бойцов не могут самостоятельно двигаться. Остальные доберутся. Надо решить вопрос с транспортировкой, соорудить носилки.

— Товарищ комиссар, — раздался голос красноармейца, у которого было тяжелое ранение в грудь, и большую часть времени он находился в горячечном бреду. Солдат приподнялся и, облизав пересохшие губы, тихо сказал: — Не беспокойтесь за нас. Мы с ребятами это уже обсудили. Только оставьте нам оружие и патроны.

— Тут должны все решать, — указал Бортко на троих других раненых.

— Товарищи со мной согласны, — ответил солдат, и все трое кивнули.

Глава 6

— Большая каша заваривается, — произнес с набитым ртом Гельц. — Точно вам говорю.

Они сидели в тени под деревом и уминали хлеб с толстыми ломтями сала, которое где-то раздобыл Карл. Дул легкий ветерок, ласково светило утреннее солнце, день предполагал быть жарким, но земля пока не прогрелась. На душе у Хорна было благостно, ни о чем не хотелось думать. Им постепенно овладевало состояние лени и покоя, как будто и не было этой войны вовсе.

— Прожуй сначала, — ухмыльнулся Риммер, дразня Гельца. — Все-то он знает.

Но Матиасу стало любопытно:

— А что случилось?

— Понимаешь ли, командование недовольно тем, что тут полно недобитков, и оно хочет от нас хорошей зачистки, — ответил за усиленно жующего Гельца Риммер.

— И что?

— А то, что нам придется ползать по чертовым подвалам и вылавливать этих свиней. Меня аж передергивает от одной этой мысли, — скривился Карл.

Гельц закивал.

Хорн представил, что им придется лезть в эти мрачные катакомбы, и ему стало не по себе. Пробираться по страшным подвалам, где русские чувствуют себя как дома? Где выстрел из темноты в любой момент может оборвать твою жизнь…

— А когда? — спросил он сдавленным голосом.

— Ну, уж не ночью, точно. Сегодня-завтра. Кто их там, наверху, знает? — пожал плечами Гельц.

Слова длинного ефрейтора Гельца оказались пророческими. Около полудня их построили и разъяснили боевую задачу.

— Сейчас вы отправитесь на зачистку крепости, — заложив руки за спину, расхаживал перед ними лейтенант Пабст. — О предельной осторожности я уже не раз говорил. Русский хитер. Он умело использует местные условия. Они тут каждый закоулок знают и будут нас там поджидать. Здесь, — Глыба потряс зажатой в руке картой, — обозначены места возможных очагов сопротивления. Такие же карты есть у командиров других подразделений. Каждому отведен свой участок. Возможно, вам повезет, и русские уже покинули то место, куда вы отправитесь. Что ж, тогда для вас это будет просто туристической прогулкой с осмотром местных достопримечательностей. Если нет — тогда вы должны будете русских уничтожить во что бы то ни стало. Ясно?

— Так точно! — гаркнули пехотинцы.

— Выполнять!

Как ни старался отмазаться от зачистки Гельц, его тоже поставили в строй. Вид у него был, как у преступника, которого должны были освободить за недостаточностью улик, но в последний момент приговорили к высшей мере.

— Дело дрянь, — толкнул плечом Матиаса Карл. — Раз и этого длинномерка в подвалы погнали, то точно серьезная операция предстоит.

— И не говори.

Они выступили в полной экипировке, что на жаре было настоящей пыткой. Пабст особо проверил, чтобы у каждого пехотинца имелся фонарик в рабочем состоянии.

— Будем держаться рядом, — сказал Карл. — Ты меня прикрываешь, я — тебя.

— Конечно, — Матиас поправил каску. — И зачем, скажи, мы со всем своим скарбом туда тащимся? Чтобы застрять в щели какой-нибудь? Еще и весь паек заставляют с собой тащить.

— Все нормально, — возразил Риммер. — Катакомбы глубокие, ходы длинные и запутанные. Что, если заплутаешь? Вот потому паек выдали. Жрать-то тебе надо будет чего-нибудь, пока тебя найдут, — подмигнул Карл. — Если найдут, конечно.

— Вечно ты, — содрогнулся Матиас. — Мне и так не по себе, а тут ты еще со своими шуточками.

— Я не шутил. Не бойся, наши газу туда напустить собирались, эти крысы сами вылезут сдаваться, когда надышатся. Тут мы их и пощелкаем.

— Хочешь еще звездочек для коллекции насобирать? — спросил Хорн.

— Почему бы и нет? Мне кажется, мы здесь как раз для этого.

Они уже подходили, и чем ближе, тем страшнее Матиасу становилось. Риммеру тоже было не по себе, но он пытался шутить, бахвалился, чтобы скрыть свой страх. Гельц шел, как корова на убой — опустив голову и еле волоча ноги.

Добравшись до цели, Пабст разбил отделение на тройки и дал окончательные указания. В тройке с Хорном и Риммером оказался ефрейтор Гельц.

— Не робей! — слегка ткнул его кулаком в пузо Карл. — Ты у нас старший по званию, и мы искренне надеемся на твое мудрое руководство.

— Да иди ты! — отмахнулся Гельц. — Без тебя тошно.

Они осторожно спускались в темный подвал, выставив впереди себя стволы карабинов. Матиас хотел зажечь фонарик, но Риммер остановил его движением руки и прошептал:

— Пока не надо. Чем незаметнее мы будем, тем лучше. К тому же глаза должны привыкнуть к темноте. Эй, Гельц, держи наготове «колотушку»! Если что, сразу бросай. Только нас не подорви.

— Это кто кого еще подорвет, — ворчал ефрейтор, доставая из-за ремня гранату.

— Тише вы! — Матиас остановился. — Мы тут не на прогулке.

Они замерли и прислушались. В подвале было жутковато и без русских. Стояла непереносимая вонь, пахло горелым и нечистотами с примесью сладковатого запаха разложения.

— Тишина, как в могиле, — прошептал Гельц.

— Не каркай.

— Давай потихоньку вперед! — приказал Риммер, понявший, что из троих он единственный, кто способен взять на себя командование.

Под ногами предательски хрустели осколки битого кирпича и стреляные гильзы, плотным слоем покрывавшие пол подвала. Похоже, русские отбивали тут не одну яростную атаку.

Втроем они потихоньку пробирались вперед. За ними, чуть отстав, двигался лейтенант Пабст с другими солдатами.

— Видал, Глыба тоже полез в катакомбы, собственной лейтенантской персоной, — прошептал Риммер. — Видимо, точно что-то наверху готовится.

— Поговаривают, сам Фюрер сюда должен приехать, — сел на своего «конька» ефрейтор. — Слышал от знающих ребят. Мол, убедиться хочет, что этой поганой крепости конец.

— Слушай, — обозлился Риммер, — я тебя сам пристрелю сейчас, если ты не заткнешься.

Угроза подействовала, и Гельц замолчал.

Глаза Хорна постепенно привыкли к темноте, он уже различал контуры. Не сказать, что тут была полнейшая мгла, скорее сумрачно. Немецкие бомбы и снаряды понаделали солидных брешей, и тоненькие плоски света пробивались в подземелье во многих местах.

— И чего мы тут ползаем? — тихо чертыхался Гельц. С его ростом было тут не очень комфортно. — Напустили бы газу, как и планировали, и все.

— Вот только тебя не спросили! — зашипел Карл. — Чего ты мне на пятки наступаешь?

— Я?!

— Да, ты! А кто еще?

— Пошел ты, Риммер, знаешь куда?

— Куда? — резко обернулся Карл и ткнул Гельца в грудь: — Ну, скажи, куда?

— Прекратите, ребята! — попытался разнять их Матиас. Он понимал, что нервы у всех сейчас натянуты, точно струны. Но еще больше он боялся, что русские услышат их возню, откроют огонь. — Успокойтесь. А газ пускали, только он выветрился быстро, да и противогазы у этих крыс есть, как оказалось.

Проход расширился, и даже длинный Гельц мог чувствовать себя в нем достаточно комфортно. Но дальше туннель раздваивался, одна дорога уходила резко налево, а другая — прямо и чуть вверх. Там, дальше, было по-настоящему темно.

Матиас шел первым, ему и пришлось заглянуть за угол. Он набрал полные легкие смрадного воздуха, уже не замечая дурного запаха, медленно выдохнул, мысленно помолился и высунул сначала ствол карабина, а лишь потом выглянул сам.

— Что там? — спросили Гельц и Риммер одновременно.

— Темно, — еле слышно произнес Хорн. Сердце его отчаянно колотилось, и ему казалось, что этот стук грохотом разносится по подземелью.

— Включи фонарик, — прошептал Риммер.

Матиас немного повозился, и непривычно яркий луч озарил кирпичные стены, низкие своды потолка и напряженные лица его друзей. В луче фонарика их физиономии выглядели достаточно комично, а тела отбрасывали гротескные тени на стенах.

— Не на нас свети, а туда. — Риммер показал Матиасу кулак.

Хорн еще раз выглянул, направив фонарик в темный проход. Луч света выхватил из мрака расплывчатый силуэт, который в мгновение ока исчез.

— Черт! Там кто-то есть!

Матиас нажал на спусковой крючок и тут же спрятался за утлом. Отзвук выстрела громким эхом разлетелся по подвалу.

— Кто стрелял? — донесся издалека злобный рык Пабста.

— Я, герр лейтенант, — робко ответил Матиас. — Там…

Но договорить он не успел.

— Гранату! — заорал Риммер, и Гельц, размахнувшись, метнул в темноту «колотушку». Они тут же присели, зажав уши руками. Неимоверной силы взрыв сотряс стены. Едкий дым заполонил помещение. Матиас решил даже натянуть противогаз, но передумал — в нем станет еще тяжелее здесь что-либо видеть.

— Еще! — крикнул Карл, и вторая граната полетела за угол. Раздался второй взрыв, после которого заложило уши.

— Что теперь? — спросил Матиас.

— А?! — приложил ладонь к уху Риммер.

— Теперь что будем делать?!

Карл покивал, давая понять, что расслышал:

— Подождем, пока дым рассеется, и пойдем дальше. Посмотрим, кого ты там узрел. И вообще, ты хорошо разглядел фигуру?

— Н-нет. Долю секунды видел и сразу пальнул.

— А вдруг это наши из другого подразделения?

— Ты меня не накручивай, Карл.

— Ладно. Давай на раз, два, три вместе выскочим.

— Давай.

— Раз, два-а, — Риммер чуть помедлил. — Три!

Они одновременно выглянули из-за угла и посветили фонариками. Ничего. Плотное облако дыма, куски кирпича на полу, отбитого от стен осколками, и все. Никаких тел — ни живых, ни мертвых.

— Может, тебе показалось?

— Нет, — твердо сказал Матиас, хотя сейчас уже начал сомневаться, а вдруг и впрямь привиделось.

К ним подбежал Глыба с пехотинцами.

— Русские? — спросил он.

— Да, герр лейтенант, — безапелляционно заявил Риммер. — Но, скорее всего, ушли.

— Как? — почесал лоб Пабст.

— У них тут ходы разные.

— Вперед! Надо посмотреть.

Глыба передернул затвор МП-40 и бесстрашно пошел первым. Риммер, Хорн и другие пехотинцы неуверенно двинулись за ним. Трясущийся от страха Гельц потащился следом.

— Если бы он там был, то его бы гранатой разворотило, не так ли? — допытывался Карл.

— Ты же сам сказал лейтенанту, что у них тут ходы, — парировал Матиас. — Вот он и нырнул куда-нибудь.

— Это я тебя выгораживал.

— А-а, — протянул Матиас. Он чувствовал некоторую неловкость. Вдруг ему действительно показалось, а они тут устроили целый разгром. И если поблизости есть русские, то наверняка разбежались по щелям.

Выйдя из развороченного взрывами коридора, они оказались в просторном помещении. Несколько узких туннелей расходились в разные стороны. Лучи фонариков бегали по стенам, будто стараясь вычленить из темноты что-нибудь стоящее.

— Тут, похоже, чисто, — задумчиво произнес лейтенант Вильгельм Пабст по прозвищу Глыба, и это были его последние слова. В следующую секунду из темноты со всех сторон засверкали вспышки выстрелов, помещение наполнилось грохотом, а лейтенант, сраженный сразу несколькими пулями, медленно завалился на бок.

— Назад! — что есть силы заорал Риммер, схватил удивленно уставившегося на труп Глыбы Матиаса за ворот и резко дернул. — Все назад!

Пехотинцы ринулись обратно в туннель, отбежали подальше.

— Гранату! — задыхаясь, крикнул Риммер Гельцу.

— Нет больше, — растерянно ответил ефрейтор.

У Матиаса тряслись колени. Глыба всегда казался ему «непотопляемым», а теперь он лежал там и медленно остывал. Хорн прислонился спиной к стене, его била дрожь. Карл шлепнул ему ладонью по каске:

— Соберись, дружище!

— Что? Да-да, сейчас, — промямлил Матиас.

Он вытащил «колотушку» и неуверенно метнул ее в сторону выхода из туннеля. Следом за ним еще один солдат запустил вторую гранату. Они пригнулись. М-24 разорвались одна за другой. Снова едкий дым окутал пехотинцев.

— Кто-нибудь, отправляйтесь наверх! — скомандовал Риммер. — Нам нужна подмога!

— А мы?! — выдохнул Гельц.

— Мы их тут задержим. Обойти нас у них не получится, а проход неплохо простреливается.

— Ты с ума сошел?! Выбираться отсюда надо!! — взревел Гельц, и Карл ударил его по лицу кулаком.

— Останешься тут, и попробуй только пикнуть! — брызгая слюной, снизу вверх глядел он на изумленного ефрейтора. — Мне до смерти надоели эти проклятые русские! Из-за них я тут торчу! А мог бы уже с ребятами идти на Москву. Это последняя группа подземных крыс, и мы ее уничтожим сегодня. Понял?!

Гельц интенсивно затряс головой, красноречиво давая понять, что согласен со всем, что говорит Риммер.

— Если они попытаются прорваться, мы их тут встретим, — твердо произнес Карл.

— А ты не думал, что у них могут быть обходные пути? — резонно заметил Матиас.

— Думал, но это мой единственный шанс покончить с ними. И твой тоже.

Отослав гонца наверх за подмогой, они затаились. В подземелье снова воцарилась тишина.

— Там они, я чувствую, — шептал Риммер. — Никуда не денутся.

Матиасу показалось, что Карл помешался. При свете фонаря его в лице было что-то сатанинское, рот злобно перекошен, глаза горели огнем. Ожидание томило Карла, ему не терпелось броситься на врага, ввязаться в смертельный бой. Хорн испытывал совсем другие чувства. Он разделял точку зрения Гельца и мечтал очутиться наверху. Ведь могли же они взорвать вход в подвал, и пусть русские тут плутают до конца света. Матиасу было страшно.

Глава 7

Тишину разорвали звуки выстрелов, за которыми последовали взрывы гранат.

— Немцы! — встрепенулся Бортко и прислушался. — Идут с восточной стороны. Наши с ними в бой вступили. В ружье!

Но уже и без его команды все, кто мог держать оружие, были наготове.

— Эх, не успели уйти, — вздохнул комиссар, — опередили фашисты нас.

Они стремглав бросились туда, где шел бой. На ходу заряжая пистолет-пулемет, Кожевников крикнул Дашке:

— Держись рядом!

— Есть! — по-военному ответила она.

Старшина обернулся к Мамочкину:

— Ты тоже!

Они бежали по темным коридорам за комиссаром Бортко. Кожевников, старший лейтенант Анисимов и их солдаты не ориентировались в хитросплетении этих катакомб, поэтому старались не отставать. Даша хотела пойти впереди старшины, но он отстранил ее рукой:

— Иди за мной, дочка.

Если бы Кожевников был тут один, наверняка бы заблудился. Он потерял счет поворотам, многочисленным развилкам, спускам и подъемам. Звуки боя нарастали, но понять, откуда, с какой стороны стреляют, не представлялось возможным.

Они пробежали уже большое расстояние, когда Бортко сделал знак остановиться. Совсем рядом хлопали ружейные выстрелы.

— Мы на месте! — тихо сказал он.

В этот миг из-за угла выскочил солдат охранения. За ним огненными стрелами летели трассирующие пули. Он рухнул на руки комиссара и прошептал:

— Немцы…

Следом за ним выскочил уже знакомый Кожевникову боец с вологодским выговором. Тьма вдруг озарилась ярким светом, будто в глубине туннеля зажгли мощный прожектор или солнечные лучи пробились сквозь толщу земли и кирпича, разрывая мглу. Мгновением позже густая струя полыхнула из огнемета, ударила в спину бойца, окутывая его пламенем. Солдат вспыхнул факелом, споткнулся, упал и, дико крича, забился в конвульсиях. Резкий запах бензина и горелого мяса ударил в нос оторопевшим пограничникам. Огонь пожирал корчившегося в муках красноармейца, и помочь ему уже ничем было нельзя. Комиссар Бортко вскинул винтовку, собираясь облегчить страдания умирающего, но крики резко оборвались, и солдат затих. Только рука его слегка подергивалась, словно все еще пытаясь стряхнуть пламя.

— От болевого шока умер, — сдавленно проговорил Анисимов.

— Все назад! — крикнул Бортко. — Двигаемся в южную сторону! Даша, веди!

Теперь они мчались в противоположном направлении, и во главе отряда бежала Дарья.

Комиссар задержался.

— Я догоню вас! — крикнул он.

Кожевников, обернувшись, увидел, что у Бортко в руках две гранаты. Комиссар махнул ему рукой. Красноармейцы удалились метров на сто, когда сзади рявкнули очереди немецкого пистолет-пулемета, а потом раздался оглушительный взрыв.

— Подорвал себя! — процедил сквозь зубы Анисимов.

— Это их притормозит! — через плечо крикнул Кожевников, мысленно благодаря отважного комиссара.

— Дашка, показывай путь!

Через несколько минут слабость начала давать о себе знать, и бойцы решили немного передохнуть.

— Что делаем? — спросил Кожевников Анисимова.

— Прорываемся, раз уж начали, — ответил тот. — Я думаю, немцы нас в колечко хотят заманить. Отсиживаться глупо, задавят. Дарья, ты у нас тут лучше всех ориентируешься. Как думаешь, где можем попробовать выскочить?

— Комиссар был прав, — проговорила Даша. — Попытаемся выйти с южной стороны. Обычно немцы туда не совались. Плохо только, что далеко до дамбы идти, если наружу вылезем.

— Не «если», а «когда», — поправил ее Анисимов и окликнул солдат: — Все целы?

— Что-то левое плечо зудит, — пожаловался один из красноармейцев. Даша быстро подошла к нему и осмотрела плечо.

— Да у тебя там сидит пуля, — всплеснула она руками и передразнила бойца: — «Зудит»!

Она наскоро перевязала ему плечо, и отряд тронулся в путь. Снова они двигались по темным коридорам с низкими потолками, то и дело сворачивая в какие-то ответвления.

— Дашенька, а что там, на южной стороне? — спросил Кожевников.

— Там, папка, полуразрушенная казарма. Немцы туда пытались нос сунуть, но мы им охоту отбили быстро. Место хорошее, укрепленное — и прятаться там удобно, и к реке прорываться. Правда, расстояние до дамбы большое. На рассвете можно рискнуть, а днем — я лично сомневаюсь, что удастся.

— Может, пересидеть?

— Вряд ли, — отрезала Дарья. — Фашисты, кажется, охоту на нас устроили. Могут газ пустить. Так уже было, мы тогда еле улизнули.

Кожевников подивился, как изменилась его дочка за это время. Уже совсем не та застенчивая девушка, которую он знал. Та Дарья умерла вместе с первыми бомбами, упавшими на советскую землю двадцать второго июня. Теперь перед старшиной стоял боец Красной Армии, готовый в любой момент сразиться с врагом. И не смотри, что «боец в юбке». Настоящий солдат — храбрый и беспощадный.

«Двадцать три немца у этой хрупкой девочки на счету, — ужаснулся старшина. — Даже комиссар Бортко ею гордился, а бойцы и подавно смотрят с восхищением».

— Хорошо было пробираться с восточной стороны, как и предполагал Бортко, — продолжала Дарья, — но там они нас, как ты видел, опередили. Будем надеяться, что повезет на южной.

Спустя некоторое время Даша остановилась и подала знак

— Дальше двигаемся тихо. Смотрите под ноги, могут быть мины.

Следующий участок пути они продвигались осторожно, старательно вглядываясь себе под ноги. Взорвавшаяся мина в таком узком туннеле могла искалечить многих бойцов. Сквозь дыры в потолке проглядывало чистое голубое небо, пробивались солнечные лучи. В проходе стало гораздо светлее.

— Мы сейчас в самом опасном месте, — шепотом произнесла Дарья. — Тут казематы неглубоко располагаются, к тому же потолок бомбами порушило, и немцы частенько для профилактики в щели гранаты забрасывают. Могут и засаду устроить.

Но все обошлось, и они миновали этот опасный участок без каких-либо злоключений. Странно было наблюдать льющийся с потолка свет после долгих дней пребывания в темноте. Он казался нереальным, сказочным. И Кожевников поймал себя на мысли, что опасается этого света. Для него теперь он был лишь источником опасности. Мрак долгое время давал ему убежище, позволял забиться в темные углы, выждать, набраться во тьме сил, чтобы дальше крушить врага. Он задумался, что будет делать, когда выберется с дочерью из этой передряги… Но в этот момент раздалось зычное:

— Halt!

Сверху застрочил хорошо замаскированный пулемет. Солнечный свет сослужил бойцам дурную службу. Он ослепил глаза и не дал возможности сразу заметить засаду. Кожевников бросился к Дашке, толкнул вперед, прикрывая своим телом. Гитлеровцы специально выждали момент, когда группа пройдет, и теперь спокойно расстреливали их в спины.

Старшина зажмурился, крепко сжал кулаки. Он молился только об одном — чтобы те пули, которые прошьют сейчас его тело, застряли в нем и ни одна не попала в его дочь. Слева он заметил поднимающегося с колен растерянного Мамочкина и левой рукой ухватил его за шкирку, рывком поставил на ноги. Позади на пол со стуком упали немецкие гранаты.

— Ложись! — закричал он и рухнул на пол, в кровь обдирая лицо и руки об острые края битого камня и кирпича. Спину обдало горячей волной. Заполнившие туннель летящие в разные стороны мелкие камешки вспарывали кожу на спине. Ногу пронзила острая боль. От дыма ничего не было видно, уши заложило, и старшине казалось, что все кончилось, стрельба стихла. Кожевников приподнялся и увидел, как бежит к нему горстка оставшихся в живых бойцов. Они на ходу отстреливались, но звуков Митрич не слышал. Солдаты нажимали на спуск, отлетали пустые гильзы, но все это происходило, словно в немом кино.

В глазах стояла пелена, расплывалась серым туманом. Вдруг кто-то подхватил его и поставил на ноги. Он резко обернулся. Старший лейтенант Анисимов стоял подле него с черным от копоти лицом, махал руками и что-то кричал ему.

Дашка тоже была рядом, тянула его за локоть. Жива! Они подхватили его под руки и, поддерживая с двух сторон, потащили в глубь туннеля к спасительной темноте.

Слух постепенно возвращался. Первое, что он услышал, — собственный рык Сперва он даже удивился, что способен издавать подобные звуки. В них не было ничего человеческого. Но спустя мгновение понял — так рычат дикие звери, защищающие своих детенышей.

— Папка! Папка! — словно издали доносился голос его дочери.

Старшина повернул голову, но в темноте ничего разобрать не мог. Зажегся тусклый фонарик, осветил несколько метров туннеля и встревоженное лицо Дарьи.

— Дашка! Ты цела?! — Голос его был хриплый, надтреснутый.

— Да, — ответила она. — Давай перевяжу. Тебя в ногу ранило.

— Мы выбрались? — огляделся Кожевников и увидел, что их стало значительно меньше.

— Всего семь человек. — Перед ним стоял Анисимов и протягивал немецкий пистолет-пулемет: — Возьми, ты потерял его, когда нас взрывами накрыло.

— Спасибо. — Кожевников тряхнул головой, стараясь избавится от заунывного гула в ушах. — Мамочкин где?

— Тута я, товарищ старшина.

— Это хорошо, — сказал Митрич.

— Надо идти, — настойчиво проговорила Даша. Она проверила патроны в магазине, вставила его и передернула затвор.

Они пробежали трусцой по тесному коридору метров пятьдесят, свернули вправо и нос к носу столкнулись с группой из шестерых гитлеровцев. Встреча оказалась неожиданной для обеих сторон. Красноармейцы выскочили из темноты, а за спиной фашистов пробивался сумрачный свет. Вероятно, именно там был выход на поверхность и оттуда немцы пришли.

Разделяло их не более метра, действовать надо было быстро и тихо, чтобы звуки стрельбы не привлекли внимание остальных немцев. Рука Кожевникова скользнула к ножнам, и мгновением позже лезвие рубануло наискосок по горлу ближайшего фашиста. Тот схватился за шею, захрипел, и его колени подогнулись. Он еще не успел упасть, а старшина уже дважды всадил нож в живот другого гитлеровца. Жестокая, молниеносная атака русского заставила немцев опешить, чем не преминули воспользоваться красноармейцы. Противники схлестнулись в яростной схватке. Они дрались молча, слышались только сдавленные хрипы, тяжелое сопение и звон металла об металл. Кожевников орудовал ножом быстро и умело, грамотно используя тесноту коридора, заставляя врагов толкаться и мешать друг другу. Старшина наносил короткие жалящие удары и поверженного противника использовал как щит. Рядом саперной лопаткой рубился Анисимов, нанося противнику удары сверху в незащищенные шеи, перебивая шейные позвонки и ключицы.

Все было кончено за считанные секунды. Враг был повержен. Из красноармейцев пострадал лишь один человек, получивший порез ладони. Быстро разоружив и обыскав трупы гитлеровцев, они пополнили свой боезапас, провиант и обзавелись флягами с водой, которые тут же были опустошены.

— Надо послать человека на разведку, — сказал Анисимов. — Узнать, можем ли выбраться здесь. Как думаешь, Дарья?

— Не уверена, — покачала она головой. — Наверняка наверху нас ждут. Там выход к центру крепости и немцев полно.

Наверху послышались голоса. Анисимов, немного знавший немецкий, прислушался. Лицо его стало еще мрачнее.

— Уходим. Они хотят еще группу запустить сейчас. И что-то еще про собак обсуждают.

— Тогда бежим дальше по туннелю, — предложила Дарья.

На сей раз им удалось избежать засад, и они быстро добрались до цели. Дарья вела отряд по таким мрачным закоулкам, что старшина не переставал диву даваться, на сколько километров протянулись эти катакомбы.

— Мы почти на месте, — шепотом проговорила Дарья, останавливая отряд. — Побудьте здесь, передохните, а я разведаю ситуацию.

— Я тебя не пущу, — взял ее за руку Кожевников. — Сам пойду.

— Не бойся, папка, — успокоила его Даша. — Ты дороги не знаешь, и пробираться тебе с твоим ростом проблематично будет. А я осторожно.

Старшине пришлось уступить. Дарья, ступая мягко, как кошка, исчезла в темном извилистом туннеле. Время потянулось долго. Ожидание томило Кожевникова, он очень боялся за дочь. Теперь он просто не имел права ее терять, ибо чуда больше не произойдет. Митрич был уверен в этом.

Старший лейтенант Анисимов, поняв, что на душе у Кожевникова, шепнул:

— Не волнуйся. Все с ней будет хорошо. Ты же видел — огонь, а не девчонка.

Ее не было примерно с полчаса. Они даже не услышали, как Дарья вернулась, настолько тихо она передвигалась.

— Ну что, дочка? — спросил старшина.

— На выходе есть охрана. Два человека. Судя по всему, шушера из взвода охраны. Трясутся, как осиновые листы. Снять их несложно. Тогда легко попадем в казарму.

— Займемся, товарищ старший лейтенант? — спросил Кожевников Анисимова.

— Конечно, — ответил тот. — Надо обойтись без стрельбы.

— Пошли. Мамочкин — замыкающий.

Они отправились следом за Дарьей — семеро бойцов, не желавших сдаваться врагу ни на каких условиях. Кожевников сжимал нож, у Анисимова в руке была уже проверенная в деле лопатка.

У выхода Дарья приложила палец к губам, потом указала наверх. Кожевников кивнул, осторожно выглянул. Действительно вход охраняли два немца. Один пухлый, в круглых очках с толстыми стеклами. Ему было жарко то ли от комплекции, то ли от страха. Сняв с головы каску, он постоянно вытирал платком потеющий лоб, промакивал темечко. Второй был худощавым, с нервным, сосредоточенным лицом. Они стояли, вцепившись в свои карабины, и испуганно зыркали по сторонам. Красноармейцев им видно не было, и это преимущество следовало использовать полностью.

Анисимов жестами показал Кожевникову, что снимет пухлого. Старшина кивнул. Вдвоем они подкрались к часовым сзади как можно ближе и затаились. Старший лейтенант пальцами показал отсчет — три, два, один!

Анисимов со всего маху рубанул лопаткой по оголенному черепу пухлого, раскроив его с одного удара. А Кожевников черной тенью бесшумно кинулся на тощего, обхватил его, зажав левой ладонью рот, чтобы не крикнул, и всадил нож в сердце. Трупы быстро стащили вниз, в подвал, и обыскали.

Старший лейтенант махнул рукой, и их маленький отряд выбрался на поверхность. Они огляделись. В здании было тихо. Оставалось только собраться с силами и устроить последний марш-бросок

Кожевникову показалось, что еще немного и дальше все пойдет хорошо. В лесах найти их маленькую группу будет достаточно сложно, там есть вода, и с голоду они не умрут. Они вольются в какое-нибудь большое подразделение Красной Армии и продолжат плечом к плечу войну с этой напастью, имя которой — фашизм. Его дочь была жива, а все остальное играло лишь второстепенную роль.

Кожевников так и не понял, как немцам удалось неслышно выйти из-за полуразрушенной стены. То ли дневной свет притупил бдительность бойцов, то ли фашисты подкрались искусно. Но перед ними стояли два гитлеровца и целились прямо в них. У одного был МП-40, и он держал солдат в секторе обстрела, у другого — карабин, и его ствол был направлен Дарье в сердце. Защитники застыли в оцепенении. Появление двух немцев было столь неожиданным, что никто не успел даже взять оружие на изготовку. Теперь вскинуть его быстро и не попасть под пули было уже невозможно. Со столь близкого расстояния гитлеровцы не промахнутся. Кожевников, может, и рискнул бы — не впервой, но направленный на Дашку ствол останавливал его. Старшина лихорадочно соображал, как выкрутиться из такой патовой ситуации. Глянул на старшего лейтенанта. Тот еле заметно пожал плечами.

— Hande hoch! — сказал один из немцев и в подтверждение слов сделал стволом движение снизу вверх, показывая, что нужно поднять руки.

Эти фашисты не были простыми охранниками или тыловыми крысами из комендантской роты. По тому, как они держались, было видно, что это опытные, закаленные в боях солдаты. Счет семь против двоих в данной ситуации был не в пользу красноармейцев.

Видя, что их приказ не исполняется, гитлеровцы начали нервничать. Кожевников прекрасно понимал, что фашисты в данной ситуации церемониться не будут, откроют огонь, не задумываясь.

Кожевников стоял чуть поодаль от остальных у самого края, и ему не составляло труда спрыгнуть в подвал. Шансов на выживание в этой передряге у него было больше всех. Но он даже не думал об этом. Старшина не отрываясь смотрел на ствол карабина, из которого вот-вот могла вылететь пуля, предназначавшаяся Дашке. Его поразило, что девушка хладнокровно смотрела прямо в глаза гитлеровцу, и на лице ее играла легкая усмешка. Сдаваться она явно не собиралась. Кожевников едва не завыл от бессилия. Любое ее движение, и Дашу пристрелят.

— Hande hoch! — жестко повторил гитлеровец и добавил: — Scheiße!

— Сам ты шайсе! — вдруг тихо проговорил Мамочкин. Он стоял у стены, и немцы невольно покосились в сторону наглеца. Всего на долю секунды, но этого короткого мига хватило, чтобы старшина оттолкнул Дарью с линии огня и пристрелил угрожавшего ей немца с карабином. Гитлеровец с МП-40 успел выпустить очередь, скосившую Мамочкина, и был тут же изрешечен пулями.

— Мамочкин! — Кожевников бросился к нему, опустился на колени и не сдержался — впервые заплакал за эту войну.

Рядовой еще дышал. Три пули попали ему в грудь, и раны были смертельные.

— Сашко меня зовут, Митрич, — слабым голосом произнес он, глядя на старшину, а затем закрыл глаза и затих, будто забылся глубоким сном.

Мамочкин был мертв. Кожевников сидел и смотрел на лицо этого славного мальчишки, так рано повзрослевшего и отдавшего свою жизнь за боевых товарищей. Старшина плакал. Он потерял сына и человека, который несколько раз уже спасал его жизнь.

Со всех сторон послышались голоса, собачий лай.

— Засекли, — устало проворчал Анисимов. — Занять оборону!

— Нет! — резко перебила его Дарья. — Уйдем в катакомбы. Там есть шансы выжить.

Анисимов сурово посмотрел на нее, но понял, что тут она права, согласился:

— Давай обратно!

Они вернулись в казематы. Их маленький отряд еще некоторое время плутал по туннелям, но все возможные ходы были перекрыты либо завалены. Кольцо сужалось. Как ни пытались они оторваться, ничего не получалось.

Их зажали в небольшом глухом отсеке. Старший лейтенант засел за грудой кирпичей. Эта позиция давала ему возможность не подпускать гитлеровцев на расстояние броска гранаты. Немцы напирали. Они решили раз и навсегда покончить с последними защитниками крепости.

Через несколько часов упорного сопротивления их осталось всего трое: Кожевников, Дарья и Анисимов. Три уставших, измученных бойца. Сражались они отчаянно, но ничего не могли сделать против брошенной против них силы. Вот Анисимов замер у завала с пробитой грудью. Он даже мертвый продолжал сжимать в руках оружие. Кожевников расстрелял почти все патроны, а у Дарьи оставался последний магазин. Сколько могли еще продержаться они в этих руинах? Счет шел на минуты, но немцы уже не хотели рисковать своими людьми. В отсек влетело несколько «колотушек». Последнее, что запомнил Кожевников, — взрыв, столб дыма, окутавший его дочь, и ее ускользающий от глаз силуэт.

Затем наступила темнота…

Эпилог

Брест. 22 июня 1991 года

Матиас Хорн дрожащими пальцами поднял фужер с минеральной водой, сделал большой глоток и поставил его на место. Фужер тихонько звякнул.

Кожевников стоял, хмуро глядя на немца.

Хорн прокашлялся и продолжил говорить. Он произносил слова медленно, чтобы дочь успевала переводить:

— Я хорошо помню тот день, когда вас пленили. Это невозможно забыть. Много людей погибло с обеих сторон. Было очень страшно. До сих пор содрогаюсь, вспоминая эту непрерывную гонку по жутким, холодным катакомбам.

Тогда, в конце августа, наше командование провело массированную зачистку Брестской крепости, и мне довелось принимать в ней участие. Мы были солдатами, выполняли приказ и не могли ослушаться. Надеюсь, вы меня понимаете.

Хорн на секунду замолчал, погружаясь в далекие воспоминания. Дария смотрела на отца, ожидая, когда он продолжит.

— Мы спустились в подвал, — вновь заговорил толстяк. — Рядом со мной были мои друзья. Не могу передать словами, как мы были напуганы. Ваше упрямство и отчаянное нежелание подчиниться в какой-то момент вселили в нас трепет. Я говорил друзьям, что русские очень опасны, но многие считали все происходящее лишь вашей агонией, ведь германские войска уверенно продвигались вперед. На меня смотрели, как на идиота.

В тот день мы нашли последний очаг сопротивления и зажали вас в тиски. Туда были брошены все силы. Мы с моим другом Карлом Риммером оказались в самом пекле. В одной из схваток погиб наш лейтенант, в другой стычке нашему приятелю ефрейтору Гельцу оторвало руки при взрыве гранаты, и он умер чуть позже от потери крови.

Хорн смолк, провел рукой по глазам. Ему тяжело было вспоминать погибших друзей. Кожевников смотрел на толстяка спокойно, чуть прищурившись, затем перевел взгляд на его дочь Дарию. Она не скрывала удивления. Наверное, отец ей никогда не рассказывал ничего подобного и она слышала эту историю впервые.

— Тот отсек, в котором вы находились, мы не могли взять семь часов. Семь часов! Это походило на осаду средневековой крепости. Дрались вы ожесточенно и сдаваться не собирались. Но исход сражения был ясен с самого начала. Боеприпасы у вас заканчивались, вы теряли людей. Меня тогда легко ранило в руку, но, будучи вовлечен в эту молотилку, я остался в строю. Риммеру повезло меньше — он был убит. Пуля попала ему в висок, и он умер мгновенно. Он практически спас меня. Благодаря ему я до сих пор жив. Когда нам все же удалось подобраться поближе, мы закидали отсек гранатами. И даже после этого какое-то время не решались туда войти, настолько вы нас напугали.

Хорн достал из кармана брюк белоснежный платок, вытер им вспотевший лоб.

— Я был в первых рядах, когда все закончилось. Едва рассеялся дым, мы ворвались в отсек Зная почти наверняка, что сопротивления нам оказать некому, мы все равно крепко сжимали в руках карабины, готовые стрелять на любое движение. Осторожно перешагивая через трупы русских солдат, мы осмотрелись. На первый взгляд живых не осталось. Да и не могло остаться! Взрывы искорежили стены, посекли их осколками. Кругом валялся битый кирпич. Я еще раз осветил фонариком помещение, заметил в углу трещину. Даже скорее не трещину, а небольшой, очень узкий лаз. Видимо, взрывы повредили кладку, образовав дыру. Дым и поднятая пыль рассеивались, и мне показалось, что на полу возле лаза проглядывают припорошенные пылью маленькие следы. Подошел поближе, посветил в дыру, и мне почудилось там какое-то движение — показалось, что заметил маленький силуэт, нырнувший в темноту подальше от луча фонарика. Попытался пролезть в эту дыру, но она была слишком маленькой даже для худого мужчины. Может, это был ребенок?! Сердце мое бешено забилось. Я отпрянул, мурашки побежали по моей спине. Откуда тут среди этого безумия мог взяться ребенок?! Здоровые мужики и то загибались в этом аду. Немного успокоившись, я лег на пол и еще раз посветил вглубь. Ничего, кроме темноты и мрака, и только могильный холод тянул оттуда. Взрыв гранаты открыл проход в какие-то другие катакомбы. Я никому не стал рассказать о своей находке. Зачем? Если виденное мной не галлюцинация, то какое вермахту дело до ребенка. Не воевать же с ним.

Освещая помещение фонариками, мы начали проверять тела. К нашему великому удивлению, один русский все еще дышал, но был без сознания. Кто-то из пехотинцев приставил карабин к его лбу и хотел нажать на спусковой крючок, но я остановил его. «Этот русский дрался, как настоящий солдат, и достоин хотя бы толики уважения». Я пострадал в этой схватке, были убиты мои друзья, и я злился на всех русских, но, видимо, оставалось во мне еще что-то человеческое, не изгаженное той войной. «Паренек прав, — поддержал меня подошедший капитан. — Вытащите раненого и окажите медицинскую помощь».

Вместе с другим солдатом мы понесли русского наружу. Но тот лаз все еще не давал мне покоя. Какой-то потусторонний страх сковывал меня, я шел на ватных ногах. Оказавшись на улице и вдохнув свежий воздух, я немного успокоился, но все равно чувствовал некоторый неприятный холодок.

Русского положили на землю, и его начал осматривал санитар. Вокруг столпились пехотинцы. Собаки злобно гавкали и рвались с поводков, как будто наша ненависть к этому русскому передалась им.

Красноармеец выглядел очень плохо. Множество осколочных ранений, два пулевых. Ко всему прочему, он был контужен, из ушей текла кровь. Мужчина средних лет с абсолютно седой головой.

Многие жаждали расправы и хотели его расстрелять тут же. Они недоумевали, для чего над русским «колдует» санитар. Ведь у нас после этого боя были серьезные потери, многие лишились друзей, в том числе и я. Но капитан остановил их, сказав: «Если каждый из вас будет хоть чуточку так же отважен, как этот солдат, то к ногам Великой Германии падет весь мир». Галдеж сразу смолк Ненависть не прошла, но русского оставили в покое. Этим русским были вы, господин Кожевников.

Толстяк снова взял бокал с минеральной водой и сделал большой глоток. В зале по-прежнему стояла полная тишина. Никто не двигался. Не каждый день можно было лицезреть такую странную картину — два бывших врага стоят друг перед другом.

— Все время я помнил о вас, — продолжил Хорн. — И когда мы замерзали зимой сорок первого, и голодной весной сорок четвертого, когда мы гнили в грязных окопах. Я помнил о вас и говорил себе: «Ты должен держаться, Матиас, как тот русский в крепости». Мне было стыдно признаться себе, но я старался равняться на вас. Во время тяжелых испытаний воспоминания о вашей храбрости стали для меня стержнем, внутренней опорой…

По залу понесся тихий ропот. Все шепотом обсуждали только что услышанное. Исповедь немца тронула сердца многих, находящихся в зале. На войне всякое случалось, порой вовсе невероятное, но даже фронтовики слышали подобную исповедь впервые. Только Кожевников продолжал стоять, холодно глядя сквозь немца.

Все подумали, что толстяк закончил свою речь, но он заговорил снова:

— Высшему командованию было доложено, что Брестская крепость пала. Солдаты могли расслабиться и свободно разгуливать по Цитадели. Наши войска уверенно продвигались вперед, к Москве, а я волею судеб после ранения остался в караульном батальоне. Видимо, так решила распорядиться судьба.

Мы считали, что очистили Брестскую крепость, но через некоторое время стали происходить странные вещи. Кто-то убивал наших офицеров. Происходило это нечасто, но такие факты имели место. Несколько раз бесследно исчезали солдаты. Конечно, велись расследования, но ничего конкретно установлено не было. Солдаты считались без вести пропавшими, и все. Война есть война. Но я точно знал, что все это как-то связано с тем ребенком, которого я видел в катакомбах. Я сердцем чувствовал, что была тут какая-то связь. Но никому не заикался об этом, не хотел, чтобы меня подняли на смех.

Все прояснилось в начале декабря. Стоял дикий мороз, от которого мы, не привыкшие к таким холодам, сильно страдали. В одном здании был замечен вражеский стрелок. Нас подняли по тревоге, и взвод срочно направился к месту событий. Был ранен офицер СС, и, как нам по прибытии разъяснили, стрелка удалось блокировать. Русский долго держал оборону, но в итоге нам удалось его подстрелить.

— То, что мы увидели… — Толстяк запнулся, оперся рукой о стол. Дария тут же вытащила из сумочки пузырек с таблетками, достала одну и положила в рот отцу. Хорн запил таблетку минеральной водой. — Простите, — он немного стушевался, — сердце пошаливает. Так вот. Мы увидели распростертое тело русского солдата. Он был одет в тряпье. Измазанная в грязи немецкая шинель на нем была распахнута, под ней виднелась почти истлевшая советская форма. Волосы, всклоченные, грязные, висели спутанными колтунами. Обмороженные руки сжимали МП-40. Я первый подошел поближе и внимательно посмотрел на это «чудовище». Возраст солдата определить было трудно — лицо под спутанными волосами закопченное. А сам он был совсем небольшого роста и худой. Про запах, исходящий от тела, я и говорить не буду. Испытывая смесь брезгливости и жгучего интереса, я наклонился и обыскал солдата. В карманах шинели нашел несколько патронов разного калибра россыпью, немецкую зажигалку и маленький кусочек нашего шоколада. А в кармане гимнастерки нашлись замотанные в тряпицу документы. Они были попорчены водой, чернила смазались, а печати размыты. Единственным читаемым документом была маленькая книжечка — комсомольский билет. Я открыл и ахнул! С фотографии на меня смотрела симпатичная светловолосая девушка. Этого просто не могло быть! Но, присмотревшись к трупу солдата повнимательнее и сравнивая лицо с фотографией, я узрел некоторое, правда весьма отдаленное, сходство. А когда я расстегнул гимнастерку, все стало на свои места. Это действительно была девушка. Она пряталась до наступления зимы по катакомбам и убивала наших офицеров. В голове моей не укладывалось все это. Как?! Как она выжила в этих нечеловеческих условиях? Мы сами порой считали, что живем в чудовищной обстановке, а она? Оказалось, что «Фрау мит автомат» не легенда, и зря мы тогда насмехались над нашим любителем баек Гельцем.

Я взял комсомольский билет себе в качестве сувенира, пока никто не заметил. А потом мы узнали из сводок, что в тот день, когда погибла эта девушка, началось крупномасштабное наступление советских войск под Москвой. Я продолжал сражаться, потому что был солдатом. Но с того самого дня мне не давала покоя одна мысль: «Что же это за страна такая, где даже молодые девчонки так отважно сражаются с нами. Что тогда говорить о мужчинах?» И я понял в тот день, что этот поход закончится полным крахом, что Третий рейх потерпел поражение, лишь ступив на эту землю.

Толстяк замолчал, порылся в боковом кармане пиджака и бережно выудил оттуда маленькую красную книжечку. Он посмотрел на нее, как бы прощаясь.

— Когда появилась возможность приехать сюда, я ни секунды не раздумывал. Может показаться кощунственным, но я всегда хотел вновь оказаться здесь. Не знаю, почему — может, чтобы снять камень, который так давно давит мне на сердце. Комсомольский билет той девушки всегда напоминал мне о страшном прошлом и о героических людях. Он прошел со мной все кошмары Второй мировой войны, и я бережно хранил его. После войны у меня родилась дочь, — Хорн указал на Дарию. — К тому времени я повзрослел, стал на многое смотреть иначе. Я назвал ее в честь отважной русской девушки — последней защитницы Брестской крепости. Сегодня я привез документ с собой, чтобы передать в дар Музею Брестской крепости. Но из того, что я услышал и увидел здесь сегодня… Билет принадлежит вам. Это документ вашей дочери, Дарьи Степановны Кожевниковой…

Впервые за долгую речь немца лицо Кожевникова дрогнуло, губы сжались в тонкую линию, а глаза вдруг стали влажными.

Толстяк обошел накрытые столы, приблизился к нему и молча передал комсомольский билет его дочери. Седовласый ветеран осторожно принял документ и раскрыл. С пожелтевшей фотографии на него смотрела Дашка — такая молодая, веселая и беззаботная, какой он помнил ее.

Кожевников пошатнулся, и Матиас Хорн поддержал его за локоть. В зале послышались робкие хлопки, затем все присутствующие встали из-за столов и начали аплодировать, отдавая дань уважения отважному русскому солдату и его героической дочери. Матиас поискал глазами Дарию, и та подошла к ним.

— И еще, я хотел вам сказать, — толстяк запнулся, на глаза его навернулись слезы. — Вернее, хочу от себя лично и от своих товарищей попросить у вас прощения.

Кожевников оторвал взгляд от фотографии дочери, поднял глаза на Матиаса и покачал головой:

— Есть вещи, которые не прощаются.

Затем повернулся и твердой походкой вышел из зала торжеств…

Примечания

1

Стой! (нем.)

2

Женщина с автоматом (нем.).

Content

Юрий Стукалин, Михаил Парфенов.
Последний защитник Брестской крепости

Пролог

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания