Гай Давид

Исчезновение

Исчезновение. Роман

Автор: Давид Гай

14 января 2016 / Изменение от: 2 апреля 2017

В центре романа “Исчезновение” – судьба Двойника президента РФ, обладающего  феноменальным сходством с оригиналом и потрясающим талантом абсолютно точно его копировать. Время действия – вторая половина 2023 и самое начало 2024 г.г.

Важная особенность текста в том, что через восприятие Двойником на протяжении ряда лет действий и поступков  Президента (он назван Верховным Властелином – ВВ) перед читателями предстает образ российского лидера в совокупности его взглядов, фобий, искривленных представлений о своей стране и мире. Реминисценции дают возможность проследить тайное, тщательно скрываемое, связанное с преступлениями и гибелью людей. В романе, по сути, два главных героя – Двойник (Яков Петрович) и ВВ.

По ходу развития острого детективного сюжета Двойник становится главой государства. А далее – неожиданная развязка… Но до этого он  проходит сложную внутреннюю эволюцию – от уважения ВВ и отчасти преклонения перед ним до полного отрицания того, что тот совершил за время властвования.

1.

… Скользнуть полузастенчивой-полупрезрительной улыбкой выразительного рта; рассердиться и напрячь лицевые мышцы, попытавшись изобразить желвачки на скулах (скверно получается, проще сказать, вовсе не получается – после ботоксных впрыскиваний натянутая, как на барабане, кожа превратила лицо его в подобие маски, косметологи и пластические хирурги долго колдовали, пока не получилось точь-в- точь как у Верховного Властелина); впрочем, с лицевыми мышцами поосторожнее быть надобно – микронапряжение их характерно для лжецов и является показателем неискренности; устремить на незримого собеседника попеременно спокойный, оценивающий, слегка удивленный, обескураженный, злой, яростный немигающий взгляд, словно взять на мушку и держать под прицелом; отпустить шуточку с нарочитым ехидством и вальяжностью; теперь попробовать открыто и широко улыбнуться – увы, ничего не выходит, так улыбаться ВВ не умеет, будто стесняется выказать гиперуверенность и несвойственную облику любимого вождя мягкость и беззащитность, и правда, откуда ей взяться – мягкости …

Тренировочную процедуру у зеркала в золоченом багете от пола до потолка он проделывал ежедневно. Семь лет назад, в 2016-м, когда нежданно-негаданно попал в тенета Службы охраны и после настойчивых уговоров с нажимом получил назначение на должность Двойника и звание капитана ФСБ, он раз в неделю без особого рвения занимался оттачиванием внешней схожести с объектом, отработкой мимики, жестов, походки и тембра голоса ВВ. Зачем надрываться, кто его мог различить за тонированными стеклами пролетающего на бешеной скорости по пустым магистралям закованного в броню черного лимузина… Таких лимузинов было в кортеже три, в одном сидел Сам, в другом – Двойник, третий и вовсе шел без пассажира, так, для запутывания возможных террористов. Но откуда им взяться, терро-ристам, кто может покуситься на самое святое, что есть у народа: есть ВВ – есть страна, нет ВВ – нет страны… К тому же на лимузинах прибор имеется под названием “антиснайпер” – сканирует пространство и едва блик ловит от снайперского прицела, выдает целеуказание, а лазером помехи создает для точной стрельбы и еще повреждения прицельным сеткам может наносить. Такая вот техническая хреновина.

В Ново-Огарево и сочинской Резиденциях, в Геленджике, где отгрохали дворец почище Версаля, и на Валдае Верховный Властелин в последние пару лет все реже покидал охраняемые территории, на вертолетах перемещался куда с меньшим желанием, нежели прежде, лишь по особой необходимости (Двойнику казалось, перестал доверять технике, рисковать не хочет – мало ли чего со стрекозами этими случиться может), города и веси посещал неохотно, с понурым народом напрямую уже не общался (чего с ним общаться – ничего веселого не услышишь), на концертах и спектаклях тоже был редким гостем – так что надобности в точном копировании для подмены, считай, и не имелось, и Двойника к серьезным заданиям почти не привлекали. Так, по мелочи, похож как две капли воды и достаточно, чтобы имитировать молчаливое присутствие вождя там, где не требовалось его выступления или общения с публикой. Впрочем, беседы с министами и губернаторами, а также несколькими заграничными гос-тями – политиками средней руки (в страну мало кто ехал) все же имели место. Куратор оставался весьма доволен: никто, как он считал, не запо-дозрил подмену – вылитый ВВ, голос до того похож, что мурашки по телу, неужто так можно копировать… Талант…

Двойник лишь отчасти разделял высокую оценку своих

способностей: конечно, слышать похвалу в свой адрес приятно, даже очень, но один раз близок был к фиаско, его раскусили, это чувствовал только он и сидевший напротив директор федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков – элегантный стареющий спецслужбист с щеточкой аккуратных седых усиков.

Готовясь к встрече, Двойник, помимо официальной справки пресс-службы, порылся в тщательно вычищенном и контролируемом интернете и, несмотря на его закрытость, кое-что нашел. Ну, например, главный человек по наркоте – чекист, генерал-полковник, знаком с ВВ с самого начала 90-х, связывают их дружеские отношения; более того, к наркоте нынешний директор имел прямое отношение: если верить компромату, всплывшему в Лондоне еще в 2015 году по делу о гибели Литвиненко, человека с усиками обвинили в причастности к этому громкому убийству и в связях с преступной группировкой, та в лихие 90-е занималась наркоторговлей и отмыванием денег одного из колумбийских наркокартелей. Понятно, информация клеветническая, но знать ее нелишне, как и то, что директора до сих пор не вычеркнули из чёрных списов США и Евросоюза.

Сделал для себя и еще один вывод: директор замечательно гнал пургу, рассказывая в интервью о колоссальном бедствии, которое, благодаря его эффективным усилиям, держится под контролем; Двойник не мог уразуметь: как так, катастрофическое положение умело отслеживается, а улучшений не видно, только все хуже. Интересно…

Они сидели друг против друга, Двойник задавал заранее намеченные волпросы, человек с усиками вел себя не совсем так, вернее, совсем не так, как другие на его месте в ново-огаревском рабочем кабинете ВВ: он не смотрел на вождя с преувеличенным вниманием, подобострастно-заискивающе, моментально соглашаясь со всем, что произносит ВВ, в такт, как кукла на ниточке, кивая головой, а напротив, оглашая страшные цифры, словно невзначай пускал в собеседника скрытые лучики иронии и ехидства, улавливаемые только Двойником, но недоступные телекамерам, снимавшими сидевших в профиль; в тех же случаях, когда око камеры устремлялось на него, человек с усиками, поймав момент, как по команде менял выражение глаз – теперь они излучали сосредоточенность и озабоченность, приличествующие ситуации.

– За последние четверть века уровень потребления зелья вырос в 20 раз, с наркотой связаны 65 процентов всех преступлений в стране, в год от наркоты умирают более 60 тысяч человек, Россия держит рекорд по потреблению героина, поступающего из Афганистана, наркоманы тратят на покупку отравы полтора бюджета минобороны и три с половиной бюджета минздрава.., – вещал директор ровным бесстастным голосом, будто сводку погоды зачитывал, а сам давал четкий, безобманчивый посыл Двойнику: я тебя наскозь вижу, никакой ты не ВВ, жаль, что у Самого не нашлось хотя бы полчаса для беседы со старым товарищем, с которым крупные дела обделывали в Питере, ты же, жалкая копия, пяты Повелителя не стоящая, не дождешься чинопочитания, а тем более боязни, кто тебя боится? – только чиновники из провинции и дубоватые министры, жизни настоящей рисковой не знающие, ты же – никто и звать тебя никак…

Все это Двойник читал в лучиках, выстреливавших из глаз главного борца с наркотой, словно генерал нажимал на невидимую гашетку.

Никого из приезжающих в Резиденции для встречи с ВВ, естественно, не предупреждали о подмене – они встречались с Самим со всеми вытекающими..; неужто генерала поставили в известность или я на чем-то прокололся? – недоумевал Двойник и настроение его портилось.

– Так сколько же всего наркоманов в стране? – вдруг спросил он сверх программы беседы.

Человек с усиками насупился, вопрос ему не понравился, но отве-чать пришлось.

– Восемь с половиной миллионов употребляющих наркотики и психотропные средства, – чуть ли не выдавил из себя, лучики вмиг пропали, взамен – тяжелый, неприязненный взгляд исподлобья. Телевизионщики свою работу уже закончили, взгляд не попал в экран новостей “Времени”, но Двойник хорошо его запомнил.

Иногда он вспоминал первые пару лет пребывания в новой для себя роли, неизбежные ошибки, накладки, ему было известно о предшественниках, не выдержавших экзамена на сходство и копирование манер и голоса ВВ, он, как ему сказали, оказался уникален и по другим параметрам: почти идеально совпадали форма черепа (ширина глазных впадин, форма подбородка, скуловых костей), объем мягких тканей и хрящей лица (крыльев носа, губ, щек), границы роста волос (скальпа и бровей), цвет глаз. Таких изменений нельзя добиться с помощью пластической операции, не могут произойти такие радикальные перемены во внешности и с возрастом.

Обсуждение этой темы периодически выливалось и на страницы прессы, прежде российской, а теперь только западной. Еще в злополучном 2012-м Агентство русской информации выпустило скандальную статью “Все ли четыре ВВ пойдут на инаугурацию?”. Внимательному наблюдателю очевидно, что у него несколько двойников, сообщало Агентство, в молодости губы ВВ были пухлые, как в народе говорят, “бантиком”, а сегодня у вождя они то плоские и маленькие, то снова “бантик”. Руки на старых кадрах вполне соот-ветствуют рукам человека его профессии – пальцы нормальной формы и толщины, привыкшие работать ручкой. У человека, похожего на него, которого мы видим сегодня, пальцы толстые, более грубая кожа на руках, как будто он занят тяжелым физическим трудом. Это также нельзя объяснить возрастными изменениями.

Годом раньше блогеры заговорили о том, что теперь у вождя глаза, как у калмыка, зарубежье вовсю обсуждало версию о неудачной пластике и ботоксе. Но дело не только во внешности: ВВ перестал узнавать старых знакомых (например, сослуживцев из КГБ), не понимает без перевода немецкий язык, часто говорит невпопад, путается в фактах собственной биографии.

Что здесь правда, а что выдумка, нынешний Двойник не знал, при-знаться, его это мало занимало: прежних двойников (если они, конечно, были) и след простыл, теперь только ему была доверена ответственная миссия.

Так вот, в первые два года много чего приключилось. Однажды, прибыв на объект (образцово-показательная больница в приволжском городе), открыл дверцу лимузина раньше времени, вышел наружу и с ужасом увидел, как на него движется Сам, а сгрудившийся у входа медперсонал аплодирует высокому гостю, получается – не одному, а двоим ВВ; охрана мигом загородила Двойника, оттеснила к лимузину, Сам, кажется, ничего не заметил, но, как сказал один из телохранителей, разговоры по больнице пошли.

Двойнику сделали внушение, призвали быть более внимательным, не спешить, но вскоре он прокололся снова: не успев перегримироваться, будучи голоден, в образе вождя влетел в столовую губернаторского офиса, где Сам проводил совещание с активом уральской области, подавальщицы еды выпали в осадок при виде ВВ, он все понял и спешно ретировался.

И был случай в бане, это уже на одной из госдач на Алтае, куда Сам приехал отдохнуть и порыбачить: Двойник в свободные часы решил попариться, снял грим – парик и усы, в парной нежились еще трое мужиков, в белесом тумане никто ничего не заметил, а на выходе в предбаннике на него вылупили глаза – ребята из охраны встали, как по команде, прикрыв руками срамные места. Вот была умора…

Cледующий эпизод мог иметь серьезные последствия, если бы кто из начальства узнал, но – прокатило… Прилетев в славящийся веселыми нравами дальневосточный город, ВВ остановился в резиденции смотрящего по линии Кремля за краем, вместе с ним разместились охранники, а Двойнику и обслуге сняли номера в лучшей гостинице. Две девицы в блузках с вызывающим декольте, в мини-мини…, черных сетчатых колготках и сапогах-ботфортах – прикид не оставлял сомнений в роде занятий, заговорили с Двойником у входа в отель; девицы представились – Алена и Кристина – и нагло вперившись в него, повели беседу на предмет любви и дружбы. С проститутками Двойник не связывался, но тут, словно бес в ребро: почему бы и нет, время позднее, он на службе не понадобится. В номер вести девиц побоялся, те предложили поехать к ним.

Такси остановилось у 9-этажного панельного дома, девицы привели Двойника в квартиру, которую, похоже, снимали, не очень опрятную, с потертой светлой кожаной мебелью и устоявшимся запахом парфюма; быстро накрыли на стол: колбаса, сыр, коньяк, предупредив, что закуска и выпивка – за счет клиента. Двойник пошел в ванную, снял усы и парик – неизменные атрибуты гримирования, сейчас он имел право расслабиться, парик мог сползти в самый ответственный момент а усы – отклеиться, и вернулся в комнату. Девицы остолбенели, потеряли дар речи.

“И впрямь, похож, как две капли воды… ты чего, клон его или Двойник? – проявила сообразительность Алена, придя в себя. – Властелин мужик классный, я в седьмом классе училась, четырнадцать лет, соплюшка, но уже месячные пришли и на мужиков зырилась, так вот, в газете фотка была полуголого ВВ, на коне гарцующего, и грешная мыслишка в шалую башку заползла – думаю, здорово с ним бы потрахаться, а не с пацанами местными в подворотнях; однако куда нам, провинциалкам, у него, небось, таких сотни перебывали… а ты как по этой части? – это уже Кристина, – обещаем незабываемый вечер удовольствий: не довелось с Самим, так хоть с двойником…”

Девицы и впрямь оказались искусницами и вытворяли с ним такое, что он только диву давался, откуда брались у него силы, но и силы оказались на исходе второго часа; наконец, предмет вожделений боевых подруг свернулся улиткой и не подавал признаков жизни, несмотря на все ухищрения; Двойник сполоснулся в душе, оделся и распрощался, заплатив щедро и получив на прощание комплимент: “А ты молодец, крепенький, не посрамил ВВ…” Девицы заставили его напоследок сфотографироваться с каждой из них и втроем, он не смог отказать в их вполне объяснимом желании, хотя на его месте мало кто согласился бы – зачем оставлять компромат. Такая вышла история… слава богу, без последствий.

Подмены следовали не столь часто, в последние же месяцы куратор требовал каждодневного совершенствования и шлифовки навыков, и это настораживало Двойника. Что-то происходило за кулисами кремлевского театра, но что – он не мог уразуметь, а спросить, понятное дело, язык не поворачивался: кто я такой, чтобы лезть туда, куда не положено по службе… Может, снова исчезновение?..

Иногда, правда, подсказывался иной ответ: ВВ стареет, хоть и всячески подчеркивает крепость и боевитость духа и тела, да и Арина, сильно огрузневшая, как-никак мать троих детей, вряд ли, как прежде, стимулирует, подалась возрасту, хотя всегда была склонна к полноте, не зря еще в свои знаменитые чемпионские годы имела прозвище “телевизор”; несколько раз Двойник видел ее, раздавшуюся в бедрах, гулявшей в сочинской Резиденции по кипарисовой аллее вдоль фонтанов. Наступает, видать, пора, когда ему, Двойнику, придется все чаще заменять ВВ, беседовать один на один с политиками, министрами, бизнесменами… Как в кукольном театре: когда марионетка снашивается и приходит в негодность – готовят ее копию, и спектакль продолжается; важно, кто стоит за ширмой и дергает за ниточки.

С этими мыслями Двойник отошел к противоположной стене гостиной и двинулся к зеркалу стремительной походкой танцора и мастера боевых искусств, подтянутой и развинченной одновременно, а еще неторопливой, утиной; лет пятнадцать назад кое-кто из существовавшей тогда оппозиции уничижительно писал – некрасивой, плебейской, переваливаясь корпусом с одной стороны в другую, как беременная на последнем месяце; но то было допреж, такого фамильярного тона по отношению к любимцу народа никто давно уже себе не позволяет, да и оппозиция приказала долго жить.

Совершенствовать и шлифовать… А еще – досконально изучать характер и привычки, хотя, казалось бы, все изучил и узнал об оригинале. Куда уж больше… И тем не менее, без конца перечитывал ранее сделанные выписки из книг и статей о ВВ. Такое чтение поощрял куратор и даже снабжал литературой, которую Двойник при всем желании достать не смог бы. И вот в одной книжке, появившейся на свет в злосчастном Нью-Йорке еще в 2012-м, прочитал и записал слово в слово…

“Мало кто мог по-настоящему раскусить, распознать, быть мо-жет, главный его секрет – склонность к лицедейству, страсть тайную и безущербную в силу возможностей, которые она открывала: если надо было, безупречно играл роль демократа, в другом случае – милостивого Повелителя, в третьем – жесткого Хозяина; но была и еще одна потаенная способность, можно сказать, талант, не зарытый в землю, которым пользовался в особых случаях – как зеркало, отражал того, с кем беседовал, создавая иллюзию, что перед ним – свой в доску парень, которого не нужно бояться, которому можно доверять; настоящее искусство, ему нельзя обучиться, как профессии, может, поэтому заокеанский президент, заглянув в глаза ВВ, увидел в них душу, а другие президенты, премьеры, короли на фотографиях находили свое поразительное сходство с ВВ; лишь журналистка из ближнего круга, позже изгнанная за своеволие и разглашение того, о чем следовало молчать в тряпочку, почувствовала это, описав, как ВВ умудрялся с пугающей точностью копировать мимику, прищур глаз, изгиб шеи, двойной подбородок и даже черты лица своего визави и буквально мимикрировать под него, причем делал столь искусно и ловко, что собеседник этого явно не замечал, а просто ловил кайф.

А потом за работу взялись ученые, и один из них составил психологический портрет ВВ: “мираж», “фантом” – самые точные определения, в нем все словно намечено пунктиром: кажется, что внятно, но через миг исчезает, только что был здесь – и уже нет, перемещается, как будто вовсе не делая движений, стремительная походка танцора и мастера боевых искусств, подтянутая и развинченная одновременно, легкий поклон, полуулыбка, движение руки навстречу – и в тот же миг, как прекрасно отлаженная пружина, чуть откинувшись назад, почти вытягивается по стойке “смирно”, становится серьезным, вслед за танцором появляется в образе фокусника, выхватывающего нужную карту, а еще через миг перед нами колпак с бубенчиками, которые звенят, отвлекая внимание, и колпак лихо сдвигается вперед, реален, как галлюцинация, и призрачен, как хорошо знакомая реальность, то ли мелькнувшая фея, то ли моль из шкафа бабушки, легко, как из матрешки, извлекает из себя чуть-чуть иные лица, мнения – иные, но похожие на предыдущие, словно про-свечивающие друг через друга. Это удивительное свойство переводной картинки – то отпечатываться ярче, то становиться пастельной, то исчезать, при умении не выделяться – очень сам по себе, этакий Колобок – и от тех ушел, и от этих укатился… а в каких-то ситуациях готов юркнуть серой мышкой, забыв про свой статус, но вдруг из мышиного образа выглядывает почти нарцисс: на автопилоте бол-тает, двигается, даже рассуждает – если и не любуясь собой, то глядя откуда-то извне, при этом присущее ему напряжение ненадолго снимается, быстрые решения – очевидные достоинства – выглядят приятным контрастом после лет мумифицированного существования российских политиков на трибуне, ключевая роль – Старшего Брата: и старшим пособить, поберечь, поблагодарить, уважить – и младших понять, поднять, подбодрить, да и плечо подставить, корректен, адекватен, сиюминутен, включен, редкое умение быть незаметным и незаменимым, в его репертуаре имеются и легко сменяются недоговоренность, предельная резкость на грани грубости, банальная внятность, пунктир рождающегося образа – и зачастую все по одному и тому же поводу, иногда в речи мелькнет неуловимая тень косноязы-чия и банальности – и тут же заменяется точными акцентами смысла, стиля, логики, чуть выдавливает слова, оставляя впечатление производимой работы и некоторой тяготы рождения смыслов, не поддается инерции формального общения – может неожиданно найти живое слово для случайного собеседника, обладает удивительным чувством юмора, мастерством точных и неожиданных сопоставлений, демонстрирует его с неохотой, скорее использует для себя и совсем близких, накапливает энергию долго и медленно, но очень экологично, как солнечная батарея, разряжается очень сильно, точно, быстро и неожиданно, умеет ловить и эффективно использовать “воздушные потоки” – гибко перестраиваться и крутиться то быстрее, то медленнее, до брезгливости чистоплотен, но не боится запачкаться, потому что “грязь” не пристает, как хирург стремится не отрезать лишнего, хотя старается иссечь то, что необходимо, краем сознания помнит о последствиях, возбуждается от вида жертвы, от сознания своей власти, однако стремится не показывать этого, здоров, но тень мигрени призрачно маячит рядом, не склонен фиксироваться на болезни, однако отзвук возможного телесного неблагополучия не отступает совсем, это касается и почек.

Иногда создается впечатление, что грусть и радость плещутся в нем совсем рядом – как два цветных слоя воды, отражаясь друг в друге, но не смешиваясь, трагическая нота витает над ним постоянно, так что хочется покачать головой: как бы чего не случилось, с такими случается, поэтому фактором подспудной народной популярности ВВ является и ощущение хрупкости, жертвенности, белесоватости, как в цирке на канате – а ну как свалится? Рядом с ним внятно присутствует ощущение: что-то может случиться, опасности ходят рядом…

Многим и впрямь именно таким представлялся ВВ в самом начале властвования, с годами облик его основательно подвял, подтяжки кожи превратили прежде живое, подвижное, постоянно менявшее оттенки лицо – с морщинами на лбу и мешками под глазами, с желвачками на скулах, когда сердился, со скользившей на выразительных губах полузастенчивой-полупрезрительной улыбкой – в подобие маски; отражать, копировать собеседников он уже был не в силах и знал это”.

Да, это была могучая, всеобъемлющая характеристика, возможно, не вполне объективная, даже выдуманная, приписавшая вождю непознаваемую глубину и гениальную актерскую игру, при всем желании Двойник не смог бы сотворить ничего подобного, к счастью, это не требовалось, ибо, как писал автор, возраст украл у ВВ былые возможности…

Рядом с зеркалом, заподлицо со стеной, была вмонтирована огромная плазменная панель, проецирующая изображения ВВ – специально отобранные и смонтированные фрагменты встреч, выступлений, общения с народом, кадры, демонстрирующие мимику, жесты, манеру произносить слова, мимолетные оттенки выражения рыбьих глаз (не зря на заре пребывания ВВ на троне гуляла в Сети уничижительная кличка – воблоглазый), словом, визуальные характеристики, своего рода учебно-тренировочное пособие для того, кто должен полностью перевоплотиться в вождя.

Он сверял отражаемое в зеркале с меняющимися на экране картинками, без конца повторял движения, позы, играл губами, бровями, лицевыми мышцами, имитировал голос Самого, пока, как ему казалось, не добивался максимального соответствия оригиналу. В такие минуты он казался себе посвященным в некое таинство, в магическое действо, ему было уготовано то, что недоступно остальным, а всего-то навсего – забавная игра случая, лукавая гримаса природы, причудливый расклад генов, удивительная случайность оказаться как две капли воды похожим на Верховного Властелина.

Интересуясь этой проблемой, он согласился с теми, кто считает: природа, точно конвейер, выдает постоянно копии одного и того же человека, делает она это и единовременно, порождая с десяток копий, а, бывает, тиражирует одинаковых людей спустя какие-то интервалы времени. Но никто и никогда не вел этим копиям строгий учет. На самом деле мир полон двойников. Просто мы живем в полном незнании, что где-то за тысячи километров живет наш генетический аналог. У него все как у “матрицы”: и волосы того же цвета, и глаза, и рост, и вес, и даже отметины вроде бородавок или родимых пятен. Но самое фантастическое, что у него еще и характер, и темперамент такие же, как у оригинала. А если оригинал и двойник попадают в аналогичные жизненные условия, то и судьбы складываются похоже. Бывали в истории моменты, когда начинали расползаться странные слухи – у какого-то видного политика, правителя, всемирно известного деятеля появилась точная копия. Очень много таких двойников использовали свою внешнюю схожесть с правителем, чтобы узурпировать власть. Других специально искали и нанимали, чтобы обезопасить знаменитого человека…

Мир похож на буддистское колесо Сансары – бесконечный круговорот перевоплощений; история связана жесткими нитями судьбы, и на самом деле ее события предопределены. Только с очень близкого расстояния события кажутся нам набором случайностей, на самом деле, если посмотреть на ту же их цепочку из будущего, они образуют твердо проведенную линию. Двойники в этой череде событий играют роль “страховочного пояса”: если история грозит вырваться из-под контроля, природа направляет ее в нужное русло, иногда для этого она и вводит двойника…

Размышления на эту тему возвышали Двойника в собственных глазах.

Вот только насчет схожести судеб… Ничего подобного – Верхов-ный Властелин может быть только один, и никакой его Двойник и помечтать не смеет о подобной карьере, за такие мысли крамольные голову враз снимут. И все-таки, мчась в лимузине по пустым, загодя перекрытым трассам, машинально фиксируя летящие в обратном направлении здания и пешеходов, иногда против собственной воли Двойник воображал, что это он – Верховный Властелин – спешит, по обыкновению опаздывая, на важные встречи и выступления, это его, все еще боготворимого народом, охраняют лучшие бодигарды, это ему поклоняется седьмая часть земной суши. Заполошные мысли, которых он потом стыдился, от которых открещивался, овладевали всем существом Двойника, проникали в подкорку сознания, рождали ощущение безмерной силы и могущества, длилось это считанные секунды, но этот квант времени возносил его над миром подобно ракете, рождал в душе безмолвное ликование и восторг…

2.

Будильник сторожил его сон, чтобы каждое утро в 7.25 разрядиться знакомой до боли мелодией “С чего начинается родина?” и после секундной паузы исполнить прежний, советский, гимн страны, долженствующий проникать в глубины сердца и души величественным, державным звучанием и такими близкими, родными словами: “Союз нерушимый республик свободных…”

Ничего в глубины сердца и души Двойника при первых аккордах гимна не проникало, он бы с удовольствием засунул бы противно вере-щавшую железяку куда подальше, однако этого нельзя было делать – все в его казенной двухкомнатной квартире дома охраны было под контролем. Гимн нынешний он не любил, особенно слова, они отдавали угаром кичливой гордости и неподобающей самоуверенности, но признаться в этом по понятной причине не мог никому. Разве что дочери, однако не делал этого, дабы не поощрять ее на развитие и углубление подобных опасных мыслей. И так она много чего говорит, как бы боком не вышло ей и ему… Из всех слышанных им гимнов более остальных нравились итальянский, американский и еще израильский. Об этом также следовало помалкивать в тряпочку.

Сделанный по спецзаказу в нескольких экземплярах прибор подарил Двойнику куратор. Он же поведал: вождь возил будильник с собой повсюду, гимн пробуждал его и в городах и сельских местностях, где изредка ночевал, и в резиденциях в Подмосковье, на Кавказе, в Крыму и других не менее прекрасных местах, и в роскошных отелях и дворцах во время зарубежных визитов, в последние годы, впрочем, весьма редких. Придя к власти, ВВ, как известно, тут же похерил гимн на мелодию Глинки, принятый в шалые, пьянившие свободой и безнаказанностью 90-е как символ отречения от прежнего мира, и вернул стране прежний, сталинский, с немного измененным текстом. Однако предпочитал быть разбуженным словами сталинского времени.

Двойник, дотошно изучая биографию Самого (изучение диктовалось необходимостью понять психологию вождя), сделал вывод: ельцинский гимн ВВ не воспринял всеми фибрами души еще и потому, что тот знаменовал новую эру российской истории, когда державу оскопили, выдернув из подбрюшья на юге и на западе столь важные и нужные земли; прежде это был дивный, благоухающий букет разнообразных цветов, теперь же некоторые растения в букете выглядели безуханными.

Сон вспорхнул, как птица с ветки, и растворился в пространстве.

Двойник лежал на спине с закрытыми глазами, воцарившаяся тишина побуждала повернуться на бок и сладко подремать, всего-то пять минуточек, после чего – подъем. Со сном у него не было проблем, напротив, ночью он, так ему казалось, продолжал жить насыщенно и эмоционально-изощренно, ночные фантасмагории (а иными они не могут быть) нередко отчетливо помнились, мог пересказать их во всех подробностях. Сейчас же отголосок сна рождал смутную тревогу. Мозг пребывал в отключке, сумеречное сознание не выдавало четкий и ясный ответ, по поводу чего явственно возникла тревога. Бывает, замлеет, если отлежать ее, кисть, словно нет пальцев, их не чувствуешь – поменяешь позу и со слабым покалыванием, сродни комариным укусам, кровь начнет поступать в сосуды, пальцы начнут оживать, пока не приобретут прежнюю гибкость и подвижность. Сейчас вяло-беспомощные нейроны гиппокампа тоже замлели и не реагировали на команду – вспомнить.

Минута-другая, и все восстановилось, поплыли, как в кино, кадры ночных видений: охотничья сторожка, сумрачные бревенчатые стены с кой-где торчащей паклей, низкий гладко обструганный стол уставлен едой и напитками, он и Настя кайфуют – никто не знает, где прячутся от назойливых людских глаз, они радуются свободе, хохочут, целуются, перемещаются в спаленку, кадры на пленке начинают скакать, мельтешить, логическая цепочка разрывается, все в беспорядке, в смятении – и вот уже эндорфины – гонцы наслаждения, гормоны мгновенного счастья – спешат пронзить все их естество… Стук в дверь, громкие голоса, команда немедленно открыть дверь, они притаились, крепко обнявшись, он чувствует, как суматошно мечется в груди Настино сердечко – дверь сорвана с петель, на пороге куратор, пара охранников и жена Двойника. И в этот момент включился паскудный будильник…

С медсестрой Настей (она звала себя Настеной) Двойник познако-мился года четыре назад в Ново-Огаревской Резиденции. Во время обязательного медосмотра она мерила ему давление, брала кровь из вены и сделала комплимент, сказав, что он удивительно похож на… нет, не на того, ради которого круто изменил судьбу, покинув кабинет банковского чиновника, а на Чарли Чаплина. Он многозначительно ухмыльнулся в ответ. Гримируясь каждое утро и меняя облик (если не было срочных выездов с Самим), он с одобрения куратора надевал парик из темных волос, присовокупляя усы, действительно, наподобие чаплинских, так что медсестра не ошиблась. Приходилось делать это по необходимости: не будет же фланировать по территории в своем натуральном обличии, то есть абсолютно похожим на ВВ, путая охра-ну… Правда, и в близком к чаплинскому образе он не менял походку, жесты, тембр голоса и все прочее, по ним можно было безобманчиво узнать оригинал. Настена уловила это достаточно быстро, несколько раз столкнувшись с Двойником в клубе, где охранникам показывали новые художественные фильмы. Потом призналась – некая окутывавшая его тайна притянула к нему еще больше, ибо женщины, как птицы, падки на все новое, незнакомое, необычное, даже если ты сотрудница ФСО и тебе по служебной инструкции запрещено совать нос в чужие дела. Настя и не совала, а просто однажды предложила Двойнику прогуляться вечерком по лесным аллеям, утыканным камерами слежения, и по-болтать.

Выше его ростом, что немудрено, плотная, окатистая, с притяги-вающей мужские взгляды фигурой – песочные часы – Настена рассказала, что разведена, мать живет с ней, помогает воспитывать дочку, ибо она, как и другие сотрудники охраны, денно и нощно находится в Резиденции и не чаще раза в неделю попадает домой; конечно, малоприятно, но такова служба, которая хорошо оплачивается. На вид Настене было лет сорок пять.

Двойник сообщил о своей семье: сын и дочь, трое внуков, дочь в разводе, о жене – кто, чем занимается – почему-то умолчал, а Настена и не спрашивала.

Еще пара недолгих встреч, которые нельзя назвать свиданиями, и его новая знакомая неожиданно выдвинула идею встретиться у него дома и вместе поужинать. Он слегка опешил, однако не отверг предложение, обещав подумать. На счет интимных связей ему при поступлении на службу никаких инструкций не давали, ограничившись общими фразами о бдительности и прочей хренотени. Посоветоваться по сему поводу с куратором выглядело наивной глупостью – что тот мог сказать… известно что. Настена Двойнику нравилась, он поразмыслил и решил действовать – ведь и Сам в этом отношении далеко не безгрешен: будучи женат, крутил роман с Ариной, та детей ему рожала, а еще раньше, в Германии, где служил, тоже не схимником жил, про то кое-что известно – копия же должна полностью соответствовать оригиналу, вот он, Двойник, и будет стараться соответствовать.

Взять ту же Ленхен и ее откровения. Кто бы подумать мог, что ми-лая прибалтийская немочка с пышной грудью, сиськи оттопыривались, как архитектурное сооружение на фасаде дома – не зря оперативная кличка была “Балкон”, служившая переводчицей в Западной группе советских войск и без мыла влезшая в душу тогдашней жене будущего ВВ, в ту пору майора госбезопасности, работала на две разведки – нашу и германскую; Леночка подружилась с женой Людой – водой не разольешь, а та с ней делилась по-бабьи сокровенным, жаловалась, что муж рукоприкладствует и направо и налево изменяет, словом, сор из избы выносила. Забеременела Леночка, в тайне держала, от кого, догадывались окружающие, что от непосредственного шефа ВВ, стала утверждать, что возникли проблемы со здоровьем и выпросила у своего начальства разрешения получать время от времени медицинскую кон-сультацию в западной части Германии, что и было ей разрешено, а затем и вовсе осталась там, у своих хозяев; ее наградили, новое удостоверение личности выдали.

Спустя одиннадцать лет после того как волею судьбы стал скромный невзрачный разведчик президентом, эксперт немецкий в области секретных служб, журналист к тому же, папочку случайно раскопал с отчетами Ленхен, папочку скрупулезные фрицы в архиве держали на всякий случай, извлек ее и пожалуйста, сенсация! – ВВ, оказывается, деспот, вампир, сосал женушкину кровь, не чурался и руку на нее поднять, а сам романы крутил на стороне… И много чего еще наговорила Люда Леночке: якобы женушку, по ее словам, он постоянно испытывал, вроде как все время за ней наблюдал, какое примет решение, верное или нет, выдержит ли испытание то или иное.

И вот что поразило Двойника более всего: однажды, когда еще не были мужем и женой, даже подослал к Люде молодого человека, тот на улице с ней познакомиться попытался, телефончик всучить проверки ради, будет ли верной супругой или хвостом вертеть начнет, а она и не подозревала, что это – проверка… И выдвинула в разговорах с Леночкой предположение, что не впервой муженьку проделывать такой фокус: до нее встречался с медичкой, то же имя носила, что и она, дело к свадьбе шло, уже кольца обручальные купили и платье невесте пошили – и вдруг все лопнуло, похоже, тот же трюк с проверкой провернул, а медичка раскусила каким-то образом, обиделась или не выдержала экзамен, короче, свадьба расстроилась…

Двойник не осуждал – кто он такой, чтобы осуждать, хотя история, если все правда, а похоже, так оно и есть, как бы сказать.., не красит Самого. В этой связи он отдавал себе отчет, что не благоговеет перед Самим, не пластается в фанатичном исступлении – это присутствовало лишь отчасти, в первые месяцы пребывания на новой службе, и незаметно, как вода из прохудившегося ведра, утекло. Для Двойника это работа, ее следует выполнять хорошо и не более того, как, скажем, для личного телохранителя, так называемого первого прикрепленного, охрана своего подопечного вовсе не означает пла-менной к нему любви. Иногда есть любовь, иногда – нет ее, по-всякому бывает.

Положа руку на сердце, бабником Двойник не слыл, отнюдь; рост ниже 170 см. и белесая, блеклая внешность отнюдь не способствовали популярности у девушек, на шею ему никто не вешался. И женщин до женитьбы было у него наперечет, куда меньше, чем у некоторых приятелей, а женился не рано, в тридцать. Тем не менее, в отличие от оригинала, не комплексовал, не завидовал жгуче рослякам – в сущности, давно свыкся с мыслью, убедил себя, что жизнь ему уготована обыкновенная, заурядная, без ярких взлетов и озарений, серая и скучная, как у мыши, каков он сам, таким уродился, и неча кого-то винить… Небольшим утешением служило то, что мужское достоинство его выглядело весьма впечатляюще, как, если верить сексологам, у немалого количества низкорослых людей, растущих в корень. Это подтвердила и Настена после первого посещения его квартиры.

Но изредка что-то взыгрывало, вселялся в него бес, вернее, бесенок, хитрый и наглый, будил спавшие мертвым сном честолюбивые помыслы, побуждал к авантюрам, Двойник сам на себя дивился: откуда во мне это, куда девается страх, чувство самосохранения… Правда, дальше желания покуралесить, набедокурить, ввязаться в сомнительное предприятие дело не шло, не находилось возможностей реализовать подогреваемое и провоцируемое бесенком, однако полагал – рано или поздно такое вполне может произойти.

Если бы не испытывал порой жгучего желания перевернуть усто-явшуюся жизнь вверх дном, ни за что не согласился бы на новую работу, уперся бы рогом – это и была, наконец, авантюра, которую жаждала душа.

Еще дважды ужинала у него медичка с соблюдением мер предосторожности: надевала косынку внахмурочку, до самых до бровей, воротник куртки поднимала, пряча голову, благо поздней холодной осенью дело происходило, а все равно вычислили, куда бегает. Куратор вызвал его и негромко так, по-свойски пропесочил: все мы, мужики, охочи до баб, однако служба у Двойника особая, к тому же жена имеется, как-то нехорошо блядство разводить в резиденции, на секретном объекте… А Настену в наказание услали куда-то далеко, вроде на одну из кавказских дач, где ВВ почти не бывал. Пару раз звонила Двойнику, а потом пропала. Жаль, конечно, что так вышло, Настену эту он частенько вспоминал, вот и нынче приснилась.

…Отзвучало про родину и с чего она начинается у каждого патриота, ударил по перепонкам ”Союз нерушимый республик свободных…”, Двойник выпростал ноги из одеяла, пружинисто поднялся, сделал несколько махов руками и приседаний, сполоснул лицо и облачился в спортивный костюм и кроссовки. Затем надел парик, приклеил усы и вышел из квартиры уже не Двойником.

Как всегда по утрам – тренажерный зал и бассейн. Признаться, в течение предыдущей жизни физкультурой, оздоровлением организма он особо не занимался, в юности ходил в секцию бокса, кое-чему научился, мог постоять за себя в уличной драке, но не более. Попав же в Службу охраны, вынужденно, без азарта и большого желания, каждое утро посвящал упражнениям с тяжестями и плаванию. Возраст к шестидесяти подбирался, поздновато мышцы качать, фигуру соблюдать – но надо. Будучи моложе ВВ на десять лет, Двойник обязан был (требование куратора) стать его точной копией и в физическом смысле, потому и появились тренажеры, водная дорожка. Через месяц-другой Двойник втянулся и чувствовал себя после таких занятий посвежевшим и помолодевшим. В этом виделась еще одна польза его новой, необычной службы.

Позавтракав неизменной овсянкой с ягодами и кофе с бутербродами, он отправился в канцелярию за распорядком сегодняшнего дня. Текст на одной страничке уже ждал его. Сегодня ВВ проводил две официальные встречи – с вице-премьером по социальным вопросам и президентом одной из постсоветских республик – в резиденции, а не в Кремле – следовательно, Двойник был относительно свободен, хотя все могло произойти. Бывали случаи, когда ВВ внезапно срывался с места, ставя охрану на дыбы и отправляясь по незапланированным заранее адресам, везде опаздывая из-за не вовремя перекрытых магистралей. Двойник ехал в одном из лимузинов, костеря московские “пробки”. Впрочем, могли назначаться и неофициальные встречи, с глазу на глаз, без прессы и телевидения, и вот тут Двойник мог понадобиться в любой момент.

В распорядке сегодняшнего дня значилось общение с куратором, назначенное на десять утра. Обычно оно происходило в квартире Двойника. Он вернулся из канцелярии за несколько минут до прихода гостя, исключительно пунктуального, говорившего про себя c немалой долей гордости: “я никогда никуда не спешу, поэтому никогда никуда не опаздываю”. Двойник снял парик, отклеил усы, снова превратившись в того, кем и должен быть согласно должностным инструкциям, и стал ждать. Ровно в десять в дверь позвонили. В гостиную вошел статный загорелый человек в джинсовом костюме, тонкой замшевой куртке и бейсболке. Он снял шапочку, повесил куртку, провел ладонью, охорашиваясь, по тронутой серебром шевелюре и улыбаясь, протянул руку:

– Добрый день, Яков Петрович!

– Здравия желаю, товарищ генерал!

3.

Куратор этот был вторым за время пребывания Двойника на службе. Первый оставил по себе не самую приятную память. С животиком навыкате, как у беременной, и вечно расстегнутой нижней пуговицей рубашки, не сходившейся на пузе, сильно потевший, суетливый, не смотревший в глаза, а зыркающий по сторонам, словно чего-то выискивающий, он совсем не был похож на подтянутых, мускулистых, являвших гибкость и силу бодигардов вождя, присутствовавших всюду и умевших растворяться, делаться незамет-ными. Видно, какой-то чиновник, невесть какими путями попавший в секретное ведомство, а не кадровый офицер ФСО, с неодобрением думал Двойник о кураторе. Ему казалось – пузатый в душе презирает его, относится как к прислуге, он, в свою очередь, считал чиновника гнидистым.

Контакт меж ними так и не установился: куратор обычные, незна-чащие вопросы задавал, интересовался, нет ли пожеланий каких, просьб, Двойник головой качал – нет, все в порядке, на том визит заканчивался.

Нынешний куратор прямую противоположность являл – ровесник Двойника, в генеральском звании, земляк ВВ, обязанности выполнял старшего адъютанта Службы безопасности, затем на повышение пошел, начальником этой самой службы стал, сменив еще одного питерца, прежде личного телохранителя мэра города на Неве, при загадочных обстоятельствах умершего в санатории под Калиниградом, то ли на женщине, то ли отравленного, в год восшествия вождя на престол. Был питерец затребован в Москву и стал тенью ВВ. В звании генерал-полковника направлен был потом на укрепление Внутренних войск, готовых по первому приказу разогнать, растоптать, изолировать любых смутьянов-оппозиционеров, коих почему-то не находилось. Блогеры в Сети о его коррупционных связях сообщали – не зря сознательно не заполнял налоговую декларацию и не обнародовал доходы – однако серьезных доказательства не приводили, а если бы и накопали компромат, кто ж поверит… Никто же не верит в миллиарды ВВ, от друзей-олигархов достающиеся, точнее, все верят, иначе и быть не может, однако делают вид, что не верят, что поклеп это, шельмование кристально честного человека. Отрицать все и вся, даже вещи оче-видные, стало привычным настолько, что никто и внимания на это не обращает. Врут спокойно и смело, никого не стесняясь, даже считается хорошим тоном – только глаза выдают, сходясь на переносице, словно у страдающих косиной…

Сменщик питерца имел необычное отчество – Атеистович. Дедушка и папа его, видать, настоящие советские люди были. Злопыхатели некоторые – не перевелись еще, несмотря на усилия по их искоренению – про себя посмеивались – верующий ВВ жизнь свою драгоценную сыну безбожника доверил… Прослужив до пенсии, ушел Олег Атеистович с должности, но не покинул ведомство, став советником нового начальника Службы охраны, разные поручения выполнявшим. Одно из поручений – общение с Двойником, похоже, доставлявшее приятность тому и другому.

Гость жестом указал Двойнику на стоявшее у окна кресло с обив-кой салатового колера, сам сел напротив на стул, они оказались на одном уровне, гость не возвышался над хозяином гостиной, хотя был выше на голову. В этом заключался секрет кресла, на котором восседал Двойник.

Кресло, как и будильник с гимном, в нескольких копиях изготовили, во всех резиденциях имелось и даже за границу во время визитов ВВ вывозилось. Садился на него низкорослый вождь и оказывался не ниже самого высокого собеседника, и при этом не болтались ноги.

Одно такое кресло с подачи куратора поместили в квартире Двойника – пусть привыкает…

Однажды, следуя странной прихоти, решил он выяснить рост великих и знаменитых, включая царей и политиков; открылась забавная картина: оказывается, большинство были люди невысокие, не сказать, маленькие, Тамерлан – 145 см., Ягода – 146., Ежов – 145, Бухарин – 155., Людовик Четырнадцатый – 156, Екатерина Вторая – 157, Ленин – 164, Геббельс, Саркози, Берлускони, Меркель – 165, Сталин – 166, такой же рост – у Павла Первого, Пушкина, Черчилля, Хрущева, а у Петра Третьего и Муссолини – 169 см., как и у ВВ и Двойника. Ну, хорошо, а Гитлер – 175 см., еще выше де Голль, Ельцин, Обама…, их отнести к исключениям можно было, однако почему-то отдавал народ предпочтение высоким, когда проводились опросы и просили изобразить портрет лидера; некоторые публицисты, размышляя над феноменом роста у политиков, однозначный вывод делали: маленькие мужчины вожделеют власть, чтобы комплекс неполноценности побороть… Может, и правда, думал Двойник, и докучливые мыслишки заползали в его голову и гнездились там, как змеи в овсе.

– Как самочувствие, Яков Петрович? – спросил генерал и как-то странно сощурился, будто банальный вопрос, дань обычной вежливости, таил в себе нечто такое, что и впрямь заставляло Двойника задуматься о состоянии его здоровья.

– Все в норме, Олег Атеистович, – ответил, чуть растянув губы в намеке на улыбку, выказывая душевное расположение.

– А я на такие вопросы отвечаю, как генерал Лебедь: не дождетесь. Достойный был человек, жаль, погиб.

Или убили, подстроив вертолетную катастрофу, подумал про себя Двойник, познакомившийся с такой версией на интернете еще лет два-дцать назад. Вслух, понятно, ничего не сказал.

– Хочу порадовать снимочками пикантными, – генерал протянул журнал на нерусском языке, на обложке красовался то ли ВВ, то ли Двойник в защитной позе, ставящий локоть обнаженной по пояс девице, кидающейся на него. – Припоминаете?

Яков Петрович моментально вспомнил, да и как такое можно за-быть: недавняя поездка в столицу восточноевропейской страны – одной из считанных, еще принимающих вождя – Сам не поехал, схватил грипп, отправили Двойника, визит однодневный, присутствие при подписании газового контракта, газ совсем упал в цене, в половину прежней, десятилетней давности, никаких речей, небольшой прием и домой. Без приключений, однако, не обошлось: едва вышел из лимузина у здания парламента, как две очумелые девки с голыми сиськами бросились к нему, охрана чуть замешкалась, одна хотела схватить за пиджак, Двойник среагировал (боксерская выучка), умело подставил локоть, тут и охрана налетела, девицу оттащили; между грудями у нее тушью выведено было (Яков Петрович успел разглядеть): VV, go to hell! (ВВ, катись в преисподнюю!), а на спине Deal with dead (сделка с дьяволом).

– Получили на днях в нашей спецпочте, решил подарить журнал как напоминание о совсем не скучных ваших буднях, – улыбнулся куратор. – Девицы из Femen, украинки, в Москве половина проституток – хохлушки, – добавил.

Может, и не половина, кто их считает… машинально отметил Яков Петрович и, поблагодарив, отложил журнал в сторону.

За границу он теперь выезжал, как и Сам, крайне редко, использо-вался лишь для проезда по улицам чужих городов как отвлекающий возможных террористов объект, по инструкции из машины в конечном пункте маршрута не выходил, дабы не скомпрометировать ВВ; машина вместе с Двойником немедля отправлялась в гараж посольства. Заменял вождя в заграничных вояжах в особых случаях – западная пресса не наша, если что заподозрит, ее молчать не заставишь.

На счет же нескучных будней… Года два назад Яков Петрович во-очию убедился – работа его не дает поводов расслабиться; однажды кортеж спецмашин направился из Валдая в Питер, Яков Петрович обратил внимание, что лимузинов не три, как обычно, а два, но не придал этому значения; не доезжая Крестцов – внезапный затор, на перекрытую трассу внезапно стал выдвигаться стоявший на обочине КамАЗ, две машины с охраной смогли объехать грузовик, а лимузин с Двойником вынужденно затормозил, ибо объезжать препятствие на скорости было рискованно. И тут же из дальних кустов ударил гранатомет, выпущенные одна за одной две гранаты, пролетев по дуге, разорвались метрах в пяти от лимузина. Охрана выскочила из машин и открыла огонь по кустам…

Продолжалось минуту, может, две, Яков Петрович, сидя на заднем сиденье, сполз на пол: “Неужели террористы? Откуда им здесь взяться…” По правде сказать, напугался он изрядно.

Все вскоре прояснилось: никакими террористами не пахло, начальство решило устроить проверку профессионального мастерства бодигардов в экстремальных условиях. Атакован был именно лимузин Двойника, так как Самого на месте боя не было – открылась разгадка двух, а не трех лимузинов.

“Почему меня не предупредили, что все понарошку?” – поинтересовался потом Яков Петрович у куратора. – “Чтобы эффект не пропал. Охрану тоже не предупредили, иначе какой смысл в проверке… Гранатомет стрелял холостыми…”

Обсудили насущные дела, куратор изъявил желание понаблюдать за тренировкой у плазменной панели, транслирующей изображения ВВ, Двойник постарался блеснуть, генерал выразил полное удовлетворение и намекнул, что готовится приказ о присвоении Двойнику очередного звания – подполковника. Зарплата резко увеличится, и вообще…

Куратор достал из кармана изящную серебряную фляжку, налил в стаканы коричневую жидкость и предложил выпить коньяку за без пяти минут подполковника. Они чокнулись и сделали по глотку.

– Знаете, что губит Россию? Грамотность без культуры, выпивка без закуски и власть без совести, – и засмеялся тоненько и заливчато, как ребенок.

Двойник неопределенно повел плечами, жест этот можно было оценивать и как согласие со сказанным, и как некое удивление. Похоже на куратора – вдруг, ни с того ни с сего, круто меняет характер беседы, в новое русло вводит. По известному выражению получается: в поле ветер, в одном месте гвоздь. А еще хорошо усвоил манеру куратора выходить за существующие в их ведомстве рамки приватного разговора, генерал, словно заправский жонглер булавами, ловил и подбрасывал, не роняя, весьма рискованные словесные пассажи , то ли испытывая Двойника, то ли демонстрируя свою полную независимость от принятых норм и правил. В его положении все можно, а мне надобно рот на замке держать и особо не реагировать, так лучше и безопаснее.

– А вообще, если трезво взглянуть на жизнь, то хочется напиться, правда?

– Я, знаете ли, не по этой части.

– Знаю, знаю, дорогой Яков Петрович, по какой вы части… Ценю ваши усилия и талант перевоплощения. Гляжу на вас – и будто с Самим разговариваю… На днях, кстати, афоризм вычитал: на переправе не меняют лошадей, но стоило бы поменять кучера.

К чему клонит? – недоумевал Двойник, не меняя благодушно-сосредоточенного выражения лица, хотя прозвучало как-то уж отчаянно, непозволительно смело даже для генерала. Может, испытывает, скрытую реакцию хочет обнаружить?

Разговор меж тем сам по себе плавно перетек в нечто привычное, будто никаких загадок и двусмысленностей перед этим посеяно не было. Куратор поинтересовался, нет ли просьб, пожеланий, намекнул, что занятость увеличится – Сам вроде бы планирует длительные отъезды на отдых, в том числе на Алтай, хочет побыть на природе, в глухомани, вдали, так сказать, от шума городского и от обязательных встреч и приемов, так что придется вам поработать… Заодно осведомился о семейных делах Якова Петровича и как бы между прочим бросил, точно мяч в кольцо, вопросец, безобманчиво давая понять: за Двойником и его близкими следит весьма пристально и заин-тересованно.

– Как новый ухажер Альбины, нравится вам?

Яков Петрович сжался пружиной. И это известно… С дочерью существовали проблемы, о которых никому знать не было положено, и заключались в крайнем ею неодобрении его теперешней службы монстру, как называла ВВ, а вот куратор узнал. Владислав, тот другой, всецело поддерживает отца, его завидная должность в нефтяной компании, по протекции куратора полученная (Яков Петрович год назад осторожно прозондировал почву, может ли Олег Атеистович помочь с трудоустройством сына-экономиста – генерал живо откликнулся) диктовала соответствующее отношение к творящемуся во-круг. В политику сын не лез, был осторожен в высказываниях, с коллегами ничего этакого не обсуждал, дабы не подвести себя – и отца. Да и без всякого лукавства и лицемерия считал Владик: ВВ дан стране свыше, ему нет замены, поэтому без малого четверть века пребывания во власти вполне оправданы и необходимы.

Альбина схватывалась с братом в спорах, порой ссорилась, прекращала разговаривать. С мужем развелась – кроме того, что погуливал, еще и по идеологическим соображениям. Одна воспитывала Ниночку, внучку Двойника, он помогал деньгами – врач-терапевт в поликлинике, Альбина при нынешней ситуации с медициной была обречена на нищенство. И это унизительное положение выводило ее из себя, добавляло желчи в рассуждения о пакостности и мерзости режима, при котором дипломированный специалист принужден влачить жалчайшее существование. К конкретной оппозиции, правда, Альбина отношения не имела, да и где они, враги режима: одни убиты, другие отравлены, третьи срок мотают, четвертые хвосты поджали и пе-тюкают из-за кордона, куда вовремя смотались. Но язык у дочки без костей, отцу напрямую выкладывала, почему ненавидит вождя; он требовал замолчать, остерегал, призывал к осторожности, грозил снять с довольствия, та и в ус не дула, а ссориться, рвать отношения он не хотел – дочь ведь, любимая… Притом красивая, породистая (в кого только?), глаза необычные, на миндальный орех похожие, большие, широко расставленные, серо-голубые, но больше все-таки голубые (“если кошка голубоглаза, ей не будет ни в чем отказа” – сама про себя с иронией ), роста среднего, волосы слегка в рыжизну, не худенькая, все на месте, что мужчины любят – Яков Петрович обожал мало внешне похожую на него дочь; вот только язык как помело…

Дочки, говорят, больше к отцам привязаны, а отцы в сыновьях продолжение свое видят, Владик походил на родителя серой неприметной внешностью, белесоватостью, тембром голоса, но по духу они были разные – открытая, эмоциональная, порывистая, беспокойная Альбина была ближе Якову Петровичу, нежели уравновешенный, разумный, суховатый, себе на уме Владик, иногда, когда сестра доставала, называвший ее безбашенной.

Альбина резала в истовом убеждении своей правоты: страна при ВВ как огромная корпорация управляется, где обогащению ее менеджеров все полностью подчинено, на народ ей наплевать с высокой колокольни. Либералы-дураки любят талдычить мантру (модное нынче словцо это, как мог судить Яков Петрович, недавно ею приобретенное, позаимствованное из умных статей, Альбина выпекала сочными губами цвета спелой вишни с особым удовольствием), что экономика неэффективна. Да какое имеет значение… Значение имеет, если власть хочет народ накормить, дать возможность пожить по-человечески, а не как у нас. Ей главное – себя, любимую, не обездолить, чиновником и прочих прихлебаев не забыть ублажить. Денег от нефти и газа на себя, на пять-шесть процентов населения, еле-еле хватает, а больше ни на что. Если б ты, отец, представлял, что они с медициной вытворили… Докторов не хватает, уйму специалистов посокращали, лекарств нет, за все пациенты из своего кармана платят, смертность кошмарными темпами растет, живем мы на десять-пятнадцать лет меньше, чем в той же Европе… А народ наш дурной, прости господи, сколько же рабского терпения и страха в нем, ничем не расшевелить, не раскачать, заставить себя хоть вот столечко уважать. По ящику гребаному компостируют ему мозги, а он нищает с каждым годом и все равно верит содрогательной хуете…

Примерно в таком духе изъяснялась, иногда с матерком. И где только напиталась мутью всей… Прочесть вроде негде – интернет прорежен так, что найти в нем слово против власти невозможно, сети просматриваются, проглядываются каждочасно, тухлая рыбешка изымается моментально; неужто сама пришла к таким выводам? Девка умная, мозг критичный, сызмальства не терпела строем ходить и гимны горланить, еще с института… Он тогда внимания особого не обращал, было еще до его службы. А нынче дружок новый голову дочке дурит, и без того задуренную. Малый вроде приличный, из профессорской семьи, хирург-онколог, заработки не в пример альбининым, но свое отношение к власти не скрывает, во всяком случае, при редких встречах с Яковом Петровичем высказывается без обиняков под одобрительные реплики дочери.

Положа руку на сердце, Двойник кое-в чем соглашался, молча, ко-нечно, не подавая вида, словно тайну хранил, про народ, к примеру, что хахаль Альбинин высказал: ВВ – коллективный портрет народа, не вождь народ на уши поставил, а сами россияне царя такого захотели, не все, разумеется, но большинство; от иллюзий вождь далек, понимает: ни на что хорошее народ не способен, испокон веков погряз в злобе, подлости, зависти, доносительстве, пьянстве и безделье, и не нужны ему никакие реформы. Про себя Яков Петрович тоже считал: ВВ убежден, что народ в массе своей ни в какой демократии не нуждается, таким его история сделала, он прошлым своим отягощен, будто вериги изнурительные носит, следовательно, поступать с ним можно как угодно, все съест и проглотит, разве что кость с барского стола надобно изредка кидать в виде заботы о благосостоянии, и кидал в первые годы правления, благо было что кидать, нефтюшка зашкаливала в цене, а нынче и кидать нечего, корпорации самой едва хватает, кто ж об обществе думать будет…

Все эти суматошные крученые мысли пронеслись в голове Двойника под пытливым взглядом куратора. Надобно ответить, но что и как…

– Вроде ничего мужик. Самостоятельный. Профессия хорошая. Без работы не останется.

– Да уж. Все под богом ходим. Живет человек безмятежно, строит планы – и раз!… на стол операционный с опухолью. А она неоперабельная, время упущено, поздно пить боржоми… – И после паузы: – Готовьтесь, Яков Петрович, сейчас работы будет больше, – в своем духе неожиданно переведя стрелку, двинув состав по другому пути, и посмотрел со значением. – На следующую неделю запланированы две встречи в резиденции – с министром экономики и двумя губернаторами. Будете вместо ВВ. Вы как дублер космонавта – не сможет тот полететь по каким-то причинам, дублера запустят. Инструкции и необходимые материалы вам передадут. Учтите – будет телевидение… А с дочерью проведите беседу – приятель ее по ведомству ФСБ проходит как неблагонадежный. Пока не поздно, обороните Альбину от тлетворного влияния, – и куратор изобразил нечто вроде улыбки-гримасы.

4

…Пройдет время, станут мусором листочки календаря года 2023-го, промчится и следующая весна, все перемелется, из муки свежего помола испекут пироги с начинкой из лжи и правды, чего будет больше, никто не узнает до тех пор, пока не начнут дотошно изучать биографию Двойника, игравшего в смутные месяцы жизни страны весьма заметную роль, обозначат пунктиром линии его судьбы: родился в городе в часе езды на электричке от столицы, служил в армии, потом охранником у молодого борзого бизнес-мена, того застрелили, поболтался без дела и был принят в службу безопасности частного банка, заочно учился в институте, продвигался по карьерной лестнице – но это лишь вешки, засеки на стволе, не затрагивающие деталей, а в них-то самый смак. Равенск раскинулся по обе стороны от железной дороги, справа по ходу от Москвы шли одноэтажные домишки с садами и огородами, слева – кирпичные корпуса текстильного комбината, озеро, церковь, где размещались какие-то склады, и главная достопримечательность города – большой приборостроительный завод, его перевели сюда из Ленинграда за год до войны с Германией, словно знали, предчувствовали. Равенцы называли его “панель”: где работаешь? – “на панели”, особенно дивно звучало в устах молодых женщин. Впрочем, завод был непростой, секретный, имел, как положено, номер, делали здесь гироскопы для космических аппаратов, шпион Пеньковский выдал секреты заокеанцам, шпиона расстреляли, а номерные заводы переименовали, дабы запутать врагов, так “панель” стала РПЗ – Равенским приборостроительным заводом, название остряки-грамотеи переделали в “работай пока не здохнешь”. Здесь и вкалывал в инструментальном цехе отец Якова, между прочим, учил его слесарному ремеслу гений своего дела Фрайонов, говорили, первый Герой соцтруда из работяг, закрытым указом получивший высокое звание за первый спутник, а потом избранный депутатом Верховного Совета России. Яков пару раз видел этого мужика – маленький, сухонький, ничего особенного, а на глаз, без всякой лупы, припиливал надфилем матрицу с точностью до микрона. Отец без восторгов рассказывал об учителе, герой и герой, наверное, завидовал, а вообще, отец был обидчив и злопамятен, сын знал его особенность и старался не злить, не доводить. На их улице дошкольная мелюзга забавлялась тем, что ловила в болоте лягушек, вставляла им в зад соломинки и дула что есть сил, пока лягвы не раздувались, как шарик, и не лопались; ребятня веселилась, но скрывала забаву от взрослых, ибо не была уверена, что за это похвалят; однажды Якова за этим занятием застал отец, но не выругал, а напро-тив, схватил готовую к экзекуции лягушку, засунул ей соломинку и дунул так, что та мгновенно распухла и лопнула с треском и нутряным стоном; отец, довольный собой, за-ржал, поощрительно похлопал обалдевшего сына по голове и отправился домой. Дед и две бабки Якова умерли кто в войну, кто после, так что он их не знал, за исключением деда по отцовской линии, вернувшегося с войны калекой, без ноги. Передвигался с костылем, опираясь на суковатую палку, что не мешало, как прежде, класть печи зажиточным равенцам, строившим дома, а печник дед был отменный, его знали и ценили. Яков не помнил, ласкал ли он его, пацана, хоть раз, и не дай бог кому деда обидеть – мог и палкой огреть, а мог и пакость сотворить заказчику, скажем, не доплатившему. Однажды рассказал внуку, как это делал: под видом осмотра готового дымохода незаметно вмазывал туда бутылочное горлышко или стакан без донышка, и, едва дунет ветер, печь начинала заунывно гудеть и выть так, что мороз по коже драл; приходилось ничего не подозревавшему заказчику кланяться в пояс печнику и просить переделать дымоход. Для пущей важности дед однажды показал, в тонкий шлифованный стакан налил доверху воды, крючковатыми сильными пальцами левой руки сжал его, а правой ладонью резко накрыл – хлопок и дно под давлением воды вылетело, будто бритвой срезанное. Талант деда и рукомесло отца Яков не унаследовал, не перенял, руки у него росли, по известному выражению, из жопы, нашел он им иное применение, когда записался в секцию бокса. Произошло это после того, как его, низкорослого и худого, крепко, в кровь, избили соседские ребята за ябедничество – рассказал хозяевам соседнего дома, кто выбил стекла на их веранде, а рассказал потому, что один из замешанных в деле пацанов украл у него рубль. Соседи проболтались, кто настучал на пацанов, и Яков получил по полной. Случай этот научил его никогда никому ничего не говорить, держать язык за зубами. Став взрослым и приобретя непонятно откуда взявшуюся склонность к умозрительным размышлениям, порой задумывался, насколько родительское воспитание имеет отзвук в дальнейшей жизни, влияет ли на характер; по всем признакам, имеет, влияет, но вот он по себе этого сказать не мог (может, потому, что не чувствовал этого само-го воспитания – не считать же неким его проявлением случай с лягушкой); скажем, отцовские обидчивость, злопамятство, мстительность и прочее, упрятанные сыном в дальнюю кладовку, точно старая нафталинная одежда, никак не проявлялись, окружающие считали его нормальным парнем, мужиком, не гнидистым, не опасным; он и сам так считал, и только копнув себя поглубже, понимал – сидят в нем, угнездились и только ждут удобного часа, чтоб проявиться, некоторые отцовские качества, как и практический ум и сметка матери. Его это не радовало и не печалило – как есть, так есть: в каждом человеке много всего намешано – и хорошего, и дерьма, однако важно не давать дерьму выход, внутри себя барьер ставить. Учился он средне, после школы поступал в авиационный институт, срезался по математике и хотел было по совету отца устроиться на “панель” в инструментальный цех, но вмешалась мать, работавшая в заводской столовой – на будущий год идти в армию, нужна толковая профессия, чтобы не служить, как все, и предложила выучиться на повара; мать была прозорливая, сын потом многажды про себя благодарил ее. Пройдя полугодовые поварские курсы и получив нужную бумажку, он на призывной комиссии сообщил о своей специальности; готовить он не любил и, по правде, не выучился, однако смекнул, что в армии нет лучше работы: всегда сыт будешь, но ему не повезло – попал он за речку, в Афган. О той войне мало что было известно, в газетах писалось невнятно, по слухам же, приходили домой в Россию цинковые гробы, и в Равенск тоже пришло несколько, однако специальность (маме спасибо) выручила – оказался Яков в столовой в Джелалабаде, где базировались вертолетный полк и мотострелковая бригада. Запомнил самые первые ощущения: привезли в расположение части ночью, на бэтээре промчались в кромешной тьме через “соловьиную рощу” – объяснили ему, что тут снайперы постреливают, прибыл на место, осмотрелся утром – нереально красиво, субтропики, треск цикад, благоухание цветов, запахи эвкалиптов, обволакивающая жара. Вместе с ним в столовке еще двое парней и с десяток девок-вольнонаемных, поварих и официанток, сдуру, в угаре патриотизма, а большинство с желанием подзаработать чеки, их чекистками называли, сунувшихся в пекло. С одной из них Яков закрутил роман, сношались в подсобке. В боевых действиях он не участвовал, разве что на бэтээре ездил за продуктами на базу, дважды под обстрел попадал, пронесло, а так служил нормально. Кормежка была ужасная: пюре из картофеля, как клейстер, неизменный консервированный минтай в томатной пасте, из того же минтая варили суп, мясо в рационе было редкостью, хлеб выпекали сами из подпорченной муки и был он как камень. Но кое-что из офицерской столовки вертолетчиков, где с шамовкой было получше, перепадало и поварам, поэтому Яков не голодал. Поначалу диву давался, как всюду воровали, особенно прапорщики, матчастью и продовольствием ведавшие. Хотя красть-то в ту пору особо было нечего. Это потом прапоры развернулись на всю катушку. С одним из них, тоже из столичной области, из Люберец, можно сказать, земляком, подружился, помогал ему по мелочам. Переписывался с дружбаном до самого окончания войны. В конце 89-го тот приезжал к Якову в гости и много чего порассказывал. На шестой-седьмой год войны стали прибывать стратегические армейские запасы продовольствия – кто-то из высоких начальников распорядился вскрыть и направить хорошую жратву в Афган; настоящая лафа, в дуканы такие продукты потянулись, о которых нам с тобой, Яша, и мечтать не приходи-лось, базары чем только не торговали…, особо армейская говяжья тушенка ценилась – банки, упакованные в солидол и обернутые пергаментом, ах, какая это была тушенка! – у прапора при рассказе едва слюнки не текли, –вскроешь банку – ни жира, ни жил, чистое мясо и немного желе, режется ножом как твердая колбаса; а греческий сок, а голландский газированный напиток “Си-Си”, а польская и венгерская ветчина, а зеленый горошек, а подсолнечное масло, комбижир, сгущенка, чай, сигареты… Это была лафа, без конца повторял прапор. Но жратва, по его словам, бабок больших не давала. А вот остальное… Колесо “КамАЗа” на кожаный плащ менялось, карбюратор – на японский двухкассетник, за две бочки горючки получали пять тысяч афгани, бывало, местные на грузовиках подъезжали с насосами и выкачивали из емкостей бэтээров и танков дизельное топливо, сколько им нужно было, платили по десять, двадцать, тридцать тысяч… Свою последнюю и самую удачную коммерческую сделку прапор совершил в ночь с 14 на 15 мая восемьдесят восьмого, за несколько часов перед уходом из Джелалабада первой колонны советской мотострелковой части, прощавшейся с постылой войной. За месяц до этого он договорился с соседним кишлаком – вы нам афгани, мы вам кондиционеры, деньги были получены заранее и истрачены – прапор привез домой ворох шмотья: джинсы, обувь, летние рубашки, куртки, кофты, мотки с мохеровыми нитками, два магнитофона “Шарп” и всякую мелочевку вроде часов. Кондиционеры он и двое солдат, стараясь не шуметь, выломали глубокой ночью из окон офицерского модуля, в котором разместили московских журналистов, прилетевших освещать событие, прапор забрал добычу и отвез в кишлак… Прапор достал из сумки джинсы, куртку из искусственной кожи на молнии и пару рубашек и подарил Якову. После армии и до начала перестройки Яков работал экспедитором на торговой базе. Поступать в институт особого желания не было, да и забыл он многое из школьной программы, Афган выветрил. Зато открыл в себе страсть к чтению. Любил книжки по истории, про царей, вообще, про Россию минувших веков. Особо интересовался периодом двух революций и тем, что из этого вышло. Записался в городскую библиотеку. Брал толстые журналы, выискивая нужную тематику. Кое в чем стал уже разбираться. Родители не одобряли его пристрастие, особенно ярился отец, слыша нехорошие слова сына о Сталине, но он на родителей обращал мало внимания. Из вороха прочитанного он сделал для себя главный вывод: народец-то у нас был и есть поганенький, с ним чего угодно можно делать, все стерпит и еще поможет тем, кто им правит, безобразия творить. Словно нарочно существует в назидание остальным, как не надо жить. А как правильно жить, мало кто ведает, отсюда и споры бесконечные. Сколько уже веков следует на нашей земле чередование взлетов и падений, побед и бед, движения и застоя; сколько копий сломано в спорах, чего только не высказывали мыслители, а уж в них-то недостатка страна не ощущала: скажем, только в силу покорности стали мы великим народом или – каждый важный факт нашей истории пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована, признали бы правоту этой истины – поубавили бы спеси и желания возносить собственное величие, добавилось бы скромности, от которой еще никто не умирал, возможно, научились бы таким ни для кого не вредным качествам, как трудолюбие и усердие. Впрочем, среди такой природы и в таком климате только и мог выжить такой народ; как писал один историк (Яков завел привычку записывать понравившиеся фразы в тетрадку) – на сотни, на тысячи километров, до самого окоема, огромная равнина, жуткое, вводящее в тоску однообразие, при этом население не расселялось, а переселялось, переносилось птичьими перелетами из края в край, покидая насиженные места и садясь на новые; история наша есть история страны, которая колонизируется, расстояния наши убивают, “Широка страна моя родная…” далеко не благо, ширь требуется преодолевать, чтобы удачливо на ней хозяйствовать, и чем она больше, тем труднее это сделать; широк русский человек, надо бы обузить – великим писателем сказано… А жизнь круто менялась, все переворотилось, люди расхватывали газеты, за “Московскими новостями” и “Огоньком” у киосков очереди выстраивались с рассвета, потоком шли разоблачения прежнего режима, любимого несколькими поколениями усатого вождя костерили на чем свет стоит; об уничтожении миллионов, об ошибках войны с Германией говорилось, как казалось, в полный голос; вышло постановление об ускорении процесса реабилитации жертв политических репрессий, состоялась конференция партии, создавшая Съезд народных депутатов и учредившая пост президента страны; одновременно росло напряжение в республиках, прибалты требовали независимость, создавали народные фронты, кавказцы громили и резали друг друга, новый лидер с пятном на лбу все уши прожужжал про перестройку, а покамест упразднил все наименования в честь своего предшественника, героя баек и анекдотов; откуда ни возьмись, стали грибами после дождя появляться кооперативы… Якова захватила стихия, он читал запоем, многое, прежде неведомое, открывалось неприглядной стороной. Много чего приходило в голову и рождало растерянность и смятение: книжки и статьи жить не научат, а делать-то ему, Якову, что, куда приткнуться, как вырваться из безнадеги… Не экспедитором же до конца дней… Кооперативы – стоящее дело, только как в них устроиться, чем заниматься, да и что он умеет делать… В Равенске почти ничего подобного не имелось, он поехал в столицу, потыркался без толку – что-то создавалось, но не про него, он никого не знал и его никто не знал, тогда за его устройство взялась мать, ее двоюродный племянник как раз и занялся в столице этими новыми для всех делами, Яков видел его в жизни не более трех раз, вроде родственники, но не близкие, однако устройство благодаря матери состоялось. Племянник, рыхлый низенький брюнет с животом, несмотря на неполные тридцать, оказался сметливым и видящим выгоду там, где ее другие почти не видели; он создал производственный кооператив нескольких профилей, торговали компьютерами, собирали и чинили электронику, делали систему сигнализации, в общем, то, что для Якова было за семью печатями, совершенно незнакомо. Босс-родственник сделал его экспедитором: развозка продукции по адресам заказчиков, оформление накладных, сбор денежной наличности. Яков снял комнату в столице. Продолжил занятия боксом на любительском уровне, для поддержания формы. Работа ему не шибко нравилась, денег босс платил немного, на жизнь хватало и не более, и он же, босс, настоял, чтобы родственник готовился к поступлению в вуз, занялся бы изучением экономики, финансов, основ управления – без чего нынче никуда. Яков послушался доброго совета, забросил чтение исторической литературы, позубрил учебники, даже нанял преподавателя по математике, и поступил на заочное отделение в институт, где как раз этому и учили. Босс расширял хозяйство, организовал частный банк, найдя партнера из Америки, русского эмигранта, вернее, еврея, вложившего некую сумму, и неожиданно предложил Якову стать его телохранителем, одним из четырех: не так много будешь занят, учиться станет легче, а зарплата увеличится при этом втрое. Он рьяно взялся осваивать новую профессию, получил водительские права, месяц за счет фирмы его катал по городу водитель-инструктор и остался им доволен – реакция отменная, недаром спортсмен; он учился стрелять, осваивал приемы рукопашного боя с применением боксерских навыков, читал разные инструкции бодигардов, переведенные с английского, в общем, входил в курс дела. В группе охранников их было четверо, все ребята после армии, росли в провинции и со свойственной многим провинциалам притаенной осторожностью и недоверчивостью в отношении жителей главного, покуда непонятного им города смотрели друг на друга и на мир; спайки, единства, понимания с полуслова, с полужеста не было и в помине, а без этого какая охрана. Босс, похоже, не замечал этого, его интересовали иные материи, а охрана… у всех новоиспеченных бизнесменов, тем паче банкиров, есть телохранители, и у него тоже. И все больше Яков убеждался в том, что большинство окружающих его людей чужды открытости и честности по отношению к другим и к себе, их душа – потемки, ее от-рада – укрытия, схроны, лазейки, не парадные, а задние, потайные входы и выходы, душа ищет и находит отраду и безопасность в молчании, смутном ожидании неизвестности, внутри же – копящаяся злоба, ненависть, зависть. Ну, а он сам, разве иной, чем-то отличается от тех, кто рядом и вокруг, да нет, ничем не отличается, если постараться быть честным с самим собой. Раскрепощение же, прежде недостижимое, а теперь вполне реальное, избавление от пут и вериг, перестройка ведь, о ней столько болтают… и все как-то миновало, прошмыгнуло, по-настоящему следа в душе не оставило. Разве что прочитал за короткое время много всего, улегшегося мертвым грузом… Как-то босс на встрече с крупным чиновником, от которого многое зависело, рас-сказал вроде притчу – Яков сидел невдалеке и все слышал. Так вот, один человек совершил преступление, его поймали и привели на суд к королю, за его деяния ему полагалась смертная казнь, но король предложил ему самому выбрать свою судьбу: либо быть повешенным, либо попасть за большую черную страшную стальную дверь, преступник поду-мал и выбрал виселицу, когда на шею ему накинули петлю, он вдруг спросил: “А что там, за той дверью?” – король рассмеялся: ”Да вот, понимаешь, забавная штука получается, я всем предлагаю этот выбор и все выбирают виселицу”. – “А за дверью-то что? – допытывался преступник, – я все равно уже никому не скажу”. – “Там – свобода, но люди так боятся неизвестности, что предпочитают веревку…” Босса подстрелили через три года, когда выходил из офиса, снял его выстрелом в голову киллер-снайпер. Яков находился в отпуске, отдыхал с будущей женой на море, прервал отпуск и вернулся, можно сказать, к разбитому корыту – напуганный партнер босса, эмигрант-заокеанец, решил спешно продать банк и убраться восвояси. Вскоре Яков остался без работы – новые хозяева привели свою охрану, поболтался без дела пару месяцев и попробовал задействовать связи – все-таки сумел завести кое-какие знакомства, и надо же, повезло: в одном коммерческом банке взяли в службу безопасности. Тогда, в беспредельные 90-е, наиболее умные и дальновидные хозяева жизни, заработав первые миллионы, наряду с заботой о личной безопасности начинали думать и о безопасности самих бизнесов: на объектах тех же банков, а они расползались по стране, как тараканы, стали ставить камеры слежения, электронные замки и прочие устройства, одновременно началась проверка партнеров, чистоты и надежности сделок. Яков как сотрудник службы безопасности работал в контакте с только что организованным отделом кредитования. Некоторые самые крупные и рискованные сделки с обязательными откатами осуществлялись без его ведома и участия – за это голова болела у боссов, он же помогал в обычных, рутинных операциях, проверял, чтобы банк не подставили, не облапошили: собирал нужную информацию о заемщиках, проверял достоверность документов, справок и прочего, не является ли фирма банкротом, не внесена ли в различные “стоп-листы”, не находится ли имущество под арестом, ну и многое другое. Ему работа нравилась – не то что прежде, он завершил учебу в институте, дорос до заместителя начальника отдела, отвечавшего за информационную безопасность банка; на этом фоне женитьба, рождение сына и дочери, пара увлечений подчиненными ему молодыми сотрудницами, жизнь уже достаточно не бедного человека – все эти события про-мелькнули, словно в одночасье, страна вступила в новый период. Главный босс – видный банкир – не лез на рожон, выстроил хорошие отношения с теми, от кого зависели его благополучие и миллионные заработки, банк укрепился, войдя в десятку самых процветающих, и Яков, равно как и его коллеги, чувствовал себя в этих условиях вполне уверенно. Так было до той самой поры, пока на авансцене не появился человек небольшого роста, даже можно сказать, маленький, белесоватый, с тонкими волосами редеющей шевелюры, отсутствующим подбородком, скошенным назад лбом, широким ртом, удлиненным носом, напоминающими рыбьи глазами и мешками под ними, надбровными морщинами. Вся его небольшая фигура выглядела неубедительно: короткие ноги, неширокие плечи. Разговаривая, он нередко, в минуты раздражения, крепко сжимал челюсти, отчего на скулах проступали желваки. Содержание его речей было вполне банально, голос звучал ровно, неэмоционально. Кто-то написал, что человек этот явно не народный тип. Народным типом, был, без сомнения, Дед, назначивший воблоглазого (кличка родилась мгновенно и пошла гулять по Сети) своим преемником. Было это, страшно сказать, четверть века назад. Телевидение почти ежедневно демонстрировало кадры встреч, бесед, общения с людьми того, кто вскоре должен стать первым лицом государства, и Яков Петрович c возрастающим изумлением и тревогой находил невероятное, чудовищное тождество себя и этого человека, выскочившего на свет внезапно, как черт из табакерки. Первой обратила внимание жена Кира – по натуре флегма, немного занудная, как обычно учителя, казалось, в самой фигуре ее отпечатались эти особенности – рано располнела, роды добавили килограммы, однако не выглядела толстой, таких называют дородными; спокойная, без суеты в движениях, с плавной речью, она пару вечеров за ужином и телевизором пристально смотрела на мужа, от него не укрылось, спросил, в чем дело, Кира помедлила, чуть пожала плечами, словно сомневаясь в выводе, который хотела сделать, и, наконец, сказала про удивительную схожесть с лидером нации. Яков Петрович глянул в зеркало, держа крупную фотографию вождя из газеты, придирчиво сравнил и вынужден был признать правоту супруги. Ладно бы они одни находили абсолютное внешнее сходство, так ведь коллеги в банке заметили и начали доставать ехидными шуточками и подколами. И тогда во избежание недоразумений и дабы не давать пищу острякам Яков Петрович отрастил усы и бородку клинышком и слегка подтемнял их. Кроме того, заказал очки с затемненными стеклами и старался носить постоянно, жалуясь на дискомфорт от яркого света. В общем, это помогло, остряки отстали, а клиенты банка и вовсе не замечали пугающего сходства. И вот тут Яков Петрович совершил промах, к счастью, не повлекший для него тогда печальных последствий, однако спустя полтора с лишним десятка лет отозвавшийся внезапным приглашением в известное здание на Лубянке. После доверительной беседы и недели на раздумья начала ториться тропа в Службу охраны для выполнения особой миссии. Впрочем, не только тот давний промах мог сыграть роль, а и чистая случайность, чья-то проговорка, болтовня коллег или знакомых про полное подобие, услышанная бдительным чекистским ухом. А промах заключался в следующем. На независимом телевидении не терпелось по-эксплуатировать блеклую внешность нового Правителя, малый рост и редкие волосы, глаза, как у рыбки под пиво, и монотонную речь, словом, абсолютную невзрачность, и тогда появился очередной выпуск пользовавшихся с 94-го года бешеным успехом “Кукол”, в которых ВВ предстал окарикатуренным и униженным; за основу был взят сюжет известной сказки Гофмана “Крошка Цахес”, ее герой, маленький, тусклый, неприятный человечек, благодаря фее, которая волшебным гребешком его расчесала, вдруг всем начинает казаться прекрасным принцем; текст на телеэкране к сказке не имел ни малейшего отношения, откликался на злобу дня: Дед, передавший бразды правления, глядел в люльку с младенцем Циннобером в образе нового Властелина и удрученно приговаривал: “Как у меня, демократа до мозга костей, могло родиться такое?”; дальше – больше: “Какой красавец!” – “Кто красавец? Он?” – “Стоит ему поковырять в носу, все сходят от восторга” – “Это колдовство. – “У него на голове три красных волоска, надо их выдрать”. – “Ты что, он тогда совсем лысым станет”. – “Зато потеряет свою колдовскую силу…” Посмотрев передачу, новый хозяин Кремля пришел в неописуемую ярость, более всего вывели из себя издевки над его маленьким ростом, это выглядело физиологическим оскорблением, такое спустить было нельзя, “Куклы” закрыли, у владельца телеканала с того момента начались неприятности… Много лет минуло, передачи забылись, автор же унизительного для Первого Лица государства текста до сих пор жив-здоров, мелькает изредка на телеэкране, катается по заграницам, правда, его не печатают и откровенно выдавливают из страны в эмиграцию, но жив, как ни странно, не убит, не отравлен, а еще утверждают, что ВВ злобен и мстителен, – было бы так, где бы сейчас находился автор…, – думал Яков Петрович спустя некоторое время. Так вот, вернемся к промаху: кому-то пришла светлая мысль – а давайте снимем не куклу, а реального ВВ в виде его двойника, который имеется в наличии. Яков Петрович действительно имелся, еще не начав прятаться от общества за гримом. Каким-то образом слух о нем дошел, докатился до ТВ. И вот он за приличное вознаграждение согласился поучаствовать в съемках. Тут и авантюрное начало, в нем дремавшее и не имевшее возможности испытать себя на практике, сыграло роль… Короче, кадры, украшенные бесподобным текстом, получились уморительные, жена и дети-малолетки хохотали до упаду, когда он показал диск с записью программы… Программа в свет не вышла, за что Яков Петрович должен благодарить судьбу, иначе неизвестно, как бы она откликнулась, ну уж потерей теплого места в банке наверняка. А не вышла в эфир потому, что все-таки диссонировала с общим замыслом “Кукол”, что стало очевидно на контрольном просмотре. Все материалы легли на архивную полку и попали в руки органов при разгоне телекомпании. Память у чекистов отменная, кто-то, едва пришла надобность, вспомнил про давние съемки, Якова Петровича нашли, поговорили, поуговаривали, надавили – и началась его новая жизнь… Случился и еще один промах, точнее, опрометчивый поступок, когда, поддавшись уговорам дочери, 18-летней студентки-первокурсницы медвуза, пошел на протестный митинг 6 мая 2012-го, за день до инаугурации ВВ, присоединился к тысячам возбужденных людей, миновал металлоискатели на Болотной площади, получил белую ленточку; слава богу, едва началась заваруха, смылся и Альбину увел, чуть ли не силой, наорав на нее. Про то никакие органы не узнали – на видеопленки ментовские не попал, с полицией не соприкоснулся, иначе … даже думать не хотелось. А времечко лихое было, потом протестов таких уже не было, вообще, никаких не было – зачистили поляну, бетоном залили, редкие травинки пробивались наружу, их в остервенении вытаптывали кому положено. Когда-нибудь историки детально изучат дискретный сигнал бесконечного российского времени, в котором существовал тот, чья длань простиралась на всю страну и отбрасывала тень на всех, от мала до велика, автор же данного сочинения про Самого и его бесподобного Двойника тушуется, ударяя лбом в глухую стену, за которой реаль-ность причудливо перекликается с фантасмагорией, и остается недоуменно пожимать плечами: стоит ли включать, как пятую скорость автомобиля, воображение, коль рядом, только руку протяни и собери в горсти, удивительные сюжеты тех месяцев 2012-го, и не знаешь, смеяться или плакать или делать то и другое одновременно; а какие пассажи вскоре подарила жизнь – что там несчастные бандерлоги, так ВВ обозвал хулилище против него, и белые бумажки на их одежде, померещившиеся контрацептивами… куда забористей и виртуозней по метафоричности фраза, выданная известным литератором Погановым, искренне любящим державу и ненавидящим каждого сторонника оранжевой революции, кто пытается подорвать основы государственности: на митинге против таких подрывателей сравнил оранжевый цвет с цветом собачьей урины на снегу – позавидуешь меткости писательского глаза; правда, тут же блогеры поправили Погаова: цвет окропившей снег собачьей мочи скорее желтый, нежели оранжевый, но кому интересны нюансы, образ же пошел гулять… Ладно бы только это – после случилось и вовсе удивительное: глава минприроды Слепнев, кому ВВ мирволил, преподнес патрону поистине небывалый подарок – колбу с водой из таинственного озера; озеро это сотни тысяч, а может, и миллионы лет пряталось под ледовым панцирем Антарктиды, преклонские исследователи пробились-таки к нему, пробурили дырку на глубину почти четыре километра, извлекли мутную желтоватую жидкость сродни упомянутой литератором Погановым урины и залили в герметичную колбу; министр счел долгом передать ее лично в руки ВВ, не преминув сообщить, в каких невероятных условиях трудились ученые на Южном полюсе, и услышав из уст Властителя желанное чиновничьему уху: ”Это большое событие, нужно подумать, как отметить этих людей”. Но ВВ, видно, не до конца проникся грандиозностью свершенного и позволил себе шутку: осведомился, пил ли сам министр эту воду, и получив отрицательный ответ, бросил, ехидно сощурившись: “А зря, было бы любопытно – динозавры пили и Слепнев пил…” Всесведущие блогеры, публика непатриотичная, не пекущаяся о приоритете родины по всем направлениям, от проведения зимней Олимпиады в субтропиках и кончая глубинным бурением антарктического льда, выказали сомнение – воду, согласно показанной по зомбоящику табличке, достали на поверхность в начале декабря, а официально было сообщено, что бур проник в озеро спустя ровно два месяца, и то утверждалось – пока необходимые для изучения пробы воды взять невозможно; бог мой, как можно обращать внимание на такую чепуховину: месяцем раньше, месяцем позже, какая разница; и не все ли, в конце концов, равно, были на дне морском редкие античные амфоры, за которыми смело нырнул и которые достал ВВ, или простые черепки… – оказывается, если верить злоязыким интернетчикам, оказались-таки черепки, и никакие не древние; ну и хрен с ними, с амфорами – разве в этом главное? Конечно, не в этом – как и не в полете Самого во главе стаи журавлей редкой породы – стерхов, которые не прониклись величием замысла Властелина и никуда не переселились ради собственного спасения, а ВВ при жесткой посадке летательного аппарата, окрещенного в народе пердолетом, и сильном ударе о землю заработал проблему с позвоночником… Да, интересное было времечко, после ни разу ни в чем не повторилось, многими воспринималось не понарошку, а всерьез, и тогда приходилось делать вывод о массовом умопомрачении, сверху донизу, которое, как позже выяснилось, только начиналось по-настоящему и приблизилось к апогею после захвата Крыма и донецкой авантюры. В родном городе ВВ, к примеру, отлили пудовый бюст ВВ из золота и выставили на всеобщее обозрение в одном из ювелирных магазинов, золота там было, впрочем, кот наплакал, однако бюст впечатлял, и желающие взглянуть выстраивались в очереди; ВВ сверкал желтизной и напоминал улыбчиво-скрытного индийского божка, через месяц бюст должны были переплавить, превратить в тысячи кулонов в форме сердечек и продать по сходной цене, а деньги пустить на помощь детям с онкологическими заболеваниями – ну, казалось, что в этом смешного, но в Сети, тогда еще относительно свободной, начали изгаляться: а почему нельзя сразу сердечки сделать, без ВВ, мы, может, и купили, но из его бюста как-то не хочется, логичнее было бы тогда из бюста сделать много кулончиков в виде Властителя, интересно, много бы людей стали ходить с Властителем на шее? Или другое, начали вдруг лепить ему биографию героическую, прежняя не устраивала – править страной столько лет не мог самый заурядный человек, да еще с подкачавшим родителем – энкаведешником, вохровцем на заводе; в прежних сочинениях биографов факт этот не скрывался, но и не выпячивался, подумаешь, вохровец…, ну, во-первых, недолго папаша был им, стал потом мастером на том же предприятии, а во-вторых, дело это почетное – охранять, особенно в России; а вот дальше краеведы раскопали поистине удивительные и весьма приятные, ласкающие слух ВВ подробности: оказывается, род его идет от святого благоверного князя Михаила Тверского и его жены Анны, погиб князь в татарском стане, царь Иван сделал его святым; а установили родство проще простого, сравнили портреты князя и ВВ – оба низкорослые, лысоватые, у обоих породистые носы, но многие засомневались и облыжные обвинения выстроили – дескать, где нашли краеведы портреты князя, нет никаких портретов, а есть изображение на фреске, вовсе не совпадающее с оригиналом, как принято в иконописи, да и кто знает, как на самом деле выглядел князь… Версию о князе Михаиле отставили и выдвинули новую, еще более сногсшибательную: родство Властитель ведет от других князей – Путятиных, а это – Рюриковичи, основатели земли российской, от них пошли королевские фамилии Европы, выходит, ВВ – родственник королевы Великобритании, во как!… Это уж потом князя новгородского Владимира Красное Солнышко стали поминать всуе, сопрягать с достигнутым ВВ по расширению родной, и без того необъятной, необихоженной земли, памятник князю сооружать в Москве, а тогда речь вели про Рюриковичей. Да простят читатели автору экскурс в недалекое прошлое. Когда все устаканится и мы сможем отделить зерна от половы и по достоинству оценить обнаруженное историками и копушами-журналистами относительно Якова Петровича, то, вполне возможно, удивимся тусклости, заурядности, обыденности биографии этого человека без намека на искорку какого-нибудь таланта, озарявшую потемки его души (кроме, конечно, гримасы природы – невероятной схожести с ВВ – и потрясающей способности копировать его) – все прочее выглядело серо, блекло, буднично. И тут же сам собой возникнет вопрос: а у того, чьим отражением, если угодно – клоном по прихоти природы является главный персонаж нашего повествования, у Самого присутствовала ли искорка божья, отличавшая его в детстве от тысяч ему подобных пацанов города на болотах: гонял крыс в угрюмом питерском подъезде, единственный среди соучеников согласился казнить несчастную утку, одну из тех, кого всем классом вырастили для пополнения пищевого рациона, учился без особого рвения…; будучи в девятом классе, подгоняемый сокровенной мечтой, отправился в Большой дом на Литейном проспекте, в то самое здание питерского КГБ, которым пугали и которого боялись, наниматься на работу…; может, недюжинные, скрытые от глаз яркие способности проявились позже, во взрослой самостоятельной жизни – но в чем, где, как, неужто в скучном, бесполезном, бездарном пребывании на секретной службе в Германии.., а превратившись в ВВ, какими изящными всплесками ума и мудрыми, человеколюбивыми решениями он нас потряс? То-то и оно: наделенные талантами не идут во власть, она им противопоказана, как мороженое при ангине. В начале пути все будущие Властелины, еще до перерождения в тиранов и преступников, ничем ярким и светлым, если присмотреться, не запоминаются, а скорее несут черты скрытого уродства и всевозможных отклонений, это уже потом им придумываются подвиги и геройство..; разве что некоторые королевские и царские отпрыски иные, все-таки голубая кровь, и то как на них посмотреть – уродства и убожества и в них хватает. Вернувшись же к личности Двойника, заметим: по мере соприкосновения с п р о т а г о н и с т о м внутри Якова Петровича происходили невидимые глазу и не всегда понятные ему самому изменения, не все лежало на поверхности и не факт, что будет сразу уловлено, распознано изучателями его биографии, но если и будет обнаружено, то не оценено, как следовало бы, а между тем, кажется автору, вовсе не так бесцветен он был, проявлял, когда требовалось, ум и сообразительность, и вновь открывшаяся и даже необходимая и поощряемая приверженность к книгам давала плоды, заставляла обдумывать прочитанное; случившееся же с ним, финальный аккорд судьбы потребовали немалой смелости и мужества (об этом позже), которые вряд ли могли гнездиться в заскорузлой душе, поэтому не стоит сетовать на бесцветность Двойника и спешить с выводами. 5 Утром дня встреч Яков Петрович получил соответствующие справочные материалы: колонки цифр, оценка нынешней экономической ситуации, вопросы, которые следует министру задать. Ситуация хреновая, что там говорить. Прочитал, запомнил, никаких выписок не делал, чтобы положить перед собой в виде шпаргалки – ВВ крайне редко так делал, и он, Двойник, следовал установленному правилу. Встреча с министром экономики назначалась на полдень. Он опаздывал – на трассе произошла крупная авария, пока утягивали с проезжей части разбитые машины, минуло полчаса. Телевизионщики главных федеральных каналов давно заняли положенные места в рабочем помещении ВВ с салатовыми стенами и лепниной и лениво перебрасывались безобидными шуточками; Двойник маялся в ожидании гостя, старался унять неизбежное волнение. Наконец, министр экономики, сравнительно молодой человек с залысинами и крупной бородавкой у правого виска, уселся в кресло за невысоким пустым столиком, примыкающим к высокому четырехтумбовому столу с десятком различных аппаратов связи, компьютером с большим монитором и красными папками в углу. Слегка поерзав и устроившись поудобнее, министр аккуратно положил стопочкой какие-то бумаги. В этот момент Двойник вошел в услужливо открытую дверь, пружинисто проследовал к столику, министр поднялся и пожал протянутую руку, заработали камеры телеоператоров. Сев в кресло, Двойник устремил на министра привычный сосредоточенный немигающий взгляд, тот ответил посылом зрачков с демонстрацией абсолютного внимания, разбавленного едва заметным трепетом и заискиванием – именно так смотрели на Верховного Властелина. Министр начал излагать тезисы заранее приготовленного короткого доклада, цифры были хорошо известны, безрадостны и угрюмы, будто на мгновения превращались в физиономии людей, вынужденных делиться ими; особая миссия министра заключалась в тонкой подаче материала – называть низкую стоимость некогда спасительного, а ныне здорово похудевшего нефтяного барреля, уровень падения производства, а значит, внутреннего валового продукта, количество остающихся в запасе денег безоценочно, отстраненно, как данность, которой не следует закошмариваться, словно и не о своей стране говорит, а о некоем государстве, неизвестно где расположенном и не имеющем никакого отношения к людям, которые сегодня вечером увидят эти кадры по телевизору; Двойник принимал эстафету и всем своим видом должен был вселять уверенность и спокойствие: ничего особенного не происходит, все прогнозируемо и под контролем, еще год и экономика наладится, инфляция снизится, продукты подешевеют, показатели придут в норму. В таком духе беседа и проходила, две минуты на съемки истекли, сидевшие за сто-ликом подождали, пока телевизионщики покинут помещение, и продолжили никого ни к чему не обязывающий разговор. Министр уже не пыжился, видно было – переживает и словно извиняется ввиду отсутствия хороших новостей, коими с удовольствием попотчевал бы ВВ, Двойник поощрительно кивал, задавал лаконичные, из четырех-пяти слов, вопросы (в рацеи пускаться ему было запрещено – чем короче, тем лучше, меньше шансов проколоться на какой-нибудь чужой, не свойственной оригиналу интонации). Яков Петрович чувствовал: у министра и толики сомнений нет, что беседует с Самим, и это было самое важное. На беседу с губернаторами отводилось по полчаса на каждую. С ними тоже все было ясно: одного следовало спросить относительно высокой безработицы в регионе, почему живет на дотациях (губернатор – кандидат на вылет), другого попросить поделиться положительным опытом, как, имея еще сравнительно недавно три дышавших на ладан градообразующих предприятия в больших городах, удается занять население работой, найти внутренние источники финансирования – не все же казну доить… Первый, краснолицый, одышливый, был не в своей тарелке, заметно нервничал, изредка путался в ответах и косился на камеры – понимая, что песенка его спета и скоро будет снят, хотел произвести надлежащее впечатление на жителей своей области, которые прильнут к экранам, но получалось скверно, отчего дышал тяжело и вытирал платком испарину на лбу. Двойнику стало его жалко, однако неприятные вопросы вынужден был задать. Мужик нормальный, хозяйственник, как Яков Петрович понял из справок, на чиновничьей работе относительно недавно, но что он может сделать, если в регионе мало заводов, в селе работать в условиях местного климата и малородящей земли мало кто хочет, фермеры налогами задавлены, да и сколько их там, фермеров… Зато другой хозяин области, в фаворе у власти, соловьем распелся, все-то у него в шоколаде, только Яков Петрович понимал, что невелика губернаторская заслуга: заводы оборонные, денег, отобранных у медицины, школ, библиотек и прочего, в последние годы туда брошено немерено, госзаказы огромные, отсюда и занятость населения, только нужна ли их продукция, конкурентна ли… Двойник легко оперировал экономическими понятиями – не зря же прежде в банке работал, и на новой службе поднаторел, получая сведения из первых рук. Предшественник губернатора погорел в одночасье, вызвав гнев Самого: надо было поехать в город, в котором в разгар суровой зимы вырубилось отопление, а областной голова испугался, проигнорировал поездку, заявив, что жители его убьют. Новому везет, зимы стоят не слишком морозные, с отоплением пока порядок, вот он и надувает щеки. Двойник решил рискнуть (проснулось на мгновение авантюрное начало) и поинтересовался, правда, не под камеру, съемка уже закончилась, чем занимается супруга губернатора, если доход их семьи триста с лишним миллионов, а на долю мужа приходится всего четыре с половиной миллиона. В списках рекомендованных вопросов этот отсутствовал. Собеседника словно перекосило, на лице изобразился едва ли не ужас: промямлил что-то про бизнес жены в сфере строительства, клятвенно заверив, что не имеет к этому ни малейшего отношения – она все сама, сама… Яков Петрович был удовлетворен – значит, может сеять страх в подчиненных, когда захочет. Никто вольности в беседе не заметил. Задав положенные вопросы и выслушав положенные ответы, Двойник покинул рабочий кабинет: пожалуй, вышло неплохо, нигде вроде не оступился. Куратор похвалил и отпустил на выходные домой – надобность в нем в эти дни не имелась. Пожимая протянутую на прощание руку куратора, Яков Петрович внезапно (сам от себя не ожидал!) задал вопрос, от которого теплые зеленоватые, как крохотные светофорчики, зрачки Олега Атеистовича потемнели и враз стали холодно-отчужденными. Фраза выглядела некорректной, сам не понимал, как решился выпалить такое, может, на гребне сегодняшнего успеха что-то изнутри подвигло, произнес и испугался: эк, куда меня занесло… Куратор поморщился, как от укола, слегка покачал головой в знак неодобрения, однако не ушел от ответа, цедя слова: – Вас интересует, не уезжает ли надолго ВВ и не предстоит ли вам замещать его каждодневно, так? Мы уже обсуждали этот вопрос – работы, скорее всего, прибавится. А вот когда, это нам неведомо, этого никто не знает и знать не может, это – лишь в воле вождя. Захочет – уедет, не захочет – останется. Исчезает он внезапно и так же внезапно воз-вращается. Надо быть готовым ко всему, понятно?! Произнесенное куратором убедило Двойника – подсказанное интуицией предположение, выразившееся в пусть и в неуместном вопросе, родилось не на пустом месте. На протяжении последних лет ВВ периодически устраивал спектакли, исчезая из поля зрения всех тех, кто с ним общался по делу, и прессы; где он и что с ним, знали лишь избранные, самые близкие люди, ну и личная охрана. Началось в марте 2015-го, когда его внезапное исчезновение породило слухи и домыслы одни чуднее других – Яков Петрович, еще банковский служащий, хорошо помнил этот момент. Как только не изгалялись так называемые публицисты, аналитики, комментаторы, которых хлебом не корми, а только дай порассуждать о Верховном Властелине (тогда сие еще дозволялось в определенных пределах). Залег на дно, оказавшись с треклятой Новороссией и вообще с Украиной в аховой ситуации, добившись изоляции Западом, санкций и попав как кур в ощип с убийством Немцова у кремлевских стен. Заговор генералов, вроде бы все высшее руководство меняется на людей в погонах, короче, военная диктатура, а ВВ, выполнив свою часть работы, может уйти в отпуск. Теория “черного лебедя”: дескать, ничего особенного не происходит, налицо лишь эмоциональный кризис общества, народ ожидает самого худшего, ищет зловещие знаки, тайные заговоры, символы надвигающейся беды, а Сам сознательно спрятался, дабы стимулировать такие разговоры. Еще одно объяснение: Запад увидит панику и хаос в отсутствие ВВ и обрадуется его возвращению. Болезнь. Якобы с позвоночником проблемы после неудачного приземления на пердолете после полета со стерхами, или рак поджелудочной железы – родители-то померли от онкологии, или негативные последствия от уколов ботокса и пластических операций, а также глубокое одиночество и депрессия. Некоторые знатоки предлагали свое объяснение: причиной исчезновения могло стать и рождение ребенка. Швейцарское издание утверждало, что в одних из клиник страны Арина родила третьего ребенка от ВВ, то ли мальчика, то ли девочку. По официальной же версии никуда ВВ не делся. Работал с документами, встречался с губернаторами и членами Совета безопасности, приказывал и делал заявления. Правда, свежие новости о лидере нации пресс-служба Кремля подкрепляла старыми фотография-ми и видеоматериалами, блогеры тут же фальшак обнаружили. Двойника, чтоб мог достойно заменить, у вождя тогда не было – это теперь понимал Яков Петрович, а восемь лет назад вместе с другими горячо обсуждал исчезновение… И вот с той поры ВВ устраивал такие побеги, как минимум, дважды в год, иногда пропадал неделю, иногда две, по-разному; страна не всегда знала об этом, ибо в наличии теперь имелся Двойник, отрабатывавший по полной программе, правда, его не слишком эксплуатировали, все-таки опасаясь засветки – вдруг какой-нибудь дотошный собеседник унюхает: царь-то ненастоящий! Чаще шло официальное сообщение без телевизионной картинки. Полностью доверять непревзойденному таланту Якова Петровича стали, благодаря стараниям куратора, лишь в последние пару лет. Раз или два, мимолетом, посещало Двойника причудливое желание, отталкивающее вроде бы невозможностью осуществления и притягивающее именно этим – он представлял себя в образе ВВ, полным распорядителем его мыслей и чувств, и мнилось: никакой он не Высший Властелин и нет никакой управляемой им страны, то есть страна есть, но существует сама по себе, без какого-либо его присутствия и вмешательства, он и некая юная особа обитают на далеком острове, где мало людей и разговаривают они на другом языке, их пристанище – крытая пальмовыми листьями хижина из бамбука, в ста метрах от бирюзового прозрачного океана, они купаются, нежатся на песке, дурачатся, как дети, обнимаются и целуются, едят простую пищу рыбаков и ловят рыбу сами, нет ни недремлющих соглядатаев, ни забот и головной боли по поводу упавших цен на нефть и газ, расползающейся по швам экономики, нехватки денег и продуктов, продовольственных карточек, изнурительной борьбы за сакральные ценности, нет маленьких кровавых войн, в которых страна вроде и не участвует, а если участвует, то на стороне врагов Запада; нет извечных происков Америки, потуг сковырнуть его, как прыщ, нет запрета на все, что можно запретить, особенно зловредную, пакостную Сеть, нет изгойства, в которое вогнал сам себя, нет твердого стремления держать запуганный народ в повиновении, не ослабляя вожжи ни на мгновения, вообще, нет ничего, отягощающего мозг, – только он и она и никого рядом, и ощущение счастья, вечности отпущенного им времени, чего он никогда прежде не испытывал; закрывал глаза и видел воображением прибрежный песок пляжа, шепчущую ленивую волну, сумасшедшие рассветы, когда кажется, что красное, как догорающий уголь, солнце выбрасывает вспухающие и переплетающиеся волокна протуберанцев, неправдоподобно-буйные краски закатов, напоминавшие отголоски белых ночей города на болотах, только здесь, в воображаемом пространстве, они куда ярче и сочнее, чем на его родине в мае, – и тут же усилием воли выключал экран, гасил неуместные и даже опасные расслабляющие эмоции: судьбе угодно было сделать его вождем, и он не имеет права изменять своей миссии, да и невозможно это – снова стать простым смертным, обыкновенным, заурядным человеком, ищущим и находящим радости в самом обыденном, пусть и поется в песне о нем: ты такой же, как все, человек, а не Бог… Он давно и бесповоротно, незаметно для себя, превратился в заложника обстоятельств, выбранных им самим, и не находил выхода из замкнутого круга, по правде, и не искал, страшась и опасаясь, а если бы и попытался поддаться искушению и вырваться, то не смог бы преодолеть силу гравитации… …Пребывание Верховным Властелином в мыслях и воображении хотя бы краткий, измеряемый секундами, отрезок времени отзывалось внутри сладостной негой, но секунды испарялись, как капли росы на солнце, и Двойник вновь становился Яковом Петровичем, надевавшим парик и приклеивавшим усы, чтобы не смущать и не путать охрану и дать возможность только одному человеку быть и оставаться ВВ, рабом на галерах, как он однажды сам изволил обозначить свое пребывание на этой земле. Яков Петрович решил покемарить часок-другой перед дорогой, нервное напряжение давало себя знать, да и спешить не хотелось. В который раз поймал себя на странном ощущении – домом для него давно стали резиденции ВВ, а не элитное жилье на улице Удальцова, проданное ему по себестоимости как сотруднику ФСО. В двухуровневой квартире с остекленной лоджией он чувствовал себя скорее гостем, нежели хозяином, и потому покидал Резиденцию в Ново-Огарево едва ли не с грустью. В подмосковной Резиденции его поражало все – природа и чистый воздух, жилые и административные помещения, постройки для хознужд, а еще – история этого удивительного места. Интернет и пара книжек, включая роман с грифом “секретно” про ВВ, попавший к Якову Петровичу из рук второго куратора: “прочитайте и верните, книжка злобная, но полезная для вас, в Америке вышла по-русски и по-английски, немало точно угаданных характеристик вождя, и не трепитесь, никому не рассказывайте, кое-что можете даже выписать для служебного пользования…”, помогли восстановить картину того, как постепенно Ново-Огарево превращалось в то, чем стало при ВВ. В незапамятные времена в каких-нибудь двух десятках верст от города, тогда второго по значимости в иерархии страны, по приказу генерал-губернатора, великого князя и дяди тогдашнего царя был построен главный дом усадьбы в стиле английской готики, он походил на шотландский замок, а вокруг замка был разбит парк в лучших английских традициях. Позднее великий князь был разорван “адской машиной”, брошенной боевиком Каляевым, чьим именем потом, при новой власти, назвали улицу Москвы, к тому времени опять ставшей первым в иерархии страны; спустя несколько десятилетий, уже при другой власти, улицу переименовали, стремясь изгладить из памяти содеянное зло. Исторически сложилось, что земли эти в западном направлении от города оказались желанными для властителей и знати; дорога уходила глубоко в лес, повторяла извилистое русло верховьев реки и заканчивалась у городка с красивым звенящим названием, всего-то шестьдесят верст, но каких! “Розой ветров” для города служили ветры западные, и ещё в 1664 году тогдашний царь, отец реформатора, рубившего окно в Европу, а заодно и головы ослушников, запретил дымящие промыслы западнее столицы: кузни, коптильни и прочее, “дабы ветры сии от запада веящи, чисты и благоприятны нами от Бога обретались”. К началу XIX века в окрестностях насчитывалось шестнадцать княжеских и четыре графских имения, а к концу того же столетия прибавились еще и две императорских усадьбы. Новые хозяева, в мыслях и действиях точно такие же, как террорист, в клочья разорвавший бомбой великого князя, с 20-х годов прошлого века облюбовали эти же места к западу от столицы; появились госдачи для бонз, пансионаты и санатории для отдыха тех, кто пониже рангом; что же касается усадьбы и дома, построенного тем самым великим князем с несчастливой судьбой, то здесь решил устроить себе резиденцию Маленков, по воспоминаниям знавших его, с крупным мрачным лицом, которое не делали более мягким брылястые, как у собаки, щеки, с челкой падающих на лоб черных волос, с неуклюжей рыхлой бабьей фигурой – недаром за глаза его называли “Маланьей” – и репутацией злодея, на непродолжительное время преемник усопшего от кровоизлияния в пораженный паранойей подозрительности мозг тогдашнего Верховного Властелина – маленького рябого с плохо разгибающейся в плече и локте левой рукой и, как у черта, сросшимися на левой стопе вторым и третьим пальцами, говорившего нарочито медленно, с грузинским акцентом, вселявшего мистическое поклонение, безграничную любовь масс и ужас одновременно. Преемник поручил спроектировать главный дом своей дочери-архитектору со странным для того времени именем Воля, был выделен участок земли, отрезанный от рас-положенной рядом усадьбы, строительство затянулось более чем на два года, и преемник, лишившийся своего поста в начале 1955 года, не смог воспользоваться роскошными апартаментами; они после использовались как загородный дом приемов и место временного жительства высоких зарубежных гостей, здесь обитал даже один из американских президентов. Шли годы, многое окрест столицы изгадилось, западное же направление осталось наиболее чистым и пригодным для житья, здесь скупили земли и обосновались министры и прочие высокие чиновники, новоиспеченные воры и бандиты, с чьей-то легкой руки именовавшиеся олигархами и просто предпринимателями, чья предприимчивость тоже была замешана на крови и жульничестве, только им повезло меньше и состояние их оценивалось не миллиардами, а цифрами, усеченными на три нуля; модные артисты, режиссеры, телеведущие и прочая публика, именуемая элитой, включая так называемых светских львиц, которых прежде звали совсем иначе; место же прежней усадьбы убиенного князя прославилось тем, что именно здесь пытались подготовить и подписать договор, который спас бы страну от развала, но договор так и не был подписан, империя распалась на части, ставшие независимыми государствами. Резиденция ВВ выросла на том самом месте, где архитектор Воля готовила жилище для своего родителя, которым он так и не воспользовался. Оглядеть и оценить поместье во всей его целокупности можно только с высоты птичьего полета; еще можно увидеть постройки с вертолета – поместье имеет вертолетную площадку – однако удовольствие это доступно лишь входящим в специальное авиаподразделение и, понятно, самому ВВ и его личным телохранителям (Яков Петрович тоже пролетал над этим местом в вертолете охраны), другим же пилотам и пассажирам категорически запрещено появляться в небе над Резиденцией в радиусе 30 километров, а если каким-то невероятным образом появятся, ослушавшись приказа, то будут немедленно уничтожены ракетами класса “земля-воздух” – установки по их запуску замаскированы на отдельном участке Резиденции, эти же ракеты являются средством защиты при атаке террористов с воздуха. Такая ситуация на всякий случай тоже предусмотрена, равно как вырыт на большой глубине и забетонирован бункер, где в случае чего можно будет укрыться, жизнеопеспечения бункера хватит на полгода. Примерно раз в неделю утром, после завтрака, в бронированном джипе с номерным знаком 007 ВВ объезжает свои владения, минует здание для официальных встреч, гостевой дом с кинозалом, заходит в теплицы, в птичник, в конюшню с десятью подаренными ему лошадками – теперь, правда, конюшня пустая, лошади неподалеку на конной ферме, их там обихаживают, некоторых готовят для скачек, он получает удовольствие от лицезрения содержащегося в идеальном порядке большого хозяйства; напоследок, следуя неписанному ритуалу, проезжает мимо по его желанию возведенной церквушки, где из-редка беседует с духовником… Ново-Огарево Яков Петрович любил более остальных Резиденций, но и там было чему подивиться. Потряс при первом посещении дворец близ Гененджика, на берегу моря, на мысе Идокопас, рядом с поселком Прасковеевка. Слышал Яков Петрович, стройка обошлась в миллиард долларов. Огромадный, в стиле итальянского палаццо, двухэтажный дворец с величественным фасадом, внутренним домом, обнесенным арочными галереями, залами и жилыми комнатами. с зимним театром, летним амфитеатром, казино, часовней, плавательными бассейнами, спорткомплексом,тремя вертолетными площадками, ландшафтными парками, фонтанами, чайными домиками, причалом для яхты вождя “Олимпия”… Двойник провел в Резиденции два дня, жил в гостинице для обслуги, делать ему было нечего – приплыв на яхте, ВВ отдыхал и купался, не покидая территории, у Якова Петровича появилась возможность, не торопясь, осмотреть все, что окружало. Куратор в знак уважения и поощрения провел для него короткую экскурсию, показав некоторые залы с росписями и виньетками золотом и картинами на сводчатых потолках – пейзажами, женскими ликами и фигурами на фоне природы, Георгием Победоносцем, мечом уничтожающим врагов, массивными люстрами, как в Большом театре… Куратор по ходу экскурсии заметил, что дизайн интерьеров ВВ утверждал лично. Яков Петрович невольно вспоминал, о чем скупо писалось в прессе в период стройки – он тогда, банковский служащий, и не помышлял увидеть хоть одним глазком этакую красотищу, а вот сподобился… Под Резиденцию выделила местная власть десятки гектаров леса заповедного и миллиарды рублей из госбюджета – на проведение горной дороги, ЛЭП, газопровода. Строительство дворца велось в обстановке абсолютной секретности, внутренним убранством занимался итальянский дизайнер, по слухам, получивший в знак благодарности российское гражданство, помимо миллионов долларов. Опять же писали в свое время, когда еще можно было об этом писать: делались попытки расследовать строительство новой Резиденции, ряд правозащитников и экологов были арестованы. Один, кажется, чудом успел удрать из России. Другие получили такие сроки как за убийства, кому 8, кому 11, кому 13 лет. По словам осужденных, их пытали, а все обвинения были сфальсифицированы. Неправдоподобная роскошь палаццо и всего вокруг подействовала на Якова Петровича угнетающе. Конечно, и другие Резиденции вождя вовсе не отличались достоинством простоты, но эта в понимании Двойника выглядела чересчур. И зачем столько всего одному человеку… Такое только у царей и императоров было…Услужливая, покуда не отказывавшая память живо воскресила где-то услышанное или, скорее всего, прочитанное: будущий ВВ, тогда еще в полшаге от немыслимого карьерного взлета, навещал в больнице помирающего отца, тот при виде сына прошептал: ”Ты как царь…” А ведь в самом конце 90-х не имел таких Резиденций, мог только мечтать о них: отец как в воду глядел – сын хотел жить по-царски… И еще всплыло по ходу размышлений: богатство вождя немереное, утверждают – двести миллиардов зеленых, и опять-таки – зачем столько, если он, будучи на гособеспечении, ни копейки не тратит; забыл, наверное, как деньги выглядят. Детям, внукам оставить – да ведь, не приведи господи, ежели что с ВВ случится, а случиться всякое может, то конфискуют, отберут, не дадут семье попользоваться. 6 На Валдайской даче произошло то, о чем предупреждал Олег Атеистович: с Двойником захочет познакомиться Сам. Начинался второй год пребывания Якова Петровича в новой для него роли, а личное знакомство откладывалось. Состоялось оно в ставшие уже привычными короткие четырехдневные, вместо прежних разгульных десятидневных, новогодние каникулы 2019-го. ВВ, переизбранный на должность вождя уже в первом туре голосования, продолжая по завету святого Франциска мотыжить свою землю, прилетел сюда с друзьями и охраной на трех вертолетах, в одном находился Двойник. У этого места на трассе между двумя главными городами страны, в полутора десятках километров от города Валдая, имелась своя история. Нет ничего, пожалуй, более прекрасного, чем Валдайская возвышенность – отсюда из маленького ключа начинает свой путь великая река, здесь же истоки других больших и малых рек, сотни озер, тысячи родников, по сути, возвышенность – основной источник пресной воды в России – под землей огромная сеть водоносных пещер. На треугольном полуострове, омываемом с двух сторон водами озера Узкое, входящего в систему Валдайских озер, и расположена Резиденция – вокруг полсотни гектаров векового могучего соснового и елового леса, в кронах которого всегда шумит ветер, и колдовское озеро, в котором удивительно прозрачная вода, метра на три видно и песчаное дно, и плавающие рыбки, и над которым почти не бывает ветра, поскольку оно узкое, отсюда и его название, да к тому же окружено высокими холмами, покрытыми лесом, так что ветру здесь просто негде разгуляться. Дачу, перестроенную по желанию ВВ, именуют местным именем “Долгие Бороды” или “Ужин”, почему так зовется, никто толком не знает, назвали и назвали. Помимо единственной дороги, к Резиденции можно добраться по наплавному понтонному мосту через озеро. Когда-то поблизости находилась дача тогдашнего Властелина, одноэтажный особняк был построен в 1938 году как путевой дворец между двумя главными городами страны, метростроевцы были привезены из столицы, работы вели и под землей – сооружали бункер, предполагалось, что здесь можно будет укрываться во время войны. Властелин был здесь лишь один раз и, изучив карту местности, не на шутку испугался: узкий полуостров, к даче ведет всего одна дорога, кругом темный лес; он обошел территорию, вернулся к машине хмурый и укатил, бросив напоследок зловеще-шелестящее: “Ловушька”… Заезжие бизнесмены предпочитают снимать эту дачу, которая находится на возвышенности аккурат напротив Резиденции “Долгие Бороды” – на противоположном берегу озера. Чтобы поселиться, нужно пройти фейсконтроль охраны ВВ. Двойнику рассказы-вали: на даче четыре люкса, самый престижный – четырехкомнатный, с сохранившейся спальней Властелина. Существует поверье: если там зачать ребенка, он станет главой государства, и постояльцы стараются без устали – многие однако приезжают без жен, а девушек, тоже прошедших фейсконтроль, можно заказать заранее, по их словам, прошлое особняка и полутемные залы действуют на мужчин возбуждающе. Полуостров окружен выкрашенным в зеленое металлическим забором, по которому в дни присутствия ВВ пускают ток, за забором – ров, за рвом прячутся люди в штатском с оружием и рациями, по всему периметру полуострова ведется круглосуточное видеонаблюдение, дорога к Резиденции с суши приводит прямо на контрольно-пропускной пункт, за ним – шесть километров охранного комплекса; и с воды никому из чужих тоже не подобраться – залив, где ВВП загорает и купается, перегорожен чередой понтонов, в понтонах потайные двери, оттуда Сам, будучи помоложе, вылетал на скутере в одних плавках, а по бокам, на двух скутерах, телохранители в бронежилетах. “Долгие Бороды”, а также дачу никогда не жившего на ней прежнего Властелина, поскольку “ловушька”, обслуживает целый поселок, две тысячи местных жителей: снача-ла – жесткая проверка их самих и всех родственников на благонадежность, потом они подписывают формы допуска к государственной тайне, после чего не имеют права ездить за рубеж, их телефоны прослушиваются, а письма читаются, и коль что не так – уголовная ответственность за измену родине. ВВ, по словам куратора, любил бывать здесь в любое время года, не только летом; в помпезном помещении с мраморными лестницами и античными колоннами он принимал гостей и официальные делегации, но ночевал не здесь, а в ничем не примечательном коттедже неподалеку, двухэтажном, из красного кирпича – на такой системе безопасности настояла охрана. За проведенные возле ВВ годы Двойник многажды наблюдал его, редко близко от себя, чаще на удалении – во время посадок в бронированные лимузины и винтокрылы и покидания их салонов; на территории Резиденций; совсем редко – в кремлевском коридоре и приемной рабочего кабинета в 14-й корпусе, между Спасскими воротами и Сенатским дворцом; в Константиновском дворце в Питере; но лишь один раз тот удостоил его вниманием, пригласив на разговор. Это была проверка, понятное и естественное желание своими глазами взглянуть, чего же стоит этот самый Двойник, о котором ему уши прожужжали, насколько безупречно может сыграть роль ВВ. И произошло это на Валдайской даче. Вызова Яков Петрович прождал почти весь день. Он гулял, несмотря на мокрядь, заасфальтированными лесными аллеями, стояла ростепель, снега не было, новый год не походил на себя, природа будто ошиблась с календарными сроками наступления холодов, а звонка на мобильный все не было. Если не лукавить, не врать себе, этой встречи Двойник боялся до дрожи в поджилках, представлял себя на допросе у умного, хитрого, проницательного следователя: тот ли ты, за кого себя выдаешь, на самом деле обладаешь уникальными способностями или дуришь голову… смотри, коли обманываешь… И невольно юркой змейкой с ядовитой слюной заползал неизбежный вопрос: а вообще, как относишься к ВВ, благоговеешь перед ним, считаешь его мудрым и непогрешимым, или извечный скепсис мешает осознать его величие? Скепсиса в Якове Петровиче не наблюдалось, так, самая малость, но и благоговения он никогда не испытывал перед вождем, как выяснилось, посланным стране Богом. Поражала его речь, четкая и ясная, смысл и логика построения фраз, находчивость в ответах, мастерство внезапных сопоставлений, хотя не обходилось без проколов типа “она утонула” – о подлодке “Курск”, и даже коронные обороты типа “жевать сопли”, “мочить в сортире”, “отрезать, чтобы не выросло”, “замучитесь пыль глотать”, “кто нас обидит, тот и трех дней не проживет!”, “совсем не факт, будто человека обязательно за это надо убивать”, про половые признаки бабушки и дедушки, а особенно про то, что если кто не верит, что все поднимется, то у того никогда и не поднимется, пришлись по душе Якову Петровичу: нормальный мужик, за словом в карман не лезет… Постепенно привык, как и прочие, ко всему, что связывалось с образом лидера нации, вместе с другими беззлобно посмеивался над амфорами, случайно найденными Самим на большой глубине, над полетом со стерхами и прочими причудами, при этом отдавая должное силе и уверенности лидера, крепнущими с каждым годом. Но все последующее, повернувшее страну задом к дальним соседям и напугавшее ближних, ненависть к пиндосам и война с “укропами”, очевидная всем и внаглую отрицаемая, бесконечное и бессмысленное вранье по “ящику”, упавший рубль, подскочившие цены, запреты на то, что вчера разрешалось, сознательное бегство тех, кто мог стать оплотом страны, и еще многое-многое другое вызывали в Якове Петровиче глухое отторжение, особенно после горячих дискуссий с дочерью; однако он, подобно другим, жил как бы сам по себе, тихо и молча: меня не трогают и ладно, а что до патриотизма, то никто пока не заставляет публично его демонстрировать, а есть он во мне, этот патриотизм, или нет его, так сие не ваше собачье дело. Так было до момента, когда обстоятельства сделали его Двойником и ему открылось то, чего он не мог знать ранее, а если и догадывался, то скорее по наитию; это новое знание и понимание обременяло, заставляло иначе оценивать происходящее, он боялся себе в этом признаться, гнал непрошенные стремные мысли. В этом смысле он становился истинно Двойником – ВВ и самого себя. И еще одно, тоже непрошенное и еще более опасное, тешило тщеславие: я уже в состоянии делать, выполнять, говорить все то, что и ВВ, уже не будучи его отражателем, к чему может привести, не знаю, внутри холодеет и замирает, едва задумываюсь, что меня ждет… Куратор позвонил ближе к вечеру. В специальной комнате Якова Петровича переодели, куратор отверг строгий темный костюм, белую сорочку и галстук (“Вы, Яков Петрович, не на официальный прием собрались, а на приватную встречу на даче, поэтому наденьте вот это…), и он протянул вельветовые брюки цвета кофе с молоком, ковбойку и серую просторную шерстяную кофту. “Нормально”, – подытожил, придирчиво оглядев экипировку Двойника. Они остались вдвоем, Олег Атеистович пояснил: – ВВ отдохнуть сюда приехал с тремя друзьями. Перед обедом попарились, после обеда в казино сыграли, притом по-серьезному, на собственные деньги, чтобы азарт и кайф словить, потом биллиард. В общем, расслабуха, а вы своим галстуком тоску нагоните, напомните о трудах праведных, которые ВВ на денек оставил. Нет уж, предстаньте пред его очи в партикулярном одеянии. … В просторную прохадную комнату с глухими задрапированными окнами, зажженным изразцовым камином и журнальным столиком с двумя глубокими креслами возле дивана вошел тот, кого уже больше года он изображал; Яков Петрович напрягся, как ни готовил себя к встрече, не смог одолеть волнение и скованность. ВВ был одет в такие же вельветовые брюки и кофту, только рубашка была однотонная, темно-серая, на ногах кроссовки, в отличие от Двойника, обутого в черные строгие туфли. Обменялись рукопожатиями, ВВ занял место на диване, Двойнику жестом указал на кресло. В итоге ВВ возвышался на целую голову. Мгновение, показавшееся Якову Петровичу вечностью, ВВ немигающе всматривался в него (с кем мог он сравниться по степени страха, вызываемого в людях одним своим неулыбчивым видом, пристальным, немерцающим, неотрывным взглядом выцветающих с возрастом глаз-плошек: сколько раз репетировал Яков Петрович один на один с зеркалом этот немигающий, как свет фонарного столба, взгляд!..). Он автоматически ответил таким же испытующим взглядом – по-другому не смог. Так они и буравили друг друга, один на правах Властелина, другой – копируя, словно боксеры-профи перед началом поединка, сходясь лицом к лицу, пытаясь испугать, посеять неуверенность в сопернике. – Кто же вас, любезный Яков Петрович, так экипировал? – спросил, наконец, ВВ. – Мой куратор. – Узнаю Атеистовича. Нарочно сделал, для большего эффекта, мою одежду на отдыхе знает, помнит… Я за вами часто наблюдаю, вы меня не видите, а я вас вижу. Невероятное сходство… Это ж надо, природа распорядилась… А ботокс, блефаропластику используете? – Так точно, использую, – отрапортовал. – Да вы расслабьтесь, не надо по-военному. Мы же отдыхаем, просто беседуем, я не ваш начальник, а просто… ваша копия, или вы – моя, – и складки рта дернулись в намеке на улыбку. – Ну и как, болезненно? – Пару раз уколы делали и веки подтягивали. Ничего, терпимо. – У меня по-всякому бывает. Однажды, лет десять, нет, больше, назад в Киев на важную встречу прилетел, а у меня синяк на скуле от укола выступил. Пресс-конференцию пришлось отменять, негоже лидеру с синяком перед прессой. Еще подумают, жена побила… Да, Украина… Много мне нервов и крови стоила… Я, знаете, не привык жалеть о прошлом, но все же корю себя: надо было тогда, в четырнадцатом, ударить как следует, захватить несколько областей помимо Донбасса, дойти до Киева, и черт с ними, с санкциями, зато по-другому сейчас все выглядело бы… Сильнейший всегда находит справедливым то, что слабый считает несправедливым… Меня деспотом называют за рубежом. Убежден: не существует ни одного живущего человека, которому не захотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером. А вы что думаете по этому поводу? – Точно так же, – не придумав более развернутый ответ, да и не нужно было. – Ну и хорошо. Единство взглядов. Убеди других довериться тебе – и ты победил. Самый мощный афродизиак – власть над другими… А теперь повторяйте за мной… – внезапно ВВ поменял ход разговора. – Посмотрим, как скопируете меня… Итак, начнем. Ничто так не воодушевляет, как первое безнаказанное преступление… Яков Петрович опешил, слегка даже растерялся от смысла произнесенного, однако вида не подал и незамедлительно исполнил приказ. Почувствовал, что передал интонацию абсолютно верно, лучше, чем на тренировках у зеркала, на нервной почве, что ли… ВВ продолжил экзамен, выстреливая разнобойными по смыслу фразами почти без пауз: – У России нет другого пути, кроме выбранного Россией. Если кто-то не хочет разговаривать с нами на равных – пусть не разговаривает, мы сами с ним будем разгова-ривать на равных… Некоторым супердержавам, которые претендуют на исключительность, считают себя единственным центром силы в мире, им союзники не нужны, им вассалы нужны. Я имею в виду США. Россия в такой системе отношений существовать не может… Давить на Россию с помощью жестких мер бесполезно и бессмысленно… Мы такая страна, которая ничего не боится… Полная изоляция ни к чему хорошему привести не может. Не забывайте – у нас ядерное оружие имеется… Наша родина, возможно, больна, но от кровати матери не уезжают… Ну, знаете, если все время говорить о том, что все падает, то ничего никогда и не поднимется… В следующей фразе Двойник запутался, пришлось ВВ повторить ее дважды: – Возможно, нашему Мишке нужно посидеть спокойно, не гонять поросят и подсвинков по тайге, а питаться ягодками и медком. Может, его в покое оставят? Не оставят. Потому что всегда будут стремиться, чтобы посадить его на цепь. А как только удастся – вырвать и зубы и когти. В сегодняшнем понимании это – силы ядерного сдерживания. Как только это, не дай Бог, случится, то и мишка не нужным станет, чучело из него сделают и все… Яков Петрович воспроизвел, ВВ слегка наклонил голову и прикоснулся передним и указательным пальцами левой руки к ушной раковине –вероятно, чтобы лучше слышать. Он сделал перерыв на несколько секунд, Двойник непроизвольно глубоко вздохнул, от ВВ не укрылось, ободряюще кивнул и вроде даже подмигнул– не дрейфь, парень – и продолжил проверку таким же долгим, развернутым фрагментом когда-то им произнесенного, но уже совсем о другом: – Самое главное для политика – быть порядочным и честным человеком… Я верю в человека. Я верю в его добрые помыслы. Я верю в то, что все мы пришли для того, что-бы творить добро. И если мы будем это делать, и будем это делать вместе, то нас ждёт успех и в отношениях между собой, в отношениях между государствами. Но самое главное, что мы добьёмся таким образом комфорта в своём собственном сердце… – И вот еще несколько предложений, повторите для услады слуха. Я медленно буду диктовать, с остановками, а вы произносите не механически, а вникайте в сказанное – не мной, а великим умом и патриотом Ильиным. Не хочу текст замечательный искажать, у меня выписка имеется, – и он достал из кармана куртки сложенный вчетверо листок. – Слушайте и внимайте… “Мировая закулиса, решившая расчленить Россию, отступит от своего решения только тогда, когда ее планы потерпят полное крушение… Они собираются разделить всеединый российский “веник” на прутики, переломать эти прутики поодиночке и разжечь ими меркнущий огонь своей цивилизации. Им надо расчленить Россию, чтобы провести ее через западное уравнение и развязание и тем погубить ее: план ненависти и властолюбия. …Чтобы вообразить Россию в состоянии этого длительного безумия, достаточно представить судьбу “Самостийной Украины”… Россия есть величина, которую никто не осилит, на которой все перессорятся…” Яков Петрович повторял, не вдумываясь в содержание, о чем просил собеседник, внимание сосредоточено было на другом – добиться стопроцентной верности модуляциям голоса ВВ, читавшего текст трепетно и почти нараспев, как молитву. Экзамен завершился, Двойник прокашлялся, непроизвольно провел вспотевшими ладонями по обивке кресла, ВВ подвел итог: – Вы и впрямь огромный талант. Смотрю на вас и вижу себя, совершенно такого, каким есть, вроде как два экземпляра. Но учтите, я в полном порядке, сдаваться возрасту не собираюсь, так что заменять меня, надеюсь, еще долго не придется. Тем не менее, совершенствуйте свое умение, шлифуйте свой дар, наверняка пригодится… когда-нибудь… ВВ положил ногу на ногу, укрыл тяжелой мужицкой ладонью колено и взглянул вприщур, теплота взгляда в долю секунды сменилась недоверчивостью и отчуждением, словно буравчик ввинчивался, трансформируясь в новый для Якова Петровича образ, дотоле не мелькавший на телеэкранах. – А вы опасный тип, с вами надо настороже, постоянно бдеть, что там в вашем котелке варится, – и он постукал себя по лысеющему черепу. – Неровен час – и замените меня на посту, никто и не чухнется, что царя подменили, – и вдруг захохотал отрывисто-лающе; ни в одной записи для тренировок Яков Петрович не слышал смеха ВВ, теперь понял, почему – он, смех этот, напоминал шакалий вой, не зря сравнивают – как шакал смеется, такие утробные звериные звуки военный повар Яков впервые услышал в Афгане, возле Джелалабада, где голодных шакалов обитала уйма. Двойник поддержал ВВ, изобразив застенчивый опасливый смешок в полтона, будто над шуткой, но по остекленевшим, рыбьим зрачкам сидевшего напротив понял, что тот не шутит. Отсмеявшись, ВВ принял прежнее участливо-внимательное выражение лица. – Вы кто, жаворонок или сова? Хочу знать, насколько на меня похожи и в чем. – Я рано встаю и ложиться стараюсь не поздно. – Хм.., тут мы антиподы, я ближе к полудню просыпаюсь, а ложусь в час-два ночи. Утром плаваю, на тренажерах мышцы укрепляю. А вы со спортом дружите? Правильно, молодец… На ночь не читаю, другими делами занимаюсь; что касается прессы, вообще, не читаю и знаете, почему? Чтобы никакие журналисты не влияли на мое мнение, а также следую совету профессора Преображенского, притом не только перед обедом… Друг мой Берлускони как-то рассказывал: в свое время Тэтчер посоветовала распорядиться, чтобы ему приносили только те газеты, в которых есть что-то положительное о главе правительства, его работе и всего кабинета. В результате не получал он от своего пресс-атташе газеты на протяжении пары месяцев, после чего подобную практику Сильвио прекратил и вернулся к прочтению всех газет. Ну, а мне справку ежедневно пресс-служба готовит, что там пишут о стране и обо мне, я в полглаза смотрю… Да, Тэтчер… Знаете, Яков Петрович, как она меня вздрючила? – взор ВВ покрылся мечтательной поволокой. – В 90-е дело происходило, мы с мэром деловую поездку осуществляли по Европе, “Железная леди” утром неожиданно в отель к нам нагрянула, увидела в номере следы вечернего загула – бутерброды недоеденные, пивные бутылки пустые – и говорит строго: убираться надо, господа… Были люди, не чета нынешним, на Западе правящим. Знаете, в чем разница между мной и американским президентом? Я много лет правлю, разные эксперименты, реформы там всякие могу проводить или не проводить – у меня время на это было и есть, а у американского президента всего четыре года или восемь, а кругом бюрократы, в Конгрессе нет единства, это не наша Дума, поневоле станешь конформистом… Напряжение начинало отступать, как давление у гипертоника после приема таблетки – Яков Петрович успокоился. – Вам имя такое знакомо – Сунь-Цзы, нет? я так и думал, его никто не знает, а я знаю, изучил его труды, использую на практике. Мудрый китаец… “Если вы сильнее вдесятеро, вы можете не обращать внимания на оппозицию. Если вы сильнее впятеро, ата-куйте своих противников. Если вы сильнее вдвое, поссорьте противников. Если ваши силы примерно равны, старайтесь не рисковать. Если противник сильнее вас, избегайте столкновения с ним. Если же вы много слабее, старайтесь опередить противника”. Или вот это (шпарил по памяти, как по-написанному): ”Для того чтобы побеждать, вы должны занимать выигрышные позиции. Вы должны доводить атаку до конца и уходить невредимым. Для этого вы должны владеть даром предвидения. Вы можете обрести его. Ни демоны, ни духи вам не помогут. Профессиональный опыт здесь также не при чем. Вам не поможет и анализ. Единственный источник надежных сведений – другие люди. Благодаря им вы будете знать о том, что происходит в стане врага…” А вот интересная мысль – будто из инструкции моего родного ведомства: “Вы можете использовать пять типов агентов. Вам нужны локальные агенты. Вам нужны глубинные агенты. Вам нужны двойные агенты. Вам нужны обреченные агенты. Вам нужны неуязвимые агенты. Вам нужны агенты всех пяти видов. При этом методы их использования вам следует держать при себе. В этом случае вы сможете составить ясную картину происходящего”. Воодушевившись, ВВ продолжил сыпать цитатами, а может, свое заветное, личное высказывал (Двойник не мог отличить одно от другого, в этот момент он чувствовал, что совершенно не занимает мысли Властителя, словно лишний): количество путей, ведущих к победе, бесконечно… не сдавать позиции, ни в чем не уступать, мелочи не в счет, побе-ждает не обязательно правое дело – но дело, за которое лучше боролись, вы можете быть намного сильнее, но проиграть, если у вас нет воли к победе – это как в спорте; главное – быть вожаком: стая львов, возглавляемая овцой, может проиграть стаду овец, возглавляемому львом; победителя никто не спросит, правду он говорил или нет; великих судит только история, хотя она и ветреная девка… – А вообще, Яков Петрович, – вспомнил о сидящем напротив, – нет на свете ничего совершенно ошибочного, даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время; я спрошу: какие часы показывают более точное время – те, которые стоят, или те, что отстают на минуту? Часы, которые стоят, показывают дважды в сутки абсолютно точное время, а которые идут, слегка отставая, показывают точное время один раз в два года… – Читаете беллетристику, исторические книжки? – ВВ продолжил вопросы. – Должны быть эрудированным, грамотным, походить на меня во всем, не только внешне или там голосом похожим – ведь люди рано или поздно сравнивать начнут. Ошибаться нельзя… Я давеча Ильина упомянул… Вы его читали? Жаль… Попросите Атеистовича, он найдет книги. Ильин – великий мыслитель, многое понял, предугадал в устройстве русской жизни, ненавидел большевиков, приветствовал белое движение, неоднократно арестовывался, был выслан Лениным на “философском пароходе” в Европу, преподавал в Германии, после 33-го, увидев, что Гитлер собой представляет, с помощью Рахманинова и на его деньги переехал в Швейцарию… Мы его прах перезахоронили в Москве, архив выкупили в Америке и привезли в Россию… Но главное – что он писал, мысли его на сердце мне легли, я себя ругал – как же я прежде ничего о нем не знал… В своем Послании народу еще пятнадцать лет назад его мысли использовал. Прочтите обязательно Ильина, это необходимо, коль вы – мой Двойник. “Русский народ имел царя, но разучился его иметь”, – пишет Ильин. Он считает, что в России возможны или единовластие, или хаос, к республиканскому строю народ неспособен. Разве он не прав?! “Быть русским значит не только говорить по-русски. Но значит воспринимать Россию сердцем, видеть любовию ее драгоценную самобытность и ее во всей вселенской истории неповторимое своеобразие…” Своеобразие… А нас к хваленой западной демократии тянут, где ничего хорошего, а что было хорошего, то утрачено безвозвратно. Нужна она нам, как собаке пятая нога, у нас своя демократия есть, российская… Яков Петрович слушал взволнованный монолог слегка ошеломленный, осознавая, как еще мало знает и как важно ликвидировать изъян; входя осторожно, застенчиво, на цыпочках в пространство, прямиком ведущее к ВВ, он должен соответствовать своей миссии, проникаться мыслями вождя, иначе навсегда останется белой вороной, в сущности, прислугой, а он желает много большего… Но не так все безнадежно: едва визави, возвышавшийся на диване, завел речь о романе Михаила Юрьева, который стал его настольной книгой, Двойник с неподобающей моменту радостью, громче того, как надлежит говорить с ВВ, возгласил: знает, читал! Куратор принес и обмолвился: любимая книга Самого, проштудируйте и сделайте выписки, чтоб при случае щегольнуть знанием. Аккурат накануне прилета на валдайскую дачу Яков Петрович освежил в памяти содержание романа. И вот случай представился. – И о чем же это произведение? – слегка недоверчиво, словно не поверив, спросил ВВ. Яков Петрович поведал: называется роман “Третья империя” и рассказывает о будущем: 2053 год, мир поделен между четырьмя огромными сверхдержавами: Российской Империей, Американской Федерацией, Исламским Халифатом и Поднебесной. Между прочим, автор прогноз составил о будущих событиях в Украине: парламентский кризис, после которого 80 тысяч российских добровольцев заняли ее восточные земли и дошли до западных границ, в результате чего Львов прекратил существование. А ведь книга издана… году в 2008-м. (“В 2006-м”, – уточнил ВВ). – Девять областей, включая Донецкую, Луганскую и Крым, объявили о непризнании украинской власти и вообще украинской государственности и о провозглашении Донецко-Черноморской республики, – шпарил Двойник по залаженному. – Сместили представителей центральной власти, выдвинули своих руководителей и объявили о референ-думе по выходу из Украины и вхождении в Россию. Когда местные власти приказали всем дислоцированным на востоке и юге войскам выступить против мятежников, выяснилось, что большинство их уже перешли на сторону восставших (как и значительная часть полиции и спецслужб). Остальные не захотели вступать в бой и частью выехали без оружия из зоны восстания, частью были блокированы на своих военных базах… – А потом, по фантазии автора, новая империя захватит все европейские земли, включая Гренландию, – вклинился в рассказ ВВ. – Дольше всех сопротивляется Туманный Альбион, но сопротивление подавлено ядерными боеголовками. Но это уже – сказки… – По воле автора будут арестованы 150 крупных государственных чиновников, действующих и бывших, а также олигархов, – с воодушевлением демонстрировал свою память Двойник. – Последние будут окончательно изгнаны из страны, а весь частный крупный бизнес – национализирован. Впереди – официальное разделение новой России на сословия, где правом голоса обладают лишь сословие опричников, они и только они являются носителями избирательного права. Первым царем новой России станет “Владимир Собиратель”. – Многое угадал Миша Юрьев, – заметил ВВ, – только с девятью областями желаемое за действительное выдал. Не получилось… А жаль… Талантливый парень Миша, окончил школу в 14 лет, в 19 – биофак МГУ, ушел в предприниматели, преуспел, высокие позиции занимал, политикой занимался, до вице-спикера Думы добрался. – Извините.., можно мнение свое высказать? – осмелел Яков Петрович и получил утвердительный кивок: – Этот Юрьев на словах государственник, родину любит, патриот, а бизнес делает в Америке, сланцевый газ толкает вперед, то есть объективно против нас работает. Говорит, что деньги в России делать неудобно, а в Штатах, выходит, удобно. И еще советы лично вам дает: дескать, продайте ”Газпром”, продайте ”Роснефть” тем же американцам, заодно будет почва с ними подружиться, выяснится сразу, что ВВ самый большой демократ в мире, его просто неправильно понимали. Продайте – за хорошие деньги продайте, пока они что-то стоят, они скоро ничего стоить не будут. Вот я и говорю – прохиндей. Произнес тираду и понял: не стоило разрушать образ – как-никак настольная книга… ВВ нахмурился, делал это он не бровями, а едва уловимым посылом губ. Сказал после паузы: не стоит судить о человеке по его откровениям в прессе, может, он нарочно эпатирует; Мишу он знает лично и верит ему, бизнесом на Западе занимаются многие русские, России это не идет во вред. – Лучше скажите, вы стихи любите? – показал исчерпанность темы Юрьева. – Нет? Я тоже, никаких поэтов не читаю, кроме Омара Хайяма, красивые у него, мудрые рубаи – так и должен настоящий мужчина жить: вино, женщины, веселье, а тут всякой ерундой приходится заниматься, авгиевы конюшни разгребать. Например, такие строчки: “Поменьше в наши дни имей друзей, простак, будь на признанья скуп, не слушай льстивых врак…”. Между прочим, Андропов стишатами баловался, чекист, а вирши кропал, иногда с матерком, ну, это простительно, я и сам грешен, хотя какой же грех, без ненормативной лексики нет нашего великого и могучего. “Молва идет среди народа, что всех людей вмиг портит власть. И все ж опаснее напасть, что чаще люди портят власть”. Замечательный афоризм, не находите? Прав Юрий Владимирович, ох как прав… ВВ задумался, встал, подошел к камину, пошуровал щипцами, прогорающие поленья легли рядком, угли просыпались яркими искрами, он снял куртку, небрежно бросил на диван и снова сел напротив, вновь став на голову выше Двойника, утопавшего в кресле. – У нас с вами, любезный Яков Петрович, приватная беседа, не для чужих ушей, надеюсь, вы как офицер ФСБ понимаете, что бывает за утечку, разглашение… Так вот, какая, по вашему мнению, главная задача, цель правителя? – Благо народа. – Ответ правильный. Если для прессы, для общественности. А если с самим собой разговариваешь, без утайки, откровенно, как на духу, тогда какой ответ? – А разве не одно и то же? – вырвалось у Двойника, он начинал осваиваться в роли постоянно экзаменуемого. – Нет, совсем не одно и то же. Главная задача – сохранить власть любой ценой, не дать себя свергнуть, убить. Давайте в ролевую игру сыграем. Поменяемся ролями: вы, Яков Петрович, вдруг на моем месте оказываетесь.. да не вздергивайте брови, не пугайтесь, всего лишь игра, некое допущение; короче, вы – лидер нации, у вас бюджетные деньги, их как ни дели, на всех не хватит, ну как у нас сейчас, и перед вами дилемма: дать на медицину, образование, культуру, на что-то там еще или зарплату повысить военным, фээсбэшникам, полиции, чиновников не забыть. Как будете распределять средства? Двойник замялся, слегка пожал плечами: – Я полагаю, выделить врачам, учителям и прочим примерно треть средств, остальное – силовикам. – Ответ неправильный. Тришкин кафтан делить – бесполезное занятие, всем не потрафишь, недовольные обязательно найдутся, скулить станут – это все равно что поросенка стричь: шерсти мало, визгу много. Правильный ответ таков: деньги дать по максимуму тем, кто державу и лидера охраняют. Остальным объяснить: страна в кольце врагов, все средства пущены на оборону, и пообещать, непременно пообещать, заверить: улуч-шится экономика, для чего делается все возможное, и вы получите свое, как только, так сразу. А силовикам зарплату закрытыми указами повысить, чтоб комар носа не подточил. – Понятно.., – заверил Двойник, поборов несогласие – вступать в полемику с Самим побоялся. – Вопрос безопасности лидера – первейший, Фидель Кастро однажды в разговоре со мной признался: единственная причина, по которой удалось ему избежать физического устранения, было то, что он сам, только сам, всегда занимался своей личной безопасно-стью. А уж как американцы старались его ухандокать… Не вышло… Я для своей личной охраны выбираю самых преданных, ни разу в них не ошибся благодаря развитой интуи-ции. Тот же Атеистович, когда со мной работал, это ж мужик замечательный, за меня в огонь и в воду, под пули, если понадобится. Ну, вы его знаете… Но и поддерживать таких надобно, стимулировать, давать заработать, не беда, если от бизнесов олигархов наших будет кое-что перепадать, миллиончик один, другой… Силовики – оплот власти, их оби-жать, ущемлять глупо, да и опасно. Возьмем Хрущева, его силовики сдали; или Горбачев – потерял личный контакт с руководством КГБ, отсюда результат; Ельцин избежал участи незавидной, вовремя разумное решение принял – уйти, получил от меня гарантии… Что касается моей безопасности… Потому и ездим мы с вами, Яков Петрович, в разных лимузинах для отвода глаз террористов, потому ничего не ем на приемах за рубежами, только свою пищу, и не пью ничего чужого, однажды даже у соседа Луки в Минске на аэродроме хлеб-соль не попробовал… У меня не один – три грибных человека – знаете, кто это такие? Не знаете… Это те, кто пищу пробуют на наличие яда… Береженого бог бережет. На этом и закончился личный разговор, запомнившийся Якову Петровичу во всех красках и нюансах и не имевший продолжения все последующие годы пребывания близ Верховного Властелина.

7

Июль в столице выдался жаркий, с частыми грозами и очистительным озоном, не пахло сероводородом, в области, против ожидания, ничего не горело, зацвела липа, медовый запах плавал в аллеях, рощах, на лесных прогалинах, москвичи предпочитали отдыхать на дачах и вкалывать на участках, заготавливая на зиму пропитание, Кира Васильевна позвонила ближе к вечеру, сообщила, что выходные проведет в их домике на Истре, и осведомилась о планах мужа. Двойник не имел права делиться по открытой связи какими-либо сведениями о своем передвижении, жена это знала, но постоянно нарушала принятые правила, поэтому Яков Петрович с досадой буркнул в ответ невнятное: сам не знает.

На самом деле знал, однако ехать за город не хотел, пребывание на природе его не прельщало – он и так постоянно на дачах и на каких!, единственно, жалел, что не увидит внуков – Владик снимал летнее жилье в коттедже нефтяной фирмы, Альбина же укатила с дочкой и хахалем на Селигер. Думая о них, Яков Петрович скривился, точно съел кислое: предупреждение куратора сидело в подкорке и резко, щелкающе постукивало, точно при ударах ксилофонных молоточков. Чертов хирург, откуда свалился на нашу голову, да и Альбина хороша…

Черный казенный “Мерседес” со спецномером домчал до дома на улице Удальцова менее чем за час. Это ж надо, в пятницу и без пробок, дивился он, поднимаясь лифтом на двенадцатый этаж элитного строения. В большую трехкомнатную квартиру он вселился уже через три года службы. С наслаждением снял парик, отклеил усы, переоделся в шорты и майку и стал самим собой. Разогрел оставленный женой ужин, выпил рюмку водки и расслабленно устроился в гостиной в кожаном кресле под торшером, наконец-то один, без чьего-либо контроля и наблюдения.

Программа “Время” началась сюжетом о встречах ВВ с министром и губернаторами, Яков Петрович смотрел и переполнялся гордостью за отменно выполненную работу. Удалось глубоко внутрь запрятать неизбежное волнение, выглядел он убедительно, говорил по делу короткими, рублеными фразами – словом, являл образ человека (то есть не вполне человека, а Верховного Властелина, поправил сам себя) , который по-прежнему уверенно держит в руках бразды правления. В этом ни у кого в стране не может возникнуть ни малейших сомнений, ибо телевизор врать не может.

Еще в машине Яков Петрович решил полистать содержимое заветной красной канцелярской папочки, хранившей его записи. Не заглядывал в папочку месяца три, а может, больше, а между тем хранили тетрадки и отдельные листочки немало из того, что составляло суть нынешней специальности Якова Петровича. Освежить в памяти не мешает, считал он, потому и полистывал странички, когда приходила охота. Сейчас охота пришла, сама собой, как следствие того, что развалясь в кресле, он давал отдых и расслабление лишь мышцам, но не голове – мозг не выключался, сколь бы он не желал этого, ни днем, ни ночью, и потому по совету дочери он перед сном принимал валерьянку. Вот и сейчас, по-прежнему работая, Яков Петрович раскрыл папочку с крупно выведенным черным фломастером названием DOPPELGДNGER

Означало непривычное русскому уху слово в переводе с немецкого – “двойник”. Оно, признаться, очень понравилось, едва впервые прочел и произнес: он катал его во рту, как шарик, обсасывал, как леденец, без конца повторял чужое звучание и тем самым поднимался в собственных глазах – двойник.., ну что двойник.., вот доппельгэнгер – совсем иное дело… Сопровождалось слово в записях Якова Петровича мудреным пояснением, списанным с Википедии: в литературе эпохи романтизма двойник человека, появляющийся как тёмная сторона личности или антитеза ангелу-хранителю. В произведениях некоторых авторов персонаж не отбрасывает тени и не отражается в зеркале. Его появление зачастую предвещает смерть героя. Нередко двойник “питается” за счёт протагониста, по мере его увядания становясь всё более самоуверенным и как бы занимая его место в мире.

Тема двойника описана и глубоко раскрыта у Гофмана (“Эликсиры сатаны”, “Песочный человек”). От Гофмана тема мистического, часто демонического двойничества перекочевала в произведения русских классиков – Пушкина (“Уединённый домик на Васильевском острове”), Одоевского (“Сильфида”), Гоголя (“Шинель”) и Достоевского (“Двойник”).

Ни одного упомянутого произведения обладатель заветной папочки не читал, за исключением двух последних, и то в школе – нет, не совсем так, Достоевского перечитал сравнительно недавно и поразился, что главного героя, титулярного советника Голядкина, зовут так же, как его – Яков Петрович, усмотрев в этом некую мистическую связь, но какую, и сам уразуметь не мог. Насчет же тени и зеркала – очевидная ерунда а вот смерть героя при появлении двойника… тут Яков Петрович обычно задумывался, морща переносицу, но даже самому себе старался не признаваться, какие же мысли пробуждает в нем рискованная фраза.

И еще странно, в самом начале понятие ДОППЕЛЬГэНГЕР у Якова Петровича связывалось вовсе не с тем, чему соответствовало, а с собакой, точнее, с ее породой, ну, типа ризеншнауцер или доберман-пинчер. Берущий след пес, пулей летящий за убегающим, внешне спокойный, послушный, но готовый в любой момент ощерить пасть, ощетиниться – и тогда кой-кому не поздоровится… Наваждение.., двойник – и собака.., чушь несусветная, однако втемяшилась блажь и так и осела, словно взвесь на дне пробирки.

Кто же они такие, двойники, откуда берутся? Яков Петрович исследовал вопрос с тщанием, хотелось разобраться в своей редчайшщей особенности, уяснить, что к чему; в последнее время не давало покоя, все настойчивее преследовало – недооценены двойники, не найдено им место достойное на полках истории, а меж тем дар их –взрывчатая сила огромная, перевернуть могущая всех и вся. Понятно, не имел в виду придурков 90-х, всех этих Лениных, Сталиных, Горбачевых, наводнивших Москву подобно попрошайкам и снимавшихся за деньги с каждым встречным-поперечным, с них какой спрос…

Ну, допустим, у знаменитостей, артистов тех же, музыкантов были и есть похожие на них люди, их путают. Скажем, на Пола Маккартни был похож английский школьник, как его бишь… Леонард Гиббс, в 1965 году из-за огромной любви к певцу едва не пал школьник жертвой толпы фанатов. Жительнице Лондона, имеющей несчастье быть похожей на Элизабет Тейлор, поклонники актрисы не давали спокойно ходить по улицам, беспрестанно ее атаковывали любители автографов и папарацци… Это Яков Петрович понимал, никаких тайн для него тут не было – простое сходство, не более, никакой заслуги копии нет. Разве можно сравнить с титанической работой, проводимой им, чтобы обыкновенное банальное сходство превратилось в абсолютное тождество, когда (он мечтательно прижмуривался) Двойник замещает оригинал без всякого ущерба делу, и никто не заморачивается, даже помыслить не может, а вдруг подмена…

Болтовни вокруг этого хватает, но ведь не секрет – у многих видных политиков, правителей имелись точные копии. Некоторые двойники внешнюю схожесть с оригиналом использовали, чтобы власть узурпировать. Других специально искали и нанимали, чтобы обезопасить знаменитого человека… Но вот по какой причине выбрасывается несколько одинаковых версий одного человека, никто не знает. ДНК у них совпадает до мелочей, а биологические родители разные. А бывает, ДНК разные, а внешние совпадения невероятные. И кто это объяснит? Никто не объяснит, с сожалением думал Яков Петрович. Хотя есть ученые, берущиеся за такую миссию, один, например, заявляет: причиной поразительного сходства между посторонними людьми является тайное родство. Если применить простой математический анализ, то любой человек через 8 поколений станет потомком 256 родственников, повязанных кровным родством. А подсчитайте, сколько наберется родственников через 30 поколений – почти миллион. И все эти близкородственные связи формируются на основе передачи генетического материала. Конечно, гены тасуются, перемешиваются, как карты в колоде. Но иногда в силу теории вероятностей выпадают одинаковые карты. И случаи такой похожести не исключение – это правило генетики. Мудрено объясняет, размышлял Яков Петрович, но может – и правда…

…Один из листочков папочки так и назывался – “Призраки смерти”. Откуда-то списал Яков Петрович, а откуда – уже и не помнил. Иногда люди встречаются с двойниками-призраками, которые для некоторых служат предзнаменованием смерти. Скажем, в то время, когда Байрон с приступом лихорадки лежал в Греции, многие видели его прогуливающимся по лондонским улицам. Русский поэт князь Петр Вяземский возвращался как-то ночью к себе на Невский и увидел свет в окнах своего кабинета, открывший двери слуга заверил, что в кабинете никого нет, но когда Вяземский вошел в комнату, за столом сидел… он сам. Князь громко крикнул и упал без чувств. Похожая история случилась и с Федором Шаляпиным – певец тоже впал в глубокий обморок. Незадолго до смерти видела свой призрак и императрица Анна Иоанновна, причем со свидетелями – графом Бироном, князем Щербатовым, часовым и офицером. Двойника Ленина незадолго до его смерти видели гуляющим по Кремлю – охрана думала, что поправившийся Ильич приехал ненадолго из Горок, однако официальные источники утверждали, что он находился в загородной резиденции безвыездно.

Хотите – верьте, хотите – не верьте, подытожил Яков Петрович, положив листок в папочку. Он лично – не верил, зато в правдивости истории сталинского двойника почти не сомневался. Может, потому, что видел в нем родственную душу, выполнявшую столь же ответственную работу.

По желанию вождя органы стали искать его двойника и обнаружили подходящий объект в Виннице. Им оказался бухгалтер Евсей Лубицкий. Непримечательный ничем, кроме удивительной портретной схожести с Хозяином. Кроме портретного сходства требовались примерно одинаковый рост и телосложение. Всем этим требованиям Евсей отвечал как нельзя лучше. У Сталина имелись и специфические особенности фигуры, например сохнувшая левая рука, но на такие “подробности” внимания не обращали.

В сентябре 1935 года поздно вечером в дом Лубицких пришли сотрудники НКВД. Исполнители не имели представления, в каких целях проводится операция: перед ними просто поставили узкую конкретную задачу и приказали её чётко выполнить.

– Можете проститься с семьёй, – разрешили Евсею и увезли его в неизвестном направлении. А родным приказали молчать.

Бухгалтера доставили на конспиративную дачу НКВД в Подмосковье. При Лубицком неотлучно находились несколько сотрудников госбезопасности, тщательно следивших за соблюдением жёсткого режима секретности.

Как только Евсей освоился, на дачу прибыла группа связанных с НКВД портных, парикмахеров и гримёров. Они не имели права покидать территорию объекта до завершения работы. Их работа заключалась в том, чтобы быстро сделать из Лубицкого точную копию вождя и даже обучить его характерным жестам Сталина и копированию походки. Не забыли и знаменитую трубку.

Подготовка двойника велась в течение шести месяцев. Лубицкий играл предложенную ему роль охотно, и постепенно первоначальная его скованность совершенно прошла. Он всё понимал с того момента, как только взглянул на себя в зеркало в новом обличье. НКВД неукоснительно соблюдал правила секретности. По окончании подготовки все, кто принимал в ней участие – портные, гримёры, парикмахеры и прочие, были вывезены с секретного объекта и уничтожены. (В чем-чем, а в этом Яков Петрович нисколько не сомневался – нынче времена все-таки другие, о нем, Двойнике ВВ, осведомлен, по меньшей мере, с десяток сотрудников охраны и все живы, а тогда… сами знаете).

“Смотрины” двойнику пожелал устроить сам Иосиф Виссарионович. Это происходило на ближней даче в Кунцеве. Узнав, что двойник – еврей по национальности, вождь слегка поморщился, но потом даже весело смеялся над точно копировавшим его Евсеем. В общем, остался очень доволен. В знак расположения он даже угостил бывшего бухгалтера коньяком и пожелал ему успехов. После этого Лубицкого вновь отвезли на секретный объект.

Сталин решился выпустить двойника на встречу с делегацией шотландских шахтёров. Зарубежные гости не знали Сталина, но на встрече присутствовали переводчики, сотрудники кремлёвского аппарата. Тем не менее никто ничего не заподозрил. Речей и выступлений со стороны вождя не предусматривалось, и двойник свято соблюдал установленный регламент встречи. Он понимал, чем грозит ему разоблачение.

Лубицкий жил на секретном объекте, где его обслуживал узкий круг людей, возможно, даже не подозревавших, что они работают с двойником, а не с самим Сталиным. Бухгалтера прекрасно кормили, показывали новые кинофильмы, развлекали, доставляли женщин по его вкусу. Хозяин был доволен двойником, тот достиг высокого мастерства в копировании “патрона” и часто получал разрешение ездить в Большой театр вместо Cамого. Там двойнику устраивались овации, и Евсей искренне наслаждался произведённым эффектом, видимо, в душе он был актёром и авантюристом, Есть сведения, что иногда Лубицкий даже поднимался на трибуну Мавзолея, но очень редко. Ближайшее окружение Сталина – Каганович, Молотов, Маленков, Берия – знали о существовании двойника и не любили его.

Сталин использовал Лубицкого не слишком часто, предпочитая всё решать самостоятельно. Возможно, он специально сберегал его для какой-то суперигры или опасной ситуации, когда потребовалось бы подставить Евсея вместо себя. Неизвестно, как использовали Лубицкого в период Великой Отечественной войны, вывозили ли его с секретного объекта на международные конференции в Тегеране и Ялте, где на Сталина готовились покушения. Был ли Лубицкий в Потсдаме, когда решались судьбы послевоенной Европы?

…Арест в конце 1952-го явился для Евсея полной неожиданностью. Хотя, наверное, он с самого начала ожидал чего-то подобного, если не хуже. Возможно, арест стал одним из хитрых ходов искушённого в интригах Лаврентия Берии – он рвался к власти и был прекрасно осведомлён о состоянии здоровья Сталина. Можно предположить, что, удаляя двойника, Лаврентий Павлович хотел быть полностью уверен, что через некоторое время он увидит остывший труп Самого, а не Лубицкого.

Остаётся неясным, почему двойника сразу не ликвидировали, а отправили в лагерь на Дальнем Востоке? Его, видимо, спасло известие о смерти Сталина. Скорее не само известие, а подкрепляющее его распоряжение из Москвы, возможно, самого Берии, не трогать двойника “до особого распоряжения”. Вскоре Лубицкого неожиданно освободили. Он сбрил усы и благоразумно перестал копировать вождя. Евсей дал подписку “о неразглашении” и получил предписание безвыездно жить в Средней Азии. Под собственным именем, которое никому не было известно, он поселился в Душанбе. О гибели семьи и родственников бывший бухгалтер узнал, выйдя из лагеря. Ехать в Винницу незачем и писать некому. К тому же он опасался надзора госбезопасности.

Скончался Лубицкий в 1981 году. Незадолго до смерти он поделился воспоминаниями с представителем канадской прессы. Открывая тайну, Лубицкий просил не публиковать никаких сведений до его кончины. Действительно, публикации о нём в западной прессе появились только спустя несколько лет.

Яков Петрович, помнится, поделился прочитанным с куратором. Олег Атеистович не разделил уверенности подшефного в правдивости рассказа. Лично ему о двойнике Сталина ничего не известно, он тогда еще не родился, отец был мальчишкой, а  дед в органах – мелкой сошкой, откуда ему знать… Став большим начальником, генералом, он этим вопросом не интересовался. Вполне возможно, этот самый Евсей все или многое придумал и запудрил мозги канадцу.

Так на глазах разрушилась легенда, что искренне огорчило Якова Петровича. Он остался при своем мнении, ничего не сказав об этом куратору.

8

Работы во второй половине лета у Двойника оказалось немного, каникулярное время коснулось и начальства, начались отпуска и поездки на отдых по стране, ибо за рубеж ездить мало кому разрещалось, да и без всякой охоты их там принимали, если и упоминались встречи Первого лица, то хроникально, в ленте ТАСС.

В сочинской и геленджикской Резиденциях Яков Петрович проводил считанные дни. Зато удавалось пожить на собственной истринской даче. Летом невзгоды и потери, замечал Яков Петрович, иначе воспринимаются, нежели осенью или зимой, видимо, климат способствует иному, более позитивному восприятию, люди огородами заняты, на протесты, на что-то серьезное, могущее ущерб власти причинить,  их подвигнуть невозможно.  Да  и,  видать, смирился народ с ценами,  привык экономить на всем, приноровился, приспособился, научился спекулировать едальными карточками для бедняков…

Заметно убавились за август просторные летние дни, хрустальные, тихие, задумчивые, прозрачный воздух словно отодвигал горизонт, приоткрывая дали, тёмные ночи казались чуть светлее от нестерпимо ярких звёзд, алмазной аркой сверкал на ночном небе Млечный путь, ближе к горизонту опустилась Большая Медведица. Местами стали заметны пожелтевшие берёзы, на обочины дорог и тропинки слетались стайками жухлые, еще не жесткие, как фольга, листья, на деревья и травы ложилась тончайшая пряжа пауков-тенетников, под дуновением ветерка блестящие паутинки парили над головами… Дождей не было,  в лесу вокруг дачи грибы отсутствовали,  Яков Петрович с женой и полкорзинки не собрали.  Он любил эту пору начала бабьего лета, да и как можно было ее не любить.., природа рождала лирическое настроение, столь ему не свойственное.

Кира Васильевна  обожала копаться в земле (недаром преподавала биологию) , для удовольствия выращивала  на шести сотках огурцы, кабачки, помидоры, на участке полыхали  георгины, щедро расточали аромат флоксы и розы.  Красота эта  примиряла Якова Петровича с однообразным дачным существованием, контрольные звонки на работу, которые он обязан был  делать утром и  вечером, не содержали ничего нового: “вы пока не нужны…”  Куратор был в отпуске в Крыму, однажды звонил оттуда, судя по голосу, находился в прекрасном расположении духа. Месяц истекал, а кругом тишь да гладь, ни тебе пожаров, наводнений, упавших самолетов, затонувших судов, забастовок, терактов, всего того, что издавна происходит в стране почему-то в августе.

На день рождения жены в кое-то веки собралась вся семья, дети и внуки, чему Яков Петрович  в силу оторванности от близких был особенно рад. Почтил вниманием и дочкин ухажер Михаил.

Отмечали приятное событие в субботу 26 августа. Стол накрыли на  веранде, Кира Васильевна расстаралась, наготовила уйму вкусностей, Яков Петрович купил в Ново-Огаревском спецраспределителе  для охраны черную и красную икру, семгу, балык, язык, ветчину, копченых кур и все по номиналу, за смешные деньги.  Альбина не замедлила съязвить:  “Неужто все это великолепие по карточкам продают? ”  – “А ты не ешь…”, – вспылил, но вовремя осекся, увидев умоляющий взгляд жены – ну хоть сегодня не ссорьтесь…

Внуки  посидели полчаса за общим столом и начали носиться по участку, в конце концов облюбовав малинник, верховодила четырехлетняя Ниночка, бой-девка, в маму, ее слушались ровесник Андрюша и Петя, постарше на пару лет, сыновья Владика. В самом начале застолья Петр насмешил всех, вылупившись на деда, будто видел его впервые, и очень серьезно изрек: “Почему ты так похож на нашего вождя?”

Альбина в открытом сарафане, с дразнящим бюстом, форсила перед своим хирургом,  наравне пила с ним водку, исправно закусывала деликатесами и через часа полтора дошла до кондиции. Жена Владика – Света, невысокая, пухленькая армяночка с расчесанными на пробор темно-каштановыми волосами, скромница и тихоня,  с  осуждением поглядывала на золовку, а той хоть бы хны. Хирург чувствовал себя несколько стесненно  и странно поглядывал на Якова Петровича. “Наверное, думает про себя: “Ничего себе работенка у будущего тестя…”  Ну, на счет будущего мы еще посмотрим, Яков Петрович вспомнил предостережение куратора.

Михаил, чернявый невысокий, со складками и ложбинками на щеках, словно кто-то провел глубокую вспашку лица, выглядел значительно старше своих сорока или около этого лет, Яков Петрович придумал ему кличку – Жук. И что дочь нашла в нем, поди разберись в женских пристрастиях…  Говорил он немного, словно выпекал слова-блины, выливал жидкое тесто на сковороду, давал окрепнуть, переворачивал и в зарумяненном виде бросал в тарелку, речь получалась вкусной.

Яков Петрович  старался забыть все то, что репетировал у зеркала и плазменного экрана, старался говорить своим голосом, без тембра и модуляций оригинала – зачем лишний раз близких напрягать – получалось не всегда, нет-нет и проскальзывали в звучании привычные нотки, и тогда дочь  подхихикивала.

Решили устроить перерыв перед десертом с фруктами, ягодами и мороженым, расчистили стол, оставив бутылки и кое-какую закуску, Кира Васильевна  занялась внуками, игравшими на участке, Света в  гамаке что-то читала, за столом остались Яков Петрович с дочерью и сыном и хирург.   Диспута не избежать, подумал Яков Петрович, зная норов Альбины – ни за что не упустит возможность лишний раз укорить отца – кому, дескать, служишь… Предчувствие не обмануло – дочь начала в своем духе:

– Что они со страной сделали, изнасиловали по полной программе, нагло, грубо, садистски… Если воедино собрать их деяния, можно решить, что это работа вражеской резидентуры, стремящейся ликвидировать Россию, разве не так?

– При этом тот, на самом верху, столько наворотивший, отнюдь не всесилен, как многим представляется, – выпек фразу Михаил. Чувствовалось – уже под хмельком, иначе наверняка воздержался бы. – Анекдот вспомнил про российского генерала. Удит он рыбу, рыба не клюет, генерал злится, ангел слетает к нему с неба и тихо так, на ушко: “А ведь не прикажешь…” Самый главный человек у власти, всемогущий, может кого угодно в тюрягу засадить, любого недовольного в бараний рог скрутить, но не может приказать экономике выздороветь. Не может и все тут!

– Ну, хорошо, предположим, главный пост займет  честный, порядочный, умный человек…

– Приятно слышать, отец, – тут же встряла дочь. – Наконец-то из твоих слов явствует, что Властитель наш не умный, не честный и не порядочный.

– Я этого не говорил, и не перебивай…  Я о другом, и вообще, это фантастический вариант, – после запинки. – Так вот, придет к власти такой человек из вашей замечательной оппозиции, которой на самом деле нет, и объявит стране и миру, что Россия стала демократической. И что, враз все изменится?

– Ничего  не изменится, не стала и не станет, ибо демократизм объявленный будет держаться на одной конкретной личности во главе отжившей системы властвования. Народ по-прежнему перед ложным выбором окажется – какому вождю присягать… А у  чиновников вообще головная боль, на какую карту ставить…

– А я другой анекдот расскажу, – подал голос  Владик. – Двое граждан попали в дерьмо. Один, которому дошло до горла, кричит: “Помогите!” , на что второй, которому подступило уже к подбородку, просит: “ Не поднимай волну”. Первый гражданин – либерал, как ты, сестра, и твой Миша, в дерьме жить не хочет, второй – тоже не хочет, как я, однако боится, что станет еще хуже.

– Более того, когда все на одну фигуру замкнуто, она вынуждена на силовиков и чиновников опираться, которых прикармливать приходится, разрешать им воровать и бесчинствовать в обмен на лояльность, оттого такая чудовищная, необоримая коррупция, –  гнул свое  Жук, поддерживая Альбину.

– Если я вас правильно понял, необходимо отменять монополию на власть, – заметил Владик. – Но наша Конституция, насколько я знаю, списана с французской, там у президента тоже огромные полномочия и ничего!

– В их Конституции не записано, что президент определяет основные направления политики, внутренней и внешней, у нас не французская модель, а самодержавная, имперская…

– А может, Миша, дело не в Конституции и вообще не в законах, а в их неисполнении?

– То есть в правоприменении, ты хочешь сказать… Но почему  наш основной закон представляется листком бумаги, не более того? Да потому, что все замкнуто на одну фигуру, на ВВ. А если бы в стране нашей парламент превратился в реальную силу с делегированием ему полномочий Властелина, не всех, но существенных, Конституцию не удалось бы игнорировать.

– Это ты воровскую ничтожную Думу парламентом называешь?

– Молодец, братик, прозреваешь потихоньку, – съязвила Альбина.

– Один гениальный француз, побывав в России, почти двести лет назад

задался вопросом, характер ли народа создал самодержавие, или же самодержавие создало русский характер, и не смог отыскать ответа…

– Я тебе, Миша, другую цитату приведу, – загорячился Владик. – Не помню, кто сказал:  Россия позволяет кататься на своей шее каждому любителю верховой езды, иногда, встав на дыбы, она опрокидывает всадника – и сейчас же позволяет взнуздать себя другому… Один мужик, я с ним по работе постоянно контактирую, высокий пост занимает, однажды разоткровенничался: “Мы всё понимаем,  но уже не можем соскочить – за нами сразу придут, поэтому вынуждены продолжать бежать, как белка в колесе. Как долго? Сколько хватит сил…”

– Что лучше, умирать медленно и не больно, или рискнуть, прыгнуть в неизвестное, а там куда кривая вывезет, а?

– Ни фига себе, сестренка, как легко ты судьбой страны распоряжаешься… Это ж народ, миллионы людей… Кривая вывезет…  Неизвестно еще куда, и как потом расхлебывать всем придется.

Узнал бы куратор, по головке меня не погладил. В доме Двойника, которому доверена такая ответственная миссия… – такие сомнительные разговорчики… – хмыкнул Яков Петрович, – и я их спокойно и с интересом воспринимаю, даже сам участвую… С другой стороны, кто сейчас об этом не размышляет, не ищет выход, каждый на себя примеряет, одни – за царя, пусть правит вечно, нам тогда ни о чем думать не надо, хотя живем все хуже, другие, вроде дочери и Жука, – против категорически; самое удивительное, он, Яков Петрович, верный слуга системы, не ответит однозначно твердо, на чей стороне, но червь сомнения изъедает все сильнее.

– Я Бердяева перечитываю, выдающийся ум, так вот, пишет он, что русская душа – мистическая,  мучают ее бесы, легко поддается соблазнам, человек наш мутный, сам себя плохо понимает. Вековечно такой, неизменно мутный. Бердяев такой вывод подсказал: русские люди и власть круговой порукой связаны, злобные инстинкты, мелкие страстишки нажиться, не потратив усилий, пограбить, поворовать – это все внизу, в подвале, а на верхних этажах – то же самое, только в несоизмеримых масштабах. Ненависть и презрение – взаимны, однако народ лживую и подлую власть ненавидит глубже,  с мистическим ужасом, тем большим, что она – своя. Ненавидит и боится, и потому принимает такой, какая есть, ведь питается она тем же, чем живет народ. Сказано это, господа, столько лет назад,  но, согласитесь, будто о наших днях.

–  Мрачно больно, Миша, вас послушать, народ наш чуть ли не исчадие ада, но ведь есть и добрые люди, совестливые, честные, порядочные, взять нашу семью, разве мы мутные, что мы у кого украли?  Кира Васильевна учительствует за копеечную зарплату, Альбина  вкалывает за гроши, Владик тоже не миллионы гребет, один я – исключение, но моя история – особая, вы же понимаете…

– Я не о вашей семье, я в принципе… В  мутных людях всякое  намешано, к примеру, он с тобой выпивает, лучшим другом называет и внезапно ощерится злобной гримасой: “Ты меня уважаешь?”  Попробуй не так ответить, он ножиком пырнет, не задумается, или  табуреткой по кумполу.

– Многие мои коллеги, вроде образованные, интеллигентные, врачи все-таки, как рассуждают: при СССР нас боялись и уважали, а теперь Америка нас не уважает, – ввернула Альбина.

– Мне ребята вопрос задают: “Когда война с Америкой начнется?” – бросила Кира Васильевна, вернувшаяся в дом взять для внуков ягоды. – Я им: “Вы о какой войне говорите – ядерной? От  нас и от них ничего не останется, только пепелище радиоактивное”. А они смеются: “Вы, Кира Васильевна, паникерша – мы первыми ударим, пиндосам хана”.

– Тут вот в чем штука, – Жук налил водку в большую рюмку всклянь, выпил залпом и хрустул малосольным огурцом из  засола хозяйки дачи.  –  Простой человек, обыватель так называемый, как живет? Отработал, вернулся домой, уставился в “ящик”, пивка махнул, в выходные жена припахивает огород копать, сажать всякую овощ – кормиться- то надо, дети канючат:  купи то, купи это, а бабки откуда взять? Остонадоело, одно и тоже каждый день, скука, а “ящик” вещает:  весь мир против нас, значит, и против меня, и человек радуется, счастлив, горд, что вместе с остальными с мировым злом борется. Мы – против всех, выходит, чего-то стоим, раз нас, русских, боятся…

– Семья у нас замечательная, антисоветчики сплошные, и как ты, батя, такое безобразие терпишь? – Владик с ехидцей легкой.

– Вы меня в свою кампанию не записывайте, – возразила Кира Васильевна. – Я слушаю, мне интересно, особенно то, что вы, Михаил, излагаете, но я не со всем согласна.

– И на том спасибо, что не со всем, – заметил Яков Петрович. – А как мне прикажете реагировать:  на службе одно слышу, дома – другое… – поддержал тон сына, то ли в шутку, то ли всерьез.

– Не стоило мне Бердяева вспоминать, – начал неловко извиняться Михаил.  Похоже, в нем как следует  торчало.

– Да нет, пожалуйста, мы люди свои, с нами обо всем говорить можно. С другими – не советую. О вас, Михаил, кое-где уже известно, меня просили вас предупредить – поосторожнее будьте, ладно?

Над столом повисла неловкая тишина. Задержавшаяся на пороге жена с глубокой тарелкой садовой малины  смотрела с укоризной:  зачем при всех, мог бы наедине сказать. И в самом деле, зачем? – ругал себя, – вырвалось само собой, тоже выпил, видать, лишку.

Жук помрачнел, складки на лице стали, казалось, еще глубже, он снова наполнил рюмку.

– Ваше пожелание принял, постараюсь исправиться. Лучше вам меня не принимать, не то беду на себя накликаете…

– Прекрати ерундить! –  вскипела Альбина. – Ты мой друг, у меня в гостях, а ты, отец, зря Мишу пугаешь, он не из трусливых.

– Да не пугаю – оберечь стараюсь. Чего ты взъелась?

– Работа у тебя такая, я понимаю, но мы ничего особенного не говорили, многие о том же самом спорят: сколько еще этот ВВ продержится – страну до ручки довел…

– Так-таки многие? – скривился Владик. – А рейтинг вождя?

Альбина махнула рукой, точно от мухи назойливой отбивалась: сам знаешь, с какого потолка цифры берутся; это как на выборах.

– Друзья, не ссорьтесь: если ВВ проводят на заслуженный отдых, мне-то что делать? Придется вместе с ним на покой, – и Яков Петрович натужно улыбнулся.

Сказано было с бесхитростной простотой и одновременно с робкой надеждой, что не произойдет в ближайшее время, хотя произойдет обязательно – все кругом скукоживается на глазах, вчерашняя уверенность оборачивается разочарованием и растерянностью.

Спор стих, как умолкнувший свисток снятого с огня чайника с закипевшей водой,  сидели молча, лакомились малиной и крыжовником, Кира Васильевна обнесла всех кусками бисквитного торта, разлила по чашкам пахнущую бергамотом заварку, залила кипятком из самовара.  Жук  что-то произнес вполголоса, обращаясь к Альбине, Яков Петрович уловил знакомое заковыристое, сразу не выговоришь, словцо, оброненное пару раз Атеистовичем, ругавшим в беседе с Двойником какого-то писаку,  который этим самым словцом объяснял невзгоды российской жизни. Попросил тогда куратора объяснить, что означает, тот объяснил, Двойник ничего не понял, переспрашивать постеснялся. Альбина, как эхо, повторила за Михаилом и в ответ на просьбу отца попробовала растолковать, нацеливаясь красивыми миндалевидными, как у бенгальской кошки, глазами поочередно на отца, брата и мать – им адресовались ее откровения.

Из объяснений, изредка уточняемых хирургом,  вытекало следующее:

не только телепомоями объясняется затмение в мозгах народа, растущая  злоба, агрессивность, отказ от признания реальности, да и сами помои не просто так льются на головы – они должны соответствовать устремлениям народа, чаще всего бессознательным. И тут Альбина упомянула Ницше (Яков Петрович знал это имя, вроде бы идеолог фашизма, у него немцы много чего понабрались, и вслух сейчас об этом – оказывается, пояснил Жук, не совсем так, вернее, совсем не так – великий философ и вовсе никакой не идеолог), он размышляет о ресентименте, попросту говоря, о том, что свойственно рабам, которые ничего изменить в себе и в мире не могут, поскольку рабы, а коль так, в своем воображении они не принимают реальность, восстают против нее, так им спокойнее, уютнее внутри себя. Ресентимент в России  – отказ от реальности, удел беспомощных, испуганных, потерянных  людей, причем свойственно это не только низам, но и верхам, самым-самым, включая ВВ, да, папа, не удивляйся.  Тот, чьим Двойником ты являешься, страдает от непризнания его равным игроком на мировой арене, а чтобы его признали, становится злобным и агрессивным, точнее, уже давно стал.  Ресентимент – авантюра в Украине, а для многих благородная война против бандерофашистов; изоляция страны –утверждение в ранге великой державы;  упадок экономики, бедность и нищета – залог высокой духовности, потерянной Западом.  Ложь становится правдой,  вернее, люди принимают одно за другое, реальные факты утрачивают смысл, между ложью и реальностью стираются все различия.  То и дело мы слышим – везде вранье, мы ничему не верим, а на самом деле верят во всякую чушь.  И даже нормальные люди  теряют разум и начинают отрицать реальность…

Владик попер на сестру – как ты можешь считать народ наш рабским,

глупым и ничтожным, не способным черное от белого отличить? – во-первых, я такого не говорила, а, во-вторых, ответь: почему его так легко оболванили? – а немцев почему так легко Гитлер превратил в нелюдей, а ведь нация культурная, передовая, Бетховен там, Гете и прочие;  заспорили жарко, с взаимными обвинениями, Михаил пытался успокоить, урезонить – куда там, разбушевались не на шутку. Кира Васильевна  демонстративно ушла в спальню, Яков Петрович не рад был, что спросил про этот проклятый ре…сен…тимент, черт, как ругательство звучит, еле произнесешь…

– Все от бессилия, от комплекса неполноценности, зависти, ничего не могут в своей судьбе изменить, вот и делают из Запада демона, который мечтает  нас завоевать… Да нужны мы ему, как зайцу триппер! – истерила Альбина.

– Помрачение в умах, род тяжелой, но излечимой болезни, –  выпекал фразы Жук. –  Увидите: пройдет несколько лет, и люди очнутся, как после горячечного бреда, спохватятся, устыдятся сами себя: неужели мы так думали и такую околесицу несли…

– А кончится тогда, когда со жратвой начнутся настоящие проблемы. Тогда дурь быстро выветрится, –  неожиданно выступил в унисон Владик.

– Нет, братик, не кончится, не выветрится, народ боится будущего без ВВ, ему через зомбоящик внушают – в окружении вождя кровожадные твари, только и ждущие, как бы его место занять.., – и уже другу:  – Мишенька, твоими бы устами… Он уже не в силах массовое безумие остановить, истерию ненависти, даже если бы и хотел, – резьба сорвана, понимаешь?

Около десяти вечера гости разъехались, Альбина на прощание чмокнула отца и попросила прощения, Яков Петрович обнял ее, сказал, что не сердится, на самом деле, взбудораженный, разгоряченный спором и выпитым, он был отчасти выбит из колеи – логика в ее рассуждениях имелась, да и Жук подбавил…  Про народ  Бердяевым метко подмечено, он еще в молодости, когда запоем читал, примерно к такому же выводу пришел, но сформулировать не сумел, вывод в тумане остался – грамотешки и знаний не хватило. Что же касается Самого…  В последнее время  (откровенно признавался себе в этом) образ ВВ в его глазах основательно подвял, как кожа на лице вождя, укрепляемая неизбежным ботоксом, он многого не понимал в его поступках и уже не старался находить оправдательные мотивы, и поэтому аргументы дочери и хирурга воспринял не зло, не отвергнул их, как сделал бы еще пару лет назад, а с болью ощутил их правоту если не во всем, то в значительном, что лишало его уверенности в собственных действиях. Тонкая проволока, по которой Яков Петрович ходил, как в цирке, начинала раскачиваться сильнее и сильнее, он не чувствовал сил и возможностей балансировать, как прежде; в отличие от опытных эквилибристов,  не знал, что глаза артиста всегда устремлены в одну точку, едва повернулся – и сразу же должны глаза машинально находить новую точку, это помогает балансу, иначе сверзишься. От него, смотревшего только в одну “мертвую точку”, требовалось   освободиться от ее плена, отвезти от нее глаза, иными словами, распрощаться с магией оригинала, изжить ее в себе.

…Он засыпал, когда позывные мобильника – пронзительный лейтмотив  увертюры к “Севильскому цирюльнику” – заставили вздрогнуть и очнуться. В мобильнике знакомый голос:

– Добрый вечер, Яков Петрович, точнее, уже почти ночь. Вы дома или на Истре?

– На даче. День рождения жены отмечали.

– Мои поздравления. Собирайтесь, за вами посылается машина.

– Вы из Крыма? – спросонья неуместно спросил.

– Из какого Крыма? Окститесь. Я в Москве.

Олег Атеистович был явно взволнован, его выдавали обертоны.

– Возвращаться в Ново-Огарево?

– Вас привезут в Кремль. Собирайтесь… Загримируйтесь как обычно.

– А что случилось? – еще один нелепый вопрос, объяснимый прерванным сном и выпитым.

– По открытой связи я такие вещи не обсуждаю, – отрезал куратор.

9

По дороге в Москву Яков Петрович вытрезвел. Зачем  спешно доставляют в Кремль, он не имел ни малейшего представления, но нутром чувствовал – неспроста;  случилось нечто, круто меняющее вектор его, в сущности, размеренной, устоявшейся  жизни, показывающая на “восток” стрелка компаса крутанулась на 180 градусов и уперлась в “запад”. Не у кого спросить в машине: бессловесный водитель и сидящий рядом с Двойником на заднем сиденье неприятный тип с тонкой  кадыкастой гусиной шеей, ответивший на пару наводящих вопросов  невнятно и с явной неохотой.

На въезде в столицу по обе стороны автострады угрюмо застыли  автобусы с плотными, не пропускавшими света шторками, и крытые тентом грузовики. Кольнуло скверным предчувствием.

После довольно долгой проверки, которую осуществляли не офицеры комендантской службы, как прежде, а люди в штатском, машина сопровождения, следовавшая впереди, въехала в Кремль, за ней черный “мерседес” с Яковом Петровичем. Остановились у 14-го корпуса, где находился рабочий кабинет ВВ, кадыкастый вышел первым, обошел машину, открыл дверцу и пригласил Двойника выйти и проследовать за ним.  Через несколько минут они оказались в приемной.

Двойник крайне редко бывал здесь, надобность в частых посещениях отсутствовала – ВВ работал и принимал визитеров по большей части в Резиденциях, особенно в последние пару лет. В приемной находились пятеро человек,  никого из них Двойник прежде не видел, во всяком случае,  не помнил их лиц.

К нему подошел высокий блондин лет немногим за пятьдесят, с зачесанной на пробор шевелюрой, единственный из присутствовавших в камуфляжной форме. Он вежливо взял Якова Петровича за локоть и провел в кабинет, дверь в который была приоткрыта. Дотоле Двойник не удостоивался такой чести, его миссия заканчивалась в примыкавшей к приемной служебной комнате.

Войдя внутрь, Двойник внезапно испытал некоторое успокоение, на миг отступила тревога сегодняшней ночи, не думалось о том, что случилось и что его ждет, не думалось ни о чем, кроме того, что он вступил в святая святых, и его охватило почти детское нетерпеливое любопытство: он озирался по сторонам, пытаясь вообразить присутствие здесь человека, на которого немыслимым образом похож, как садится за стол, не подавляющий размерами, над которым герб страны, а справа и слева – флаг государства и штандарт Верховного Властелина, прикасается к письменному прибору из зеленого малахита и компьютерам, подключенным, как и в Резиденциях, к ситуационному центру, расположенному, по всей видимости, в этом же здании, сейчас они выключены, экраны не светятся, и здесь же  – телефоны и коммутатор с пультом управления, за телефонами –  горшочек с кустистым цветком, у него слегка волнистые листья и белое покрывало; он залюбовался стенами кабинета с золотистым оттенком, обитыми идеально пригнанными друг к другу шлифованными панелями из мореного дуба, вдоль стен шли шкафы, заполненные книгами и справочными изданиями, поднял глаза и уперся в украшенный строгим орнаментом потолок;  ближе к окну – стол для переговоров, за которым ВВ разговаривает с высшими чиновниками… Все это он охватил и запечатлел в считанные секунды, пока блондин в камуфляже медленно вел к этому самому столу. Казалось, что может его удивить после того, как сам принимает гостей за таким же столом в Ново-Огарево, ничего не может, но кабинет в Кремле, недоступный для Двойника, это нечто особенное, ни с чем не сравнимое…

Едва они сели напротив друг друга, к Якову Петровичу вернулась тревога. Блондин заговорил приятным сочным баритоном:

– Меня зовут Вячеслав Сергеевич, я – новый первый заместитель директора ФСБ. Извините, что выдернули вас из постели в неурочный час.., – и продолжил глуше и многозначительнее прежнего, делая интонационные пробелы между словами, как обычно бывает, когда оглашается секрет: – Хочу сообщить об исчезновении ВВ, произошло это вчера, никто об этом не знает, кроме высшего руководства спецслужб и армии. Вам, уважаемый Яков Петрович, придется полностью взять бразды правления государством  в свои руки,  не замещать, как прежде, а руководить, притом несколько месяцев. Так решило высшее руководство…

Якова Петровича будто оглоушили чем-то тяжелым.

– А если ВВ вернется? Ведь он исчезает каждый год, и всякий раз на более длительный срок, – выдохнул в полной растерянности.

– Успокойтесь, на вас лица нет… Он не вернется, ясно? Никогда не вернется. Ему хорошо там, где он находится.

– А взрослые дочери с семьями, Арина с детьми?

– О них тоже позаботились.

– Вы сказали – несколько месяцев, а что потом?

– Правильная постановка вопроса. В марте будущего года – президентские выборы, так вот вы в них участвовать не будете, через полгода с небольшим – на покой, ваша миссия закончится. Получите гарантии как Первое лицо, тихо-мирно станете жить, в комфорте.., но мемуары сочинять не советую, – Вячеслав Сергеевич хищно улыбнулся, обнажив ровный нижний ряд отливавших неестественной белизной зубов – очевидно, вставных, на имплантах. – Через пару дней выступите по телевидению с Обращением к народу, сообщите о своем.., грубо говоря, отречении, понятно, слово это не прозвучит, но смысл будет понятен – возраст, недомогания, усталость… Имя преемника специально не оглашается, о нем позже поговорим. Пускай СМИ поломают голову, поспорят, повыдвигают кандидатуры, у кого наилучшие шансы – чем активнее будут споры, тем лучше… До инаугурации нового главы государства вы будете по-прежнему во власти.

– Простите, можно поинтересоваться.., ну, так сказать, не по протоколу… Какова позиция церкви, Патриарх в курсе дела?

Вячеслав Сергеевич окинул Двойника долгим тяжелым взглядом, так смотрят на задающего неприятный и одновременно излишний вопрос. Ответ поразил исчерпанностью:

– Кто у кого служит: мы у него или он у нас?

Яков Петрович поспешно и слегка подобострастно закивал – ну, да, ну, конечно…

– С кем мне непосредственно поддерживать связь, от кого получать указания? От Олега Атеистовича?

– Это имя забудьте. Указания будете получать непосредственно от меня. Вам на подпись дадут несколько указов о новых назначениях в ФСБ,  Министерствах обороны и внутренних дел, уйдет и премьер, в правительстве появится и.о. Будут и другие изменения. Так что потрудитесь, дорогой Яков Петрович, бывший Двойник, а ныне лидер страны, научиться подписывать документы как ваш предшественник, – человек в камуфляже вновь улыбнулся. – Образец подписи ВВ вы также получите. Все должно быть как взаправду… А сейчас вас отвезут в Ново-Огарево, там новая охрана, имею в виду ваш ближний круг, окончательно войдите в роль Первого лица и задвиньте в дальний ящик парик и усы, они не понадобятся. Займете жилые помещения ВВ, там все готово к вашему приезду. Удачи! – и Вячеслав Сергеевич встал и протянул руку для пожатия.

Ночевал Двойник в покоях Самого, на широченной кровати с жестким, как камень, матрацем – специально сделанным для травмированной после злополучного полета со стерхами спины ВВ. Донельзя испуганный, вымотанный, удрученный беседой с блондином в камуфляже, заснул как убитый и проснулся около полудня  под мелодию будильника “С чего начинается родина?”, ничем в этом отношении не отличаясь от хозяина Резиденции, канувшего неизвестно куда – тот тоже вставал поздно.

В иной ситуации Яков Петрович не преминул бы внимательнейшим образом оглядеть обстановку спальни, пройтись по другим покоям, прежде чем сделать зарядку, окунуться в прохладную воду личного бассейна вождя и поиграть бицепсами на его тренажерах, но нынче было не до этого – в мозг впилась иглой беспощадная мысль, что проснулся он в другой стране и его настоящее и ближайшее будущее впрямую зависит от того, каким образом станут развиваться события.

Совершился, это очевидно, путч, переворот, похоже, бескровный, за исключением  таинственного исчезновения ВВ – вовсе не такого, как обычно, иначе Двойник не провел бы ночь в его постели (впрочем, с судьбой вождя ничего не было ясно); но кто пришел к власти, чем она, эта власть, будет отличаться от прежней и будет ли – этого Яков Петрович не ведал и мог лишь строить догадки. То, что с ним беседовал новый высокий чин ФСБ и замкнул связи Двойника, теперь уже бывшего, на себе, говорило о многом, однако не обо всем. Страшно было подумать – отныне он, бывший Двойник, именно он, будет проводить все без исключения встречи, выступать в собраниях, по телевидению, издавать законы, решать мелкие, сиюминутные, и главные в масштабах страны вопросы, говорить то, что ему предпишут, и одновременно обладать той степенью неограниченной власти, которая дотоле и не мерещилась. И все это на протяжении считанных месяцев, до инаугурации, как сказал Вячеслав  Сергеевич. А что потом, куда денут Якова Петровича, оставшегося не у дел, уже не нужного: гарантии ему и семье, спокойная жизнь в комфорте или иное, последующее за уходом на заслуженный отдых, сопряженное с внезапно открывшейся неизлечимой болезнью или чем-то подобным, неотвратимым, неизбежным…  Ответа не было, взамен – ползущий по позвоночному столбу липкий, обморочный страх.

Обращение к народу решили записывать не в помещении, а на открытой площадке рядом с 14-м корпусом, это придавало официальному действу некую интимную доверительность; традицию эту завел ВВ на заре восшествия на престол – впервые произошло на Ивановской площади, когда поздравил страну с Новым годом, стоя под разлапистой елью в снегу. Начало осени с темно-желтой охрой, оттенками красного, багрового, малинового и ярким лазурным небом вполне подходило для наружной записи.

Текст Яков Петрович выучил наизусть, хотя к его услугам был промптер, произнесение  отречения занимало пять минут.  Телевизионщики установили аппаратуру, проверили свет, все шло нормально, можно было приступать. Ровно в три  часов дня камеры включились, Двойник, набрав в грудь воздух и приняв лицом соответствующее  выражение,   готовился произнести первую фразу: “Сегодня я, президент России, хочу объявить о своем уходе в отставку…” (писавшие текст специально избежали выспренного, не соответствующего печальному моменту “Я, Верховный Властитель”), как вдруг пространство заполнилось вороньим граем. Откуда взялись птицы, почему стая прилетела к месту церемонии, осталось загадкой – может, умные, усвоившие повадки и особенности людей вороны особым чутьем вычислили, что именно в этом кремлевском месте совершается важнейший в истории страны акт и решили ему споспешествовать, а может, их внимание привлекли необычная  мельтешня и беспорядок в этом обычно совершенно спокойном уголке – кто знает…

Так или иначе, съемку пришлось отложить. Специальные сотрудники Службы охраны немедля выпустили имевшихся в наличии обученных ястребов-тетеревятников,  защищавших Кремль от непрошенных пернатых, те взмыли в небо и отогнали испуганную их появлением стаю, десятка полтора птиц после ястребиной атаки валялись на траве и асфальте. Яков Петрович, взволнованный происходившим – вороны сбили его эмоциональный настрой, посчитал мелкий инцидент символом грядущих перемен, но своим ощущением, естественно, ни с кем не поделился.

В тексте отречения содержалось все то, чему положено быть в таком документе: предсказуемые слова о свершенном ВВ за долгие годы правления, о поднявшейся с колен стране, с которой вновь, как и в приснопамятные времена, считается весь мир, о духовных скрепах и патриотизме, чьи идеалы настолько глубоки и сильны, что никому никогда не удавалось и не удастся переделать Россию под свои форматы: “Нас невозможно отлучить, оторвать, изолировать от родных корней и истоков!” Говорилось о трудном и драматичном пути российской демократии, “но мы не растеряли и сберегли саму суть и духовную основу российской государственности. Все это  вдохновляет граждан  на новые свершения, триумфы и победы”. Глухо было сказано об экономическом положении и об изоляции  страны, ибо что тут рассусоливать, да и обращался ВВ к народу совсем по другому поводу. Ближе к концу выступления прозвучали грустные слова о неизбежности прихода возраста, несущего болезни (слова эти, однако, не очень гармонировали с насаждаемым телевидением образом мачо,  не стареющего и по-прежнему в замечательной физической форме, но этим составители текста решили пренебречь), невозможности трудиться на благо общества с прежней силой и энергией, поэтому ВВ решил не участвовать в очередных выборах президента, добровольно сложить с себя полномочия.  При этом оговорил право выполнять свои обязанности лидера  вплоть до принятия присяги новым президентом, имя же преемника не назвал.

Вячеслав Сергеевич сказал, что Двойник вполне справился с задачей – вызывал уважение, но не жалость, побуждал население пережить горечь скорого расставания  с чувством огромной любви и бесконечной благодарности за все содеянное.

Подписанные в тот же исторический день указы о новых назначениях в ведомствах, которые принято называть силовыми, и об уходе премьера недвусмысленно давали понять: наступают новые времена. И – закрутилось, завертелось,  на вид безобидная зыбь оказалась обманчивой надежностью, опасной, готовой в любой момент засосать, затянуть в глубь вод.

На следующий день страна и мир только и обсуждали внезапную отставку того, кто, как уверяли, приговорен был богом и историей править до конца дней своих, до последнего предсмертного вздоха, повелевая судьбами населяющих одну седьмую часть суши; это был шок, удар током высокого напряжения, никто ничего не понимал: ну да, пропадал в последние два года по месяцу и больше, наверняка лечился, но скрывал, разные ходили слухи, но кто же им верит, слухам, народ вообще давно не верит никому и ничему – приучил зомбоящик, но отставка, по сути, отречение от власти, добровольное и осознанное?..

Пресса, телевидение и радио  словно ополоумели:  без конца, на все лады, обсуждалась версия нездоровья, в самом деле, оба родителя померли от рака с разницей в год, тут, правда, начиналась путаница – если верить официальным данным, сначала мать в июле 1998-го, а в августе 1999-го – отец, сам же ВВ уточнил, что отец ушел из жизни в конце 98-го, а мать дожила до 99-го. Собственно, какая разница, главная причина – онкология, вот и откликнулось на сыне. Если так, надо ждать скорого конца и грандиозных похорон, каких с момента кончины усатого Генералиссимуса не видала земля русская…  В интернете, несмотря на тончайшие сети уловления всяческой крамолы, проскочила злая шутка: глава РПЦ патриарх Кирилл заявил, что ВВ после смерти будет причислен к лику святых и он, патриарх, с нетерпением ждет этого светлого дня.

Другие же предлагали не драматизировать ситуацию  – медицина ныне способна на чудеса, если и болен ВВ, то с привлечением западных онкологов возможно излечение. Третьи же попросту ничему не верили и выдвигали самые невероятные версии отставки, вплоть до скорого переселения в тайную Резиденцию на одном из островов дружественного тихоокеанского государства Вануату в Меланезии: конспирологи резвились вовсю – настал их час… И лишь единственно трезвые между угорелыми, как сказал бы Федор Михайлович,  четко и ясно давали понять – в стране совершился ползучий переворот, свидетельство чему –  новые назначения в органах  и армии; элиты схарчили ВВ, как и предсказывалось оппозиционными политологами, живущими за рубежом. Кого назначат вместо ВВ – это интересовало более всего, ибо всерьез обсуждать возможность честных выборов выглядело непозволительной наивностью, поэтому никто и не обсуждал.

Запад тоже отдавал дань разговорам о возможном серьезном заболевании, склоняясь к тому, что это, скорее всего, трудно диагностируемый  рак поджелудочной железы; однако куда больше  интересовала личность преемника: называлось несколько имен, в целом совпадало с кандидатурами российских СМИ:  обсуждалась судьба Навального, если выпустят из узилища, сможет ли участвовать в выборах? Аналитики считали – не выпустят, зачем власти, по-русски говоря, геморрой, и Ходорковский не сможет участвовать, ему попросту не дадут разрешения вернуться на родину, поучаствовать в дебатах; что касается Кудрина, то он давно заявил и недавно подтвердил – президентское кресло его не греет, вот премьером бы стал, но на условиях полной свободы действий.

Яков Петрович, помнится, поделился прочитанным с куратором. Олег Атеистович не разделил уверенности подшефного в правдивости рассказа. Лично ему о двойнике Сталина ничего не известно, он тогда еще не родился, отец был мальчишкой, а  дед в органах – мелкой сошкой, откуда ему знать… Став большим начальником, генералом, он этим вопросом не интересовался. Вполне возможно, этот самый Евсей все или многое придумал и запудрил мозги канадцу.

Так на глазах разрушилась легенда, что искренне огорчило Якова Петровича. Он остался при своем мнении, ничего не сказав об этом куратору.

10

Вторая половина сентября неожиданно выдалась дождливой, внезапный циклон не хотел покидать Подмосковье, Яков Петрович изъявил желание на неделю съездить в Сочи, новый куратор не возражал. В Резиденции в Бочаровом ручье бывший Двойник радовался солнцу, бархатный сезон был в разгаре, он купался, загорал, много читал; мрачные предчувствия меньше давили, омрачали существование. За неделю он подписал указы о новых назначениях в правительстве, поговорил по телефону с президентами Армении и Азербайджана, между которыми опять возникло напряжение, и дал по команде нового куратора распоряжение, по согласованию с местными властями, ввести дополнительные войска в Таджикистан и Узбекистан, где резко выросла активность радикальных исламистов; хорошо хоть не донимала Украина, живущая сама по себе, без огляда на Москву и без нашего газа, ей ненужного. И никаких приемов гостей, все тихо и спокойно.

Так было до той злополучной ночи, когда приснился сон. Непонятный город, очертаниями Москва, но какая-то странная, убогая, с полуразрушенными, выморочными, как после бомбежки, зданиями, он ищет ВВ, бродит пустынными улицами, заваленными хламом, искореженными предметами жилого убранства, покрытыми сажей и пеплом неизвестного происхождения, поднимается на лестницам в квартиры, спускается в подвалы – бьет в ноздри запах кошачьих и человечьих испражнений, переносится из одного района в другой – ВВ нигда нет; при виде Якова Петровича редкие обитатели уцелевших квартир и прохожие шарахаются, некоторые крестятся, отгоняя нечистую силу, он не в состоянии понять, куда делся ВВ, неизбывная тоска и горе отзываются мучительным сжатием в груди, он рыдает, снова рыщет по городу и снова безуспешно.., внезапно просыпается в испарине, очухивается, ветер с моря слегка раскачивает шторы неплотно прикрытых окон спальни, рассвет еле брезжит, ошметки ночного путешествия отбрасываются усилием воли, нежеланием видеть…

После купания и завтрака открывает интернет, шарит в поисках искомого, сонники объясняют сновидение туманно, зато Фрейд предельно лаконичен: такого рода поиск исчезнувшего характеризует смерть, ВВ нет в живых – так надо понимать. Ничего, в сущности, нового – Яков Петрович предположил такой исход с самого начала, с первых фраз блондина в камуфляжной форме – просто так не исчезают… Теперь дело за линейкой, отмеряющей остаток шагреневой кожи – сколько осталось ему, бывшему Двойнику, жить в холе и неге на государственных дачах, конечная дата известна – день выборов, второе воскресенье марта, 11-е, а дальше… дальше сплошная неизвестность; после таких снов с трудом верится в обещанные гарантии.

…В этот испорченный день Яков Петрович не мог отрешиться от тягостных мыслей, отнюдь не по щучьему, а по самому что ни на есть человечьему велению он нашел среди привезенных из Москвы книг ту самую, которую когда-то под большим секретом дал почитать Олег Атеистович и которую потом тайно скопировала Альбина. Отец обмолвился – есть одна прелюбопытная книжонка…, а дочери достаточно намека, выпросила на пару дней, пересняла страницы и переплела как заправский самиздат. Этот вот экземпляр и возил с собой Яков Петрович, зачем, не мог объяснить, так, на всякий случай. Сидя в беседке среди кипарисов, источавших смолистый, слегка пряный, сладковатый аромат, он начал листать и быстро нашел нужное место. В романе-антиутопии предсказывалась гибель ВВ в вертолетной катастрофе зимой 2017-го, описывались похороны и реакция страны, по прихоти автора издевательски названной Преклонией, на огромную беду, именно это и хотел еще раз перечитать Яков Петрович.

Показывалось, писалось, говорилось везде и всюду только о Нем, чья гибель стала поистине трагедией для многих людей, которых охватила мгновенная, не поддающаяся объяснению, неподвластная разуму, безграничная и всеохватная, почти мистическая любовь к навсегда покинувшему их Властелину, и даже вчерашняя ненависть оборачивалась если не любовью, то прощением; но при всем при этом, сквозь скорбную музыку, приглушенные, неэмоциональные голоса ведущих и гостей теле-и радиостудий, выступления ораторов на организованных митингах и собраниях трудовых коллективов слабо, еле уловимо, с почти нулевыми децибелами, словно сам по себе, доносился в з д о х о б л е г ч е н и я, он пробивался к преклонцам почти так же, как некогда в приемниках, продираясь сквозь мощные глушилки, потрескивал, шелестел, пищал желанный “Голос Заокеании”; вздох этот исторгали не только живые, одушевленные обитатели огромной страны, но, казалось, почва, вода, воздух, деревья, строения, звери, птицы, рыбы, насекомые, у этого вздоха не было имени, пола, возраста, адреса, он был безымянным, принадлежавшим не кому-то отдельно, а всем вместе, он стелился по земле подобно туману, когда в нем не видать ни зги…

С семнадцатым годом попал автор впросак, и не только с этим – Якову Петровичу роман не понравился с момента прочтения, не любил он и не понимал литературу, где все сфантазировано, названо не своими именами, хотя и легко узнаваемо, не взаправду происходит, Альбина же и дружок ее хирург упивались, с удовольствием цитировали текст; не принял роман тогдашний Двойник – ну, наворотил автор.., однако кое-что, верно подмеченное в вожде, записал в тетрадку для усвоения; но ни тогда, ни впоследствии не мог себе объяснить, почему, едва натыкается на определенные страницы, начинает его трясти в лихорадке, словно гриппозного больного с высокой температурой.

…душа ВВ положенным образом приплыла к иным берегам, где нет суеты и раболепия, каждому воздается по делам его земным, честно и справедливо, и где ничего нельзя утаить и никого нельзя обмануть, а приплыв, оказалась в огромной прямоугольной зале с мраморным полом, по одной, меньшей, стене шли две бронзовые печи-жаровни и масляные светильники, три другие стены пребывали в полумраке, редкие свечи бросали слабые блики на копошащиеся тени, похожие на очертания тел, проглядывали отдельные лики и тут же завораживались бесплотными залетейскими тенями, будто отражения вод подергивались рябью; у освещенной стены стоял невысокий, одного роста с ВВ, худой невзрачный человек в окружении ангелов с крыльями до пола, большие залысины и узкий клин коротких темных волос на лбу делали лицо удлиненным, венчала его курчавая бородка; одет человек был в белый колобий – род узкой туники, ниспадавшей до пят, с рукавами по локоть, сверху накинут гиматий – длинный и широкий отрезок ткани наподобие плаща, который человек потом сбросил, ибо от жаровен шло тепло, ВВ не знал названий этих одежд, они напоминали виденное на иконах, особенно изображение Христа – в хитоне до ступней ног, перепоясанного, с идущими по плечам узкими, как бы вытканными полосами-клавами – облачение же человека, перед которым предстал ВВ, выглядело простым и обыденным.

“Ты ведаешь, кто я?” – спросил человек, ВВ поразили его глаза, в них, как в жаровне, полыхал огонь. – “Ты какой-то церковный чин, иерарх, наверное…” – “Чины бывают в твоем бывшем ведомстве, однажды ты обмолвился, что бывших в твоем ведомстве не бывает, а здесь, где ты находишься, чинов нет и быть не может; я – апостол и зовут меня Павел – слыхал обо мне?” – “Слыхал, конечно! – воскликнул ВВ, обрадовавшись неизвестно чему, – и даже читал твои Послания – к римлянам, коринфянам, евреям, к кому-то там еще… Еще ты учил: если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его; ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья – так, кажется… Новый Завет наполовину из твоих Посланий состоит, я же верующий, православный, ношу крест… ” – “Про уголья ты по-своему понял, так, как тебе выгодно, носить же крест – еще не значит быть истинно верующим, истинная вера зиждется на любви и милосердии”.

ВВ пропустил мимо ушей последнюю фразу апостола, он мучительно пытался вспомнить, что еще открыто ему об этом человеке: кажется, из евреев-фарисеев, нарекли его при рождении Савлом, учился в Иерусалиме у знаменитого раввина, был упорный в неприятии первых христиан и когда узнал о расправе над предателем еврейской веры Стефаном, пришел туда, где вероотступника побивали камнями и даже сторожил одежду палачей, но потом с ним что-то произошло, было ему какое-то видение, произошло чудо и превратился он из гонителя в проповедника Христовой истины, которую доносил в своих путешествиях по Средиземноморью – этим исчерпывалось то, что знал ВВ, в его бесподобной памяти не запечатлелось ни единого изречения Савла-Павла, кроме одного, про голодного и жаждущего врага, которого следует накормить и напоить, что позволит легко победить его…; он мало помнил из того, что когда-то читал, и потому чувствовал определенное неуютство.

Апостол же, устремив на него пристальный, оценивающий взор, перешел к делу, кратко, но достаточно внятно объяснив, что сейчас будет происходить в прямоугольной зале: “Многие грешники избежали Ада, потому что, прощаясь с жизнью, успели искренне покаяться, дьявол, таким образом, лишился добычи, однако ты не покаялся”. – “Я не успел, ты же, наверное, знаешь, что случилось…” – “Ты внутри себя, в сердце своем никогда не каялся, тебе такое состояние не ведомо, ибо всегда и во всем считал себя правым; в Псалмах говорится о таких, как ты: “слова уст его – неправда и лукавство, не хочет он вразумиться, чтобы делать добро, на ложе своем замышляет беззаконие, становится на путь недобрый, не гнушается злом”. – “Ты несправедлив ко мне, апостол, – нахмурясь, возразил ВВ, прилив внезапной, ничем не обоснованной радости от общения с ним обернулся отливом волны, – я делал много доброго, увы, не все это понимали, ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей”. – “Не собираюсь оценивать все твои деяния, не для того мы здесь собрались, хотя, не скрою, я подготовился к встрече с тобой, узнал про тебя многое, тем не менее, пусть историки занимаются этим делом, у нас же сейчас другая миссия…

Впрочем, не могу отказать себе в праве кое-что напомнить: 2012 год, январь, скоро новые выборы главы государства, ты нервничаешь, суетишься, мотаешься по стране, то пиво пьешь с фанатами футбольными, то под землю к шахтерам спускаешься, то рыбу публично ловишь и тут же отпускаешь, то вайнахов и прочих горцев призываешь жить в мире и дружбе с преклонцами, всемирной отзывчивостью обладающими – на то великий писатель указывал – и тут икона твоя вдруг замироточила, чудо-то какое! – висит она в каком-то сельском храме непонятном, на дому у некоей матушки, дурящей народ небылицами, сравнивала тебя с учениками Христа, ни больше, ни меньше, и меня приплела: дескать, поначалу апостол Павел злостным гонителем христиан был, а потом стал проповедовать Евангелие, так и ты, служа в гэбэшном ведомстве, занимался неправедными делами, а когда стал ВВ, снизошел на тебя святой дух и, как апостол, начал окормлять паству… Преклонцы же по ехидству своему и непочитанию власти ерничали в Сети; прочитав подобную ересь, один, помнится, так писал, – апостол водрузил на нос очки со шнурками и достал из широких складок колобия бумажный листок: ”Ректор академии лесного хозяйства заявил о необъяснимых природных явлениях в районах, где ВВ лично тушил пожары, ну, а там , где он кукурузу убирал комбайном, надо полагать, заколосились ананасы, взошли озимые авокадо и робко шелестит липкими листочками кока…” Впрочем, чему удивляться, если даже твой ретивый помощник по идеологии, как бишь его…, кажется, Выхухоль, заявил однажды, что тебя послал Преклонии сам Бог…

Но довольно об этом. Оглянись-ка лучше по сторонам, знакомы ли тебе эти лики?” ВВ последовал указанию и обернулся – тени у противоположной плохо освещенной стены заколебались, задвигались, заскользили серым маревом перед глазами. – “Темно, апостол, я никого не различаю”. – “Я помогу тебе: это только те, кого с твоей помощью и при твоем участии погубили, лишили жизни”. – “Это что, суд?!” – не веря услышанному, вопросил-вскричал ВВ. – “Это Частный cуд, он предшествует Страшному суду, который определит, где место твоей душе – в Раю или в Аду. Но прежде чем мы начнем, наберись терпения и выслушай… Души умерших попадают сюда со всем своим содержимым: дела их ходят вслед с ними, ходят со всеми своими мыслями и чувствами, со всеми достоинствами и пороками, и таких, какие они есть, какие они вышли из тела и земной жизни, судят на Частном суде и определяют их временное положение в загробном мире, положение, в котором они будут находиться от Частного до Страшного суда. Однако и сама душа в загробной жизни, хотя бы всем существом своим и хотела и желала полностью изменить себя и начать новую жизнь, которая бы совершенно отличалась от ее жизни на земле, не может этого сделать, не может потому, что в загробном мире ей будет недоставать тела, недоставать земных условий. Другими словами, в загробной жизни покаяние невозможно, ибо здесь дозревает то, что было начато на земле, и в том направлении, в котором было начато – не зря мы называем жизнь на земле сеянием, а жизнь в загробном мире – жатвою…”

“Из твоих пространных рассуждений вытекает, что я опоздал с покаянием”, – хмуро, с безнадежностью в голосе заметил ВВ. – “Опоздал… словно эхом, подтвердил апостол Павел, – но ты и не хотел каяться, это было выше тебя, твоей непомерной гордыни, ты – нераскаянный, и, мне кажется, никогда не ведал сострадания, любви… Начнем, пожалуй…”

Он сделал знак рукой, ангелы подлетели к темной стене и вытолкнули на свет юношу лет восемнадцати в кимоно для дзюдо, апостол Павел взял его за руку и подвел к ВВ, тот неотрывно глядел на юношу и, похоже, не узнавал; апостол заговорил тихо и отстраненно, в его словах не было эмоций, он не благовествовал, а просто рассказывал, словно во время своих многочисленных путешествий делился обыденными событиями прожитого дня с путниками, готовясь к ночлегу под открытым небом: “Ты помнишь, учась на втором курсе университета, ты уговорил одного из своих друзей, никогда не занимавшегося таким серьезным и опасным видом спорта, как дзюдо, заменить на соревнованиях заболевшего члена твоей команды, ты как капитан очень хотел выиграть, просто был одержим этим желанием, за день до соревнований попытался обучить приятеля нескольким приемам, однако это не помогло, и все закончилась трагически – во время схватки у твоего друга произошло смещение позвонков и он умер в больнице. Тебя тогда едва не исключили из университета, но помогли твои покровители – ты знаешь, кого я имею в виду; тебя мучили муки совести, говорят, ты даже плакал на похоронах, но содеянного не вернешь, и ты постарался все забыть… Ты можешь попросить у друга прощения, покаяться, но он не видит и не слышит тебя, его душа давно нашла успокоение в Раю, откуда мы его забрали для встречи с тобой, к тому же, как я уже говорил, покаяние невозможно…” – “Роковая случайность, в моих действиях не было ни малейшего умысла, я не желал причинить беду, судить меня за мой глупый мальчишеский поступок несправедливо”, – запротестовал ВВ. – “Писать с заглавной буквысудит не по законам справедливости, а по законам милосердия, достоин ли ты милосердия, мы вскоре узнаем”.

Он опять сделал понятный ангелам посыл рукой, те отвели юношу в кимоно к темной стене и вернулись с ребенком лет пяти – “ты его не знаешь, не напрягай память, однако напомню: ты ехал вечером двенадцатого декабря 1997 года по Западному шоссе, за рулем джипа был не ты, а твой водитель, ехал он с большим превышением скорости и сбил насмерть вот этого ребенка по имени Денис; ты занимал немалый пост в администрации тогдашнего Властителя и, оскверню уста чудовищным, непотребным преклонским жаргоном, отмазал водителя от заслуженного наказания, твои коллеги из службы безопасности силой увезли деда ребенка с места трагедии, а ты стоял рядом и не препятствовал, а напротив, споспешествовал. А дальше все произошло как обычно в вашей стране: водитель вину не признал и дело закрыли в связи с амнистией”. – “Мальчик перебегал дорогу в неположенном месте…”, – начал было объяснять ВВ, но апостол Павел не захотел слушать: “Совершенное зло осталось неосужденным, вот что главное, а как известно, каким судом судите, таким и будете судимы”. – “Нет, не согласен, моя вина отсутствует, в конце концов, не я сидел за рулем; и вообще, нет правды на земле, но нет ее и выше…” – “А ты начитанный… Твой укор я не принимаю, не забывай – здесь Божий суд, а не ваш Басманный или какой там еще…” “Надо же, и это знает”, – подумал ВВ, совсем упав духом, а Павел продолжал: ”Я не обвиняю тебя лично во взрыве домов в столице и двух других городах, я не прокурор, не моя миссия – проводить расследования, тем не менее что-то подсказывает: скоро Преклония получит подтверждения таким фактам, от которых люди содрогнутся, а пока позволю себе прочитать вслух одно свидетельство, только не говори, что его подлинность весьма сомнительна, повторю – я не прокурор, и тем не менее… Слушай…” И апостол приступил к чтению.

“Да, это я взорвал дом по улице Бурьянова в столице. Я не вайнах, не араб, не дагестанец, а самый настоящий преклонец – Владимир Гарантьев, майор ФСБ, сотрудник строго засекреченного отдела К-20. Наш отдел был создан сразу после подписания Касавюртовских соглашений с Вайнахией. Перед нами была поставлена задача – организация и проведение операций по дискредитации Вайнахской Республики с целью вызвать в стране всеобщую ненависть к ней и ее жителям и не допустить ее мирового признания. Для этого нам были даны очень широкие полномочия и самые неограниченные финансовые и технические возможности… При разработке идей в нашем отделе эффективно практиковался “брейнсторминг”. Так, во время очередной „мозговой атаки“ родилось несколько идей, среди которых: распространение по всей стране листовок с угрозами со стороны вайнахцев, убийство всенародно любимой певицы Ады Пукачевой, взрывы в жилых домах, свалив затем все это на вайнахцев. Все эти предложения были доложены руководству ФСБ, которая остановила свой выбор на последней идее как на самой эффективной и дала нам „добро“ на ее осуществление.

Нами были запланированы взрывы в столице, в Волкогонске, Ряпани, Гамаре, а также в двух северокавказских республиках. Были выбраны конкретные дома, подобрана и рассчитана взрывчатка. Операции было дано кодовое название „Хиросима“. Непосредственное же ее осуществление было поручено мне, так как я был единственный в нашем отделе специалист по взрывному делу, к тому же имеющий сравнительно большой опыт. Хотя в душе я и не был согласен с идеей взрыва жилых домов, но не мог отказаться от выполнения приказа, так как каждый сотрудник нашего отдела с первых дней его создания был поставлен в такие условия, что обязан был выполнять любой приказ. Иначе его просто превращали в Вечное Молчание. И я выполнил приказ!

На следующий день после взрыва я поехал на место проведения операции с целью ее оценки и анализа результатов. Увиденное же там поразило меня. Я уже упоминал, что мне и раньше приходилось взрывать, но то были не жилые объекты, к тому же за пределами Преклонии. А здесь я взорвал преклонский дом, убил преклонских людей, и преклонские женщины, рыдая над преклонскими трупами, на родном мне языке проклинали того, кто это сделал. И я, стоя рядом с ними, физически чувствовал, как проклятие обволакивает меня, проникает в голову, грудь, заполняет все мое тело, пропитывает каждую мою клетку. И я понял, что Я – ПРОКЛЯТ!

Вместо отчета о проделанной операции я написал рапорт с просьбой перевести меня в другой отдел, объяснив это моральной и физической усталостью. Видя мое состояние, меня временно отстранили от участия во всех операциях и осуществление второго взрыва, который был запланирован на понедельник, поручили моему напарнику. Меня же, чтобы я не смог этому помешать, решили просто-напросто ликвидировать.

В субботу, чтобы, оставшись наедине с собой, подумать над тем, что же мне делать дальше и прийти в себя, я выехал к себе на дачу. По дороге я почувствовал, что у моей машины, за которой я всегда тщательно ухаживал и которая меня никогда не подводила, вдруг отказали тормоза. Я понял, что меня решили убрать классическим методом, принятым в нашей организации. И я, точно так же, как нас учили поступать в подобных ситуациях, направил машину в воду, благо речка оказалась по пути, а сам благополучно выбрался на берег. Затем на попутке добрался до города и в тот же день по оперативным каналам покинул пределы Преклонии. Сейчас я живу за тысячи километров вдали от родины. С документами у меня все в порядке. У меня другое имя и другая фамилия, и здесь никто не догадывается, кто я такой на самом деле. Я знаю, ФСБ способна на все, но все-таки надеюсь, что мои коллеги не найдут меня здесь. На моей новой родине я открыл свой маленький бизнес, деньги у меня есть, и теперь могу спокойно прожить здесь до конца своих дней. Тогда зачем же пишу все это, рискуя засветиться? (Хотя я и принял меры предосторожности, отправляя письмо из третьей страны и через третьи руки)… Я уже упоминал Гамару среди прочих подготовленных к взрыву городов. Жертвой тогда должны были стать жильцы дома по улице Ново-Вокзальная. Хотя не исключаю, что после неудавшейся попытки взрыва дома в Ряпани в нашем отделе могли полностью отказаться от подобных операций. Но все-таки считаю своим долгом предупредить о ней”.

“Бред сивой кобылы! – не выдержал ВВ. – Не существовало ни такого отдела, ни таких приказов!” – “Твое возмущение понятно, но вот то, что невозможно отринуть, опровергнуть”, – и Павел сделал знак ангелам, которые подскочили к неосвещенной стене и приказали прятавшимся теням двигаться к свету, по мере приближения к апостолу тени неведомым образом преображались, обретая человеческую плоть, их были многие десятки, а может быть, сотни, преобладали дети, мальчики и девочки – в нарядной школьной форме; по мере их приближения ВВП охватывал знобящий ужас, он уже понял, каких свидетелей и какие обвинения предъявит ему в следующую минуту апостол. “По выражению твоего лица я уразумел – ты знаешь этих людей, хотя никогда с ними не встречался, да, это отравленные газом заложники театра, где шел мюзикл, это ученики и взрослые в северокавказской школе, которых сожгли огнем и уничтожили снарядами и выстрелами в результате атаки на террористов; ты всегда боялся показать свою слабость, хотя слабость на поверку нередко оказывается силой и мудростью, ты не хотел выпускать террористов живыми, ни в театре, ни в школе, не шел с ними на переговоры, отметая саму возможность этого, тебя при этом не волновала судьба ни в чем не повинных людей, особенно детей, их гибель оправдывалась в твоих глазах уничтожением тех, кто держал их в заложниках; и, верный себе, ты отрицал очевидное: помнишь встречу с матерями погибших в школе детей? – как ты крутился, изворачивался, делал приличествующее моменту скорбное лицо, когда тебе показали фото сожженного ребенка, помнишь…; на самом же деле тебе было наплевать”.

– “Апостол… не делай… из меня… чудовище, – нутряно, тихо, разделяя каждое слово, произнес ВВ. – Я смотрел на снимок и сердце кровью обливалось – поверь мне, но что мы могли тогда сделать…”. – “Что сделать? Террористы сразу же выдвинули свои условия – прекратить войну в Вайнахии, вывести войска”. – “У них не было требований”. – “Неправда, они выслали две записки и одну кассету”. – “Про кассету я не знаю”. – “Опять лукавишь”. – “Мы пытались все время вести переговоры, постоянно договариваться с ними, чтобы категорически не допустить штурма”. – “Возможно, тебя обманывали, – немного сжалился Павел, видя темнеющее, как при обжиге глины, лицо ВВ, – не называли точное количество заложников, сознательно или от страха дезинформировали, но чего стоят такие исполнители и почему ты их не покарал, а, напротив, наградил? И ты не смог ответить потребовавшей от тебя объяснений матери: почему вещи детей нашли спустя полгода на свалке, почему детей мучили три дня, убили, сожгли, а потом их останки вывезли на ту же свалку на прокорм бродячим кошкам и собакам; ты только темнел лицом, как сейчас, и приговаривал: “я не снимаю с себя ответственности”; а потом другая мать, потерявшая дитя, сказала, что приехала на встречу для того, чтобы посмотреть в глаза Властителю, который два часа сидел у Гроба Господня и каялся; “Вы каялись о Беслане? – спросила несчастная. – “Да” . – “Тогда покайтесь перед моим народом”, а ты ответил: “кто-то может использовать эти слова для развала Преклонии. Террористы сначала готовят теракт (одна трагедия), а потом работают с жертвами (другая трагедия)”. – “Так не давайте почвы, работайте так, чтобы этим силам невозможно было что-то делать”, – сказала мать… А теперь ответь мне, апостолу Павлу, как на духу: неужто ты забыл великого писателя: не приемлет Иван Карамазов Бога, который допускает страдания невинных детей ради некой “высшей гармонии”, не стоит она слезинки хотя бы одного замученного ребенка! Ну, о понимании Бога Иваном мы сейчас в рацеи пускаться не станем, но вот детская слезинка, одна лишь слезинка… А тут – сотни потухших глаз, из которых никогда ни одна слезинка не выкатится… Дела милосердия, совершенные или не совершенные человеком в жизни, таков главный критерий на нашем Суде, истинная вера и есть милосердие, есть ли оно в тебе? Не вижу, не чувствую”.

Из толпы теней-свидетелей, на несколько минут по воле апостола обретших тело, выделился человек и неверным шагом, приволакивая ногу, с трудом приблизился к апостолу и ВВ – можно было разглядеть его изнуренное, измученное, похоже, подточенное болезнью лицо; Павел протянул ему руку и буднично, внешне спокойно – то-то и страшно, лучше бы гневался, подумал ВВ: “Того, кто держит мою руку, отравили, влив в чай полоний; только не делай вид, – повернулся к ВВ, обдав пламенем зрачков, – что не понимаешь, о ком и о чем идет речь – сделано было с твоего ведома, а может, и приказа, иначе и быть не могло; он – из твоего ведомства, в том же звании, что и ты, только решил говорить правду, раскрыл тайные козни против определенных лиц, а предателей, в твоем, разумеется, понимании, уничтожают, где бы ни прятались – и нашла его отрава в Альбионии, где поселился с семьей”.

ВВ молчал, его уже не знобило – к ужасу добавился утробный страх, он заполнялся им, как дирижабль – гелием, только взлететь и покинуть судилище не представлялось возможным, и тогда он, сглотнув горькую слюну, спросил то, что давно вертелось на языке, искало выход: “Посланец Иисуса, разреши мои сомнения, наставь на путь истинный: у Бога одна мысль и одно желание – миловать, Бог, мне кажется, ищет в душах людских такое не изуродованное жестокостью, ложью, коварством и корыстью место, которое может подвигнуть к милости и прощению за грехи… Не осуждай других и сам не будешь осужден, это правильно, от человека зависит, как Бог отнесется к его грехам, я понял это слишком поздно, однако как совместить милость Божью, стремление оправдать каждого, лишь бы найти то самое не пораженное метастазами грехов место – и мучения грешников в Аду, куда попадают они опять-таки по воле Божьей и по его суду?”

Апостол покачал головой и улыбнулся – в первый раз за время разговора: “Ты задал мне задачу… что ж, я рад, что ты озаботился этим вопросом, в самом деле, как может в сознании человека ужиться образ Бога любви с образом Бога-карателя, осуждающего созданных Им людей на вечные муки? Преподобный Исаак Сирин ответил следующим образом: нет человека, лишенного любви Божьей, и нет места, непричастного этой любви; однако каждый, кто сделал выбор в пользу зла, сам добровольно лишает себя Божьего милосердия. Уразумел? Я никогда не видел Иисуса Христа во дни Его земной жизни, я видел Его внутренним оком: не я живу, но живет во мне Христос, Его раны я ношу в себе, так вот, любовь и милосердие – родные сестры, если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий; если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто; и если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы… Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… Покайся, и Бог услышит твою молитву, и, быть может, растождествит тебя и твои поступки”.

– “Но это же ничему не поможет…”. – “А ты покайся, не ожидая никаких благ и никакой благодарности; ты каешься не перед зеркалом, вглядываясь в себя, ты каешься перед Христом, а если Христа нет, то ты, взглянув на себя в зеркале, окаменеешь от ужаса, будто увидишь Медузу Горгону… Знаешь молитву? Не знаешь… А еще верующим себя считал, крестик алюминиевый носил… Эх, ты… Повторяй за мной: “Отец, во имя Иисуса Христа прошу тебя: прости мне мои грехи, я раскаиваюсь в своих грехах, я раскаиваюсь, что воровал, ненавидел, прелюбодействовал, завидовал, я раскаиваюсь, что обижал слабых, я раскаиваюсь, что делал зло…, я понял, что до сих пор жил неправильно…”

“Скажи, апостол, может ли оправданный на Частном суде быть осужденным на Страшном?” – спросил ВВ, закончив повторять слова молитвы. – “Нет”. – “А может ли осужденный на Частном суде быть оправдан на Страшном?” – “Да, это как апелляционная инстанция – у людей есть шанс быть спасенными там, где они не могут быть оправданы… Собирайся на Страшный суд”, – с этими словами апостол Павел дал знак ангелам и они растворились в пространстве…

Яков Петрович закрыл книгу, прошелся по беседке, в прогалах между деревьями видны были кусок пляжа и море, снова сел, закинул руки за голову, лихорадка покинула тело, дрожь унялась. Если предположить, что ВВ нет в живых.., даже трудно такое вымолвить, но допустим, и он на самом деле в эти дни попал на Частный суд.., хрень конечно, кто верит в загробный мир?, но допустим.., то какие же апостол Павел мог предъявить ему обвинения? Со старыми понятно, а новые.., новых тоже достаточно – Яков Петрович неожиданно представил, что последующее произносит не он, а дочь: итак, Литвиненко, захват Крыма, Новороссия, Немцов, Савченко, Сенцов и еще многое последующее, включая приговор трибунала по поводу сбитого малайзийского “Боинга”, бомбардировки гражданского населения в Сирии, что апостол не захочет обсуждать ради экономии времени – и так достаточно для приговора – не Гаагского, а высшего суда. Вот и я фантазировать начал, укорил себя.

Всю неделю Яков Петрович ощущал внутри себя новые незримые процессы сродни мутациям, они проявлялись то ожиданием непременной беды, перераставшим в утробный ужас, комом давившим грудь, то внезапным бесшабашным, пофигительским всплеском эмоций – а наплевать, будь что будет. Похоже было на нервный срыв, успокоительная валерьянка не помогала, а использовать более сильные средства он не хотел – для этого следовало бы обнародовать его теперешнее состояние. Засыпая, как и положено жаворонку, не позже десяти, измученный, изнуренный внутренней борьбой, Яков Петрович просыпался, вернее, очухивался к трем часам, а дальше – хоть глаз коли; ему казалось, за ним постоянно наблюдают, он вздрагивал от малейшего шороха, под самое утро бесполезная дремота перерастала в забытье, как после тяжелого похмелья, и раза три примстилось, будто в спальню на цыпочках прокрадывается хозяин; Якова Петровича била судорога, он вскакивал и зажигал большой свет…

День сегодняшний при всей его невнятности, неясности, неопределенности существовал в тесной связи с уже свершившимся, обретшим законченные формы, одно вытекало из другого, причудливо сопрягалось, переплеталось – и не случайно бывший Двойник неустанно перебирал, как четки, минувшие события, словно искал в них ответ, почему все так переворошилось. И – спадала с глаз пелена, сами собой отворялись запоры, отщелкивались язычки замков, исчезали прежние запреты и табу, он переходил в совершенно особое состояние, будто кто-то извнутри повелел напоследок подышать чистым, пьянящим воздухом неведомой ему ранее свободы, более не страшась и не таясь.

Он видел памятью суматошные начальные месяцы 2018-го: ВВ наконец-то, после недомолвок и уверток по части своего переизбрания (темнить он был великий мастер), дал милостивое согласие пойти на выборы в кампании надувающего щеки пустышки Явлинского, великого прохиндея, мерзопакостного Жирика и еще пары бесцветных, ничтожных личностей, существующих вроде боксерских груш; бесконечные поездки, сегодня здесь, завтра там, он, Двойник, делит бремя с ВВ наравне, агитирует, успокаивает – ребята, сегодня мы из-за пиндосов и иже с ними живем хреново, но страна набирает силу и мощь, еще немного потерпите, мы выстоим и победим, всенепременно, обязательно! И не спрашивайте ни о каких сроках, мы же не коммунизм собираемся строить… Пудрил мозги по полной программе и получал чуть ли не садистское удовлетворение – так вам, дуракам безмозглым, и надо, как бы сказала дочь в момент гнева – наебывать вас что конфетку кушать…

Четвертое марта, выборы, победа с огромным преимуществом в первом туре (хотя и пришлось во многих местах с голосами поколдовать, без этого никак, на том стоим и стоять будем), триум, все рады до усеру, если верить “ящику”, ВВ на коне, без него нет страны – долдонит “ящик”, оппозиция что-то там вякает, в основном из-за бугра, и так далее. А тут – новая эйфория, чемпионат футбольный, который едва не отняли, Сам готовность проверяет в трех главных городах – Москве, Питере и Сочи, а Якова Петровича гоняют по остальным восьми, ну, не по всем, но в четырех побывать пришлось, осмотреть стадионы, дороги, аэропорты, сляпанные на быструю руку… Сколько потрачено, толком никто не знает, цифрам веры нет, сколько скоммуниздили – можно только догадываться, народ же доволен, хрен с ними, с ценами, продуктами по карточкам, зато чемпионат мировой наш, почти как Крымнаш…

Эх, веселое было времечко.., футбол сблизил Россию и мир, как в свое время сочинская олимпиада, эйфория, правда, недолго продолжалась, а потом тоска зеленая и все меньше уверенности, что, по обыкновению, дуриком выкрутимся. Надеялся ВВ, что со временем все забудется, сотрется, сойдет на нет негодование по поводу Лугандонии и сбитого “Боинга”, да только правы были немногие зрячие, кто говорил – для преступлений этих нет срока давности. Залез в Сирию, поссоролся с турками, еще больше всех озлобил и снова в мышеловку попал. И пошли в Сети косяком новые и новые разоблачения, например, про связи с тамбовской ОПГ, подноготную ВВ изучили ушлые ребята Навального и западные журналисты, до таких мелочей докопались… И не отговориться уже привычным: “Выковыряли из носа и по бумажкам своим размазали…” А большинству задуренному по барабану: без ВВ нет страны, даже такой, как наша, и точка. Прав генсек-поэт с больными почками (вспомнил Яков Петрович встречу с Самим на Валдае и произнесенные ВВ андроповские строчки про народ и власть, только непонятно, кто кого портит больше…)

Когда великий вождь и учитель в пятьдесят третьем загнулся, тоже думали – как жить будем? Солнце закатилось… Ничего, выжили, и сейчас выживем, быть может, даже зажить сможем по-человечески, не сразу, конечно.., больно уж много власть напахала… Только чтоб снова очередной вождь не пришел, тогда уж точно хана.

Так беззвучно говорил сам с собой бывший Двойник, а ныне временный Властелин, не имеющий никакой власти и не сдерживаемый в мыслях никем и ничем. Если бы мысли эти могли прочитать дочь и ее дружок, вот бы изумились.., – не без некоторого самодовольства думал Яков Петрович.

Еще отражалось пульсацией в висках, как при высоком давлении, содержимое сводок и справок для служебной надобности, коими приходилось пользоваться, извлеченная информация наводила грусть и тоску: санкции уж столько лет не отменяют, резервов от продаж нефти и газа кот наплакал, да и откуда им взяться, резервам, при такой цене за баррель; прошла национализация сырьевых компаний, работают теперь как при социализме, вывозить валюту за кордон – не более тысячи баксов, хотели и вовсе хождение доллара запретить, да вовремя всхомянулись – но рубль не конвертируется, баксы и евро купить – целый геморрой, обменники закрыты, в банках очереди на полдня, выдают в одни руки ограниченные суммы, кругом сокращения, пенсии и зарплаты заморожены, цены на ходовые продукты зафиксированы – действуют карточки, назвать их хотели ваучерами, но, памятуя отвращение и злобу народа к детищу начала 90-х – синониму наглющего обмана, переименовали в купоны, хотя хрен редьки не слаще – купить на карточки можно самое необходимое, да и то в наличии не всегда бывает, спекулируют же ими вовсю…

А посмотреть окрест – нигде отрады глазу нет: исламистов гребаного государства никак до конца не вышибут из Сирии и Ирака, отморозки эти мигрируют, как тараканы, в Африку, Среднюю Азию, на Северный Кавказ, там все кипит, контрактники давным давно забыли про Донбасс, даром не нужный, воюют в подбрюшье страны, среди таджикских, узбекских, киргизских гор, долин, степей, Чечня ощерилась, особенно после убийства Кадырова (поговаривали – не без участия ненавидевших Рамзана силовиков), недовольна оскудевшей кремлевской кормушкой, а нынче дудки, самим не хватает…, про Дагестан и говорить нечего – что ни день, то теракт… Опять в ходу разговоры о распаде все хуже управляемой страны, и ладно бы только разговоры, но уже и попытки делаются митинги собирать с требованием автономии и больших прав, зачинщиков сажают пачками, а прочих смельчаков дубинками потчуют, водометами, щитами полицейскими c мощными электрошокерами. Бьют беспощадно…

Зато хохлы молодцы, выскреблись из ямы, с Европой торгуют вовсю, долги отдают, и гривна не в пример захиревшему рублю, страдальцы донбасские и луганские назад просятся, вот-вот своих уродов-командиров вытурят и ватников не побоятся…

Все последние годы стращали мир и дух патриотический поднимали новой войной, но с кем воевать и где силы взять, когда вокруг, у самых границ наших, крылатые ракеты зловеще застыли и войска натовские отмобилизованы. А без войны как народу объяснишь, почему в говне живем и никак из него вылезть не можем, “ящик”, оказывается, не всесилен, когда со жратвой проблемы, сколько лапшу на уши не вешай, ее не сваришь, ею не накормишь…

В общем, подытоживал Яков Петрович, дивясь собственной отчаянной смелости суждений, – везде клин. Долго так продолжаться не могло, вот и случилось исчезновение. Поможет ли только?..

11

Уходили бесследно, как вода в песок, дни, недели, возбужденная страна жила в лихорадочном ожидании скорых перемен – непременно перемен, ибо по-прежнему жить многие не хотели, менялся тон прессы, в официальных печатных СМИ (а других не осталось) осторожно, словно на пробу можно-нельзя, просачивались статьи, позволявшие хотя бы отчасти усомниться в величии ВВ, ниспосланном свыше: намеками, а иногда и напрямую писалось о неправомерности решений кремлевского бонзы, особенно это касалось страны-соседки, у которой еще девять лет назад нагло оттяпали часть территории и не собирались возвращать, воткнули спицу в тело, образовав долго не рассасывавшийся гнойник. Яков Петрович вспоминал давнюю зловещую шутку дочкиного хахаля: Кремль – самая неприступная из всех преступных крепостей мира… Двойник тогда вызверился, едва не выгнал его из-за стола, за которым кипел спор, затеянный, как обычно, дочерью; теперь же воспринимал это спокойно и почти равнодушно – то ли еще напишут… А писали и о том, что никто иной как сам ВВ споспешествовал превращению страны в осажденную крепость, ведя недальновидную и опасную политику.

Яков Петрович диву давался, с какой необыкновенной легкостью, граничившей с щекочущей самолюбие радостью дозволяемого, начинали вести себя прежде лояльные, послушные, боязливые, выслуживавшиеся перед властью издания. Следовательно, им разрешили, делал незамысловатый вывод, без такого соизволения держали бы рот на замке, как прежде.

Потихоньку росло количество статей, чьим объектом становился впадающий в немощь Хозяин, чья сила утекала, как спертый воздух из проколотой камеры футбольного мяча, а вместе с воздухом в людях, казалось, начинал улетучиваться животный страх. Или так только казалось…

Более всего неистовствовали Сети на фоне резко ослабившего путы надзорного ведомства. Посты чехвостили вождя на чем свет стоит, лупили наотмашь, ничего не стесняясь, зубоскалили, насмехались, издевались; Яков Петрович читал и диву давался – сколько же ненависти накопилось… Вспоминали прошлое ВВ, откровенно называемое воровским, бандитским, преступным, приводили факты одни другого хлеще, в сущности, известные – как в свою бытность в мэрии вымогал взятки во время встреч с бизнесменами, рисуя на бумаге пяти-шестизначные цифры со знаком доллара, имел отношения с малышевской преступной группировкой, кроме прочего, поставлявшей приплывающую из Колумбии наркоту, наживался на бартерных сделках: осенью 1991-го, в родном его городе, как в блокаду, начался голод, продуктов не было, взять их было неоткуда, горсовет ввел карточки; спасением виделись эти самые бартерные сделки: мэрия предоставляла частным компаниям право на вывоз за рубеж нефтепродуктов, металлов, хлопка, леса, эти компании обязались на вырученные средства закупить и привезти жратву на сто с лишним миллионов долларов, но деньги ушли и осели где и у кого положено, продукты же в нужных объемах так и не появились; и тогда будущий ВВ пригнал гуманитарные грузы – несколько десятков тонн мясных собачьих консервов, и угроза белкового голода на какое-то время отдалилась; кто уж ел собачью пищу, неизвестно, скорее всего, консервы добавкой легли в фарш для котлет, макароны по-флотски и в иные блюда общепита.

Телевидение покуда молчало, но и там зрели видимые приметливому глазу перемены: сюжеты с ВВ становились все более редкими (Яков Петрович искренне радовался – обязательных съемок у него заметно поубавилось), да и имя Властителя, прежде упоминаемое всуе, исчезало из дикторских новостных текстов; еще совсем недавно дружно ненавидимых пиндосов и укропов почти не упоминали, а если и упоминали, то тон был иной, куда менее враждебный – ну есть они и есть, что поделаешь… Зато больше говорили о нехватке всего и вся, неотвратимо растущей инфляции, безработице, бедности, незаметно перерастающей в нищету – и плохо скрываемым намеком – это плоды его, вождя, политики.

Все было известно и ранее, только молчали тогда в тряпочку знающие и ведающие, а кто не молчал, того антипатриотом объявляли, экстремистом, национал-предателем, клевещущим на вождя, и к ногтю их, недовольных правдорубов.

Честно сказать, начавшаяся вакханалия выводила Якова Петровича из равновесия: оставшись вместо исчезнувшего Властелина один на один со страной и миром, уже не Двойник, с которого, в сущности, взятки гладки, он невольно, не в силах понять, как подобная трансформация происходит в его голове, принимал все на себя, не в силах выйти из образа, и получалось, будто это он, именно он, вымогал взятки, крышевал малышевцев, кормил город собачьими консервами…, а много позже, усевшись на кремлевский трон, принимал решение по захвату Крыма, введению антисанкций, сжиганию продуктов и прочего…

Некоторые отечественные и зарубежные СМИ жаждали встречи с ним, просили пресс-службу об интервью, особенно рвалась скандальная журналистка, заполошная дочка мэра Питера, под чьим крылом начинал сногсшибательную карьеру человек по кличке “моль”, на глазах превратившийся в дракона, она давно рассорилась с ним, но в новых обстоятельствах непременно хотела пообщаться; по распоряжению куратора никаких личных контактов не планировалось: хотите интервью – присылайте вопросы, ВВ ответит в письменном виде. Исключение было сделано лишь для Первого канала, и то максимум 15 минут – намек на нездоровье.

Словно подыгрывая тем, кто уже без стеснения намекал на возможный тяжелый недуг ВВ, Яков Петрович реже посещал тренажерный зал, пропускал прежде обязательные заплывы по двести метров в бассейне, его к этому никто не принуждал; дело, однако, заключалось не в лени – он играл роль лидера нации, стремился соответствовать образу стареющего, теряющего силы человека, каким его пытались представить.

К этой телевизионной съемке Якова Петровича специально загримировали: лицо благодаря особой мази стало землистого оттенка, под глаза наложили тени, имитировали “мешки” – телекартинка должна была продемонстрировать нездоровье. Яков Петрович и без ухищрений гримеров на самом деле чувствовал себя хуже обычного, периодически возникали приступы хандры, депрессии, чего прежде не бывало, хотелось подолгу лежать в постели, смежив веки и не глядеть на свет белый, и лишь усилием воли сбрасывал, как наваждение, непривычное состояние, изгонял хмурое выражение, заставлял улыбаться.

Корреспондент Первого канала задавал примитивные вопросы, выбрала их пресс-служба, ответы Яков Петрович выучил наизусть, ему пришлось косить на болезнь, не раскрывая подробности, одновременно не должен был тоном беседы сеять в народе безнадегу; сочувствие, сострадание – другое дело, но не унижающая жалость; произнес замечательные слова о том, что верит в Россию, что ей предстоят великие свершения, а также верит в своего преемника, чье имя вскоре станет известно, в его ум, волю и желание возглавить государство в непростой период истории.

Во время съемки вдруг почувствовал прилив сил, голос зазвенел – он обращался не к многомиллионной аудитории, а к одному-единственному человеку – к самому себе: я и есть Верховный Властелин и могу вершить все, что хочу, не спрашивая ни куратора, ни кого угодно, я могу сейчас завернуть такое, что страна и мир содрогнутся.., произнести слова, которые и в страшном сне не могли придти в голову ВВ, а я могу и никто мне не указ. Ничего такого, конечно, он не завернул, эйфория мигом прошла – все равно вырежут, не прямой же эфир, а приключения на свою задницу искать глупо, их и так, судя по всему, будет достаточно.

По указке куратора он подписал несколько указов, недоумевая и поражаясь, как моментально стала возможной отмена прежних жестких правил. Потрафив населению, почти поголовно с приусадебных участков питавшемуся, резко уменьшался налог на землю, выросший несколько лет назад до небес, став форменным разорением. Яков Петрович был свидетелем, как тогда гневалась спокойная, уравновешенная жена – что, гады, делают, хотят страну по миру пустить… “Гады” в устах Киры Васильевны звучало почище дочкиных матюгов. Если уж таких, как жена, довели… Другой указ касался президентских выборов: кандидаты от не входящих в Думу партий и самовыдвиженцы для регистрации должны предъявить ЦИКу не сто и триста тысяч подписей в их поддержку, как раньше, а вполовину меньше.

Ну и прочие изменения. К примеру, в детсадах старшего возраста, школах и высших учебных заведениях пятиминутка патриотизма становилась необязательной, хотите – проводите, не хотите – никто с вас не взыщет. Это же касалось ежедневных уроков православия, о необходимости отмены которых, пользуясь отставкой ВВ и как следствие ослаблением позиций патриарха, снова всерьез заговорили мусульманские и еврейские организации. Либо отменяйте, либо добавьте курс истории религии с рассказом об основах ислама и иудаизма… Указом выдвигалось требование пересмотреть условия “патриотического стоп-листа” и, вообще, вернуть НКО, которые прежде гнобили, обвиняя в подрывной деятельности. Еще один указ отменял “закон о забвении”, вернее, вносил в него такие изменения, что, по сути, дезавуировал – отныне нежелательную, нередко компрометирующую чиновников информацию в Сети удалять навсегда станет значительно труднее. Другой указ регулировал показ иностранных фильмов – не только в специальных кинотеатрах, а они наперечет и далеко не во всех даже больших городах, но отныне и в обычных, в новой пропорции: два американских или европейских и один наш. В который раз делалась попытка создания независимого Общественного ТВ…

С чего бы это новая власть решила полиберальничать… Многое приоткрылось в разговора с Вячеславом Сергеевичем, навестившим Якова Петровича в Ново-Огарево.

Генерал изъявил желание расслабиться в русской бане, предпочтя мокрый пар сухому в сауне; Яков Петрович к бане относился положительно, но фанатом не являлся; ответственный за баню офицер службы охраны оставил в предбаннике пару запаренных березовых веников, бутылочки со специально приготовленными настоями мяты, душицы, листа черной смородины и эвкалипта, сложил стопкой полотенца, льняные простыни, шерстяные рукавицы и войлочные колпаки на голову, подготовил самовар, фарфоровый заварник с различными чаями, баночки с вареньями и медом с пасеки патриарха (Яков Петрович знал: вся еда к столу ВВ, тогда и сейчас, поставляется с угодьев патриарха, расположенных неподалеку); от пива и крепкого спиртного Яков Петрович отказался и куратор поддержал его.

Они забрались на горячий полок, Яков Петрович подложил седелку, куратор обошелся полотенцем, перед этим он приоткрыл дверцу печи и

бросил содержимое двух бутылочек с настоями на раскаленные камни, зашипевшие и обдавшие тугой волной жара.

Парился генерал с чувством, с толком: через несколько минут обильного потоотделения снова побрызгал на камни, расстелил во всю длину полотенце, уложил Якова Петровича, надел рукавицы и приступил к священнодействию – легкими поглаживаниями двумя вениками прошелся по телу нынешнего хозяина Резиденции, затем постегал и приступил к похлёстыванию в сочетании с компрессом из веников. Начал со спины, слегка приподнял веники, захватывая ими горячий воздух, и сделал два-три лёгких похлёстывания, на несколько секунд прижал веники к спине.

– Ну как самочувствие? Все в порядке? Тогда я тебе растяжку сделаю, – перешел на “ты”, очевидно, полагая, что голые распаренные тела призывают к простоте общения, вовсе не выглядящей фамильярностью.

Он наложил веники на поясницу и одновременно развел в стороны к голове и ногам. Повторил несколько раз, заметив, что поясница после такой процедуры будет как новенькая.

В завершение сеанса Вячеслав Сергеевич приступил к растиранию: в одну руку взял веник, а ладонью другой, слегка надавливая на лиственную часть, растер туловище во всех направлениях, а ноги и руки – вдоль.

Яков Петрович лежал в изнеможении, шумно, открытым ртом, как рыба на берегу, вдыхал пропитанный ароматом мяты и эвкалипта горячий воздух и длил удовольствие. А неугомонный генерал, передохнув минутку-другую, принялся, покряхтывая, охаживать себя вениками, предоставив под его командами возможность Якову Петровичу завершить процедуру растяжкой и растиранием.

Выйдя из парной, оба плюхнулись в маленький квадратный бассейн с ледяной водой, поохали, попрыгали и снова в парилку. И так трижды…

Обернув себя в простыню и сняв войлочный колпак, распаренный, порозовевший генерал с благодушным видом разлил чай по стаканам в серебряных подстаканниках, сделал первый осторожный глоток и похвалил:

– Чаек что надо…

Он вытер испарину со лба, пригладил белесые волосы на макушке без намека на прогалы в шевелюре и завел разговор о всякой всячине, не имевшей отношения к его визиту – не ради же парной посетил Якова Петровича, а разговоры вел о чем угодно, только не о главном. Бывший Двойник, ныне глава государства, ждал появления куратора с надеждой прояснить нынешнее положение вещей, понять, куда все идет, вернее, катится и как ему вести себя: телефонное общение все-таки не давало возможности задать накопившиеся вопросы и получить исчерпывающие ответы. Он полагал, что именно сегодня это произойдет, а генерал, словно не догадываясь о нетерпении нового хозяина Резиденции, говорил о неустойчивой погоде с дождями и неожиданно ранним, моментально растаявшим снегом, о футбольных новостях (признался, что фанат заметно окрепшего “Спартака”), об очередной скандальной истории со стареющей, но все еще сексапильной бывшей балериной, объявившей себя лесбиянкой, не забывая возвращаться к банной тематике; жмурясь от удовольствия, вспоминал лучшую в своей жизни парилку на Крайнем Севере, в Эвенкии, где, будучи студентом, провел каникулярное лето, подрядившись в геологическую экспедицию, искавшую исландский шпат. В самом конце августа завершились полевые работы, небольшая, 12 геологов и коллекторов, партия решила смыть с тел накипь тяжелых выкидных маршрутов, для чего возле зимовья, на берегу речушки, сложили пирамиду из долеритов, топившуюся трое суток пушистыми, пахнущими духами ветками листвянки, дававшими жар и с треском разбрызгивавшими искры наподобие бенгальских огней, только горячие. Накалив камни добела, натянули на них высокую палатку, низ в мелкой гальке устлали войлочными кошмами, забрались внутрь и плеснули три ведра речной воды на камни. “Тепловой удар был страшный, семь потов сразу сошли, воздуха не хватало, я упал, отогнул судорожно край кошмы и нос уткнул в гальку, там пузырьки воздуха имелись… После такой бани сутки проспал…”

Слушая излияния генерала, Яков Петрович вроде ни к селу, ни к городу вспомнил историю про алюминиевый крестик Верховного Властелина, так поразившую воображение заокеанского президента, которому ВВ в ходе визита в Штаты изложил случившееся – хотя почему ни к селу, ни к городу, совсем даже уместно вспомнил – там тоже баня присутствовала. ВВ поведал об этом чуде журналистам, запечатлено было, растиражированно, возможно, куратор не знает или запамятовал, ведь выплыла история на свет божий почти четверть века назад. И Яков Петрович начал рассказывать…

Оказывается, мать будущего Властелина крестила его втайне от отца, члена партии, секретаря партийной организации цеха; выдав сыну тайну после его возвращения со службы в Германии (шла перестройка, уже дозволено было таким делиться), она дала ему маленький нательный крестик из алюминия, простенький, совсем легкий, который новорожденному надели при крещении, и попросила: если у сына представится возможность поехать на Святую землю и освятить крестик у Гроба Господня, она будет довольна и счастлива; ВВ выполнил ее просьбу; а потом с ним невероятная история приключилась… В то лето девяносто шестого сгорела только что отстроенная двухэтажная дача, кирпичная, изнутри обшитая деревом, в тот день он был на даче с семьей, приехали гости – его секретарша с мужем и дочкой, настроение было не ахти – босс, мэр города на болотах, проиграл выборы, вместе с ним следовало уйти и его команде, предстояло искать новую работу; вечером мужчины пошли в сауну, прямо в доме, на первом этаже, попарились, искупались в озере и вернулись в комнату отдыха, и вдруг – треск, дым, пламя, он закричал не своим голосом, чтобы все бежали из дома, вон, немедленно! Горела сауна, запахло угарным газом, электричество вырубилось из-за короткого замыкания, в полной темноте эвакуировали детей, дыма было столько, что не видно лестницы, по которой надо спускаться со второго этажа; он содрал с кровати простыни, связал их, привязал к балконной решетке и спустил одну из дочерей и секретаршу, остальные сами уже вырвались наружу; и тут он вспомнил, что в комнате остался “дипломат”, набитый деньгами, большими деньгами, долларами, вернулся, начал в дыму искать, безуспешно, почувствовал – еще несколько секунд и кранты, выскочил на балкон, пламя вырывается наружу, перелез через перила, начал спускаться по простыням, и тут стукнуло – он же в чем мама родила, простыня, которой обмотался, сползла, картина не для слабонервных: пылает дом, голый мужик ползет вниз, простыни на ветру развеваются, как паруса, а вокруг на пригорке народ, как обычно в России, с большим интересом наблюдает, палец о палец не ударяя, чтобы помочь… Пожарные приехали, у них сразу вода кончилась, а озеро в двух шагах, он им: “Как кончилась вода? Целое озеро ж рядом!” – они согласились: “Озеро рядом, но нет шланга”.

В тот момент ни о каком крестике не думал и изумился, когда разбиравшие обгоревшие угли работяги нашли его целым и невредимым и отдали ему; крестик снял перед тем, как войти в сауну, все сгорело дотла, а алюминиевый крестик сохранился и даже не оплавился – чудо и только! Об этом рассказал в интервью ведущему знаменитого телешоу в Америке, тот спросил, правда ли, что носит крест и что верующий, ВВ ответил – правда, но распространяться на эту тему не стал: нельзя веру выставлять напоказ, она в человеческом сердце, но про пожар и чудесное спасение крестика поведал… Тогдашний заокеанский президент тоже спросил про крестик, и ему тоже поведал историю, президент расстрогался…

Недруги его, однако, про крестик стали писать и говорить иное –история придуманная, не могла алюминиевая штучка не оплавиться в огне – и приводили данные ученых: алюминий плавится при 660 градусах, а при пожаре температура в очаге возгарания достигает 900 градусов; про чудом сохранившийся при пожаре крестик якобы сочинил ВВ душещипательную байку, а стал потом носить точно такой же, но копию, а не переданный ему матерью. Вот такая история…

Куратор слушал с интересом, изредка покачивал головой и губы подживал иронически, похоже, про крестик не ведал, для него внове, и едва Яков Петрович закончил, дал свой комментарий:

– Да, немало чудес с ВВ было, есть над чем потрудиться пишущей братии, когда пора придет. И много тогда чего откроется, люди изумятся… Впрочем, народ наш ничем не пронять…

И без перехода, как само собой разумеющееся, генерал неожиданно изрек:

– Признайтесь, дорогой Яков Петрович (снова обратился на “вы”, подчеркнув, что банная простота общения двух голых мужиков уступает место серьезному деловому разговору), надоела вам нынешняя роль? Наверное, ждете не дождетесь выборов, когда самим собой сможете стать, правда, снова усы и парик надевать придется, а может, бороду отрастить и темные очки нацепить, или пластическую операцию сделать – только чтобы на ВВ не походить, не смущать общество сходством – пусть нетленный образ его растворится в памяти народной.., – и осклабился.

Тон генерала Якову Петровичу не понравился, почудились легкая насмешка, плохо скрытое ехидство – и предостережение: кончается твое время, не надобен ты больше, а дальше – будем посмотреть; над своей судьбой ты не властен – как мы решим, так и будет.

– Не спорю, положение мое странное, двойственное. Уж и не знаю, к чему готовиться.

– Как говорят англичане, надейтесь на лучшее и готовьтесь к худшему. Шутка, к вам не относится.

Темнит генерал, еще как относится. Решил позондировать почву, спросить, какие новые указы готовятся, кои ему подписать предстоит, и имя преемника хорошо бы узнать, но не скажет Вячеслав Сергеевич, не доверит тайну допреж положенного срока объявления народу, за кого голосовать предстоит. А вот и ошибся – куратор не стал скрывать, со своим ведь дело имеет, да и с кем Яков Петрович поделиться может сведениями – то-то и оно, что не с кем, не с вражеской же разведкой… Но сначала об указах и о народе высказался, без обиняков. Политзэкам амнистия выйдет, вашей, дорогой друг, волей, и Заявление по поводу российской внешней политики зачитаете перд камерами, кое-что меняется, надо нажим ослаблять, риторику воинственную менять, перестать всему миру грозить, иначе в одночасье все рухнуть может, так и сказал: “мы не хотим, чтобы обвалилось вдруг…”

– Выходит, действовать будем в либеральном ключе? – переспросил Яков Петрович.

– Либералы не при чем. Знаете, русский писатель замечательно высказался: “Паровой котел устроен так, что может выдержать большое давление пара. Но стоит плотно запереть все предохранительные клапаны, то котел несколько времени продержится , а потом непременно взорвется и опрокинет труп машиниста на груду трупов его друзей”. Кто сказал, знаете?

– Не имею представления.

– Достоевский, Федор Михайлович. Журнал с братом издавал “Время”, фраза оттуда. Мы же не хотим быть убитыми осколками взорвавшегося котла, верно? Потому и нужно периодически пар стравливать, сейчас как раз такой момент… Яков Петрович, поймите, мы не боимся бедствующего народа, что на площади выхлестнет, никуда он не выхлестнет, народ наш вполне управляемый, голову ему задурить ничего не стоит, ему и дурили благодаря телевидению. Ящик – чудовищная, разрушительная сила, пострашнее атомной бомбы, я бы на месте ЦРУ изучал наш опыт досконально, мы здесь впереди планеты всей. Если бы у Геббельса был ящик, с немцами справиться было бы куда труднее. А народ наш замечательный, другого такого не найти, кто сказал, не помню: русские сгнили, не успев дозреть. Гадкая фразочка, но точная, поди поспорь.., и вообще, мы народ не слаборазвитый, мы народ, неправильно развитый. Контролировать его необходимо, направлять, путь указывать, чтобы не заблудился. Русский человек ведь как ребенок, без присмотра оставлять нельзя – непременно набедокурит, нашкодит.

Яков Петрович ушам не верил – никогда куратор не говорил с ним с такой обескураживающей откровенностью; за подобные высказывания в кутузку запросто можно загреметь.., чистая русофобия. Хотя что ж такого вредного и опасного прозвучало: дочь Альбина на пару с хирургом куда жестче изъясняются; генералу, видно, дозволено, да и не с чужим говорит.

Вячеслав Сергеевич продолжал, шумно прихлебывая чай:

– Мы перессорились со всем миром, в самоизоляции, а это, по сути, капитуляция, добровольно в угол себя загнали, нами на Западе детей пугают, а ведь нам все равно жить вместе; у американцев поговорка есть: можно развестись с мужем, с женой, но нельзя развестить с соседом. Понимаете, какая петрушка…

И резким движением сбросив с плеч простыню, как боксер освобождается от халата перед началом поединка:

– ВВ не просто так пропал, растворился во времени и пространстве, его исчезновение – шанс повернуть движение страны в правильном направлении, раньше надо было, но решимости не хватало, страх обуял. Мы берем всю ответственность на себя, так как являемся истинными патриотами; патриотизм – не в ненависти ко всем соседям, ближним и дальним, а в любви к родине, желании вылечить ее, занедужившую – извините, что говорю банальными клише, но по-другому не могу выразить мысль.

– А кто это – мы? – выдавил из себя Яков Петрович. – Неужто человек, на которого ставка делается, преемник то есть, неужто он либеральные ценности исповедует, намерен круто ход жизни поменять, реформы всякие проводить и прочее? Кто он, спаситель? Так просто сменить власть и посадить на трон либерала… Не получится, попытка с негодными средствами, народ, о котором вы только что говорили нелицеприятно, не захочет, не позволит.

– Не позволит? – с ехидцей произнес генерал. – Может, еще и не проголосует?.. Народ никто спрашивать не будет, однако и либералов никто во власть возводить не собирается – надо безумцем быть, чтобы на такое решиться. Пьеса по ходу действия меняется, смена декораций, часть актеров покидает сцену, на смену новые приходят, из резерва, который никогда не скудел – не зря ведущих программ на ящике находим других, крышка котла слегка приподнимется, а потом, уверяю, опять опустится, а править по-прежнему будем мы – органы, только уже другие люди, понимающие, что страна пошла вразнос, призванные спасти ее ради собственного блага, ну и, конечно, народа, хотя не уверен, что ему это нужно; не ВВ поставил народ раком, а народ жаждал иметь такого правителя, он и появился… Однако при нем все медным тазом накрывается, вот мы и выруливаем на другую колею, тоже ухабистую, но надежду дающую на спасение…

– Так кто же спаситель, преемник? – упрямо гнул свое Яков Петрович.

Куратор помедлил с ответом, отвел взгляд, словно не к нему обращен вопрос, достал из баночки чайной ложкой клюквенное варенье, положил в рот, посмаковал, прежде чем проглотить.

– Вам имя его знакомо, возможно, встречались, не из ФСБ, не чекист, что важно для реноме, но с нами давно связан, финансист, крепкий менеджер, жил и работал некоторое время за границей, вполне вменяемый, управляемый, без мания величия, пока, во всяком случае. Большего сказать не могу – дождитесь начала декабря. Уясните самое важное: власть по-прежнему у нас, ни с кем делиться ею не собираемся.

12

Жизнь Якова Петровича в оставшиеся до выборов месяцы вряд ли можно было назвать благополучной: к неопределенности в ближайшей перспективе  его положения примешивалось гнетущее одиночество. Впервые, может быть, за период службы он по-настоящему тосковал по семье, с которой виделся гораздо реже, нежели раньше. Куратор, чувствуя его состояние, попытался полечить традиционным способом…  – нет, не водкой, подопечный генерала был не по этой части, но вот по другой… – генералу, безусловно, доложили о былом увлечении Двойника – Настене, и он принял меры.  В одно из кратких посещений  Валдайской Резиденции Якову Петровичу неожиданно представили симпатичную девицу, начальник личной охраны сказал, что подарок генерала, так и сказал – подарок;  девица оказалась веселой, разбитной, степень развязности не превышала нормы, была она невысокой, ядреной, в теле, но без лишних килограммов, в общем, то, что надо, однако настроения  развлекаться не было, кое-как, без удовольствия, провел с девицей час, и снова охватила тоска, горше и сильнее прежней.

Перед женой он не испытывал угрызений совести – спали они в последнее время крайне редко, да и времени на интим отпускалось Двойнику весьма скупо, Кира Васильевна вполне обходилась без этого, во всяком случае, они не обсуждали щекотливую тему и не стремились изменить ситуацию;  женившись без любви, а просто по необходимости, Яков Петрович и в жене не замечал особого желания обладать любимым человеком – даже в самом начале их отношений жена не проявляла активности, достаточно холодно выполняла супружеские обязанности  и не более.  Тем не менее, отношения между ними всегда были ровные и спокойные, взаимно уважительные, ну а любовь… живет же подавляющее число супружеских пар без этого чувства, ища утехи на стороне… Кира Васильевна была заботливая мать и замечательная хозяйка, касаемо же темперамента, страсти…, ну, не обладала, что ж поделать…, или он не сумел разжечь костер.

Он хотел видеть семью, особенно дочь, и напрямую заявил  об этом Вячеславу Сергеевичу, тот не возражал;  в голове Якова Петровича родилась идея пригласить домочадцев, включая Альбининого дружка, в Ново-Огарево, повозить по необъятной территории на джипе с номером 007, показать красоту, великолепие, роскошь.., поразмыслил и сам отверг – как, интересно, объяснит им, что все здесь теперь принадлежит ему, включая здание для официальных встреч, рабочий кабинет, спальню, тренажерный зал, бассейн,  гостевой дом с кинозалом, теплицы, птичник, конюшню, часовню… А куда настоящий Хозяин подевался, что с ним, почему Двойник всем распоряжается как своей собственностью? – поди ответь, нет внятного ответа.

И мучительной, сродни фантомной, болью отозвалось: он всего лишь временщик, все здесь временное и он сам – тоже.

Он отдал распоряжение охране  готовиться в ближайшие выходные к выезду в дачный поселок на Истре и сообщил адрес, не сказав, к кому едет; по выражению лица личного телохранителя понял: тот вовсе не удивлен причуде  ВВ, и не такое, по рассказам его предшественников в Службе охраны,  бывало,  однако Яков Петрович уловил  новый оттенок – глаза бодигарда понимающе улыбались; мелькнуло: он знает все, для него я никакой не ВВ, а бывший Двойник, который непонятно сколько еще пробудет в новой роли…

Договорились обойтись без лимузинов и десятков соглядатаев, дабы не пугать обитателей поселка, на этом настоял Яков Петрович; в субботу утром кортеж из трех бронированных “Мерседесов” и джипа в сопровождении двух машин автоинспекции двинулся по перекрытой трассе в направлении Истры. Домчались быстро,  через полчаса Яков Петрович уже всходил по крыльцу с резными перилами в дом, где его встречали заранее оповещенные жена, дочь и сын с семьями, только Альбинин дружок отсутствовал – она сказала, он в командировке.  Дача отапливалась, внутри было тепло, из кухни доносились вкусные запахи печеного; сели в гостиной за раздвинутый стол, уместились все, включая внуков, Яков Петрович раздал подарки, Кира Васильевна  поставила закуски, пироги с кислой капустой и картошкой,  сладкое, на столе появились коньяк и вино. Выпили за встречу, Альбина не преминула заметить – долгожданную, разговор вился лентой, то взмывал вверх, то безмятежно ложился у ног, Яков Петрович оттепливался душой, уж и не помнил, когда пребывал в таком состоянии. Выспрашивал внуков, нравится ли им в детских садах, научились ли читать, Петя доложил, что читает свободно и умеет считать до тысячи, Андрюша и Ниночка прочли  стишата про  зверей, дед растрогался.  К полудню выглянуло солнце, внуки после чая пошли гулять в сопровождении жены Владика, взрослые перешли на отапливаемую остекленную веранду, Яков Петрович чувствовал на себе испытующие взгляды, особенно Альбинин, сейчас затеется разговор,  последуют неизбежные вопросы – как-то все вокруг меняется, да так быстро, что не уследишь и не поймешь, что к чему,  куда все катится.

Сын  высказал мысль: похоже, ВВ начал прозревать, раз такие указы кует, жаль, поздновато, когда с властью распрощался;  а раньше не мог, возразила Альбина, он же и его камарилья были уверены, что пришли навсегда, сейчас страх обуял и понимание, что власть их не вечна, шатается, как почва при подземных толчках; знаете, кошки, собаки и некоторые мелкие зверушки раньше других паникуют, потому что чувствуют надвигающееся землетрясение.

Хирург отсутствует, однако вроде как с нами за столом – режет дочка правду-матку в его духе, как ее понимает, отметил Яков Петрович, и это не вызвало в нем внутреннего протеста.

– Что твои коллеги говорят, куда страна идет, может, демократы скоро в Кремле и на Старой площади окажутся? – намеренно поинтересовался у Владика.

– Ты, батя, шутишь? Какие демократы, откуда им взяться? Разве что из-за кордона  выписать, того же Михал Борисыча… Только ему въезд закрыт. Наши  считают: указы новые – уловка, народ маленько успокоить, нельзя все время прессовать, надо дать чуток пошевелиться, ну и с Западом попробовать договориться, а то санкции задолбали. Цены за баррель ниже некуда, чтобы бурить на шельфе, оборудование необходимо, а где его взять – только у американцев, британцев, а те не дают.  Пока что мне опять зарплату урезали и бонусы. Топ-менеджеры, те себя не обижают,  по-прежнему миллионы гребут.

– Слухи ходят – нефтянка вообще загибается.

– Ну, слухи о нашей смерти преувеличены, тем не менее, увольнения полным ходом идут.

Если работу потеряет, не к кому за помощью обращаться  – Атеистовича нет, подумал машинально и тут же одернул себя:  сын Верховного Властелина и без работы? Смешно… С другой стороны, какой я ВВ – так, временно исполняющий обязанности.

Значит, уловка.., мысленно вернулся к словам Владика.

– А кто, по-твоему, президентом станет?

–  Почем я знаю… Ты, батя, ближе к власти, мы от тебя хотим прогноз услышать.

– Кого назначат, того и выберут, неужели не понимаешь? – накинулась на брата Альбина. – Навального сейчас выпускают  по амнистии, он все равно баллотироваться не сможет – уголовное прошлое.

– Сможет, когда погасит судимость, а на это лет десять уйдет, – возразил Владик.

– Вот и я о том же – не сможет. А другие, кто заранее объявляет о намерении – болтуны и ничтожества.

– Все без исключения? – спросил Яков Петрович.

– Я личностей не вижу, да и власть личность не допустит, пригребется обязательно к чему-нибудь.

Он  хотел было назвать имя, произнесенное куратором в бане, но воздержался.

Альбина выпила коньяк, закусила лимоном и обвела сидевших долгим оценивающим взглядом, словно решала, можно ли доверить им то, что собиралась высказать.

– Изоляция изнурила, мы обессилены,  воевать со всем миром кишка тонка, денег ни на что не хватает, но страна в таком виде может управляться кем угодно еще немало лет. Ну, режим, конечно, немножко поменяется, украинцев наконец-то оставили в покое, живут как хотят, с американцами попробуем какие-то отношения наладить, а в целом… та же бодяга, с маленькими просветами.

– Дочка, откуда такой пессимизм? Столько лет Россия одним человеком управлялась, теперь другой придет, неужели все как прежде.., – Кира Васильевна встала, чтобы убрать грязную посуду, и остановилась с тарелками в руках.

– Я же говорю – режим поменяется, но не кардинально, новые силовики придут, которым тоже пожить по-человечески захочется, миллионы захапать, виллы построить, деток в Лондоне поучить.

– Сталин умер, Никита пришел, и сразу оттепель наступила, так и сейчас может произойти.

– И сколько та оттепель просуществовала? Лет восемь, не больше. А что потом, мама, ты хорошо помнишь?

– Я в шестьдесят четвертом родилась, как я могу помнить…   Ну, бровастый пришел…

– Вот именно. Сейчас никакой оттепели не предвидится, капельку народ согреют и снова на мороз. Народу не оттепельнужна, в гробу он ее видел, ему жратва нужна подешевле, чтоб карточки чем отоварить было, и зарплаты повысить, пенсии, а денег-то нема. Тебе, мама, на пенсию через три года, теперь женщины в шестьдесят три выходят, какая пенсия у тебя будет? Ты на нее сможешь прожить? То-то и оно.  Мы с мамой две нищенки – доктор и училка. Если бы не отец и не его редкая (хмыкнула) профессия, труба  нам.., но не нефтяная, – сострила и  хлопнула брата по руке.

Владик налил полную рюмку коньяка и залпом выпил.

– Не пей, тебе машину вести, – остерегла Кира Васильевна.

– Светка поведет, мы договорились. Могу я выпить раз в жизни по случаю приезда отца… Не часто видимся, в последнее время совсем редко. Кстати, что с твоей работой будет, не станешь ли безработным, на пособии? – и он захохотал, довольный шуткой. Никто его не поддержал.

Вот и у сына в голове то же самое крутится,  подумал Яков Петрович, а ведь не знает, что стряслось в стране, в каком я особом положении, из которого нужно выпутываться, выход искать, но есть ли выход этот…

Альбина решила не отставать от брата и тоже выпила полную рюмку.

– Сколько людей могли бы его остановить, но не остановили, – слегка осоловело, с вызовом. – Каждый раз встречались  ему люди, которые на сделку с совестью шли. И так – до Кремля. Последнюю сделку Борис Николаевич.., наверное, в гробу, не переставая, вертится… Помните, была такая старушка, депутат питерский Салье Марина, ну, старушкой она не всегда была, но запомнилась почему-то старой, так вот она говорила: “Не допускайте компромиссов с совестью – потеряете все”. Она про ВВ все знала, даже больше, чем он сам, досье ее про его делишки в Питере лет на двадцать лагерных тянуло, но отмазали  от уголовки дружки-приятели и просто без совести и чести начальники… Старушка давно померла, последние годы в деревне с сестрой жила, подальше от ока государева. Удивляюсь, как он ее не уконтрапупил в отместку…   Главная мысль ее завещания, читала об этом:  нужно вспомнить, кто, когда и за сколько свою совесть продал и расстелил красный  коврик для ВВ.  И что теперь – уйдет на покой, на полное гособеспечение, наконец-то денежки свои немеренные начнет тратить. Его судить надо за все…

Яков Петрович слушал и ни один мускул в лице не дрогнул; наедине с собой он постоянно думал над этим, но надо было случиться тому, что случилось, чтобы увидел разверзшуюся бездну, в которую ступил одной ногой, невидимая сила притяжения удерживала ногу, не хватало сил выдернуть и бежать от края бездны сломя голову.

Он поднялся из-за стола и вышел наружу, воздух обдал волной пряной свежести, невестка с детьми играла в мяч, он присоединился, Ниночка и мальчишки бегали взапуски, он пробовал соревноваться, ловил их, тискал, целовал,запыхавшись, останавливался, закатывался смехом счастливого человека, отринувшего тяжелые мысли, но стоило оглянуться, как наметанным глазом видел пару прятавшихся за обезлиственными деревьями фигур, и тут же возвращался в пугавшую неопределенностью реальность.

– Отец, на пару слов, – попросила дочь, и они уединились на опустевшей веранде; стало прохладно, надели куртки, Яков Петрович – свою любимую старую  джинсовую, на подкладке, из того времени, словно специально дожидавшуюся на даче напоминанием о минувшей жизни вне Резиденций.

–  Что происходит? –  с места в карьер, натянув поводья, взяла дочь. – По  зомбоящику наблюдаю ВВ, нечасто, к счастью, балует своим появлением, однако ж раз в неделю непременно. И указы его какие-то странные, непохоже на него вдруг поменяться, таких и могила не исправит. Я что-то подозревать начала, специально вглядывалась в экран, ловила  оттенки выражения, ужимки, манеру банальности произносить – и знаешь, к какому выводу пришла? Не он это, все время, постоянно – ты, я же твоя дочь, кому как не мне отличить…

– Ну и что? ВВ не в лучшей форме, нездоров, иначе хрен бы кто заставил его на покой уйти. Вот у меня и прибавилось работенки.

– А что у него, рак?

–  Понятия не имею, об этом не принято говорить.

– Не лукавь, отец. – Все-то ты знаешь. Неужто болезнь так далеко зашла, что ВВ сам ни разу не появился в зомбоящике, а везде ты…

– По поводу болезни, поверь, не имею никаких сведений.

– Слушай, его же хорошие доктора осматривали, и не только наши, он о здоровье своем пекся, намеревался жить сто лет на нашу голову…  Внезапно ничего случиться не могло, рачок  бы на ранней стадии выявили, тестами разными, я же медик, знаю, аппаратура в Кремлевке западная, самая передовая.

– Не в курсе, честное слово.

– А у меня подозрение – не в нездоровье дело, просто отстранили его от власти, очень уж хреновые дела… Помнишь старый анекдот? Два червя, папа и сын, вылезают из задницы на поверхность, солнышко светит, зелень всякая, воздух свежий, в общем, благодать, сынок говорит: “Папа, смотри как красиво, как хорошо здесь…” А папа отвечает: “Да, сынок, но там наша родина…” Чтобы народ успокоить и попробовать вылезти из этой самой задницы, понадобится новый ВВ, его и изберут вскоре. Кто бы ни был, Иванов, Петров, Сидоров – ничего в сущности не изменится, ну, признают ошибки, на предшественника, которого народ наш убогий восхвалял столько лет,  все свалят, как у нас принято, попластаются перед Западом, попросятся назад, а по сути – то же самое, только припудренное.

Яков Петрович молчал, а про себя: дочь умная, все просекла, и не она одна такая, многие, наверное, понимают;  и выпадом на рапире, перебоем в пульсе, авантюрным посылом  – открыться, рассказать правду, доверить дочери то, что за семью печатями, но что все едино придется распечатать, сорвав сургуч.

Альбина в первое мгновение ошалела, глаза округлились, замерла  с приоткрытым ртом.

– То есть… как… исчез? Куда? И никаких сведений?

– Никаких.

– И сколько уже времени прошло?

– Считай, со дня рождения мамы, когда меня затребовали срочно в Москву.

– Это ж два с лишним месяца страну и мир наебывают… Во дают…

Альбина ругалась только в минуты особого напряжения или злости, Яков Петрович знал.

– И чего ж дальше будет? – в голосе растерянность. И рассуждая сама с собой: – Выберут нового президента, а тебя куда.., ты им не нужен, копировать некого и незачем, одно из двух – либо ты до определенного момента будешь угасающего старца  изображать, хотя и не так уж стар он вовсе, слоняться на выделенных тебе госдачах, сочинять мемуары, либо вскоре после выборов устроят тебе пышные похороны, чтоб больше не маячил, не возбуждал в народе нежелательные воспоминания, предадут земле на мемориальном комплексе в Мытищах и на том история ВВ и его гениального Двойника закончится…  Отец…, – и она зарыдала.

Он успокаивал дочь, целовал в волглые щеки, приговаривал давно забытые нежные слова из ее детства, которыми утешал, когда Аля простужалась и температурила; а у самого на душе кошки скребли – дочь высказала многое из того, о чем он все настойчивее задумывался в своем одиноком пребывании  в Резиденциях, где  совсем еще недавно царил человек, для которого избыточное великолепие дворцов  по сию пору

служило компенсацией за годы убогой жизни, когда он  дворовым пацаном гонял крыс по подъездам.

–  А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом, да, видно, нельзя никак…

– Ты это о чем? При чем здесь пирог?

– Это я так, стихи вспомнила. Зачем ты ввязался в эту авантюру.., я предчувствовала – добром не кончится.         Служить дракону – значит, уподобляться ему и в конце концов пасть жертвой.

– Что ты меня заранее хоронишь, тоску нагоняешь? На душе погано, а тут ты со своими предчувствиями.

Альбина пришла в себя, вытерла размазанную тушь, заговорила тихо, нутряно и будто отстраненно от того, что вызвало минутами назад всплеск эмоций:

– Ты теперь – власть, повелеваешь огромной страной, убравшие ВВ, а его убрали, это очевидно, обязаны тебе беспрекословно подчиняться, для них смерти подобно, если все вскроется, так вот, тебе терять нечего – припугни их, дай понять, что им крышка, если ты рот откроешь, используй это время для полезных действий во благо общества, не бойся ничего…

– Да они отравят меня, или пристрелят, имитируя теракт, да мало ли способов избавиться!

– Не посмеют. Ты им пока нужен, иначе их спросят: а где настоящий ВВ? Убили?  А можно пресс-конференцию собрать и сообщить правду. Можно утечку организовать, так, мол, и так, а я западным корреспондентам смогу подтвердить.

Альбина не в себе, несет околесицу – для Якова Петровича было очевидно. Это шок. Какая пресс-конференция, кто ее позволит провести, он же ни шага ступить не может без ведома куратора, они не дураки, держат его на коротком поводке – на всякий случай, чтобы не выкинул какой-нибудь фортель. Дочь, бедняжка, не понимает… И зачем ей признался.., клял себя.

Покинул он дачу в растрепанных чувствах, Альбина взяла себя в руки, улыбалась, шутила, никто не догадывался об их разговоре – на прощание обняла его, крепко прижала и вышептала в ухо: “Ничего не бойся…”

13

В начале декабря Совет Федерации объявил о назначении выборов, всего в борьбу вступили шесть кандидатов, главный, которого в прессе сразу же стали называть будущим Преемником, был выдвинут “Единой Россией”.  Имя его не было особенно на слуху, но и неизвестным широкой публике  его нельзя было назвать: финансист, менеджер, занимал крупные посты в госкорпорациях, несколько лет провел в штаб-квартире МВФ в Вашингтоне, имеет устоявшиеся связи с западными бизнесменами, в последниее время занимал пост первого вице-премьера. Его прочили в премьеры, но в свете нынешних, переворотивших привычные представления событий для него открылись иные, куда более высокие горизонты.  Сравнительно молод, 55 лет, не служил в органах (на это особенно напирали в статьях и телерепортажах), а то, что питерский – так не все ли равно, где родился и жил до переезда в столицу, главное, деловой, практик, а не записной думский болтун.

Позвонил новый руководитель Администрации президента, как и его предшественник – тоже генерал ФСБ, сослался на куратора и попросил Якова Петровича встретиться с будущим Преемником – напутствовать, обсудить первостепенные задачи. Разговор  не более часа, телезапись – первые десять минут. Потом и Вячеслав Сергеевич вышел на связь, обсудили, о чем нужно говорить, а что можно опустить, Яков Петрович попросил разрешения не довольствоваться бумагами пресс-службы, а подготовиться самому, используя разного рода записи, так сказать, для более точного следования образу. Куратор помялся и разрешил – “только не переусердствуйте с цитатами из Властелина …” Он дал добро на форму одежды – рубашку без галстука, вождь может позволить себе отступление от строгих правил этикета, ибо не очень здоров, и это послужит лишним напоминанием.

Встреча, которой придавалось особое значение, состоялась в кремлевском кабинете ВВ, Яков Петрович чувствовал себя здесь неловко, неуютно, все было непривычным:  и стол, над которым герб страны,  флаг государства и штандарт Верховного Властелина, и письменный прибор из тяжелого зеленого малахита, и компьютеры со светящимися экранами,  и телефонный коммутатор с пультом управления, и даже горшочек с кустистым цветком, прежде умиливший…  – не то что Ново-Огарево, где обжился за эти месяцы. Он волновался, чего с ним редко происходило, то есть волнение присутствовало всегда, но он мог его унять, сейчас  же слегка взвинченное состояние не исчезало.

Все было готово, операторы федеральных телеканалов заняли положенные места, камеры настроены, первым в кабинет вошел Преемник, перед Яковом Петровичем раскрылась дверь, и он проследовал валкой походкой в свой кабинет, чужой и холодный.

Они поздоровались, гость оказался более высоким и худым, нежели представлялось, Яков Петрович жестом указал на стол для переговоров, расположенный ближе к  широкому окну, куда лениво вползал кисловатый сумрак декабрьского  утра,  поглощаемый ярким светом люстры и софитов.

Произнеся домашнюю заготовку в виде пространной тирады с пожеланием успеха на выборах и осознания высокой ответственности, возложенной на лидера такой великой страны как Россия,  Яков Петрович приготовился слушать.  Преемник поблагодарив за доброе напутствие, заверил, что приложит все силы.., окажется достойным выбора избирателей..,  страна нуждается в коренных переменах, и он возглавит работу в этом направлении… – голос у него оказался молодой и звонкий. Он вглядывался в вождя, не скрывая любопытства, Якову Петровичу стало не по себе. Он перешел к той части беседы, в которой естественная самокритика не должна была  превысить  положенного градуса:

–  Мы запоздали с реформами,  связаны они с непопулярными мерами, в значительной степени пришлось бы за счет народа проводить, но мы были поставлены в особые условия – когда вокруг враги, требуется вооружаться, тратить бешеные суммы, а не об экономике думать. Они нам нарочно не дали возможности провести реформы…

Тезис звучал отчасти сомнительно, но оправдывающе в отношении вождя:  коль нам грозят войной, тут не до жиру, быть бы живу.

Преемник развил мысль, привел данные статистики, заверил: в случае моего избрания пенсии будут индексироваться, зарплаты бюджетников – тоже, на пожилых и рабочих людях экономить не будем. При этом не сказал, из каких источников будет черпать средства.

– Пенсионный возраст подрос и у женщин, и у мужчин, выровнялся, я не вижу причин для беспокойства – так во всем мире, в Америке слабый пол в 65 лет выходит на пенсию, а у нас в 63.

Якову Петровичу понравились четкие, лаконичные оценки Преемника: умный малый, недаром в валютном фонде служил – и плавно перешел к внешней политике:

– У нас такие разногласия с Западом, что так просто их не убрать. Запад нам не указ, отношения не складываются – ну и пусть, зато не лезет с советами  и поучениями… И в то же время хочу верить, что вы сможете найти золотую середину:  в Америке меньше чем через год тоже выборы президента, посмотрим, кто придет, мне кажется, пора Штатам тоже браться за ум и налаживать отношения. Без нас ведь многие вопросы решить нельзя…

Опять к внутренним вопросам вернулись:  как победить коррупцию;  Яков Петрович заметил, что не сегодня и не вчера взяткодательство родилось, веками, увы, существовало, недаром поэт Курочкин без малого двести лет назад писал: ”Взятки – свойство гражданского мира…” “Ужесточить, как в Китае, наказание, казнить или резко зарплаты повысить чиновникам, чтоб меньше на лапу брали, или вообще не закошмариваться по этому поводу –  шило в стенку и залечь на боковую, как ваше мнение?” Преемник ответил, что все равно брать будут, сколько не прибавляй денег, выход же видит в резком сокращении чиновного люда  – экономия бюджета огромная и порядка больше будет.

Коснулись разговоров о возможном раздроблении страны, кое-кто, пытаясь моментом воспользоваться, якобы жаждет из состава федерации выйти, особенно где мусульмане преобладают, однако ничего у таких желающих не получится – страна была и останется единой, а тех, кому неймется, образумят силой оружия, и народ наш силовую акцию поддержит.

Пообсуждали и проблему молодежи,  влияние телевидения на их мировоззрение. Многие жалуются на зомбоящик, как его ехидно называют – наверное, правильно жалуются.

–  В одном итальянском городе не так давно был издан эдикт, запрещающий содержать золотых рыбок в округлых сосудах. В эдикте говорилось, что это жестоко по отношению к ним, ибо дает рыбкам искаженное представление об окружающей их реальности. Так вот, ощущения и взгляды некоторых, особенно молодых, ограничены и искажены линзами, через которые они глядят на мир. Надо менять линзы, а  не мир вокруг, – заключил Яков Петрович., а Преемник брови вскинул в удивлении – не ожидал, видно, услышать такую сентенцию от стареющего и, по слухам, болеющего Властелина.

Телевизионщики закончили работу, выключили софиты, смотали кабели, можно было расслабиться. Яков Петрович отметил раннюю седину в висках Преемника, что нравится женщинам,  наверное, ходок,  в поджарой фигуре ощущалась мускулистость, гибкая сила  – вот и настала пора иметь стране  красивого, не плюгавого лидера, подумал без зависти и грусти относительно своих физических возможностей, да и при чем здесь я – ВВ по надобности, по необходимости, на время, которое истекает…

Они перешли в комнату отдыха, где был накрыт стол, и началось самое важное;  говорили с все возрастающим взаимным интересом, с доверительностью  странной, непозволительной в общении между, в сущности, малознакомыми официальными людьми – до этого один на один ни разу не общались, будущий Преемник присутствовал на проводимых ВВ совещаниях, изредка брал слово и не более того;  что же касается Якова Петровича, он мало представлял, что представляет из себя высокий поджарый человек, мелькавший изредка на телеэкране среди прочих высоких  правительственных чиновников.  Но что-то сближало их в эти минуты, побуждало к откровенности, у сидевшего напротив не проглядывали обычные у других скованность, неуверенность в разговоре с Самим, напротив, было желание говорить на одном уровне, без страха и сомнений. Чувствует себя уже президентом или иная причина?

Ни разу не общались… на поверку оказалось не совсем точным – Преемник спросил, помнит ли его ВВ по Питеру, получив от слегка замежевавшегося Якова Петровича отрицательный ответ, пояснил, что они-таки встречались в 1996-м и обсуждали избирательную кампанию Анатолия Александровича: “я волонтирил, мне и тридцати не было, помогал агитировать за мэра, вы же штаб его возглавляли, я советовался с вами, помните?”  Вопрос застал врасплох:  ни в какой избиральной кампании он не участвовал, Преемника видеть не мог по определению, ВВ наверняка бы его узнал, но я-то не ВВ, потому и не ответил сразу, а помедлил, решая, что лучше – не признать или признать знакомство.., а что если учуял Преемник и ради проверки запустил про Собчака,  а вовсе он не агитировал за мэра , а учился себе спокойно, допустим, в аспирантуре  или  работал в банке, как некогда сам Яков Петрович…  Интуиция подсказала – лучше на огрех памяти свалить, нежели попасть как кур в ощип.

Этот неловкий момент проехали, равно как и упоминание Преемником имен других окружавших в тот период ВВ людей, о которых Яков Петрович понятия не имел; разговор опять перекинулся на беспокоившее более всего – отношения сАмерикой, запутанные последними годами едва ли не фатального недоверия и в итоге полного отчуждения, с массой взаимных претензий;  Яков Петрович заметил, что   хаос в мировом масштабе явно затянулся из-за амбиций американцев, но никак не России, которую США обвиняют во всех смертных грехах.  (Ему показалось, произнес это без должной уверенности и силы голоса – сам он уже достаточно давно так не думал, а сыграть почему-то не удалось). Преемник понимающе кивнул – разумеется, амбиции непомерные, янки слишком уверовали в свою исключительность. Возможно дальнейшее ослабление влияния Штатов, однако если они утратят влияние, плохо будет не только им, но и остальным – мир раздирают локальные конфликты, войны, хотя терактов меньше стало, ИГИЛ ослаб, но еще опасен, с фундаменталистами покончить не удается – пусть уж Америка несет этот груз и дальше, Китай не в силах ее заменить, и еще долго не сможет, у нас же своих проблем выше крыши… Поэтому злорадствовать по поводу неудач американцев не стоит, если мы хотим вернуть наши отношения ну, если не к прежней норме, то хотя бы попробовать их улучшить. И вообще, пора выходить из самоизоляции… Сделав такое смелое заявление, Преемник с особым вниманием вглядывался в лицо сидевшего напротив, следил за его реакцией, но ничего явного, кажется, не углядел – Яков Петрович постарался включить все свое умение.

Размышляя о внешней политике, Преемник  подчеркнул: Украина, как раньше Грузия и Молдова, вступила  в ЕС, поэтому – новая данность – придется  в корне пересмотреть наши отношения, политические, экономические  и прочие; похоже, свивший гнездышко в Москве “Комитет спасения Украины”  доживает последние дни… Китай испытывает трудности с перегретой экономикой, от него никаких кредитов и уступок по цене газа не дождаться, нынешние бы условия выполнил и то хорошо; зато стремительно набирает силу Германия, активно сотрудничает с Польшей – именно через Варшаву влияние немцев распространяется на республики Балтии, Украину и Белоруссию. И добавим Францию,  c “веймарским треугольником” приходится считаться, как-никак 180 миллионов. И с этим Преемник согласился, произнеся фразу на немецком, заключавшую вопрос,  Двойник почувствовал по интонации;  а что он мог ответить? ничего не мог, ибо в немецком был, в отличие от Самого, не копенгаген. И вновь ощутил – собеседник тщательнейшим образом проверяет его, наверняка ушлый малый что-то заподозрил.

Яков Петрович спросил напрямую, готов ли Преемник реформировать то, что поддается изменению, понимает ли, что затронет интересы сильных мира сего, собеседник дал уклончивый ответ: четкой программы пока нет, сначала надо избраться, по возможности, в первом туре, а уж потом…

– Не сомневаюсь, вас выберут, ну и что дальше? Не стесняйтесь, давайте представим, что вы уже президент, – не отставал Яков Петрович.

– Хорошо, представим… – после короткого молчания. – Во-первых, я бы ввел должность независимого прокурора по борьбе с коррупцией. Действительно, независимого…

– Насколько это возможно при наших порядках.

– Совершенно верно. Во-вторых, заморозил бы активы новых олигархов, провел расследование, как зарабатывались деньги и в случае нарушения законов и коррупции конфисковал и передал средства в Пенсионный фонд. Есть и другие идеи, однако не все зависит от меня, – и он многозначительно посмотрел на Якова Петровича.

– Поможет ли это усилению вашей власти или ослабит ее, как вы полагаете? Для меня как для ВВ это всегда был ключевой вопрос.

– Я пока не анализировал… Но если ничего не делать, снова, как в начале 90-х, увидим грядки на опушках московских лесопарков.

…Вечером позвонил Вячеслав Сергеевич, сообщил неприятную новость – Преемник раскусил, о чем прямо заявил;  куратор успокаивал Якова Петровича: “Не переживайте, ничего страшного,  мы объяснили –  ВВ не в порядке, потому запустили Двойника, не предупредив, уж не взыщите”

Настроение Якова Петровича совсем упало.

14

Февральские дни летели неудержимо, словно подхваченные поземкой, Яков Петрович коротал долгие вечера в одиночестве, никогда прежде не воспринимаемом так мучительно-остро, утром же, если позволяла погода  и  выглядывало солнце, ходил на лыжах, ослепляемый белизной и блескучей искристостью пушистой пороши; лед открытого катка, постоянно, как напоминание о былом увлечении ВВ, очищаемый от снега, стоял нетронутый – в отличие от прежнего нынешний хозяин Резиденции на коньках не катался и шайбу не гонял.

Из Ново-Огарева он почти не выезжал, у себя принимал только по делу, почти не глядя и не читая, подписывал поступающие из Администрации бумаги, никаких гостей, единственной отрадой служили беседы с женой, детьми и изредка внуками, по телефону и скайпу.

Страна, похоже, очнулась от летаргического сна и жила в лихорадочном темпе,  Преемник колесил по городам и весям, встречался с народом, говорил много и толково, успокаивал, обещал; каждодневное присутствие на телеэкранах повышало его рейтинг – остальным пяти кандидатам эфирное время отводилось крайне скупо, в этом смысле никаких перемен не наблюдалось, так проходило при выборах ВВ.

Но появилось и нечто новое, необычное, давно забытое и вдруг воскресшее: в разных городах нет-нет и возникали несанкционированные митинги и демонстрации, ОМОН и полиция почему-то их не разгоняли, люди уже не страшились высказывать то, что держали под спудом годы правления вождя, требовали повышения зарплат, пенсий, сначала робко, потом громче и громче звучали призывы к власти дать вздохнуть, последнее относилось скорее уже не к власти, ибо избавление от сотканной Пауком зловещей паутины всеподавляющего страха зависело сейчас от них самих; не все, оказывается, было залито бетоном, закатано в асфальт, кой-где прорастали тянущиеся к солнцу травинки, их становилось все больше, уже зазеленели отдельные участки.

Яков Петрович не понимал стратегии куратора и тех, кто над ним, она шла вразрез с укорененным методом правления – не доверять народу, не предоставлять ни малейшего шанса высвободиться из пут режима – или стратегией тут не пахло, ее и прежде днем с огнем было не сыскать в действиях ВВ и его окружения, а если и просматривалась, то очевидным образом била по самой власти, загоняла ее в пятый угол – примеров уйма; речь могла идти лишь о тактике, сообразной моменту, преследующей сиюминутную выгоду. И вновь Яков Петрович вспоминал фразу о крышке перегретого котла…

Осмелившись, еще раз попросил у куратора разрешения  привезти на выходные близких, притом использовал, полушутливо-полувсерьез, свое особое положение: “Не кажется ли вам, Вячеслав Сергеевич, странным, что я, Верховный Властелин, не могу кого-то пригласить к себе домой?” Слово “семья” опустил, зачем давать повод задуматься тем, кто наверняка прослушивает разговор. Генерал поперхнулся от неожиданности и разрешение дал. Требовалось сообщить охране имена и фамилии гостей, три дня ушли на проверку, проблема возникла с дочкиным дружком, хирурга не пропустили – не зря Атеистович предупреждал о его неблагонадежности.

Яков Петрович был на верху счастья, возил на джипе взрослых и детей по территории, показывал, рассказывал, внуки выражали восторг, особенно в игровой комнате, где чего только не было, Владик и жена вторили им, Альбина хмыкала и, верная себе, подкалывала: и впрямь царские чертоги…

Дети, против ожидания, не задавали каверзный вопрос: “Деда, это все тебе принадлежит?”

Владик не преминул сообщить, что в компании опять идут сокращения и он на волоске держится. Ждал ответных слов – дескать, не волнуйся, все уладим, Яков Петрович пообещал, а про себя подумал: не хотелось бы куратора просить, Вячеслав Сергеевич – не Атеистович, нет меж ними таких доверительных отношений.

Жена ночевала в его спальне, после короткого, как по обязаловке,  соития лежала молча, горел ночник, он многозначительно спросил, знает ли она и пальцем в потолок, давая понять – комната прослушивается, отвечай не вслух, жестом, та сообразила, кивнула – знает; следовательно, Альбина просветила. Кира не из трепливых, да и понимает, чем может пахнуть огласка. И сын наверняка в курсе, как утаишь от своих…

Остаться наедине с дочерью удалось только после воскресного обеда, когда остальные легли отдохнуть. Они прогуливались по расчищенным от снега дорожкам, пробивавшийся сквозь сосны солнечный свет пятнал дорожки причудливыми тенями, говорили о том, что будет, как выборы повлияют на жизнь страны и их собственную, Альбина оценивала происходящее скептически, легкие уступки ненадолго, все вернется на круги своя; Яков Петрович не спорил.

– Зомбоящик все-таки меняется, меньше гнева в адрес пиндосов, больше о наших делах скорбных, – заметила дочь. – И о скрепах духовных потише разглагольствуют, не с пеной у рта. На патриотизме масла не спахтаешь,  не накормишь народ, зарплаты и пенсии не прибавишь, цены не укротишь… Кто-то однажды высказался: “Когда в России начинают говорить о патриотизме, значит, где-то что-то украли”… Вирши тебя прочту, слушай:  “В судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена, безбожной лести, лжи тлетворной и лени мертвой и позорной и всякой мерзости полна”…Догадываешься, о ком? О нас, грешных, о Рассеюшке, написано в разгар  Крымской кампании тыща восемьсот пятьдесят какого-то, не помню, и знаешь, кто автор? Хомяков, поэт, философ, а главное, ярый славянофил. Тем не менее, никаких иллюзий в отношении родины не имел. Вот так-то…

Яков Петрович понятия не имел ни о каком Хомякове, но стихи прослушал с вниманием и подумал:  нынче взяли бы славянофила этого за жабры и срок впаяли за антироссийскую пропаганду.  Хотя Преемник на встречах с народом вроде обмолвился – осужденных по этой статье амнистируют и саму статью пересмотрят.

Висело в морозном воздухе и не обсуждалось, чем обернется для временного Хозяина этого дивного места приход во власть Преемника, чье избрание, возможно, в первом туре, не подвергается сомнению. Никто точно знать не может, снова обсуждать оба варианта на фоне благолепия природы означало воду в ступе толочь, портить себе настроение: “еще так не было, чтоб никак не было”, употребила Альбина свою любимую гашековскую фразу.

– Ты разговаривал с Преемником, так ведь? Как он тебе?

– Умный, грамотный, проницательный, раскусил меня… Я тебе по телефону побоялся рассказать. Начал имена какие-то называть, я вроде должен их знать по Питеру, а я ни в зуб ногой; потом фразочку по-немецки загнул, я опять не реагирую, ну, он все понял… Куратор заверил – этот момент они с Преемником урегулировали… Не дадут они ему ничего хорошего сделать, даже если захочет, а он вроде стремится…

Два замечательных cемейных дня пролетели, за ними – опять пустота, тоска.

Пришла мысль сходить в театр – изредка посещал премьеры, вот и сейчас захотелось развеяться, дал задание пресс-службе, та на выбор три спектакля, увидел название одного – и ахнул: ну, конечно, только этот, с интригующим и понятным только ему одному названием – “Двойники”.  В интернете узнал: восемь лет назад привозил пьесу в Москву немецкий театр из Штутгарта, вышла сенсация, и вот немцы снова здесь.

Играли на немецком с русскими субтитрами, Яков Петрович не все понимал ( отдавал себе отчет, что не является изощренным театралом), однако действие с музыкой Шумана захватило;  главное он уяснил: спектакль по мотивам, как сказано в программке, произведений Гофмана, того самого, чей рассказ про крошку Цахес отображали много лет назад в знаменитых телевизионных “Куклах”, приводя в ярость Самого. Мираж, мрачная фантастика, мистика, в общем, бегство от реальности – а каким еще может быть двойничество, мы тоже играем спектакль, изображая тех, кем не являемся, таким образом убегаем от действительности в выдуманный мир,  думал Яков Петрович, сидя в директорской ложе в окружении трех охранников, специально расположившихся рядом и почти закрывших вождя от назойливых зрительских взоров.

Покидал театр через служебный вход, охрана перекрыла подступы, однако в толпе отсеченных металлическими ограждениями при его появлении началось мельтешение, и Яков Петрович услышал громко-надрывное: ”ВВ, тебя надо судить за все! Ты угробил страну!” Вплелось истеричное: “Убийца!” Кто-то зааплодировал, и вновь крик, почти вопль: ”Спецреймсом – в Гаагу, в наручниках!” В толпу бросились какие-то люди, кого-то выволокли, Яков Петрович не увидел остального, садясь в подогнанный к самому подъезду лимузин.

Весь недолгий обратный путь в Резиденцию было не по себе. В который раз уговаривал себя: какое отношение имеет он к тому, в чей адрес раздавалась хула, разве он оттяпал Крым и упорно, не признавая, но делая, засылал войска на юго-восток соседней республики… – никакого отношения не имеет, поэтому наплевать и забыть, он всего лишь тень Властелина, кукла на ниточках у невидимого кукловода, игравшая в случае необходимости свою роль и не более. Но вот ударило по ушным перепонкам, отозвалось нехорошим, гадким, и пришло в ум, выткался образ: словно паук, соткал Властелин чудовищную паутину, шелковые нити огромной прочности, ловчие сети, опутавшие страну, где каждая ячейка, нить, струна волокна играла свою, отведенную ей роль и служила укреплению всей сети, а в центре всего находился паук, всевидящий и всеслышащий, гарант стабильности и неизменности заведенного им порядка, но если каким-то непостижимым образом паук исчезнет, то с его исчезновением моментально улетучиватся холодящий душу многих страх, поднимают головы дотоле притаившиеся и начинают  с остервенением рвать и кромсать созданную за многие годы сеть… Таков удел всех, кто мнит – власть их безгранична, думал специальный пассажир черного бронированного лимузина, чьи запоздалые прозрения расшатывали в нем крохи прежней веры и будоражили вопросом: где же я был раньше…

Изолированная жизнь в Резиденции развила в нем склонность к рефлексии, к размышлениям, порой наивным, порой неожиданным для него самого степенью откровений. Что же случилось в последние десять лет со страной и почему случилось…, в который раз прокручивалось в голове, словно кинопроектор оживлял кадры хроники, и вызревал ответ – причина в беспредельном, всепоглощающем, мутящим разум страхе; пусть в личном кэгэбэшном деле  ВВ к числу недостатков и отнесен низкий порог страха (сам открыто признавался), то есть не боится в ситуации, когда другой на его месте улепетывал бы, смазав пятки, – в реальности наоборот: у его страха глаза были велики, вылезали из орбит. Презирал тех, кто изнутри, считал быдлом, а горстку иных, неприемлющих его, с радостью упекал в кутузку; еще больше презирал тех, кто снаружи, – лидеров-слабаков Гейропы и Заокеании; прочих, кто рядом, в ближнем круге, подкупал, и те с охотой захапывали халявные миллионы, а кто водил с Самим давнюю дружбу и оказался посноровистее – и миллиарды. И нет ниоткуда угроз, ни спереди, ни сзади, ни сверху, ни снизу, везде тишь да гладь – и внезапно, после мирных опознавательных белых ленточек Болотной площади, похожих, по его сравнению, на гондоны, и бегства вора и уголовника, ничтожнейшего президента соседней страны, изгнанного Майданом – взыграл панический страх за себя, наверное, мерещились всякие ужасы, и последовало все дальнейшее… Вот так, из ничего…

Да, страх… Отправная точка многих бед содеянных. Преступления совершаются сначала от страха, потом – от ужаса, а потом по привычке. В каждом из нас борются добро и зло – так принято считать, однако, оказывается, они не всегда соперничают, зачастую вполне мирно уживаются с молчаливого согласия самого человека.

Развивая намеченную пунктиром линию, Яков Петрович  неожиданно подумал о том, что людей можно сравнить с бойцовыми собаками – к примеру, с американским питбулем, английским бульдогом, ротвейлером или аргентинским догом. Зверюг этих ради собственной безопасности надобно холить, говорить им нежные слова, выказывать им свою любовь – собаки решительно все чувствуют – но стоит повысить голос и, указывая на чужого, скомандовать “фас!”, разнежившиеся в ласке псы мигом  прыгнут и порвут в клочья. Как легко разбудить в животном и человеке зверя, который загрызет всякого по указке хозяина…

Возвратившись мыслями к ВВ, Яков Петрович утвердил внутри себя, словно гвоздь молотком вогнал по шляпку: Сам почти не гладил общество по шерсти, не произносил нежные слова, не демонстрировал душевную приязнь – вместо этого науськивал, пробуждал злобу и ненависть к вымышленным, назначеннымврагам, считал это своей охранной грамотой.  При нем народ ожесточился донельзя – поди не признай, открылась в людях скверна, да такая, что оторопь берет. Как же так: учили доброму, светлому, человек человеку друг, товарищ и брат, а на поверку оказался тамбовский волк…

Если хочешь не знать страха, не чини зла. Зла же в нашей теперешней жизни столько, что не вычерпать, оно как кипящая вода в кастрюле норовит через край перелиться…

И сама собой всплыла молитва Верховному Властелину – бродила в Сети в конце пятнадцатого, еще до того, как Служба охраны пригласила к себе на работу сотрудника банка, как две капли воды похожего на ВВ. Яков Петрович тогда зачем-то заучил первые строки, и теперь, спустя восемь лет, воспроизвел в покуда безотказной памяти:

“К тебе, Владимир Благоверный, дерзаю вознести свой глас, очисть меня от всякой скверны, услышь меня в сей скорбный час. Прими теплейшие моленья, мой дух от зол и бед избавь,пролей мне в сердце умиленье, на путь спасения наставь…”

Нашли у кого очищаться от скверны…

Самые первые мартовские дни неотступно думал, обкатывал, ощупывал со всех сторон как нечто вещественное, пытаясь доискаться до истины: за годы двойничества Яков Петрович по идее должен был перенять особенности характера, привычки, вкусы, желания ВВ – скажем, привередливость в еде, страсть к обладанию женщинами как противоядие от комплекса коротышки (недаром считал, что каждый настоящий мужчина призван домогаться женщины, а та – сопротивляться, далее как в любимом самбо – кто кого), злопамятность (не мог простить двухметровому грузину-президенту уничижительное прозвище – лиллипутик); укрепиться в ненависти ко всему, что ненавидел ВВ, и полюбить то, что любил Сам; с ненавистью было ясно, понятно, а вот с любовью… чему поклонялся Властелин, что вызывало в нем восторг и вдохновение, преклонение и жертвенность, обожание и трепет… – с этим был афронт, Двойник не чувствовал, что эти качества хотя бы изредка проявлялись. Возможно, он ошибался, любому человеку, даже самому испорченному, подлому, мерзкому, жестокому и беспощадному, ведомо чувство любви, только предстает оно в причудливых, изощренных формах, недоступных для понимания.

Так вот, ни особенности характера, ни привычки, вкусы, желания ВВ не нашли в Якове Петровича отражения, он не был переимчивым, нутро Властелина никоим образом не передалось Двойнику, не поселилось в нем, словно натолкнулось на иммунитет к заразной болезни. Он бесподобно, гениально копировал внешнюю оболочку, лишь имитируя наполнение ее, как воздушный шар гелием, злыми газами, раздирающими оболочку изнутри.

…До выборов оставалась неделя, в воскресенье Якову Петровичу предстояло дать давно обещанное интервью корреспонденту CNN, это выглядело жестом, знаком, посылом пиндосам, которых зомбоящик больше так не называл (велено было); круг тем заранее был очерчен и согласован, однако могли прозвучать и каверзные вопросы.

Накануне стала  грызть, как приступ подагры, неотступная тревога: что с ним будет. От шагреневой кожи оставалась совсем малость, выборы и инаугурация неотвратимо приближались, а с ними решалась и судьба Двойника, никому не нужного и, Яков Петрович понимал, опасного: присутствие всем известного, напитанного ботоксом лица, любимого и ненавидимого (известно, от любви до ненависти один шаг) может восприниматься неким вызовом: кому ты нужен, бессменный правитель, надоел, поди прочь, с глаз долой! И будет жить-поживать на покое не под своим именем персональный пенсионер с сотней-другой миллиардов в загашнике, которых на самом деле нет, то есть они существуют, но воспользоваться ими мог, но не успел только тот, кто бесследно исчез в конце августа 2023-го, и парой госдач, не таких шикарных, как Ново-Огарево, Сочи или Геленджик (их отнимут), но вполне достойных для проживания такой великой, богом посланной личности, обладающей гарантиями неприкосновенности. Суд в Гааге будет требовать его выдачи и постоянно получать отказ, что автоматически сделает ВВ невыездным. И до конца дней будет Яков Петрович играть чужую роль, и похоронят его с помпой на мемориальном кладбище, и напишут на могильном граните чужие имя, фамилию и отчество, и приходить к нему дети и внуки будут, страшась произносить имя подлинное…

Так выглядел лучший вариант, другой представлялся совсем иным:  вскоре после выборов что-то с ним случится, мрачный старец в рубище Харон перевезет его через подземную реку,  чтоб больше не возникал, не возбуждал в народе нежелательные воспоминания, и на том (дочь права)  закончится история ВВ и его гениального Двойника…

Но и в том, и в другом случае известное о Властителе (а известно все, только скрывается, плавает ошметками) обрушится водопадом нечистот, с деяний его, громких и победных, соскоблят глянец,  и предстанет правда, от которой содрогнутся даже заскорузлые души, которые ничем не проймешь, и сбудется пророчество зловредного романа – вздох облегчения, который (Яков Петрович помнил наизусь,  как стихи) исторгнут не только живые, одушевленные обитатели огромной страны, но, казалось, почва, вода, воздух, деревья, строения, звери, птицы, рыбы, насекомые, у этого вздоха не будет имени, пола, возраста, адреса, он будет безымянным, принадлежавшим не кому-то отдельно, а всем вместе…

Яков Петрович видел лица близких, в воображении своем крепко обнимал и целовал, словно прощался, и звучало вышептанное дочерью “Ничего не бойся…”, звучавшее набатным колоколом.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Сообщения крупнейших агентств мира

Пометка “Срочно!!!”

4 марта 2024 года президент России, подавший в отставку в конце августа прошлого года, принял в своей загородной Резиденции Ново-Огарево специального корреспондента CNN и в самом начале интервью сообщил сенсационную новость: он является не лидером страны, а его двойником. Подлинный Верховный Властелин, правивший Россией почти четверть века, внезапно исчез в конце августа прошлого года при невыясненных обстоятельствах. Возможно, его уже нет в живых.

Таким образом, по мнению двойника, назвавшего себя Яковом Петровичем, произошел государственный переворот.

Никаких других подробностей журналист CNN не сообщилПо новостным телепрограммам десятков стран мира была показана двухминутная запись беседы, свидетельствующая о подлинности признания т.н. двойника.

В ответ на обращения мировых СМИ в кремлевскую Администрацию ее представитель заявил, что о факте исчезновения Верховного Властелина властям ничего не известно и начато расследование.

Связаться с т.н. двойником в понедельник 5 марта журналистам пока не удалось.

Конец

http://za-za.net/ischeznovenie-roman/

Content

Гай Давид Исчезновение