Юлия Климова

Гнездо для стрекозы: дилогия

Художественное оформление серии С. Груздева

В книгу включены два романа Юлии Климовой, выходившие под названиями «Бешеные страсти» и «Смейся, Принцесса!»

Бешеные страсти

Глава 1

Обычный день в доме Ланье

«Он целовал меня, и я отвечала… Он целовал, и я отвечала…» – эта мысль проводила меня до двери, заставила оглянуться на Тима три раза, отозвалась щекоткой в животе, повела по ступенькам вверх и, как только я улеглась на кровать, залезла под подушку. До утра оставалось несколько часов, я сомневалась, что засну, но в тот момент хотелось неподвижно лежать и блаженно улыбаться. Я просто не смогла бы сидеть или ходить – тело немело, мышцы превращались в тряпочки, а из груди вырывались счастливые вздохи. Бывает ли лучше? Вряд ли.

– Он целовал меня, и я отвечала… – прошептала я, глядя на потолок.

Наши отношения начались недавно или, может, правильнее сказать – они начались сегодня. Ночь. Дом Ланье спит. А я наконец-то чувствую себя счастливой. Скорей бы наступило утро, пусть комната наполнится солнечным светом и придет время встать, одеться и отправиться завтракать. Я шагну на мягкий ковер, спущусь по лестнице на первый этаж и сверну в столовую, где меня будут ждать Эдита Павловна – моя грозная бабушка – и Нина Филипповна – моя добрая тетя. На столе, покрытом белой скатертью, будут стоять белые тарелки, белые чашки с блюдцами и широкие прозрачные стаканы для воды, будут лежать ножи, вилки и льняные салфетки. Внесут рисовый пудинг, блинчики с яблоками и корицей, нежные рулетики с курицей или омлет с грибами… Но я знаю, аппетит не шелохнется в животе, не издаст настойчивого кашля и не толкнет меня в бок. Если я и потянусь к одному из блюд, то лишь для того, чтобы не поймать вопросительный и строгий взгляд бабушки – Эдита Павловна не любит, когда я нарушаю установленные порядки и улетаю в облака (там я могу позволить себе слишком много запретного…). Но этим утром я вряд ли съем что-нибудь. Теперь, наверное, я буду думать о Тиме двадцать четыре часа в сутки. «Маленькая моя Ланье» – вот как он меня называл. О, Эдита Павловна не поверила бы собственным ушам, если б услышала это, и, конечно, она приняла бы меры… На земле стало бы на два человека меньше, а на ближайшем кладбище – на два холмика больше… И все потому, что Тим – бабушкин служащий (шофер и заодно помощник по многим хозяйственным вопросам), а я – «белая кость», одна из наследниц богатства Ланье. Такие маленькие несовпадения Эдита Павловна, мягко говоря, не одобряет. «Нашей семье принадлежит весь ювелирный мир. Принадлежит вместе с потрохами, прошлым, настоящим и будущим» – слова Коры (еще одной моей тети, увы, не такой доброй, как Нина Филипповна). Иногда эти фразы всплывают в памяти, и дышать становится тяжелее.

Раньше у нас с Тимом были приятельские отношения, он приезжал в частную школу, где я училась, и привозил гостинцы от Эдиты Павловны. Мы гуляли, болтали ни о чем и расставались без каких-либо охов и вздохов. Я и не догадывалась, что нравлюсь ему, а в моем сердце тогда жили чувства совсем к другому человеку… Так случается иногда. А может, и часто.

Успешно окончив школу, я вернулась в дом Ланье. Чужой мне по сути, потому что детство я провела в деревне (после гибели родителей меня практически изгнали из семьи, а потом вернули обратно[1]). Бабушка всегда контролировала и планировала мою жизнь, но я росла, и мой характер медленно, но верно претерпевал изменения. Тим был рядом, и часто всего несколько его слов успокаивали меня, перечеркивали отчаяние и заставляли смотреть на большие и маленькие катастрофы легко. Из тощего богомола я превращалась в девушку. В девушку, способную наломать немало дров…

«Ты мне очень нравишься», – однажды сказал Тим, и с тех пор наши судьбы стали сближаться. Я неожиданно поняла, что скучаю по нему. Память все время предлагала кусочки наших встреч, и они плыли передо мной, точно лебеди… О, какие картины рисовало мое воспаленное воображение, как стучало сердце и как медленно тянулись дни! Холодный дом бабушки не мог поделиться и каплей тепла, зато взгляд Тима согревал и дарил надежду…

* * *

Как я и предполагала, к завтраку спустились не все. За столом сидели я, бабушка и Нина Филипповна. Моя вторая тетя, Кора, дядя Семен Германович Чердынцев и двоюродная сестра Валерия отсыпались после торжества, устроенного рекламной компанией «Браво-Бис». Утомленные всеобщим весельем, впечатлениями, дорогими винами, закусками, десертами и танцами, они вернулись лишь под утро и теперь наверняка видели красочные сны. Мне почему-то казалось, что эти сны должны быть нервными, с постоянно сменяющимися кадрами.

– Я рада, что мы уехали раньше, – произнесла Эдита Павловна, посмотрев на пустующее место Коры. – У нас день начался должным образом.

Мы с Ниной Филипповной обменялись быстрыми взглядами и вернули внимание пудингу. Но я потеряла аппетит из-за Тима, а она – из-за Льва Александровича Бриля, нашего семейного врача. Так что есть у нас получалось плохо, зато мы достигли совершенства в построении холмиков из риса и брокколи. То построим, то разрушим, то построим, то разрушим, и так до бесконечности.

– Сегодня всем лучше немного отдохнуть, – тихо произнесла Нина Филипповна и положила вилку на тарелку. – Мама, возможно, вечером я прогуляюсь… – Она замолчала, выпрямила спину и коротко вздохнула. Смятение и смущение моей тети были очевидны, но Эдита Павловна, погруженная в свои мысли, не обратила на них внимания.

– Да, сегодня никаких дел, – твердо объявила бабушка и посмотрела на часы. – А завтра все вернется на круги своя. Завтра, Анастасия, мы едем на аукцион. – Она царственно повернула голову в мою сторону. – Надеюсь, ты не откажешься меня сопровождать?

Это был тонкий намек на мою непокладистость, которая в последнее время слишком часто давала о себе знать. Как-то так получалось, что по некоторым вопросам я позволяла себе сказать «нет», и главное – оставалась после этого жива…

– Я поеду, – ответила я и вдобавок кивнула.

«Жаль, что на аукцион нас повезет не Тим, а то два часа счастья были бы мне обеспечены, – мечтательно подумала я, взяла чашку и сделала быстрый глоток. – А если бы мы еще застряли в дорожной пробке…»

– Чему ты улыбаешься? – чуть приподняв брови, с холодным удивлением поинтересовалась Эдита Павловна.

– Просто так, – сказала я и на всякий случай спрятала улыбку. «Мои чувства к Тиму должны оставаться тайной, теперь нужно хорошенько следить за своими словами и поступками».

Я была готова абсолютно на все, лишь бы бабушка ни о чем не догадалась… А скучать мне предстояло как минимум до среды – Тим уже несколько дней жил в загородном доме Эдиты Павловны и приглядывал за рабочими, которые приводили в порядок трубы. Ночью он приехал ко мне сюрпризом, неожиданно, от чего наша встреча получилась… м-м… особенной и волнительной.

– Просто так никто никогда не улыбается. И все же я выбита из колеи, – скорее себе, чем нам, тихо и недовольно сказала Эдита Павловна, посмотрев сначала на пустующее место Коры, а затем на стул Семена Германовича. Несмотря на наше позднее возвращение домой, на ее лице не было усталости, впрочем, бабушка никогда не выглядела плохо. Пышно уложенные седые волосы короновали голову, морщины привычно подчеркивали аристократизм внешности, тяжелые дорогущие украшения (каждое – гордость Ювелирного Дома Ланье) надменно и сдержанно сверкали то янтарно-желтым, то густо-зеленым светом. – Что-то не так… – произнесла она уже еле слышно. – Что-то не так…

Отсутствие Коры, Семена Германовича и Валерии не могло задеть бабушку (мы не всегда завтракали в полном составе), наверное, ее интуиция неспокойно ерзала и настойчиво нашептывала: «Будь внимательна, возможно, кто-то из Ланье пошел по кривой дорожке…» Но по кривым дорожкам мы с Ниной Филипповной пошли вместе, правда, моя была куда кривее…

– Очень вкусно, – произнесла я и, запихнув в рот хлеб с сыром, усиленно принялась жевать. Инстинктивно мне захотелось сменить тему разговора – предательский страх вспыхнул в груди и погас.

– Надеюсь, Валерия вчера выпила не слишком много шампанского. Кора недостаточно строга с ней, а между тем у девчонки в голове сплошные развлечения. – Бабушка поджала губы и чуть нахмурилась.

Мы с Ниной Филипповной дружно и бесшумно выдохнули – подозрение пало на мою двоюродную сестру, и наши персоны остались в тени ее предыдущих подвигов. Я почувствовала, как губы вновь растягиваются в улыбку, и сунула в рот еще кусочек хлеба с сыром (на этот раз с аппетитом). «Возможно, вечером я немного прогуляюсь…» – прозвенели в голове слова Нины Филипповны, и я на миг замерла. Неужели тетя уже сегодня встречается с Брилем? Хотя почему мне это кажется странным? И разве не об этом я мечтала? О, именно об этом! Да я сделала все, что могла, ради того, чтобы на вечере «Браво-Бис» они потанцевали. Казалось, всего одно круженье, один взгляд – и ситуация изменится в лучшую сторону, пропасть, разделяющая их многие годы, закроет свою бездонную пасть и превратится в аккуратную лужайку с ромашками и лютиками… Мое воображение мгновенно принялось строить сказочные замки из подручных средств.

Льва Александровича Бриля тетя полюбила давно, но тогда он не был столь обеспеченным человеком, и это оказалось настоящей преградой. Для Нины Филипповны деньги не имели никакого значения, но Эдита Павловна такого зятя не смогла бы принять ни за что. В доме Ланье браки совершаются исключительно в кабинете бабушки, теперь-то я это знаю. Бедная моя тетя… Она и сейчас не умеет говорить «нет», а уж тогда… «Мама потребовала закончить наши отношения, и я послушалась… Лев исчез, через какое-то время женился, мне рассказывали об этом, потом развелся, а затем вернулся в мою жизнь в качестве врача семьи. Он пытался сблизиться со мной… Я не могу. Мне бесконечно стыдно, я недостойна…» Лев Александрович Бриль. Высокий, здоровущий, громоподобный, добрый и ироничный. Лера считает его страшенным, но какая же это глупость! Он как крепость, которую невозможно разрушить, как стена, которая закрывает от всего плохого. И он долгие годы любил мою тетю…

Кажется, медленный танец на вечере «Браво-Бис» кое-что изменил, приятно осознавать, что это случилось не без моей помощи [2]. Покосившись на бабушку, я машинально заправила прядь соломенных волос за ухо. Да, теперь Бриль богат, его клиенты – «сливки общества», у него своя клиника, но Эдита Павловна все равно благословения не даст. Более того – разозлится. Стены содрогнутся от ее гнева. И раз, и два, и три! И дело вовсе не в характере Бриля (уж он не из тех, кто станет льстить Ланье), а в том, что Нина Филипповна отвечает в нашем доме практически за все да к тому же является секретарем Эдиты Павловны. Тете просто непозволительно любить и быть любимой, никто от нее этого не ждет и никто (кроме меня) этому не обрадуется. Ее место в жизни определено, и даже незначительные перемены недопустимы.

Но моя дорожка все равно кривее. «Он целовал, и я отвечала…» Я сдержала еще одну улыбку, выпрямила спину и услышала сухое бабушкино: «Завтрак окончен». Если Нина Филипповна сегодня встретится с Брилем, я это обязательно угадаю по счастливому блеску ее глаз. И, наверное, не сдержавшись, задам тете хотя бы один маленький вопрос…

* * *

– Ты сваляла дурака, не нужно было уезжать так рано. Глупо, просто глупо! – Лера окатила меня презрительным взглядом, усмехнулась, прошлась к окну и резко развернулась. – Самое веселье обычно происходит ночью, но откуда тебе знать об этом. Я танцевала с Павлом, Матвеевым и Шелаевым. Отличный наборчик, не правда ли?

– Я рада за тебя, – ответила я спокойно, не двигаясь с места.

Лера стремилась уязвить меня, разозлить, возможно, даже вызвать приступ ревности, но среди перечисленных мужчин не было Тима, а значит, этот едкий выпад не мог задеть или расстроить. Так я думала, однако смесь всевозможных чувств взволновала сердце. Я попыталась угадать, кто именно из перечисленных мужчин стал тому виной…

– Ничего ты не рада, – фыркнула Валерия, перебивая ход моих мыслей. Довольная собой, она забралась на подоконник. – За Павла я выйду замуж, вот увидишь. Ну же, признайся, что это тебе жутко неприятно. За ним столько девчонок бегает, но я – Ланье, и к тому же точно знаю, чего хочу получить в этой жизни. – На губах Леры заиграла победная улыбка, карие глаза вспыхнули, как у злой колдуньи.

Похоже, моя двоюродная сестра полагает, что у нее будет несколько жизней… Я бы не удивилась, узнав, что три из них она уже спланировала следующим образом: первую проведет с Павлом Акимовым, вторую с Максимом Матвеевым, а третью – с Климом Шелаевым.

Очередная стрела Валерии пролетела мимо. Да, когда-то я была по уши влюблена в Павла, но теперь эта страница жизни перевернута, а чувства забыты.

– Ты вправе выйти замуж за кого угодно. – Я пожала плечом, демонстрируя равнодушие. – И в этом я не вижу ничего неприятного для себя.

– Он так прижимал меня к себе во время танца… – не унималась Лера. – И что-то шептал… Черт, я ничего не разобрала! Но это неважно! Конечно, он говорил о том, как сильно меня хочет. – Она уверенно кивнула. – Матвеев тоже хорош, но с ним не подурачишься. А Шелаев… О, мама дорогая! – Валерия многозначительно возвела глаза к потолку. – Он много выпил и такую румбу станцевал с солисткой, что все аплодировали чуть ли не полчаса! Она пела на сцене, а он подошел, протянул руку и пригласил… Расфуфыренные дамочки были в восторге, и, конечно, каждая мечтала о том, чтобы он отчебучил такое и с ней. Но с Климом потом танцевала я!

В этот момент я поняла, что Валерия бессовестно и вдохновенно врет ― Шелаев ее не приглашал.

Мысленно я вернулась на вечер «Браво-Бис» и окунулась в атмосферу торжества и веселья. Наверное, после нашего отъезда было уже куда меньше официальности – шампанское искрилось в бокалах, официанты предлагали всевозможные спиртные напитки, музыка становилась все быстрее и громче. Я практически увидела Клима Шелаева, приближающегося к сцене неторопливо, с достоинством демона. Наверное, когда он нетрезв… м-м-м… это вообще страшно. Он оценивающе и нагло смотрит на солистку, затем протягивает руку и произносит слова приглашения… «Мне нет до этого никакого дела», – одернула я себя, возвращаясь в огромный зал дома Ланье.

– Ну, а ты чем тут занималась? – приподняв ровные черные брови, насмешливо поинтересовалась Лера.

«А я здесь с Тимом целовалась», – чуть не ответила я с детской вредностью. Вероятно, мои зеленые глаза тоже вспыхнули, потому что на лице Валерии обозначились напряжение и подозрительность. Она всегда ожидает от меня какого-то подвоха, хотя я никогда ничего специально не делала и даже старалась поменьше с ней пересекаться.

– Завтракали, ― емко и весомо выдала я и, поразмышляв пару секунд, а не перечислить ли меню и не начать ли с риса и брокколи, счастливо вздохнула.

Лера молча смотрела на меня, а я на нее. Я чувствовала, как цепкие щупальца ее любопытства пытаются пробраться в мой мозг, чтобы вытянуть из него как можно больше информации, но все замочки были закрыты, двери захлопнуты, окошки опечатаны.

– Ну и завтракайте. ― Лера соскочила с подоконника и одернула короткую юбку. – А я решила похудеть на три килограмма. Мне вообще хочется начать новую жизнь. ― Она махнула рукой. – Бабушка в чем-то права: нужно быть поумнее.

Лера миновала лестницу и, довольная собой, виляя бедрами, направилась к столовой, а я стала подниматься по ступенькам на второй этаж. «Нужно быть поумнее». Неужели моя двоюродная сестра только что признала свое несовершенство? И что вообще значит ее фраза? Пожалуй, мне не следует слишком долго думать об этом – я очень рискую сойти с ума…

На втором этаже я сразу услышала резкий и скрипучий голос Семена Германовича. Дядя явно кого-то ругал, и по тону (то возвышающемуся, то затухающему) было ясно, что он пытается сдержать гнев, но это у него не очень-то получается. Неведомая сила потянула меня вперед – к приоткрытой двери кабинета Семена Германовича…

«Подслушивать нехорошо, ― отругала я себя и сделала еще два маленьких шага. – Но он же кричит, а я иду мимо…»

Кажется, кто-то из великих говорил: «Только глупец не сможет найти себе оправдания». Что ж, я быстро справилась с этой задачей, решив хорошенько отругать себя позже.

– …где браслет, который я подарил тебе на прошлый день рождения? У меня хорошая память, я не из тех мужчин, которые не разбираются в ваших дурацких побрякушках!.. Хотя какие же они дурацкие, если стоят целое состояние!.. А серьги?.. Помнишь серьги? Они висели до плеч… До твоих бесстыжих плеч!

– Мой дорогой, бесстыжих плеч не бывает, ― отвечала Кора легко, будто ссора случилась из-за ерунды, но все же в ее голосе прозвенели нотки волнения.

– Уж поверь, у тебя все бесстыжее, – последние слова Семен Германович произнес с нажимом.

– Но разве ты меня не за это любишь, дорогой?

– Перестань ломаться! Я хочу видеть те украшения, которые подарил… И те, что мы покупали вместе, тоже…

Развернувшись, я отправилась в свою комнату. Если бы дядя не был столь противным тараканом, я бы ему посочувствовала, но эта сцена не тронула мою душу. «Наверное, у Коры есть какое-то объяснение, и она его предъявит мужу. Тетя слишком любит драгоценности, чтобы с ними расстаться, может, Кора их под подушку сунула… Кладу же я под подушку письмо Тима и малахит, который он привез мне с Кавказа…»

Подобное сравнение здорово развеселило, я зашла в свою комнату, взяла мобильный телефон и села на кровать. Если люди поцеловались… то важно, кто позвонит первый? Ну-у-у, после этого… Потратив минуту на раздумья, я все же решила потерпеть и дождаться звонка Тима. Мне просто не хватило мужества набрать его номер.

Глава 2,

в которой я утоляю любопытство и нервничаю

– Привет, Ланье, ― его голос был немного ироничен и в то же время мягок. Я закрыла глаза от удовольствия и счастливо вздохнула.

– Привет…

– Выспалась? – спросил Тим. ― Я не звонил, боялся тебя разбудить. Ты же легла поздно.

– Ты что! Какой сон! – Я засмеялась и бухнулась на подушку. – Я даже присутствовала на завтраке и мужественно ела брокколи.

– Сколько съела? – поинтересовался Тим.

– Так себе… маловато… У меня совершенно не было аппетита, потому что я… думала о тебе.

Вроде все уже ясно – мы целовались, но слова застревали в горле, будто я все восемнадцать лет молчала и только сейчас начала учиться говорить. Одной рукой я крепко сжимала мобильник, другой – мучила край пледа. Взгляд скакал то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Я вспоминала, как Тим обнимал меня, как гладил, как смотрел… Наша ночная встреча длилась не так уж и долго, но мысленно я ее растянула на целый час… Теперь я понимала, почему Нина Филипповна вела дневник… Просто нереально держать этот водоворот чувств в себе, так и взорваться можно – в один миг разлететься на маленькие кусочки.

– Я готов приехать и сегодня ночью, – предложил Тим, и у меня ухнуло в груди не то от вселенской радости, не то от смущения. – Погуляем до четырех, а потом ты вернешься домой.

– Нет… Было бы здорово, но давай дождемся среды.

Конечно, я хотела так скоро увидеть Тима, прижаться к нему, почувствовать уют и тепло, однако мы не имели права рисковать ― интуиция Эдиты Павловны никогда не дремала… Я старалась не думать о том, что случится, если правда всплывет на поверхность, но одно знала точно: у Тима будут крупные неприятности ― в доме Ланье таких поступков не прощают…

«Спасайся кто может», – мрачно подумала я.

– Хорошо, все будет так, как ты скажешь, – пообещал Тим.

Одних этих слов хватило, чтобы улыбаться до вечера, вздыхать, смотреть на календарь в мобильном телефоне, торопить среду и мечтать. Я успокоилась, лишь когда отыскала любовный роман (уж не знаю, каким невероятным образом он оказался в бабушкиной библиотеке) и села читать. Обложка усыпана бледно-розовыми цветочками, бумага тонкая и шершавая… Мне было совершенно все равно, что сюжет предсказуем и действие то скачет, то притормаживает, то опять скачет. Герои говорили те слова, которые и я хотела произносить, и их чувства медленно, но верно двигались к…

– Ты опять читаешь? – раздался насмешливый голос Валерии, и я подняла голову. – Это правильно, чтение хорошо влияет на мозг… А я отправляюсь на вечеринку.

Лера ждала ответа, но мой взгляд скользнул левее и выше – я увидела Нину Филипповну, спускающуюся по лестнице.

– Отдохни хорошенько… – протянула я, разочаровывая двоюродную сестру.

– Я даже не буду много пить, потому что начала новую жизнь.

– Да, ты говорила.

Мне хотелось, чтобы Лера побыстрее ушла и не мешала разглядывать тетю (а от нее я с трудом отводила глаза). Нина Филипповна собиралась на свидание с Брилем – в этом не было никаких сомнений. На ее бледном лице играл легкий румянец, она щурилась, словно вдруг стала хуже видеть, каждый шаг делала слишком медленно и осторожно и покусывала губы, постоянно поправляя ремешок маленькой коричневой сумочки.

– Скоро ты покроешься паутиной, – с удовольствием произнесла Лера.

– Да, наверное, – выдала я ответ, не задумываясь ни на секунду.

Моя двоюродная сестра фыркнула и направилась к двери, а я заерзала в кресле, устраиваясь поудобнее. Теперь я знала, что не покину свой наблюдательный пост, пока Нина Филипповна не вернется. Даже если мне придется прочитать роман два раза, я не сдамся.

«Интересно, как у них все будет?.. Увижу ли я в ее глазах тот самый счастливый блеск, который замечала ранее в клинике Бриля и на вечере «Браво-Бис»? Увижу, конечно, увижу! Она так долго любила Льва Александровича, так долго прятала свои чувства…»

– Я скоро вернусь, – сказала Нина Филипповна. Поймав свое отражение в огромном искрящемся зеркале, она побледнела еще больше, румянец исчез. В эту минуту я бы ни за что не дала ей тридцать шесть лет – тетя выглядела намного моложе. Невысокая, стройная, часть каштановых волос при помощи скромной заколки собрана на затылке, из косметики – лишь блеск на губах, одежда неброская: бежевая трикотажная кофта в обтяжку, длинная прямая юбка…

Я кивнула, проглотив миллион вопросов, колючий комок любопытства и столовую ложку жгучего нетерпения. «Эдита Павловна убьет нас всех», – пронеслась огненная мысль, заставившая подпрыгнуть сердце. Но я улыбнулась и вновь открыла любовный роман.

Нина Филипповна вернулась через полтора часа – большего она не смогла себе позволить. Ее походка была быстра, глаза сияли, губы алели. Она пронеслась мимо меня и устремилась в свою комнату, точно ласточка, подружившаяся с ветром… Я представила большущего, громоподобного Бриля, захлопнула книгу и тоже направилась к лестнице. Лев Александрович теперь не отпустит мою тетю. В этом можно было не сомневаться…

* * *

К аукционам Эдита Павловна относилась по-разному: иногда игнорировала приглашения, иногда раздражалась, но все же ехала, иногда была равнодушна и спокойна, а порой находилась в особом торжественном возбуждении. Поразмышляв немного над ее настроениями, я поняла, что аукцион аукциону рознь: если бабушка лишь отдавала дань вежливости, то ее душа оставалась холодна, если же речь шла о приобретении чего-либо, то в зелено-коричневых глазах сверкали остроконечные языки пламени.

Эдита Павловна заранее изучала все лоты и, когда возникал интерес к какой-то вещице или картине, просила Нину Филипповну собрать ту или иную информацию. Бабушка почти всегда покупала желаемое. Случались исключения, но причиной тому были, конечно же, не деньги. Например, понравившуюся бронзовую статуэтку Эдита Павловна уступила жене дипломата, сделав это с подчеркнутым кивком и многозначительной улыбкой. На следующий день дипломат прислал бабушке корзину с первоклассным шоколадом (так шоколад охарактеризовала Кора, она же его и съела, а Эдита Павловна лишь поджала губы и довольно усмехнулась).

Еще рано утром я поняла, что бабушка нацелена на покупку. Она проигнорировала завтрак, но очень долго пила чай с лимоном и колотым сахаром, при этом постукивая ложкой о блюдце в такт своим мыслям. Уголки ее губ то приподнимались, то опускались. Эдита Павловна будто разговаривала с кем-то и находила эту беседу весьма интересной.

К двенадцати часам бабушка надела черное платье и украсила себя тяжелым узорчатым серебром. Для меня это был явный перебор в драгоценностях, но она умела носить колье, серьги, браслеты, кольца так, что казалось ― перед тобой сама королева. Поняв, что и меня сейчас разоденут «в пух и перья», я тяжело вздохнула и ссутулилась.

– Анастасия, в моей комнате на столе ты найдешь ожерелье, надень его.

Эти слова бабушка произнесла небрежно, хотя, как я подозревала, речь шла о символе Ювелирного Дома Ланье – ожерелье с изумрудами и бриллиантами, ранее принадлежащем Екатерине Второй. Я не ошиблась – тонкая змейка с изумрудными каплями лежала в бархатном футляре и ждала меня. Я вспомнила о маме, постояла немного и взяла ожерелье. Когда оно коснулось моей кожи, я понеслась в прошлое, но это был короткий миг ― золоченые напольные часы издали протяжный скрипящий звон, и я поспешила покинуть бабушкину комнату.

Украшение обязывало, мне пришлось надеть платье в тон изумрудам и привести волосы в порядок. Осмотрев меня с головы до ног, Эдита Павловна осталась довольна. «Ланье», – удовлетворенно поставила она диагноз и направилась к двери. Торжественно выдохнув, я устремилась следом. Перевоплощаться в принцессу я уже научилась, корона на голове пока не вырастала, но плечи расправлялись сами собой, движения становились плавными и неторопливыми.

Через несколько шагов я заметила, что мы с бабушкой идем в ногу, притормозив, я нарочно сбилась с ритма.

– Хочу купить картину, – донесся до меня голос Эдиты Павловны. – Тафт – мастер городского пейзажа, в его «Коричневом Париже» что-то есть…

Я понадеялась, что лот будет представлен в начале аукциона и мне не придется умирать от скуки более получаса. Вспомнились торги, на которых разразилась настоящая битва за право обладания маленькой фарфоровой чашкой с блюдцем, и я улыбнулась. Это сокровище когда-то пылилось в столовой знатного английского графа. Эдита Павловна на тех торгах была холодна и равнодушна, а то бы чашка обязательно оказалась в доме Ланье…

Машина остановилась около розовато-бежевого трехэтажного особняка, лишенного каких-либо вывесок. На лице бабушки появилась тонкая многозначительная улыбка, морщины несколько разгладились – она готовилась к сражению и обязательной победе.

– Не люблю волокиты, – произнесла Эдита Павловна и добавила: – Хочу, чтобы уже сегодня «Коричневый Париж» висел в моей спальне.

Я могла лишь выразить соболезнование тем, кто рискнет встать на пути бабушки. «Люди, остановитесь, сдайтесь без боя ― в вашу сторону движется тяжелая артиллерия!» Я машинально дотронулась до ожерелья и направилась к распахнутым воротам, но чем ближе подходила к тяжелым массивным дверям особняка, тем острее чувствовала непокой, объяснения которому не было. Такое случается, когда на тебя устремляется чей-то цепкий, пристальный взгляд… Я обернулась, но ничего подозрительного не заметила – кругом текла самая обыкновенная жизнь.

– Анастасия, не отставай, ― бодро поторопила Эдита Павловна. – Прекрасный день! Уже давно я не чувствовала себя так хорошо.

В просторном зале царила атмосфера размеренного покоя. Мягкие широкие стулья стояли в три ряда полукругом и освещались желтыми лампами люстры. Та висела слишком низко, и я сразу представила, как стукаюсь лбом о черные кованые загогулины, издавая досадное «ой!».

Мы прошли вперед, Эдита Павловна поздоровалась со своими знакомыми, я тоже произнесла вежливое «здравствуйте», повернула голову и… встретила колкий взгляд серых глаз… Клим Шелаев сидел в первом ряду с левого края и смотрел на нас.

«Привет, Анастасия. Давно не виделись».

«Добрый день…»

Мимолетное скрещение взглядов, строчки слов в голове… Я вздрогнула, тут же отругала себя за это, нахмурилась и сжала кулаки. Раз, два, три… Почему бы не досчитать до десяти (а лучше до ста), если поблизости оказывается Клим Шелаев? «Я – Ланье», – неожиданно напомнила я себе и мысленно усмехнулась. Да, я Ланье, но в данном случае это как раз и делает меня одним из кружков черно-белой мишени (хорошо, что не центральным, почетное место занимает Эдита Павловна).

«Да, добрый день, Клим. Я не скучала».

Белая рубашка с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами, черные брюки, начищенные ботинки, ленивая поза хищника… Теперь мой непокой имел вполне разумное объяснение – похоже, близость этого человека я уже начинала чувствовать кожей.

Клим Шелаев – враг семьи Ланье. От него не стоит ждать ничего хорошего. Сколько дуэлей уже состоялось между нами? Могу ли я считать себя победительницей хотя бы одной? «Клим Шелаев, Клим Шелаев, Клим Шелаев», – застучало в висках, но я проигнорировала этот стук, мужественно изобразила на лице равнодушие, кивнула и, не дожидаясь ответного приветствия, отвернулась. Сейчас на мне надето ожерелье Дома Ланье, а не кольцо-цветок – «подарок» Шелаева, и я могу позволить себе куда больше уверенности, чем на вечере «Браво-Бис». Мы танцевали, мои руки и сейчас помнят, какими каменными были его плечи… «Ну, Анастасия, смелее, что у нас нынче на кону?» Голос уверенный и насмешливый, сила в руках и каждом движении. Но я теперь далеко, потому что больше никакие сделки меня с этим человеком не связывают. И не будут связывать. Никогда.

– Здесь Клим? – Эдита Павловна тоже кивнула Шелаеву. – Его редко встретишь на аукционах, хотя картины Клим любит… Или нет? Хотела бы я заглянуть в его душу хотя бы раз. ― Бабушка прищурилась, покачала головой и поплыла к первому ряду стульев. ― Картины, женщины, риск… Весь набор страстей. Интересно, на что нацелен интерес Клима сегодня? Если он здесь, значит, хочет что-то купить.

«Коричневый Париж» – ударила в голове молния, а затем вдобавок прогремел отдаленный гром:

– Он наверняка хочет купить картину Тафта…

Я резко повернула голову в сторону Шелаева, но он не смотрел на нас, спокойно, со сдержанной улыбкой Клим разговаривал с рядом сидящим мужчиной. Если он и собирался вступить в бой с Эдитой Павловной, нельзя было сказать, что это его беспокоило (или Шелаев не догадывался о предстоящей битве?).

«Может, он приехал купить какой-нибудь натюрморт», ― нарочно предположила я, борясь с настойчивым предчувствием. Тарелка с грушами, яблоко, вазочка с цветами на втором плане… Почему бы и нет? Клим Шелаев и натюрморт… Мои губы дрогнули, и я сдержала улыбку – это все равно что представить мафиози, покупающего белого пушистого кролика.

«Но откуда бы он узнал, что Эдита Павловна мечтает заполучить «Коричневый Париж»? Это невозможно», – я дернула плечом и, прогоняя мысли прочь, принялась рассматривать зал. Тяжелые бархатные шторы, паркет, золотые вензеля…

«На предварительной выставке достаточно заметить особый интерес Эдиты Павловны к той или иной картине…»

Уютные диваны вдоль стен, столик в углу на изогнутой ножке, пейзаж ближе к двери…

«Нина Филипповна наверняка оформляла приглашения на аукцион и задавала вопросы о «Коричневом Париже», нужно было лишь получить эту информацию и сопоставить…»

В голову полезли дурацкие мысли, и мне пришлось остановить свое воображение. Разве не может человек прийти на аукцион просто так? И почему его обязательно должны интересовать городские мотивы?

– Совершенно нечем дышать, – недовольно произнесла Эдита Павловна. – Пожалуйста, найди администратора и попроси включить кондиционеры посильнее. До начала еще двадцать минут, но все же лучше приехать раньше, чем опоздать…

Мне и самой хотелось глотнуть свежего воздуха, зал уже казался тесным и душным, а все потому, что взгляд Шелаева был вновь устремлен на меня. Клим точно говорил: «Я с радостью испорчу настроение твоей бабушке, Анастасия. И уж, конечно, вдвойне обрадуюсь, если испорчу настроение тебе».

«Нет, не выйдет, – упрямо подумала я и на всякий случай добавила: – Я теперь сильная и смелая. И… у меня есть Тим».

Покинув зал, я быстро отыскала администратора и передала ему просьбу Эдиты Павловны. Но обратно меня ноги не понесли, я подошла к огромному зеркалу (от потолка до пола) и стала смотреть на свое отражение. Высокая, худая… Одна из Ланье. Я автоматически сравнила себя с Валерией и в сто первый раз не нашла между нами никакого сходства. Она похожа на Кору – свою мать, а я на свою. Изумруды ожерелья сверкнули, по полу поползла тяжелая темная тень. Она росла и крепла, пока не превратилась в Клима Шелаева…

– Анастасия, рад тебя видеть. – Он подошел совсем близко и встал за моей спиной. Я высокая, но Шелаев гораздо выше… Я не шелохнулась, не развернулась, предпочитая смотреть на отражение, а не на него самого. – Знакомое ожерелье… – Клим усмехнулся. – Старуха совершенно права, символ Дома Ланье должна носить только ты.

– Его вполне может носить и Валерия, – назло ответила я, растягивая время, собирая силы.

– Не может, – Шелаев покачал головой, и его глаза хитро блеснули. – И ты это знаешь, Анастасия.

– Может.

Мое упрямство не знало границ. «Нелепый, ненужный разговор», – приободрила я себя, готовясь с абсолютным равнодушием отойти в сторону. К чему затягивать малоприятные разговоры, все пункты вежливости выполнены и… Но Клим взял меня за локоть, наклонил голову, нагло уставившись на мою шею.

– Врагов нужно любить, разве Эдита Павловна не говорила тебе об этом?

– Мне нужно идти. – Я проигнорировала дрожь в груди.

– Как поживает Нина?

– Хорошо…

– Я видел вчера Бриля, он выглядел счастливым.

Не нужно было обладать особым умом и редкостной сообразительностью, чтобы понять, куда клонит Шелаев.

– Просто замечательно, что у Льва Александровича тоже все хорошо.

– Я когда-нибудь увижу на твоем пальце мое кольцо? – резко сменив тему, тихо спросил Клим. – Оно тебе очень подходит.

– Никогда.

– И ни за что?

– И ни за что, – ответила я уже легко, с довольной улыбкой.

– Опять твое категоричное «никогда» и не менее категоричное «ни за что». – Клим засмеялся, наши взгляды встретились в зеркале. – Вот уж не думал тебя увидеть здесь…

Он врал и не собирался скрывать этого, я чуть приподняла подбородок и пожала плечами, мол, какая разница, о чем вы думаете или не думаете, Клим. Я бы хотела ответить колко, но вместо того дежурно начала:

– Меня ждет бабушка, приятно было…

– Поболтать? – подсказал Шелаев, и его улыбка стала шире. Затем она исчезла. – Как ты относишься к Парижу? Он бывает холодный, серый, мрачный, а бывает… коричневый. Не так ли, Анастасия?

Клим обжег мою шею дыханьем, однако по спине пополз холод. Мои подозрения оправдались, но не в этом было дело. «Я не должна его слушать, не должна… Он ничего не делает просто так… За каждым его словом тянется…» Я не успела додумать – Шелаев не собирался давать мне лишние секунды на своевременный побег.

– Я приехал сюда, чтобы купить картину Тафта «Коричневый Париж». Теперь ты все знаешь, дорогая Анастасия, – с удовольствием четко произнес Клим и отпустил мой локоть, который, наверное, уже распух от негодования и волнения.

– Мне это не интересно, – «равнодушно» ответила я, чувствуя, как ноги врастают в пол.

– Интересно, – поправил Клим. – А теперь еще и стало важным.

– Нет, – мотнула я головой.

– Да.

– Нет.

– Анастасия, – произнес Клим с ироничным укором.

– Я не разбираюсь в картинах.

– Сегодня я ее куплю.

– Вы не сможете.

– Полагаешь, меня победит Старуха?

Глупо было изображать удивление и спрашивать: «Каким образом вам стали известны планы Эдиты Павловны?» Он знал. Просто знал, и все.

– Да.

– Почему же?

– У нее гораздо больше денег, – честно ответила я.

– Именно потому она ее сегодня не купит. Тебе нужно чаще бывать на аукционах – это театр, где особым удовольствием является наблюдение за людьми.

– Меня ждет бабушка, – повторила я, не желая участвовать в очередной игре Шелаева.

– Подождет, – с легкостью заверил он. – Анастасия, как же я люблю, когда ты предаешь Дом Ланье. Ты делаешь это так естественно и честно, чего по сути не может быть, что каждый раз я восхищаюсь тобой.

– Вы что-то путаете, – небрежно ответила я. – Предательство – не моя стихия.

Клим вновь засмеялся и сунул левую руку в карман брюк.

– Маленькая девчонка, – мягко произнес он. – Маленькая упертая девчонка, носящая фамилию Ланье.

«Я не должна его слушать», – как заклинание повторила я, но по моим венам уже текла отрава… Клим сделал так, что теперь я точно знала: он планирует купить «Коричневый Париж». Шелаев специально дал мне понять, что сегодня по каким-то причинам картина достанется ему. «Еще секунда, и я наверняка узнаю дальнейший ход событий…»

– Я никого не собираюсь предавать, зачем вы все это говорите? – спросила я, к сожалению зная ответ.

– Теперь ты, как хорошая внучка, должна предупредить бабушку. Но ты ведь этого не сделаешь, Анастасия? Правда? – спросил он весело и добавил: – Ты не предупредишь Эдиту Павловну, потому что не на ее стороне. – На лице Клима появилась… нежность. Невозможная, невероятная нежность, которой раньше я не видела. Появилась и исчезла. – Сегодня ты на моей стороне, Анастасия.

Он подчеркнул последние слова. Подчеркнул, развернулся и пошел в зал. Теперь я уж точно не нуждалась в прохладном воздухе – мне не было душно, я чувствовала холод и… острое желание убить Клима Шелаева. Впрочем, не в первый раз!

Глава 3

Сказать или не сказать? – вот в чем вопрос…

Он совершенно не обращал на нас внимания, и через двадцать минут я стала думать: а не пригрезилась ли мне сцена около зеркала? Бывают же у людей небольшие помутнения рассудка…

Шелаев сидел, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу, словно на свете никогда не существовало Тафта, а заодно и «Коричневого Парижа». Так обычно сидят в кинотеатрах или перед телевизором, когда смотрят вроде и неплохой фильм, но сюжет все же не захватывает. Ленивая, расслабленная поза, и ни одна тень не скользит по лицу.

На миг мне нестерпимо захотелось узнать, о чем думает Шелаев, и я мысленно обратилась к нему: «Посмотрите на меня, посмотрите». Клим повернулся к своему соседу и произнес несколько слов – показалось, или он все же бросил на меня короткий взгляд?

– Столько шума из-за какого-то кувшина, – недовольно протянула Эдита Павловна. – Ковальский так за него бьется, будто этот глиняный горшок отыскали в одной из египетских пирамид.

Теперь я знала, что Клим приехал за «Парижем». Знала. В груди подрагивала злость и настойчиво кашляла совесть – кхэ, кхэ, кхэ… Сколько бы я ни старалась относиться к случившемуся с равнодушием, ничего не получалось – Шелаев, как назло, достиг своей цели. «Мне все равно, все равно, меня это совершенно не касается…» – нараспев повторяла я и продолжала лететь на дно пропасти под названием «Очередное Предательство Дома Ланье на Радость Климу Шелаеву». Каждое слово обязательно с большой буквы!

«Когда же вы оставите меня в покое, когда забудете о моем существовании? Почему вы выбрали именно меня для своих игр и мести? Ваш отец любил мою маму…» Мысль оборвалась, и я почувствовала, как горят щеки, как сильно колотится сердце.

Но разве это сложно: взять и открыть правду бабушке? Нужно всегда делать то, чего враг от тебя не ждет – так почему бы и нет? Покосившись на Эдиту Павловну, я тяжело вздохнула и стала подбирать слова-проклятья, которые при случае можно было с удовольствием обрушить на голову Клима. «Возьму и скажу. Еще минута – и сделаю это».

Но я хранила молчание.

– Что с тобой? – спросила Эдита Павловна. – Душно?

– Немного, – ответила я.

– Наконец-то Ковальский получил свой кувшин, – она усмехнулась. – Какой лот следующий? Отлично, это не займет много времени.

Желая хотя бы немного отвлечься и развеселиться, я представила себя самой богатой женщиной планеты. Вот на продажу выставляют Тафта, я поднимаю руку, объявляю: «Сто миллионов долларов!» и добавляю: «Заверните, пожалуйста, картину и отправьте ее в дом Ланье».

А дальше?.. На чьей я стороне? На своей. Именно поэтому картину покупаю я, а не бабушка или Шелаев. «Ну, а дальше?» – настойчиво твердил внутренний голос.

«Если я отдам картину Эдите Павловне, значит, встану на ее сторону…»

Зачем Тафт написал этот «Коричневый Париж»? Почему он не увлекался желто-красными натюрмортами с яблоками, лимонами, виноградом и тыквой?! Что может быть лучше тыквы?

Я сжала губы и признала свое поражение. Все, что мне оставалось, – сидеть и ждать развязки (увы, роль явно не геройская). Но хуже всего было то, что я стала гадать, каким образом Шелаев победит Эдиту Павловну. «Он сравнил аукцион с театром… Почему?»

– Стартовая цена лота – сорок восемь тысяч, – донесся жизнерадостный голос аукциониста. – Есть ли желающие приобрести этот замечательный поднос?

– Надеюсь, что есть, – неслышно произнесла я, мысленно отодвигая битву за «Париж» еще минут на двадцать.

За последующие полчаса я узнала, что подносы не пользуются популярностью, зато столовые приборы, стулья и бюро вызывают живейший интерес. Эдита Павловна стала раздражительной и еще более нетерпеливой, я постоянно ловила себя на том, что вновь и вновь поворачиваю голову в сторону Шелаева.

Клим сохранял спокойствие. Он тоже смотрел на меня, но его взгляд ничего не выражал, лишь пару раз быстрая улыбка скользнула по лицу.

– Дорогие дамы и господа, наконец-то настал момент, когда я могу представить жемчужину сегодняшнего аукциона – картину Теодора Тафта «Коричневый Париж». – Аукционист произнес эти слова бодро, с гордостью и предвкушением общего оживления, наверное, ему самому наскучило предлагать кувшины, ложки и натюрморты. – Стартовая цена лота – два миллиона двести. Есть желающие приобрести картину?

Желающие были – я это знала, но сразу они не собирались вступать в бой.

– В такие моменты я люблю наблюдать за людьми, – тихо произнесла Эдита Павловна и прищурилась. – Они всегда очень стараются… Глупо. Напрасно.

«Какое совпадение, – проскрипел угрюмый сарказм. – Шелаев тоже любит наблюдать за людьми».

– Вы никому не уступите картину? – услышала я свой голос.

– Конечно, нет, – усмехнулась бабушка.

Я откинулась на спинку стула и коротко вздохнула – пожалуй, я не смогла бы объяснить, какие чувства метались и переплетались в моей душе. Я замерла, приготовившись к худшему…

* * *

Эдита Павловна вступила в бой, когда цена дошла до восьми миллионов. И это было знаком для всех – пора опустить руки и отдать Тафта дому Ланье, хватит сражаться, исход теперь ясен.

Дольше всех продержались плечистый мужчина в розовой рубашке и недовольная остроносая дама, сидящая неподалеку от нас. И вот, наконец, противники сдались и сложили оружие.

– Двенадцать миллионов пятьсот раз, двенадцать миллионов пятьсот два… – с удовольствием протянул аукционист, глядя на Эдиту Павловну, – двенадцать…

– Тринадцать, – спокойно произнес Клим Шелаев.

Я сжалась и превратилась в ледышку, мечтающую растаять и испариться от желтого света низких люстр. Сцепив пальцы, неожиданно ощутила запах сигарет и терпкого парфюма. С трудом перечеркнув это наваждение, я покосилась на бабушку. Лицо Эдиты Павловны сияло гневом и торжеством. Она любила, бесконечно любила своих врагов (в отличие от меня) и наверняка считала эту минуту превосходной. Более чем превосходной!

«Интересно, чем все закончится?» – задалась я своевременным вопросом, чувствуя в душе невесомость. Да, я могла лишь повиснуть в воздухе, чтобы случайно не коснуться ни участка пола, на котором расположился Клим, ни того места, где восседала бабушка.

– Тринадцать пятьсот, – трескучим голосом произнесла Эдита Павловна. Я знала, они не станут пользоваться еле заметными знаками – они будут громко и четко произносить свою цену, потому что на войне как на войне. – Посмел-таки, щенок, – прошипела бабушка. – Что ж, не будем мелочиться. И на что только надеется? – добавила она с усмешкой.

«Вообще-то Клим надеется повесить Тафта у себя дома».

– Не знаю, – тихо произнесла я в ожидании чувства вины и ста кругов ада. Я бы солгала, если б сказала, что в этой ситуации мне удалось сохранить спокойствие, что я равнодушна и действия Клима, а также реакция бабушки меня совершенно не интересуют.

«В рай после смерти я не попаду. Это точно, – вздохнув, я заставила себя смотреть только прямо. – Страшные черти будут жарить меня на сковородке, и все благодаря Шелаеву. О, как они будут меня жарить!»

Коснувшись ожерелья, я сделала провальную попытку успокоиться.

– Четырнадцать.

– Отлично! – порадовался аукционист и с уверенной надеждой посмотрел на Эдиту Павловну.

Она кивнула:

– Четырнадцать пятьсот.

Самое лучшее, что я могла сделать, – это сосредоточиться на картине. Мне вдруг даже захотелось понять, из-за чего разгораются подобные страсти… Впрочем, они были бы равно такие же, если бы Эдита Павловна захотела купить столовую ложку или стул.

– Что он делает? – тихо спросила бабушка. – Клим вовсе не глуп и прекрасно понимает: картины ему не видать… Неужели он хочет…

– Вряд ли Шелаев желает вас обидеть, – на всякий случай выступила я с миротворческой миссией. С абсурдной миротворческой миссией.

Но Эдита Павловна, поглощенная раздумьями, меня не услышала.

Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Как же быстро повышалась цена, и как тихо было в зале. Все ждали развязки.

Поймав веселый взгляд Шелаева, я гордо отвернулась.

– Я знаю, чего он хочет, – сухо усмехнулась Эдита Павловна.

– Чего? – автоматически спросила я.

– Вытащить из моего кошелька побольше денег. Картина ему не нужна. Повышая цену, он… Как обычно называет подобную наглость твоя двоюродная сестра? Он «раскручивает» меня, вот как! – бабушка скривила губы, а затем бесшумно засмеялась. Серьги задрожали в ее ушах. – Да, Лера именно так бы и назвала происходящее. Что ж, мы отплатим ему той же монетой.

Наконец-то в моей голове стало светло и ясно. «Бабушка считает, что Шелаев просто хочет ее «немножко разорить», и, накрутив цену, он прекратит борьбу». Незначительный урон для семьи Ланье, но важен сам факт. То есть победителем окажется не тот, кто купил картину, а тот, кто заставил другого прилично потратиться.

– Двадцать четыре пятьсот раз, двадцать четыре пятьсот два…

Но я-то знала, Клим приехал на аукцион именно за картиной и специально выворачивает ситуацию таким образом…

– Двадцать пять, – небрежно бросил Шелаев.

Эдита Павловна вздохнула, выдохнула и расслабилась – ее мышцы больше не были напряжены, морщины на лице несколько разгладились.

– Он попадется в собственную ловушку, – еле слышно произнесла бабушка и добавила чуть громче: – Занавес нужно всегда опускать вовремя, Анастасия. Запомни это. Почти тридцать миллионов… Для Шелаева эта сумма не огромная, но он расстроится. Надеюсь, неприятный осадок останется надолго. – Бабушка кивнула аукционисту и произнесла громко: – Двадцать пять пятьсот.

Клим не производил впечатления человека, собирающегося расстроиться в ближайшее время (или еще когда-нибудь). Он рассчитывал именно на такой ход мыслей Эдиты Павловны: она отдаст ему картину, чтобы наказать. Шелаев получит Тафта! Но один момент все же ускользал… Как Клим потом это объяснит и преподнесет? Что за смысл в подобном поступке, если Эдита Павловна будет считать себя победительницей?

– Двадцать шесть пятьсот, – объявил Шелаев.

– О! Тафт был бы вам признателен за такую любовь к его таланту! – наигранно воскликнул аукционист.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулся Клим.

Эдита Павловна царственно повернула голову и посмотрела на Шелаева продолжительно и очень внимательно, будто пыталась понять, сколько он еще собирается вести игру. Он ей тоже улыбнулся, но сдержанно, чуть прищурившись.

– Двадцать семь, – произнесла Эдита Павловна и дотронулась кончиками пальцев до седых волос. – Еще немного, – сказала она мне.

Я все же должна была перейти на сторону бабушки (из двух зол…), но моя душа в эту минуту напоминала твердую шершавую косточку персика и отказывалась выбирать. Где-то внутри дрожала и дергалась ниточка, которую так хотелось отыскать, выдернуть и выбросить в окно. Но я подозревала, что она, как маленький упорный червячок, приползет обратно и вновь лишит меня покоя…

– Двадцать семь пятьсот.

– Двадцать девять, – сделала немыслимый рывок Эдита Павловна.

– Тридцать, – отбил Шелаев.

– Тридцать раз, тридцать два-а-а… – нарочно протянул аукционист, но бабушка отрицательно покачала головой. – Тафт «Коричневый Париж». Замечательная картина! О ней мечтают многие! Тридца-а-ать…

Эдита Павловна не шелохнулась.

– …три. Продано!

По залу пронесся легкий гул голосов, скрипнули стулья, пролетел чей-то кашель… Накал спал – теперь обладатель городского мотива был известен. Наверное, многие гадали, почему непобедимая Эдита Павловна Ланье сдалась? Не в ее характере подобные поступки.

– Этот день вряд ли можно назвать плохим, – подвела итог бабушка и неторопливо поднялась со стула. – Хотя Тафт хорош, очень хорош… Тридцать миллионов. Возможно, стоило дойти до сорока, но это мелочи. – Она кивнула Шелаеву, посмотрела на «Коричневый Париж», сморщилась, будто увидела большую тарелку с нарезанными лимонами, и поплыла к выходу.

На первом этаже мы остановились около стойки администратора. Эдита Павловна взяла первую попавшуюся рекламную листовку, вынула из сумки ручку и размашисто написала на голубом фоне картинки: «Ты глупо потратил деньги, мой мальчик. Никогда не доверяй женщинам, носящим фамилию Ланье».

– Передайте Климу Шелаеву, – приказным тоном произнесла бабушка и протянула листовку администратору.

Я носила фамилию Ланье, и мне тоже нельзя было доверять. На миг я почувствовала себя роковой красавицей, способной устроить дворцовый переворот. «Ты его устроишь, однажды устроишь…» – раздался в голове неведомый голос.

Мне захотелось увидеть лицо Шелаева в тот момент, когда он прочитает записку, но, увы, такой возможности у меня не было.

Он расстроится? Нет.

Засмеется? Да, наверное, да…

* * *

Мобильный телефон разрывался от смеха Симки, я даже немного отстранила его от уха, чтобы не оглохнуть. Глупо же глохнуть в восемнадцать лет.

– Так и написала?

– Да, – заверила я, удобнее устраиваясь на диване.

– Теперь я буду тебя бояться.

– Может, она имела в виду только семидесятилетних женщин по фамилии Ланье.

– Очень в этом сомневаюсь!

В который раз я подумала о том, что хорошо иметь подругу. Симке я могла рассказать не все (абсолютная откровенность мне никогда не давалась), но о непростых отношениях с Шелаевым она знала. Про разговор с Климом я бессовестно умолчала, однако битва за Тафта была изложена в красках и лицах. Симку очень развеселила записка Эдиты Павловны, и она долго не могла успокоиться.

– Я тебе завидую! По-доброму, конечно, – выдохнула подруга и пояснила: – У меня тут скука смертная, а у тебя такая бабушка и плюс враг семьи. Кстати, он на тебя обращал внимание? Ты трепетала? – Последний вопрос Симка произнесла деловито и, мне показалось, с тайной надеждой. Наверное, ее скука развеялась бы окончательно, если б стало известно, что я по уши влюбилась в такого человека, как Клим Шелаев. Но все же за деловитостью пряталось веселье, Симка обладала уникальной способностью и в плохом находить хорошее – ее несокрушимый оптимизм мог сдвинуть горы.

«Ты трепетала?» – мысленно задала я себе вопрос, тоже перемешивая серьезность с иронией. «Ни одной секунды, – пролетел ответ. – Но понервничать пришлось».

Симка опять была готова предположить, что я нравлюсь Шелаеву, но я не дала ей повода.

– Пару раз он смотрел на меня. Весьма довольный собой. Этот человек везде чувствует себя как дома… Ничего не боится, ни о чем не волнуется. Давай не будем о нем говорить.

«Я не трепетала», – зачем-то повторила я и крепче сжала трубку, вспоминая аукцион.

– Ладно, – выпалила Симка. – Тогда давай поговорим о Тиме. Когда он приезжает?

О, эта тема была куда приятнее и интереснее…

– Послезавтра.

– Ждешь?

– Ага.

– Нервничаешь?

– Немного.

– Отлично!

Я представила, как увижу Тима, как он возьмет меня за руку и… И приняла твердое решение позвонить ему (я должна преодолеть душевный барьер, должна стать смелой). Еще немного, и мы увидимся… Мы сможем встречаться хоть каждый день!

– А что ты будешь делать, если о ваших отношениях узнает Эдита Павловна? – вопрос Симки спустил меня с небес на землю.

– Надеюсь, пока не узнает, я не хочу, чтобы у Тима были неприятности.

– А все же? Если она скажет: «Выбирай – или он, или дом Ланье»?

– Я выберу Тима.

– И уйдешь с ним куда глаза глядят? – весело спросила Симка.

– Да, – твердо ответила я.

– Ну ты даешь! Но вообще-то я не удивлена. Ты такая. Именно такая.

– Какая?

– Упертая и настоящая, – торжественно произнесла Симка.

Я лишь улыбнулась в ответ. С упертостью Эдита Павловна согласилась бы точно. К этому моему качеству она относилась двояко: иногда сильно раздражалась и даже гневалась, иногда оставалась довольной (задерживала взгляд, кивала, подчеркивала, что я Ланье). Наверное, огромное значение имело то, в какую сторону была направлена данная черта характера. «И Клим Шелаев тоже считает меня такой…»

К вечеру погода испортилась, я устроилась с книгой у окна, но не столько читала, сколько смотрела на небо, на лужи, изучала струйки дождевой воды, стекающей по стеклу. За ужином я особо ничего не ела, и к десяти часам голод дал о себе знать. Спустившись на первый этаж, я встретила Нину Филипповну и мгновенно превратилась в Шерлока Холмса.

Так. Моя тетя ушла из дома три часа назад пешком… Идет мелкий дождь, в ее руках нет зонта, синий плащ практически сухой… «Она встречалась с Брилем, – сдержала я счастливую улыбку. – И он подвез ее почти до дома».

– Добрый вечер, Настя, – произнесла Нина Филипповна, остановившись. – Кажется, я забыла снять плащ…

– Добрый вечер, – ответила я, не удивляясь ее растерянности.

– Дождь…

– Да.

Она развернулась и вышла из зала, а я отправилась в кухню, приготовила горячий чай и отрезала кусок мудреного пирога с соленым творогом и шпинатом. Мне было о чем подумать, например, о том, как быстро все меняется и переворачивается с ног на голову. Раньше Нина Филипповна была несчастна и даже не надеялась на любовь Льва Александровича Бриля, а теперь… Всего один танец, несколько минут, и она рядом с близким и дорогим человеком. Возможно, в моей жизни тоже произойдут перемены. Перемены, о которых я пока не подозреваю… «Интересно, куда Шелаев повесил «Коричневый Париж»? Наверное, на самом видном месте… Победа над Ланье». Я попыталась прогнать прочь эти мысли, но они крепко застряли в голове, и стереть их или зачеркнуть оказалось не так уж просто. А все потому, что каждой клеточкой тела я чувствовала – это не конец истории. Должен быть еще последний аккорд, и сделает его именно Клим.

Хорошенько объевшись, дочитав книгу, я после чая отправилась в библиотеку. Спать совершенно не хотелось, дом казался пустынным.

Я никого не ожидала встретить, однако комнату, заставленную шкафами, освещал не только уличный фонарь, но и настольная лампа. Она распространяла по полкам и полу сочный желто-зеленый свет и сразу притягивала внимание к себе.

Закинув ногу на ногу, в кресле сидела Кора. В одной руке она держала тонкую длинную коричневую сигарету, в другой – широкий бокал с коньяком. Бутылка с черно-золотой этикеткой стояла на краю журнального столика.

Волосы тети были собраны в высокий хвост, шею украшало ожерелье из крупного жемчуга, на длинном белом махровом халате виднелись следы пепла. Я сразу поняла, что она… м-м… выпила лишнего. Слишком насмешливым и презрительным был взгляд, слишком сильно блестели серо-голубые глаза, слишком расслабленной казалась поза.

– Анастасия, – едко протянула Кора. – Надежда дома Ланье… – Она засмеялась и втянула сигаретный дым, который по обычаю имел вишневый аромат и, наверное, такой же привкус. – Пришла за новой книгой? Все читаешь? – иронично осведомилась она. – Вряд ли этот тяжкий труд принесет тебе счастье, моя дорогая. – Кора сморщила нос и качнула ногой. – Не могу понять, что все в тебе находят… – Она фыркнула и резко потребовала: – Отвечай!

– Я пришла вернуть книгу, – просто сказала я, не сомневаясь, что тетя ждала чего-то другого. Вряд ли можно было понять, чего именно…

Но моей смерти – быстрой и мучительной она хотела уж точно.

Подойдя к нужной полке, я сунула книгу между двух других. Кора следила за каждым моим движением, и мне, честно говоря, захотелось как можно скорее уйти.

– Маленькая хитрая сопливка, – равнодушно произнесла она, оглядев меня с ног до головы. – Наверняка хочешь получить большой кусок пирога под названием «Ювелирный Дом Ланье»…

– Вы ошибаетесь, – тихо перебила я.

– Да? – Губы Коры растянулись в улыбку. – А скажи-ка, Анастасия, нет ли у тебя случайно денег? Два миллиона долларов меня бы вполне устроили. – Она помолчала, насладившись моим затянувшимся онемением, откинулась на мягкую спинку кресла и захохотала. Чем дольше Кора смеялась, тем жестче становился ее смех. У меня в ушах сначала зазвенело, а потом зашумело. Встретившись со мной взглядом, Кора гневно швырнула бокал в стену (осколки полетели во все стороны) и гневно крикнула: – Убирайся отсюда! Немедленно!

Библиотеку я покинула с огромным облегчением, гадая, как у Эдиты Павловны могли родиться настолько разные дочери.

Глава 4

Почетный гость и свидание с Тимом

Во вторник я мужественно взяла мобильный телефон и набрала номер Тима.

В среду с раннего утра я усиленно ждала его возвращения – наконец-то ремонт в загородном доме Эдиты Павловны закончился!

Открылась дверь, и он шагнул в зал. Мне стоило огромных усилий не сорваться с места и не броситься ему навстречу (пришлось покрепче вцепиться в перила, чтобы не совершить этот безумный, опрометчивый поступок). Нет, больше никого поблизости не было, но это не имело значения – в доме Ланье у стен наверняка есть большие уши и не менее большие глаза…

Я стояла на предпоследней ступеньке лестницы, изображая гордую принцессу, и смотрела на Тима. Уголки губ несколько раз дрогнули, и я все же улыбнулась до ушей, демонстрируя искреннюю радость. Теперь наши встречи станут частыми, и, наверное, мы будем целоваться… Почему бы нет? «И-и-и… почему бы не поцеловаться прямо сейчас?» Подавив приступ смеха, я поймала взгляд Тима. Он сделал еще несколько шагов и остановился напротив меня. Он был совсем рядом.

– Привет, Ланье. – Тим улыбнулся мягко, протянул руку, и наши пальцы переплелись.

Я бы сейчас прижалась к нему, положила руки на широкие плечи… Насколько же становится легче и спокойнее, когда он рядом… Мне не нужно воевать с ним, не нужно ничего доказывать, Тим знает, что в душе я угловатый богомол, которым, наверное, останусь навсегда. «Он мое спасение. Замечательное спасение…»

– Иди, – тихо сказала я, – скорее иди к себе.

И стала представлять, как Тим сначала поднимется на второй этаж, затем на третий, шагнет в свою комнату, небрежно бросит рюкзак на пол… Наконец-то мое одиночество в доме Ланье закончилось!

Тим встал на мою ступеньку, и наши плечи соприкоснулись. Мы стояли в линейку, только смотрели в разные стороны.

– Пойдем со мной, – весело предложил он. – Третий этаж не очень высоко, ты не устанешь идти.

Я понимала: Тим шутит, но к нашему непростому положению мы могли относиться только так – с долей иронии. Лучше даже не представлять лицо Эдиты Павловны в момент, когда она увидела бы нас, держащихся за руки, устремляющихся вверх…

– М-м… как-нибудь в другой раз, – сказала я.

Тим наклонил голову, и светлая прядь волос съехала на его лоб. Каким красивым и необыкновенным он показался мне. А еще – долгожданным, если, конечно, можно употребить это слово в данном случае. Я вдруг остро ощутила разницу в возрасте – пять лет, и она мне понравилась. Тим старше, сильнее.

– Ты уверена? – он широко улыбнулся.

– Иди быстрее, – прошипела я и быстро высвободила руку.

Он начал неторопливо подниматься по лестнице, а я закрыла глаза и так простояла почти минуту. Конечно, Тим целыми днями будет мотаться по Москве, выполняя бабушкины поручения, но это ерунда, главное – он рядом.

* * *

Теперь минуты казались особенно длинными, и, если бы не болтовня с Симкой по телефону, до обеда я бы не дотянула (умерла на радость Коре во цвете лет). К моему душевному состоянию хорошо подходило только одно определение – болезненное. Я боялась выйти из дома, чтобы не пропустить появление Тима, и в то же время совершенно не могла усидеть на месте. «Ты теперь чокнешься!» – радостно пообещала Симка, и это меня почему-то успокоило.

Еще половина июля, затем август, и только потом начнется учеба в университете, которая избавит меня от такого огромного количества свободного времени, отвлечет и заполнит мозг важными, полезными вещами… Я уговаривала себя, смотрела на часы, вынимала из ящика прикроватной тумбочки малахит, вертела его в руках, убирала обратно. Я и не предполагала, что способна сойти с ума в одно мгновение.

Мобильник загудел, и я не поверила собственным глазам – звонил Тим.

– Привет.

– Привет. Зря ты не пошла со мной… На третьем этаже ужасно скучно, – он замолчал, и я почувствовала себя самой счастливой на свете.

– Должна тебе сказать, на втором этаже тоже скука смертная.

– Я так и думал. – Он наверняка улыбался!

– Тебя уже завалили работой?

– Да.

Мы поболтали минут пять, а затем попрощались, договорившись встретиться на какой-нибудь другой территории (как только появится возможность). Я надеялась, свидание случится уже этим вечером, и дальше время уже не тянулось, оно безнадежно остановилось.

– Анастасия, – раздался холодный голос Эдиты Павловны. – Чем ты занимаешься?

Бабушка стояла на пороге комнаты и внимательно смотрела на меня. Наверное, мой вид (я просто сидела на кровати, мечтала и не шевелилась) вызвал у нее недоумение.

– Ничем, – я пожала плечами, встала, выпрямилась и отметила, что Эдита Павловна одета как на светский прием. Темно-синее прямое платье с белоснежным воротником и иссиня-черные бусы из неровных крупных камней делали ее торжественной и строгой. Наряды Эдиты Павловны всегда были безупречны, хотя некоторые мне совсем не нравились.

Если бы бабушка узнала, о чем я думала и мечтала… Наверное, она бы испытала гневный шок, и цвет ее лица сравнялся бы с цветом платья.

– У нас сегодня гости, – произнесла Эдита Павловна и сухо улыбнулась. – Пожалуйста, надень что-нибудь светлое и приведи в порядок волосы. Анастасия, ты должна следить за своей внешностью, если не ошибаюсь, я говорила об этом неоднократно. – Эдита Павловна зашла в комнату и задумчиво нахмурилась. – У тебя бледный вид, ты совершенно не выходишь на улицу. Тебе нужно гулять.

Что-то таилось за этой заботой, но пока загадку не удавалось разгадать. Гости? В дом Ланье они часто приезжали, и это известие меня не сильно заинтересовало. Я не очень-то любила обедать в обществе бабушкиных знакомых, но пока еще не научилась избегать таких встреч. Увиливать хорошо получалось у Валерии. Наверное, это было то единственное, чему мне следовало у нее научиться.

– Хорошо, буду гулять, – легко согласилась я, представляя, как иду по улице за руку с Тимом. – Да, я точно начну гулять в самое ближайшее время.

Я остановила себя, чтобы не кивнуть сто раз подряд.

– Так какое платье ты выберешь? – спросила Эдита Павловна почти равнодушно.

– Серое.

– Ты слишком часто его надеваешь.

– Оно приличное.

– Приличное, – фыркнула бабушка и посмотрела на меня с интересом в глазах, словно увидела впервые. Темными тучами и светлыми облаками был наполнен ее пристальный взгляд. – Пожалуйста, надень бирюзовое.

– Хорошо.

Мне, по сути, было все равно, какое платье надеть. К бирюзовому я относилась вполне терпимо.

– Анастасия, ты совсем не носишь украшения, а между тем ты имеешь прямое отношение к Ювелирному Дому Ланье. Такое равнодушие недопустимо. Я не должна объяснять подобных вещей – они естественны и понятны. И я не должна напоминать…

– Они неудобные. Мешаются.

– Дело привычки. Если бы ты знала, Анастасия, сколько неудобств я претерпела в своей жизни, чтобы добиться соответствующего положения. Заметь, я не требую от тебя ничего сверхсложного. – Эдита Павловна многозначительно приподняла брови, развернулась и неторопливо направилась к двери. – Надень кольцо-цветок, и не будем спорить по этому поводу. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

Кольцо-цветок? Дверь плавно закрылась, а я медленно опустилась на кровать, автоматически выдвинула нижний ящик тумбочки и достала серебристый футляр.

Подарок Шелаева.

Если, конечно, предмет сделки может так называться.

Но бабушка об этом не знает, иначе уже давно бы отправила его в доменную печь. Она бы купила печь, поставила во дворе и швырнула кольцо в жар огня, чтобы наверняка быть уверенной – цветок расплавился, погиб, исчез с лица земли. Клим предложил мне сделку, а я согласилась ради Нины Филипповны, и кольцо теперь у меня. Вот только бабушка полагает, что мне его по случаю знакомства преподнес Максим Матвеев…

Я открыла футляр и посмотрела на диковинный цветок, поразивший меня однажды. Три лепестка светлых, три черных и центральный камень… Черные и белые бриллианты – сверкающая безупречная красота, необъяснимая гармония, кропотливая, тонкая работа мастера… В душе опять задергалась какая-то ниточка, и меня потянуло вперед, но пальцы похолодели.

– Здравствуйте, Клим, – прошептала я. – Ни за что на свете… Ни за что на свете я не надену ваше кольцо. Даже не надейтесь.

Захлопнув футляр, я нарочно небрежно отправила его обратно в ящик и заходила по комнате. Не было причин, чтобы так разволноваться, но душа дрожала и металась из стороны в сторону, точно обезумевший маятник. Мысли о кольце (а тем более его вид) плохо подействовали на меня, воспоминания сразу полезли из всех окон и дверей и набросились разом.

«Ну, Анастасия, смелее, что у нас нынче на кону?.. – донесся из недалекого прошлого голос Шелаева. – Договариваемся о следующем: я делаю так, что они танцуют, а ты оставляешь кольцо у себя навсегда. Идет?»

«Хорошо, я согласна», – вот что я ответила на вечере «Браво-Бис».

– Пусть бабушка гневается сколько хочет, но кольцо я не надену. Да, похоже, я опять ее разочарую…

Внутренняя твердость, уверенность, вызов сделали меня сильной и отчаянной. Я выросла приблизительно на два метра и уперлась головой в потолок. О, каким нерушимым показалось мне принятое решение, с каким бы удовольствием в этот момент я посмотрела в глаза Шелаеву! Но я знала, на его лице ни при каких обстоятельствах не появится тень разочарования. Победим ли он? Бывает ли ему по-настоящему тяжело? Может ли что-то причинить боль? Кем нужно быть, чтобы его обыграть или ранить? Наверное, ответа на эти вопросы не знала даже бабушка, иначе Клим Шелаев уже давно бы перестал представлять для нее интерес…

С волосами я мудрить не стала – расчесала и слегка заплела, – надела бирюзовое платье и спустилась в зал. Гости… Нет, гость. Сидел в кресле возле окна и разговаривал с Эдитой Павловной, удобно устроившейся на диване с чашкой чая.

«Максим Матвеев», – мысленно произнесла я и тяжело вздохнула. Если бы я могла заглянуть в бабушкины планы, пролистать их, прочитать, то наверняка бы в этот момент увидела вокруг себя металлические прутья ловушки, из которой, как надеялась бабушка, я уже не выберусь никогда.

Максим Матвеев – владелец ювелирного бизнеса, неженатый мужчина, друг Клима Шелаева – очень нравился Эдите Павловне. Вернее, он ее устраивал по всем пунктам (конечно, кроме дружбы с врагом семьи, но это – пустяк). На вечере «Браво-Бис» я поняла: бабушка была бы рада, если б он обратил на меня внимание. И раз она считает кольцо подарком Матвеева, то… «Кхр-кхр-кхр-р», – услышала я, как скрипят пружины ловушки. В мыслях Эдиты Павловны он уже не только обратил на меня внимание, но и подчеркнул это дорогущим украшением.

– Анастасия, мы тебя долго ждали, – с легким укором произнесла бабушка.

Матвеев быстро встал и сдержанно кивнул мне.

– Добрый день.

– Здравствуйте, – ответила я.

Голубые глаза смотрели на меня внимательно, по-доброму, и мне на миг показалось, что Максим Матвеев все понимает и он не на стороне Эдиты Павловны.

Мы сели.

Взгляд бабушки остановился на моей руке, и ее зелено-коричневые глаза заметно потемнели.

Да, я не надела кольцо, да, ослушалась и ни капельки не жалела об этом.

Более того – я разозлилась, потому что почувствовала на запястьях белые капроновые нитки, при помощи которых бабушка-кукловод собиралась управлять мной. Я представила себя с цветком на пальце перед Матвеевым и ощутила, как щеки окрасились в розовый цвет – большего стыда приключиться не могло! Как бы я выглядела в глазах Матвеева? А если бы об этом узнал Шелаев? Я ношу его кольцо… Наверное, он бы долго и самодовольно смеялся, подумав, что я не устояла перед бриллиантами – практически продала душу.

Эдита Павловна не заметила, какой взгляд я бросила на нее. Конечно, бабушка преследовала свои цели, но они были не лучше, чем намерения Шелаева. Допустим, кольцо подарил мне Матвеев, и вот я спускаюсь в зал, сверкая подарком… Па-ба-ба-ба!

Холодный пот прошиб меня второй раз. Дух противоречия взметнулся к потолку, захотелось при первом же удобном случае совершить что-нибудь… запретное! «На радость Климу Шелаеву», – прозвучало в голове, но я старательно проигнорировала последнюю мысль, не желая думать об этом человеке.

– Оказывается, Максим любит дождь, – сверля меня недовольным взглядом, вполне спокойно произнесла Эдита Павловна, – он назвал дождливую погоду романтичной.

– Но в дождь я все же предпочитаю сидеть дома, – улыбнулся Матвеев.

– Я тоже, – посмотрев на него, вежливо произнесла я. Взяла с тарелки миндальное печенье и принялась есть с повышенным аппетитом.

Матвеев, конечно, не был виноват в происходящем, но я понятия не имела, что за человек сидит передо мной. Насмешливый? Хитрый? Лицемерный? Хищный? Интуиция, как назло, подсказывала: «Он хороший, не торопись…» Дурацкая интуиция мешала мне сердиться и ненавидеть того, кого бабушка хотела видеть моим мужем.

– К сожалению, романтики стало очень мало, молодежь интересует другое… – продолжила начатую тему Эдита Павловна. Она вздохнула и улыбнулась. – Боюсь, я сейчас перейду на проблемы воспитания подрастающего поколения, а это весьма грустная тема.

– Не так уж все и грустно, – обнадежил Матвеев.

Он приблизительно был вдвое старше меня (старый, как сказала бы Симка), но выглядел хорошо и походил на голливудского актера, уставшего от многочисленных съемок. Ямочка на подбородке смягчала черты его лица. Ровный голос, достоинство, уверенность… Я изучала его и пыталась найти хоть какую-то малоприятную черточку, но не находила!

Матвеев протянул руку, взял с кофейного столика чашку и сделал глоток.

– Я бы поехала за город, – произнесла Эдита Павловна. – Последнее время мне не хватает простора и покоя. Летом нужно как можно больше отдыхать. Ты собираешься куда-нибудь?

– Нет, – Матвеев покачал головой, вернул чашку на столик и устало откинулся на спинку кресла. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки. Он поправил серый с отливом галстук и добавил: – Слишком много дел, да и не хочу.

Эдита Павловна тоже поставила чашку на столик и сначала посмотрела с неодобрением на печенье (видимо, оно ей не понравилось), а затем опять на мою руку. Руку без кольца.

– Да, я знаю, как тяжело оторваться от работы, – ровно произнесла бабушка, подняла голову, сощурилась и обратилась ко мне: – Максим привез приглашение к Абакшиным, мы обязательно поедем.

Эта фамилия мне ни о чем не говорила, и мысленно (из вредности и мести) я сто раз ответила: «Не поеду».

– У Веры Григорьевны очень красивый сад. Уверен, вам, Анастасия, он понравится, – пообещал Матвеев.

– Максим, я надеюсь, ты познакомишь Настю с этим садом. Она всегда скучает, слушая наши «пожилые» разговоры, – Эдита Павловна усмехнулась. – Хотя я считаю, что иногда очень полезно послушать, о чем говорят люди постарше. Особенно такие люди, – она подчеркнула последние слова.

– Буду рад, – заверил Матвеев, и на его лице появилась сдержанная улыбка.

– Я не люблю сады, – тихо ответила я, приготовившись умереть на месте от гнева бабушки.

– Ничего страшного, – махнув рукой, сказала Эдита Павловна и как ни в чем не бывало поменяла тему: – Я собираюсь продавать дом, тот, что рядом с Голицыном. Он мне совершенно не нужен. Слишком маленькие окна, давящие потолки и бестолковый участок. Пятнадцать лет назад мне понравилось окружение, но потом понастроили коттеджей… Совсем не то. – Она нахмурилась и после короткой паузы продолжила разговор с Матвеевым о недвижимости.

Я почувствовала себя нарочно забытой, и изобразила стопроцентное равнодушие. «Как бы я выглядела сейчас, если бы надела кольцо…» – эта мысль не отпускала и требовала мести. Кровожадные мысли о варварском разорении чудесного сада Абакшиных веселили меня целых десять минут.

* * *

Любовь дает силы. Любовь… Я торопилась назвать свои отношения с Тимом этим важным и громким словом и в то же время останавливала себя.

«Любовь не приходит так скоро, – старалась я размышлять по-взрослому, распахивая дверцы шкафа, – нельзя торопиться, нужно быть осторожной. Потому что, даже если произнести это слово тихо, оно все равно прозвучит достаточно громко… Эдита Павловна точно услышит, в какой бы части дома она ни находилась. А еще есть любовь с первого взгляда. Но это не про нас, потому что мы с Тимом знакомы уже несколько лет… То есть прошло много времени…»

Я старалась заблудиться в путаных мыслях. Вряд ли получилось бы объяснить, зачем мне это нужно. Бабушка в очередной раз подыскивала мне мужа («достойного» и удобного ей), а я стремительно и нервно собиралась на свидание с Тимом: натягивала джинсы, футболку, кофту и пыталась отвлечься от предстоящей встречи.

Если бы Максим Матвеев походил на Клима Шелаева, мне было бы гораздо проще и спокойнее. Пусть это звучит странно. Нет, я не верила, что нравлюсь ему или могу понравиться – мы люди с разных планет, и к тому же между нами огромная разница в возрасте… Но там, где речь идет о сделке, чувства никому не интересны. Матвеев слишком пристально смотрел на меня, и в его молчании было что-то непонятное (словно он изучал меня). И при этом я ничего плохого сказать о нем не могла, более того, он казался хорошим человеком. Даже очень.

«Хороший человек вряд ли стал бы водить дружбу с Эдитой Павловной», – съехидничал неведомый голос.

«А у них общие дела. Ювелирные, – оправдала я Матвеева. – Даже Кора на «Браво-Бис» отзывалась о нем… м-м… положительно».

«Да, и она что-то там говорила о его любовницах».

«Ничего особенного она не говорила».

Улыбнувшись дурацкому разговору с самой собой, я застегнула молнию белой вязаной кофты, попыталась взбить волосы, как обычно делают актрисы и певицы, и, не получив никакого результата, вышла из комнаты. Не было нужды красться на цыпочках или постоянно оглядываться – мы с Тимом договорились о встрече в небольшом парке, расстояние до которого измерялось пятью автобусными остановками. Но мне хотелось. Я очень нуждалась в веселье, приключениях и дополнительной остроте ощущений. Казалось, острее и не придумаешь (я вздрогнула, увидев Кору, спускающуюся по лестнице), но все же, все же… Душа требовала удивительного книжного счастья, и в эту минуту мне бы хватило смелости поцеловать Тима первой.

– Я не опоздала, – сообщила я, когда между нами осталась лишь пара метров.

– А я не смотрел на часы. – Он улыбнулся и сократил расстояние, сделав широкий шаг. – Я просто нетерпеливо ждал.

Наверное, Тим относился к погоде со здоровой порцией равнодушия. Его ничуть не заботило, что к вечеру еще больше похолодало. Джинсы, синяя спортивная майка, кроссовки – вот и вся одежда. И он не мерз – абсолютно точно! Был спокоен и расслаблен.

В этот момент Тим мне напомнил Славку Шамана – одного очень хорошего деревенского парня… Разные внешне, они между тем походили на скалу, способную защитить от любого ветра. Воспоминание детства, исчезнувшее почти сразу.

Тим погладил меня по щеке, я тоже подняла руку и дотронулась до рисунка на майке, закусила нижнюю губу и робко заглянула в его глаза. Вряд ли я дышала в этот момент, наверняка остановилось сердце и душа превратилась в ватное облако…

Тим наклонился и коротко поцеловал меня в губы. Я ответила тем же.

– Пойдем? – спросил он.

О, я на своих негнущихся ногах была готова идти куда угодно!

Мы три раза обошли парк, наелись холодных пончиков, выпили невкусный кофе, насмотрелись на дождь, спрятавшись под грибом детской площадки, наговорились о пустяках. Я чувствовала себя резко повзрослевшей и даже опытной, хотелось, чтобы люди смотрели на меня. Вернее, на мое знакомое и незнакомое счастье.

Глава 5

Испорченный завтрак, или Очередной ход Клима Шелаева

– Почему без нас завтрак может начаться, а без бабушки нет? – Валерия раздраженно побарабанила пальцами по столу и скривила губы. – Я бы сбежала отсюда, но не с кем. – Она помолчала, затем чуть подалась вперед и доверительно сообщила: – Я замуж хочу.

Честно говоря, я не знала, что Лере сказать. Я даже не всегда могла понять, нуждается моя двоюродная сестра в ответах или нет.

– Замуж нужно выходить по любви, – ответила я искренне и банально.

– Представь себе, я не собираюсь с тобой спорить! – Хмыкнув, она принялась раскачиваться на стуле и заодно мучить салфетку. – Но полюбить – вообще не проблема. Со мной это случалось миллион раз. Нас окружает столько мужчин, и каждый второй – красивый и богатый… Надеюсь, ты не будешь это отрицать? Или ты по своей монашеской привычке не замечаешь мужчин?

– Я замечаю.

– Ты любишь Павла. Признавайся?

– Нет.

– Почему-то я тебе не верю… И не верю уже давно! – Валерия вновь побарабанила пальцами по столу. – Как же все непросто. – Нахмурившись, она возвела глаза к потолку. – У меня такое чувство, будто я многое теряю. Черт! Где бабушка? Мне все надоело, я хочу куда-нибудь поехать!

С самого утра, поругавшись с матерью, Валерия бубнила и ворчала. Причина ссоры была неизвестна, но, кажется, все упиралось в деньги, потому что моя двоюродная сестра несколько раз произнесла две сногсшибательные фразы: «Я устала ходить в обносках» и «У всех моих знакомых дур давным-давно есть машины».

– А я никуда ехать не хочу, – твердо ответила я, думая о Тиме.

– Ах, ах, ах… Если ты кого-то собираешься этим удивить, то зря стараешься, – едко ответила Лера. – Ты известная зануда.

Но ссориться она не хотела, поэтому развивать тему дальше не стала, посмотрела на часы и подперла щеку кулаком. Часы тикали, и минуты три мы, замерев, ждали бабушку. Затем Лера поднялась, громыхнув стулом, подошла к окну, взяла с дивана газету, наверное, оставленную ее отцом, и вернулась за стол.

– Ну, и что у нас нынче происходит? – Она принялась читать, но очень быстро это занятие ей наскучило. – Фигня какая-то. – Лера небрежно отправила газету на край стола. – Я мечтаю стать известной актрисой – пусть бы про меня писали в газетах и журналах! Когда-нибудь я получу часть Ювелирного Дома и уж тогда… – Вот теперь на лице Леры появился румянец счастья и удовольствия. Она расслабилась, размякла и превратилась в кошку черной масти. – Не знаю, возможно, я и буду управлять семейным бизнесом, все же речь идет о бриллиантах. – Лера наклонила голову набок. – Или выберу полную страстей жизнь актрисы. Да. Почему бы и нет? А с мужем разведусь, он наверняка захочет наложить лапу на мой капитал…

– Ты, пожалуй, сразу не разводись, – еле сдерживая улыбку, серьезно произнесла я.

– Уж как-нибудь разберусь без тебя. Черт, черт, черт! Почему сейчас нельзя получить эти деньги? Хотя бы сотую часть!

Лера мечтала о наследстве, которое должна получить после смерти Эдиты Павловны. И, похоже, она мечтала о нем давно и вдохновенно… Наверняка первые десять миллионов уже были расписаны и потрачены.

Я не собиралась поддерживать этот разговор и предпочла, чтобы моя двоюродная сестра вернулась к теме «Как же много вокруг нас красивых и богатых мужчин», раз уж другое ее совершенно не интересовало. Пока она бы мечтала о скором замужестве, я бы спокойно думала о Тиме и вспоминала вчерашний вечер…

– Наконец-то, – тихо буркнула Лера, когда в столовую вошла живая, здоровая, полная сил Эдита Павловна в сопровождении Нины Филипповны.

Мы ели пудинг, яйца пашот и маленькие бутерброды с пресным сыром и зеленью. Во мне проснулся аппетит, и я завтракала с удовольствием. Худеющая Лера, наоборот, долго раскладывала блюда на составляющие, строила горки из того, что можно и что нельзя, явно злилась, мужественно съела только зелень и яйцо и выпила три чашки кофе.

– Мне кажется, – приподнимая брови, произнесла Эдита Павловна, – диета на тебя плохо влияет. Ты стала раздражительной, моя дорогая. Посмотри на Настю, она сегодня хорошо ест и, надо сказать, прекрасно выглядит.

– Она тощая от рождения, и это несправедливо, – ответила Лера. – Кости торчат вот здесь и здесь. – Она ткнула пальцем в собственную ключицу, а затем указала на ребра.

К сожалению, я не могла объявить всем, что мое прекрасное внутреннее состояние (видимо, повлиявшее и на внешнее) зависит от того, как близко или далеко находится Тим… Бабушка бы поперхнулась яйцом. Валерия не простила бы мне счастья, ее не утешило бы даже то, что мой избранник не богат.

– Нина, дай мне газету, – проигнорировав выпад Леры, попросила Эдита Павловна и отодвинула пустую чашку. – Сегодня приедет ювелирных дел мастер – Кожемякин Федор Сергеевич. Анастасия, это очень уважаемый, умный и достойный человек. Я знаю его много десятков лет…

– Почему ты говоришь об этом ей, а не мне? – напряглась Лера.

Эдита Павловна помедлила, точно предстояло принять непростое решение, и ответила:

– И тебе тоже, Валерия.

– Отлично, зачем он к нам приезжает? – Лера явно повеселела. – Сколько ему лет?

– Боюсь, я тебя огорчу, – со скрытой иронией произнесла бабушка. – Федору Сергеевичу девяносто один год, а приезжает он для того, чтобы поговорить с вами о ювелирных украшениях.

– Девя-нос-то-о оди-и-ин год? – Глаза Леры округлились. – Вообще-то я не против, чтобы он пообщался только с Анастасией, – хихикнула она и посмотрела на меня с многозначительной жалостью. – Этот человек нас познакомит с какими-то ювелирными делами? Мы будем рассматривать камни? – В ее голосе резко появились нотки заинтересованности.

– Да, – коротко ответила Эдита Павловна и, разворачивая газету, обратилась ко мне: – Анастасия, а ты почему молчишь?

– Она язык от счастья проглотила, – прокомментировала Валерия.

– Лера, – одернула племянницу Нина Филипповна.

Я ничего не имела против обучения, но ювелирный мир меня совершенно не манил. В отличие от Леры, я не представляла себя управляющей салоном (хотя неизвестно, кем она себя представляла) – в блеске бриллиантов с трудом можно было найти что-то хорошее. Из вредности и в качестве мести за эпизод с кольцом-цветком мне хотелось сказать «нет», но я воздержалась. Вспомнилось, как мы с Эдитой Павловной ездили в главный салон Ювелирного Дома, где я чуть не ослепла от блеска драгоценных камней… В тот день я познакомилась с Максимом Матвеевым и впервые увидела кольцо-цветок.

– Я не против.

– Она не против, – тихо усмехнулась бабушка и посмотрела на меня. – Анастасия, это твое будущее, рекомендую проявлять большую заинтересованность.

– Бабушка, давай устроим вечеринку, прошу тебя, – заканючила Лера. – Когда у нас последний раз были гости? Я хочу танцевать. Летом всем невыносимо скучно!

– Лето тоже можно потратить на повышение собственного образования, – возразила Эдита Павловна, – было бы желание.

Она вдруг сильно сжала края газеты и скривила губы. На газете появились бумажные морщины, буквы подпрыгнули от страха и собрались кучками. Затем я увидела, как дрогнули, вспыхнули щеки бабушки, на лбу запульсировала жилка, а из глаз посыпались огненные молнии.

– Щенок, – процедила Эдита Павловна, и ее взгляд повторно заскользил по строчкам.

Нина Филипповна аккуратно положила чайную ложку на блюдце и почему-то вопросительно посмотрела на меня. Я пожала плечами, хотя в груди уже подрагивал ответ на невысказанный вопрос. «Шелаев, Шелаев, Шелаев», – заколотилось сердце, давая подсказку, волнуя, разрушая внутренний покой. Но что же он сделал? Что сотворил на этот раз? Впрочем, разве я не ждала скорой бури, разве не предчувствовала ее появления?

– Шелаев, – подтвердила мои догадки Эдита Павловна, произнеся фамилию с тяжелым кипучим гневом.

– О нем пишут в газете? – осторожно спросила Нина Филипповна.

– А что пишут?! – выпалила Лера, переключив внимание с калорийного и запретного круассана на бабушку. Клим вызывал у нее живейший интерес, и она была готова аплодировать любому его поступку. В отличие от меня.

Эдита Павловна потратила полминуты на восстановление душевного равновесия. Ее глаза все еще сверкали молниями, но выражение лица стало прежним. Мне показалось, что в этот момент она бы легко пристрелила Клима Шелаева, написала какую-нибудь записку для полиции и небрежно бросила ее на бездыханное тело. Например: «Долго не ищите. Его убила я – Эдита Павловна Ланье».

– Оказывается, – подчеркнуто спокойно начала бабушка, – Клим Шелаев очень добрый человек, склонный к широким благотворительным жестам. – Она выдержала паузу и добавила: – Картину Теодора Тафта «Коричневый Париж» он подарил Ханты-Мансийской галерее.

Я сжала край стола и услышала громкое уханье собственного сердца, оно уже не повторяло фамилию Клима, оно выросло, стало тяжелым и теперь с трудом помещалось в груди.

– Что за «Париж»? – с любопытством поинтересовалась Лера, но на ее вопрос никто отвечать не собирался. Эдита Павловна не снизошла, а мы с Ниной Филипповной слишком хорошо понимали, насколько тема болезненная и что может за всем этим последовать.

– Ханты-Мансийской? – уточнила Нина Филипповна, точно сомневалась в возможности такого поступка Шелаева.

– Ты прекрасно слышала! – вновь теряя контроль над собой, прогремела Эдита Павловна и хлестнула жестким взглядом по мне. Но я к этому террористическому акту не имела никакого отношения и к тому же еще не успела до конца понять и проанализировать поступок врага дома Ланье.

«Ну, подарил и подарил, – добавляя словам легкости, «заговаривая больной зуб», мысленно протянула я. – Люди же иногда занимаются благотворительностью, а…»

– Анастасия! – Бабушка как-то слишком медленно опустила руки на стол. Газета прикрыла часть узора на скатерти и коснулась белоснежного блюдца.

– Да?

Эдита Павловна смотрела на меня долго и неотрывно, но, увы, не представлялось возможным прочитать ее бурлящие мысли. Я догадалась: она считает меня виноватой, но при этом не знает, в чем именно моя вина. Интуиция?

В мою сторону полетела тончайшая черная стрела, но Эдита Павловна моргнула, и стрела упала на стол. Причин убивать меня пока не было, но я почему-то оказалась на линии огня. Случайно? Нет, все же интуиция… На лице бабушки появилось замешательство, она пришла в себя и поняла, что напрасно повысила голос – по поводу случившегося ко мне не могло быть никаких претензий: на аукционе я не уступала картину Шелаеву и не отвозила ее в Ханты-Мансийск.

– Почему мне никто ничего не объясняет? – раздраженно осведомилась Лера.

– Мама, Клим наверняка… – начала Нина Филипповна, желая сгладить взрывоопасную ситуацию.

– Ты собираешься его защищать? – грозно спросила Эдита Павловна. – Он сделал все, чтобы я не купила Тафта, и после этого нарочно, с шумихой в прессе, отправил картину за тридевять земель!

Желая дотронуться до камней и несколько успокоиться, она коснулась шеи, но бус не было – сегодня к завтраку бабушка их не надела.

– Мама, мне кажется, тебе не стоит обращать на это внимания, – сохраняя спокойствие, мягко ответила Нина Филипповна. – Между вами часто бывают подобные… – она замолчала, подыскивая правильное слово, – моменты.

– Моменты? – резко спросила Эдита Павловна. – Клим Шелаев позволяет себе слишком много! Он забывает, с кем имеет дело, но у меня хорошая память. – Поднявшись из-за стола, швырнув газету прямо на чашку (та отчаянно подпрыгнула и звякнула), Эдита Павловна превратилась в огромную нерушимую гору. – Я хотела купить картину. Она мне понравилась, и Шелаев знал об этом, дьявол бы его побрал! – В глазах бабушки появилось адово пламя. – Еще одна выходка, и Клим никогда не переступит порог дома Ланье, и, возможно, это будет самое меньшее из тех зол, которые посыплются на него следом… Нина, вызови Бриля. И, пожалуйста, поскорее.

Она ушла, оставив после себя черную тучу. Туча зависла под потолком и никуда двигаться не собиралась.

«Когда-то Эдита Павловна разорила отца Клима, способна ли она сделать то же самое и с ним?» – подумала я, и ответ появился сразу. Способна. Что ее остановит? Собственно, Эдиту Павловну может остановить только одно – бабушка любит своих врагов и вряд ли захочет потерять одного из самых значимых и… интересных. Последнее определение мне далось с трудом, но я все же должна была отдать должное Шелаеву – он умел строить такие шахматные комбинации, что голова шла кругом. И да, ухало сердце.

– Что он сделал? Да объясните же мне! – в который раз потребовала Валерия.

– На аукционе Клим купил картину, которую хотела купить твоя бабушка, – ответила Нина Филипповна, тоже поднимаясь из-за стола.

Она не выглядела расстроенной, будто происходящее в этом доме вдруг перестало держать ее в крепких и жестких объятиях. И в голосе моей тети не было осуждения – она не винила Шелаева. Я уже давно подозревала, что к Климу она относится хорошо, и это меня удивляло… Но разве Нина Филипповна не могла заблуждаться?

Правда, в эту минуту я тоже не винила Шелаева. Я чувствовала себя наблюдателем, зрителем, купившим билет на премьеру. Премьеру откладывали, откладывали, и вот она наконец состоялась.

«Коричневый Париж» отправился в Ханты-Мансийск. Клим раскрыл карты и одержал победу: ему не нужна была картина, и на аукционе он вовсе не собирался вытрясти из Эдиты Павловны побольше денег. Я вспомнила наш разговор около зеркала – Шелаев рассчитывал на такой ход ее мыслей.

«– У нее гораздо больше денег.

– Именно потому она ее сегодня не купит. Тебе нужно чаще бывать на аукционах – это театр, где особым удовольствием является наблюдение за людьми».

Клим просто обвел Эдиту Павловну вокруг пальца и лишил возможности повесить работу Тафта на одной из стен дома Ланье. Своим поступком и статьей в газете Шелаев будто бы говорил: «Мне совершенно плевать на потраченные деньги, мне ничего не стоит выбросить на ветер тридцать миллионов – я вполне могу себе это позволить лишь ради нескольких минут удовольствия. Эдита Павловна, спуститесь с небес на землю, у вас не получилось меня наказать. Напротив, я наказал вас. И пусть «Коричневый Париж» едет в далекие дали, он для меня ничего не значит».

– Не понимаю… Если бабушка хотела эту картину купить, что же ей помешало? Денег, что ли, не хватило? – пошутила Лера и засмеялась. – С каких это пор у Шелаева денег больше, чем у Ланье?

– Не больше, – коротко ответила Нина Филипповна, стараясь закончить разговор. Она хотела добавить еще что-то, но передумала, лишь покачала головой и бросила на меня короткий взгляд.

* * *

Бриль приехал через полчаса. Каждый его шаг сотрясал дом, ироничный голос покачивал люстры зала, широкая улыбка обещала решение всех проблем и даже – мир во всем мире. Он поздоровался со мной, весело подмигнул Нине Филипповне, от чего ее лицо заметно порозовело, и несколько минут потратил на разговор о погоде. Словно на втором этаже его не ждала сама Эдита Павловна Ланье, словно она не могла гибнуть от какого-то страшного известия.

Лев Александрович был одет в голубую медицинскую форму, а это означало, что он в очередной раз бросил дела в своей клинике, чтобы измерить давление важной пациентке.

Я следила за ним и за Ниной Филипповной, умирала от любопытства, пытаясь поймать и объяснить каждое движение, каждое слово. Они бесконечно подходили друг другу (он – огромный и громкий, она – тонкая и тихая) и не могли скрыть свое долгожданное счастье.

«Уйди куда-нибудь, – приказала я себе, – не мешай людям».

Но я просто стояла и мысленно плыла в ладной лодке по чужой реке любви… И радовалась за них до томительных всхлипов в душе, до легких спазмов в желудке.

– Как поживает наша больная? – поинтересовался Бриль, глядя на меня. – Что стряслось?

Я была уверена, Нина Филипповна обо всем уже рассказала, но поддержала разговор.

– Бабушка прочитала в газете неприятную статью и сильно… расстроилась.

Можно ли было назвать словом «расстроилась» то состояние, в котором пребывала Эдита Павловна? Вряд ли. В таком состоянии люди не впадают в кручину и не выдают череду горьких вздохов, они сносят с лица земли целые города, топят корабли и отправляют многомиллионную армию в соседнее государство. Этим несоответствием и была вызвана моя короткая заминка.

– Ничего страшного, завтра опять выйдут газеты. С другими новостями. Каждый день несет что-то новое, не так ли, Анастасия?

– Так, – кивнула я и улыбнулась, не в силах сдержаться.

Бриль провел у бабушки недолгое время, наверное, только измерил давление и выслушал. Я намеренно не пошла его провожать, чтобы не мешать – пусть в красивых, добрых карих глазах Нины Филипповны появится еще больше радости (если это возможно, конечно).

Моя тетя сидела на краю дивана на первом этаже и ждала Льва Александровича. Как я ее понимала… И не сомневалась, перед уходом Бриль обязательно возьмет Нину Филипповну за руку, сожмет пальцы, улыбнется, что-то скажет – незначительное и очень важное одновременно. И этого будет так много и так мало…

Эдита Павловна покинула свою комнату только вечером, когда приехал ювелирных дел мастер – Кожемякин Федор Сергеевич. Он оказался маленьким, сухоньким, сутулым старичком с кустистыми бровями и необыкновенно длинными тонкими пальцами.

– Ну, вот и дедок на нашу голову, – тихо прокомментировала мне в ухо Лера. – Один раз послушаю, о чем он говорит, и хватит. Но ты посмотри, посмотри на этого красавчика с чемоданом… Отличный экземпляр, между прочим.

За Федором Сергеевичем следовал высокий блондин в черном костюме, он-то и вызвал у Леры живейший интерес.

– Как я рада вас видеть, – радушно произнесла Эдита Павловна. – Хочу представить вам своих внучек.

– Ха, в чемодане, наверное, золото. Видишь, какой он тяжелый, – вновь прошептала мне в ухо Лера.

– Наверное, – согласилась я, глядя на небольшой металлический чемоданчик.

– Уверена, он пуленепробиваемый.

– А я уверена, что в чемодан с драгоценностями никто никогда стрелять не станет.

– Не умничай, – фыркнула в ответ Лера и добавила: – Какие же вы умные приезжаете из деревень…

Бабушка представила нас, а затем проводила в одну из свободных комнат на втором этаже, где и произошло обучение. Сначала я слушала равнодушно, отчаянно борясь с вредностью, потом во мне поднялась волна сопротивления, а потом я увлеклась рассказами Федора Сергеевича об удивительных камнях и не заметила, как в моих руках оказался зеленый изумруд. Лера была права – в небольшом чемоданчике лежали украшения и драгоценные камни. Одни сверкали, а другие тускло поблескивали. Федор Сергеевич сказал, это потому, что их никто не носит. «Каждый камень живой, но он, в зависимости от характера, может умереть на время».

Лера «умерла на время» еще в начале лекции – она находилась в вертикальном положении и дышала (иногда слишком шумно), но явно ничего не слушала. Сидела и улыбалась, глядя на большие и маленькие драгоценные камни. В мечтах она наверняка уже мчалась по шоссе на высокой скорости на собственной машине с откидным верхом. С одной стороны – элитные отели, с другой – океан. В воздухе витает аромат экзотических цветов, полупрозрачный шарфик развевается на ветру, а… А над головой кружат чайки-бомбардировщики. Во всяком случае, я надеялась, что они проберутся в мечты Леры и хорошенько там закружат над ней.

* * *

– А нельзя ли мне переехать жить к тебе? – спросила Симка, когда я рассказала о благотворительности «самого доброго человека на свете». – Определенно, моя жизнь скучна. Я хочу еще кекс. – Она посмотрела на витрину, предлагающую выпечку и десерты, но потом вернулась к разговору. – Ладно, сделаем перерыв. Во сколько приедет Тим? Я его увижу?

Симка постриглась очень коротко и теперь походила на француженку. Высокую, юную и дерзкую француженку в коротком черном платье. Я любовалась ею и хотела выглядеть так же сногсшибательно.

– Он обещал за мной заехать, – чуть смутившись, ответила я и отправила в рот последний кусочек ванильного эклера.

В кофейне витал аромат кофе, и я, после насыщенного эмоциями дня, чувствовала себя очень хорошо и комфортно.

Симка подперла щеку кулаком и задумчиво сказала:

– Ты очень красивая. Ты даже не представляешь, какая ты красивая.

От неожиданности я заерзала на стуле и недовольно ответила:

– Вообще-то, это я тебе хотела сказать, и… Не приставай ко мне с глупостями.

– И так забавно, что ты этого не понимаешь. – Она искренне улыбнулась и добавила: – Уверена, Тим в тебя влюблен по уши.

– Было бы неплохо, – нарочно серьезно произнесла я, и мы, посмотрев друг на друга, рассмеялись.

– Давай еще что-нибудь съедим.

– Давай!

Тим приехал в девять, чем доставил Симке и мне огромное удовольствие. Я раздулась до размеров небоскреба, когда увидела его. Он шел к нам неспешно, светлая челка привычно съехала на лоб, голубая рубашка с короткими рукавами расстегнута, джинсы потерты на коленях. Такой отличный разгильдяйский вид… Я чуть не умерла от счастья и умиления.

– Очень хороший, – мягко произнесла Симка и хитро сощурилась. – Когда Эдита Павловна выгонит тебя из дома, приходи ко мне. Родители все равно ничего не заметят, они слишком заняты работой.

– Спасибо, приду, – пообещала я, не сомневаясь: когда-нибудь бабушка все узнает…

Симка выпила еще одну чашку кофе и отправилась домой («Только никому его не отдавай», – шепнула она мне на прощание), а мы немного проехались по вечерней Москве, притормозили около прудов, долго гуляли, а потом остановились под каштаном.

«Я тебя, конечно же, никому не отдам», – подумала я, прижимаясь к Тиму.

Нужно было торопиться домой – Эдита Павловна звонила два раза, но я не могла и не хотела возвращаться так скоро. Какой же маленькой я чувствовала себя, иногда уверенной, иногда не очень, однако все перемены настроения мне нравились, потому что были связаны с Тимом.

Я подняла голову и улыбнулась.

– Приглашаю тебя за город, – сказал Тим, проводя ладонью по моему лицу. – У меня есть ключи от всех домов твоей бабушки. Выбирай любой. Север, юг, запад, восток – мы можем поехать в каком угодно направлении.

– Согласна, – сразу выпалила я. – И направление не имеет значения.

Но это было неосуществимое желание, как я могла исчезнуть из дома Ланье?

– Когда?

– Тим, – я вздохнула. – У меня не будет такой возможности… Ты же понимаешь…

– Это легко. Ночью уедем, а утром я верну тебя в целости и сохранности бабушке.

– Представляю… Она стоит у двери и ждет нас… И в руках у нее двустволка.

Тим засмеялся, а затем наклонился, и наши губы встретились. Он целовал меня нежно и долго, и мысль – сбежать ночью – с каждой секундой казалась мне все притягательнее и притягательнее…

Глава 6

Девять граммов вежливости

К субботе погода выровнялась: дождь перестал моросить, облака растаяли, выглянуло солнце, и уже не было необходимости надевать теплую кофту или плащ. Валерия этим переменам сильно обрадовалась, ей все же удалось похудеть на два с половиной килограмма, и теперь она испытывала острую потребность в обтягивающей одежде.

– Я красотка, – сообщила она, вертясь перед зеркалом в ярко-розовом купальнике, усыпанном блестящими стразами. Больше часа Лера перетрясала шкафы и мерила все подряд, желая насладиться своими успехами в полной мере. – Мне не нравятся слишком тощие. Ну, такие, как ты. У женщины должна быть фигура.

Но насладиться триумфом у моей двоюродной сестры не получилось, Эдита Павловна увидела Леру, расхаживающую по дому в купальнике, и сказала, что ее терпение скоро лопнет. «Однажды я отправлю тебя в монастырь, Валерия, – серьезно произнесла бабушка. – Возможно, это единственный способ тебя образумить».

В монастырь Лера категорически не хотела, поэтому, выпустив на свободу ряд длинных проклятий, с перепугу надела серый брючный костюм, белую блузку и в таком непривычном виде спустилась к раннему обеду. Эдита Павловна подарила ей одобрительный взгляд и сообщила, что никогда не сомневалась в том, что даже мысли о Господе могут сделать человека лучше. В голосе сквозила ирония, но все же по лицу бабушки пролетела тень удовольствия.

Обед получился ранний, так как нам предстояла поездка к Абакшиным. Меня ждал замечательный сад неведомой Веры Григорьевны, и, если следовать бабушкиному сценарию, познакомить меня с ним должен был Максим Матвеев. Я собиралась достойно вынести эту экскурсию, демонстрируя абсолютное равнодушие к происходящему. Еще на вечере «Браво-Бис» я обрекла планы Эдиты Павловны на полный и безоговорочный провал, оставалось лишь соблюдать приличия и радоваться своим тайным мечтам, обещающим счастье.

Бабушка очень долго изучала мой гардероб и запретила ехать в брюках, хотя я собиралась поступить именно так.

– Почему я не могу сама решить, в чем ехать? – спросила я, намереваясь добиться хоть каких-нибудь прав в этом вопросе.

– Потому что тебе нужна помощь, – терпеливо ответила Эдита Павловна.

– Не нужна, – упрямо возразила я.

– Ты наденешь ожерелье, а к нему не так просто подобрать наряд.

Меня ожидала еще одна встреча с символом дома Ланье, и я гадала, каким образом бабушка успокоит Валерию на этот раз. Лера тоже собиралась в гости, а значит, на горизонте маячил очередной скандал – она хотела носить ожерелье и считала, что ее права в данном вопросе весьма ущемлены. Но свершилось два чуда: первое – бабушка разрешила мне надеть серое платье, и второе – Лера, увидев меня, не проронила ни звука, лишь презрительно смерила взглядом и гордо отвернулась. Из чего напрашивался только один вывод: Эдита Павловна поговорила с ней наедине, сказав, что эта тема раз и навсегда закрыта, и в качестве компенсации выполнила заветное желание Валерии. Какое, я узнала довольно скоро.

– А мне купят машину, – тихо с улыбкой сообщила Лера, когда мы выехали из Москвы. – Очень красивую. Бабушка меня больше всех любит, понятно?

Я никогда не мечтала о любви Эдиты Павловны и сильно сомневалась, способна ли она любить вообще, поэтому данное известие не затронуло ни одну из струн моей души. Можно было только порадоваться, что на некоторое время Лера успокоится и перестанет ревновать.

Кора ехала впереди нас на своей машине, тетя находилась в мрачном расположении духа, и я не знала, что стало тому виной.

За рулем нашей машины сидел Тим. Я ловила его короткие взгляды в вытянутом зеркале заднего вида и думала о… м-м… О том, что мне уже давно восемнадцать лет, и рано или поздно произойдет то… Короче, я думала об интимных отношениях, которые случаются между мужчиной и женщиной. Опыта у меня не было никакого, но он наверняка имелся у Тима… Должна я волноваться на этот счет или нет? Хочу ли я этого?.. На повороте я покосилась на Леру и задалась бессмысленным вопросом: а есть ли у нее такой опыт? Нет, я не собиралась советоваться с сестрой – ни за что на свете! Но мысли толкали друг друга, и я разнервничалась.

Если мы с Тимом все же поедем за город ночью, то… Внутри все сжималось и болело.

Наши отношения длились совсем недолго, но никто же не знает, когда положено случиться тому или иному событию. Наступает момент, когда исчезают сомнения и ты устремляешься вперед – навстречу неизведанному.

«Если бы кто-нибудь подслушал мои мысли, то, наверное, покрутил бы пальцем у виска», – решила я и на этом успокоилась.

– У Абакшиных будет Шелаев, – ровно произнесла Эдита Павловна, точно желала привести всех присутствующих в боевую готовность.

* * *

По-видимому, Клим приехал давно. Он расхаживал по огромной комнате, держа в руках бокал с виски или коньяком, и рассматривал картины на стенах. Небольшие круглые столики, покрытые оранжевыми скатертями, тянулись вдоль левой стены, на них стояли напитки и немного тарелок с маленькими пирожными. Правая сторона представляла собой мягкую зону с широкими креслами и диванами. Я попыталась сосредоточиться на интерьере, но это не получилось.

Увидев нашу процессию, Клим чуть приподнял бокал и кивком поздоровался. Эдита Павловна немного наклонила голову, выпрямилась и направилась к хозяйке дома. Если бы можно было взвесить вежливость, которой она одарила Шелаева, то она бы весила примерно столько же, сколько маленькая, но смертоносная пуля.

Я последовала за бабушкой, Корой и Валерией, однако, встретившись взглядом с Климом, почему-то не поторопилась отвести глаз. Острое желание уловить его настроение и даже прочитать мысли замедлило мои шаги и сковало тело.

Неужели он совсем не боится Эдиту Павловну?

Не боится – это твердо и нерушимо.

Но она все же способна изменить его жизнь в худшую сторону…

Шелаев сунул свободную руку в карман светлых брюк, сделал глоток и посмотрел на вновь прибывших. Нас разделяло около пятнадцати метров, но мне казалось, будто он стоит совсем близко.

– Вера Григорьевна, я привезла вам своих девочек… – донесся до меня голос Эдиты Павловны.

Хозяйка дома – невысокая полная женщина лет пятидесяти – проявила к нам неподдельный интерес и, кажется, осталась довольна увиденным. Меня она изучила с особой тщательностью, точно я была этажеркой, которую она собиралась купить, Лере же досталось немного меньше внимания.

– У вас замечательные внучки, – сделала вывод Вера Григорьевна и, нарочно понизив голос, так, чтобы мы ее обязательно услышали, многозначительно сообщила Эдите Павловне: – А мои-то мальчики тоже выросли… Да, да, – добавила она громко и весело, – у меня два сына, и сейчас я вас с ними познакомлю.

Бабушка сдержанно улыбнулась, наверное, в ее планы не входило такое родство. Лера схватила меня за локоть и прошептала:

– Какая я молодец, что похудела.

Кора сделала шаг вперед, оглядела свысока зал и спросила:

– Марк еще рисует? Это его картины?

– О да, – выдохнула Вера Григорьевна, переполненная материнской гордостью. – Он пишет! Только в наше время не ценят талант… – Она махнула рукой. – Но однажды Марка узнает весь мир, я в этом нисколько не сомневаюсь.

– Безусловно, – без тени эмоций ответила Кора, подошла к одной из картин, потратила пару секунд на изучение и направилась дальше. Трое мужчин, стоящих неподалеку, проводили ее продолжительными и заинтересованными взглядами.

– Это алое платье я потом заберу у мамы, – пообещала Лера.

– Оно для тебя слишком длинное, – автоматически ответила я, глядя вслед удаляющейся роскошной тете.

– Ничего, подошью.

– Сама? – нарочно уточнила я.

– Какая же ты дура, – грубо ответила Лера, но в этот момент она увидела двух сыновей Веры Григорьевны и мгновенно забыла обо мне.

Два высоких, одинаково сложенных молодых человека подошли к нам и остановились рядом с хозяйкой дома. Между ними была небольшая разница в возрасте, наверное, год-полтора…

– Марк, как ты вырос, – улыбнулась бабушка, глядя на старшего сына Веры Григорьевны. – Я бы ни за что тебя не узнала.

– Это случилось против моей воли, – бархатным голосом ответил он.

– Вениамин, – бабушка посмотрела на второго молодого человека. – А чем занимаешься ты?

– Учусь на юриста. – Он сразу смутился, будто только что разболтал сокровенную тайну.

– Мои внучки – Анастасия и Валерия, – представила нас Эдита Павловна.

Внешность Марка можно было назвать заметной, яркой, он явно уделял себе много внимания. Тонкие черты лица, несколько капризный рот, ухоженные волосы чуть ли не до плеч, тончайшая вязаная безрукавка бежевого цвета, брюки, напоминающие брюки танцора.

Вениамин отличался от брата и вызвал у меня симпатию. Его застенчивость понравилась мне куда больше самодовольства Марка.

– Уж так и быть, – вновь дернула меня за локоть Лера, – мой старший, а твой младший.

Она выплыла на передний план и игриво улыбнулась Марку.

– Это твои картины? Здорово рисуешь. Я еще не успела все рассмотреть, но… Мне понравились с белым конем и с маками.

– Они старые.

– Ну и что, зато красивые.

Леру не так-то просто было сбить с намеченного пути. Имея большой опыт кокетства, привычно копируя мать, она вела себя уверенно, свободно и иногда даже производила впечатление. Но надолго ее никогда не хватало…

– Оставим молодежь в покое, пусть развлекаются, – улыбнулась Вера Григорьевна и повела Эдиту Павловну к окну и мягким коричневым диванам. Я заметила, что бабушка не поворачивает голову в ту сторону, где находится Шелаев, а ее смех несколько раз прозвучал на тон выше обычного.

Мне не хотелось проводить время в обществе Леры, поэтому я довольно быстро отделилась от их компании. Стараясь держаться подальше и от Коры, я устроилась в плетеном кресле на веранде и тихо-спокойно сидела, поглядывая на бескрайний, ухоженный сад Веры Григорьевны. Аккуратные дорожки тянулись и влево, и вправо, подстриженные кусты имели круглую, квадратную и треугольную формы, различные цветы пестрели со всех сторон.

Гостей было не очень много, я почти никого не знала и, наверное, именно поэтому чувствовала себя хорошо. Отсутствие Максима Матвеева тоже расценивалось как плюс, но я знала: он приедет, раз обещал.

«Может, пойти самой посмотреть сад? А потом я скажу, что розы и пионы мне уже не интересны».

Посчитав идею отличной, я торопливо поднялась и бодро зашагала по каменной дорожке в глубь сада. Эдита Павловна отправила Тима по каким-то важным делам в Москву, и я не стала ему звонить, но набрала номер Симки и поболтала с ней о пустяках. Отыскав рядом с маленьким искусственным водоемом скамейку, я села и стала вдыхать навязчивый аромат лилий. Пожалуй, их было слишком много, в таком количестве они как-то теряли свою красоту. Желтые, розовые, белые, красные, почти черные, наверняка эти цветы являлись гордостью хозяйки и восхищали всех.

Через пять минут я поймала себя на мысли, что кого-то жду, и это меня развеселило. Я представила себя прекрасной принцессой, заблудившейся в лабиринте злого, страшного тролля. Сейчас появится принц и…

– Не замерзла? – раздался ровный голос Шелаева.

Я обернулась и с едким сарказмом подумала: «Нет, не всегда к прекрасным принцессам приходят принцы, иногда к ним проявляют интерес тролли…»

Не дожидаясь ответа, Клим подошел к скамейке, сел и положил ногу на ногу. Достал сигарету, закурил, выпустив сероватые клубы дыма. Я почувствовала, как напрягаются мышцы, как замирает душа, а мысли начинают расползаться в разные стороны.

– Нет, – спокойно ответила я и принялась подчеркнуто смотреть прямо.

– Сердишься? – спросил он, словно мы были закадычными друзьями и пару дней назад повздорили из-за ерунды.

Такой мягкий тон и вопрос могли вызвать только одну вполне оправданную реакцию – мне захотелось развернуться и изумиться: «Что?!» Но Шелаев, сам того не ведая (или ведая), уже научил меня сдерживать свои порывы, иногда думалось, я в состоянии справиться с любой игрой, но, к сожалению, практика показывала, что это далеко не так…

– Нет.

– А я бы на твоем месте сердился.

– Мне все равно.

– Почему же? – Клим повернул голову ко мне и улыбнулся.

Я автоматически искала подвох в каждом его слове и движении и оттого напрягалась еще больше.

– Вы сделали столько зла, что одним больше, одним меньше… – легко ответила я (о, как же тяжело мне давалась эта легкость!). – Думаю, вы и сами понимаете.

– Надо же, – его улыбка стала шире, – никогда не думал, что причиняю зло тебе. Может, перечислишь все мои грехи, а я для себя что-то и пойму.

Клим дразнил меня, посмеивался, но раз уж разговор пошел в таком русле, то следовало его продолжать на ноте светско-дружеской беседы. Я собиралась сказать о Тафте, но почему-то начала совсем с другого:

– Благодаря вашей изобретательности Эдита Павловна считает, что кольцо мне подарил Максим Матвеев.

– Ну и что? – Он пожал плечами. – Это устраивает абсолютно всех.

– Да? – усмехнулась я. – И теперь бабушка хочет… – Слова застряли в горле, я вдохнула, выдохнула и продолжила: – Эдита Павловна считает, что Матвеев проявил заинтересованность и…

– Она тебя замуж, что ли, за него выдает?

– Да, – ответила я.

Шелаев затушил сигарету, бессовестно бросил ее в сторону бордовых лилий Веры Григорьевны и с иронией произнес:

– Бедный Макс.

Клим положил руку на спинку скамейки, и его пальцы коснулись моего плеча. Я демонстративно отсела – сказочные принцессы не водят дружбу с троллями.

– Ты нервничаешь из-за Матвеева? – спросил он.

«Вообще-то обычно я нервничаю из-за вас», – слова уже соскакивали с языка, но я все же их ловко поймала и спрятала подальше.

Шелаев подбирался к моей душе, я это вдруг почувствовала очень остро. Его вопрос, взгляд, рука…

– Конечно, нет, – с вызовом произнесла я, и тон разговора изменился на противоположный. Не в силах больше сидеть, я поднялась и скрестила руки на груди. В глазах Клима поблескивала обидная насмешка, и я стала злиться. Не нужно было говорить про Матвеева, это же еще один повод посмеяться надо мной. – Зачем вы пришли сюда?

– Хотел побыть с тобой наедине, – просто ответил он, щурясь. – Это так редко случается.

– Я никогда больше не буду с вами наедине. Пожалуйста, запомните это.

Он улыбнулся, опустил ногу и сказал:

– Каждый раз, когда ты говоришь «никогда», ты даешь мне надежду, потому что еще ни одно твое «никогда» не сбылось, Анастасия. Ни одно.

Правота Шелаева меня расстроила, но я сдаваться не собиралась. Убрав руки за спину, я ответила почти равнодушно:

– Значит, пришло время сбываться моим «никогда».

– Нет, такое время вообще не наступит.

– Вы ошибаетесь.

– Это легко проверить.

– Вы ошибаетесь, – настойчиво повторила я и «мило» улыбнулась.

– Ты хотя бы иногда по мне скучаешь? – Клим заглянул мне в глаза.

– Нет!

– Может, еще посидим немного, посмотрим на лилии? Мне они не нравятся, но треугольные кусты гораздо хуже. – Шелаев недовольно поморщился и вытянулся, устраиваясь поудобнее.

Проигнорировав предложение, я, не оглядываясь, направилась к дому. Фразы вертелись в голове, и я старалась отыскать неправильные, заменить их, а также вычеркнуть лишние и добавить нужные. «Ну почему, почему он сильнее? И почему не получается оставаться равнодушной?»

Никогда, никогда, никогда… Желая немного успокоиться, я подошла к фонарному столбу, прислонилась к нему спиной и посмотрела на небо. Сердце начинало стучать ровнее, водоворот всевозможных чувств затих, я закрыла глаза и тихо вздохнула – лучше бы принцессам не встречать на своем пути злых и коварных троллей…

«Клим, чем вы занимались раньше, когда я жила в деревне? У вас же было какое-то развлечение?.. Интересно, какое?»

Воображения не хватило, чтобы ответить на эти наитруднейшие вопросы, я втянула влажный воздух, подняла руку и дотронулась до плеча, до того места, к которому прикасался Шелаев. Еще раз вздохнула и покачала головой.

– Я – Ланье. Мой личный и окончательный приговор.

В зал внесли закуски, и теперь столики были заставлены тарелками и подносами. Я взяла бокал шампанского и с удовольствием сделала несколько глотков – холодные пузырьки приятно кольнули язык, и я потянулась к маленьким бутербродам с овощами. Во мне проснулся нестерпимый голод, будто я провела напряженный сеанс одновременной игры в шахматы, длящийся минимум восемь часов. Но Эдита Павловна подала знак, и я неохотно направилась к ней.

– Где ты была? – поинтересовалась она.

– Гуляла, – честно ответила я и мысленно добавила: «С Климом Шелаевым. В основном мы обсуждали достопримечательности Ханты-Мансийска и… наши будущие встречи наедине».

– А вот и Максим, – Эдита Павловна отвлеклась, одарив приближающегося к нам Матвеева щедрой улыбкой. Полная рука бабушки легла на подлокотник кресла, и большой малиново-красный рубин в платиновом обрамлении величественно засверкал.

Мы обменялись приветствиями, Матвеев, немного развернув свободное кресло, устроился рядом.

– Я ожидала тебя. Не люблю эту публику, но иногда нужно выбираться из дома, – начала разговор Эдита Павловна. – Вера Григорьевна удержу не знает и обычно приглашает всех подряд. Отдохнуть в таком обществе невозможно. – Бабушка хлопнула ладонью по подлокотнику, и раздался приглушенный стук кольца о дерево.

– Не могу судить, – нейтрально ответил Матвеев, – я знаком только с половиной присутствующих.

– А другая половина и не стоит того, чтобы с ней знакомиться, – многозначительно произнесла Эдита Павловна, бросая неприязненный взгляд на бородатого мужчину в мятой ярко-зеленой рубашке. – Полагаю, это приятели Марка. Богема, – она фыркнула. – Можно получать удовольствие, созерцая картины, но образ жизни художников уважения не вызывает. Максим, ты собирался показать Насте сад, буду тебе очень благодарна… Свежий воздух куда лучше этой трескотни.

Но у меня был готов отличный ответ, и я с ним тянуть не стала.

– Я уже ознакомилась с садом. Очень красивый, особенно понравились лилии – белые, желтые и розовые, но у них такой крепкий аромат, что голова разболеться может.

Произнося это, я чувствовала себя жеманной барышней, но иного пути к спасению не было. Мысль о том, что я опять пересекусь с Шелаевым, не могла вызвать радости, так что заманить меня в сад не получилось бы никакими глазированными пряниками.

Бабушке мой ответ не понравился, но она не показала этого – лишь чуть приподнялась ее левая бровь, а затем опустилась.

– В таком случае я позволю себе пригласить вас, Анастасия, на прогулку по дому. Картины есть и на первом этаже, и на втором, вам будет интересно.

– Спасибо, – выдохнула я, оказавшись прижатой к стенке. – Но…

– Анастасия, – насмешливо перебила меня бабушка, – уверяю, картины не пахнут, значит, твоей голове ничего не грозит.

* * *

Матвеев предложил подняться на второй этаж, и я согласилась. Пусть все идет по плану Эдиты Павловны, вернее, пусть она считает, что ей удается воплотить в жизнь задуманное. Я собиралась демонстрировать равнодушие, так что ж – этот час наступил!

После катастрофы с Павлом бабушка выбрала другую тактику – не торопить события и медленно, но верно двигаться к цели. Правда, ей все же хотелось побыстрее достичь определенности – сегодня Максим Матвеев «дарит» кольцо мне, а завтра захочет преподнести украшение какой-нибудь другой девушке… Бабушка этого опасалась, а я на то же самое отчаянно надеялась. На свете так много замечательных девушек!

Работы Марка мне не нравились и навевали скуку, я с трудом заставляла себя притормаживать у той или иной картины, терпеливо рассматривая пейзажи и портреты. Природа выглядела унылой и безжизненной, будто художник пожадничал, приберегая душевные силы на что-то другое, иногда казалось, что значительное количество ярких пятен потребовалось лишь для того, чтобы заполнить место. Но у Марка неплохо получались лошади и женщины.

– Вам нравятся картины? – спросил Матвеев, задержав внимательный взгляд на мне.

– Нет.

– Мне тоже.

– Значит, наши взгляды совпадают, – без тени эмоций ответила я.

– Надеюсь, вы это расцениваете как добрый знак.

Я развернулась, подняла голову и заглянула в лицо Матвеева. В его голубых глазах поблескивали искорки иронии. Они кружили, сияли и удивляли меня, в душе появилось стойкое ощущение, будто вот сейчас, в эту напряженную минуту, я узнаю нечто важное, пойму то, что раньше ускользало.

– Мне кажется, совсем не обязательно, чтобы наши взгляды совпадали, – осторожно произнесла я, чувствуя себя как на экзамене.

– Разве это не обрадует Эдиту Павловну? – Его глаза заблестели ярче.

– Я не могу этого знать.

«Он хороший человек, – пронеслось в голове. – Пойми же ты, он хороший».

– Анастасия, вы очень приятная, умная и интересная девушка. – Искры исчезли, лицо Матвеева стало абсолютно серьезным. – Я должен вам кое-что сказать, и, надеюсь, вы меня поймете.

– Постараюсь, – ответила я.

– Обещаете?

– Да.

Мне действительно захотелось понять Максима Матвеева, и понравилась та теплая и спокойная энергия, которая шла от него.

– Я бы очень хотел, чтобы вы мне доверяли. Понимаю, на данном этапе это нереально, но если когда-нибудь вам понадобится помощь, пожалуйста, обращайтесь. Вот моя визитка. – Матвеев вынул из внутреннего кармана пиджака карточку и протянул мне. Я взяла, посмотрела на нее и опустила руку. – Я гораздо старше вас, мудрее, – он усмехнулся, – и сумею помочь.

– Но… – Пожалуй, я была в замешательстве, я готовилась к очередному сопротивлению, а оказывается, никто не собирался нападать. Наоборот, Матвеев предлагал мир и согласие.

– Во время танца на «Браво-Бис» у нас с вами состоялся короткий разговор, который внес необходимую ясность. Я предлагаю и сейчас поговорить откровенно, лишь для того, чтобы вам стало спокойнее. Анастасия, вы согласны?

– Да, – быстро ответила я, остро нуждаясь именно в таком разговоре. Должна была рухнуть последняя стена, отделяющая меня от чего-то очень важного и нужного. К тому же в груди разгоралось жгучее любопытство, требующее немедленного удовлетворения…

– Я не собираюсь участвовать в осуществлении планов Эдиты Павловны, а они в данном случае очевидны. Мне уже почти сорок лет, и к восемнадцатилетним девушкам я могу относиться только с участием, покровительственно.

Веселье вновь вспыхнуло в его голубых глазах, и я улыбнулась. Теперь Матвеев улыбался тоже. «Вы хороший человек», – подумала я уверенно, наконец-то в моей голове все встало на свои места.

– Не выбрасывайте визитку, Анастасия. Кто знает, вдруг пригодится.

– Спасибо. Но у меня вопрос… Все же почему… Зачем…

Я не могла четко сформулировать то, что хотела спросить, – это оказалось не таким уж простым делом.

– Я отвечу, но вы вряд ли поймете мой ответ. Просто запомните его. – Матвеев заложил руки за спину и помолчал немного. – Потому что Клим Шелаев мой друг.

Я была готова услышать что угодно, пусть бы он оказался умирающим от скуки бизнесменом, или членом организации по спасению богатых наследниц, или еще что-то, но… Клим Шелаев?

– Это как раз говорит не в вашу пользу, – быстро произнесла я.

– Давайте смотреть картины, Анастасия, – мягко предложил Матвеев, делая шаг назад, пропуская меня вперед. – Они оставляют желать лучшего, но иногда созерцание дает возможность подумать о многом. Я рад, что наш разговор состоялся.

Убрав визитку в клатч, я подавила возрастающее смятение и пошла вдоль стены, кидая редкие взгляды на картины. Возвращаться на первый этаж не хотелось и теперь, когда нечего было опасаться, я вообще никуда не торопилась.

– Лошади у него выходят неплохо, – сказал Матвеев.

– Да, – легко согласилась я, – и женщины.

Около одной картины я остановилась. Марк нарисовал полуобнаженную женщину на фоне серо-черного дождя. Она стояла спиной к «зрителям», платье почти упало на мокрый асфальт, волосы на затылке приподняты левой рукой – точеная фигура, свободная и дерзкая поза, поворот головы. О, какой она казалась необыкновенной и красивой!

– Слишком много дождя, – прокомментировал Матвеев. – И плохо прорисован контур – вот здесь. – Он указал пальцем на бедро женщины. – Марк не трудолюбив, торопится, но важно не количество, а качество.

– Да, вы правы.

Я не могла отделаться от мысли, что эта женщина мне знакома. Хотя совершенно не представляла, каким может оказаться ее лицо… Острый нос? С горбинкой? Тонкие губы или пухлые? Большие глаза или вытянутые, миндалевидные? Художник посчитал нужным это скрыть. Нарисованный дождь упрямо не давал возможности разглядеть женщину подробнее, но что-то неуловимое настойчиво и навязчиво лезло в глаза.

Мобильник загудел, и я отвлеклась – звонила Эдита Павловна (это было невероятно – она ни за что бы не стала мешать нам сближаться…).

– Да.

– Настя, к сожалению, у меня разболелась голова, и мы уезжаем. Но ты не должна лишать себя отдыха из-за моего плохого самочувствия. Пожалуйста, передай трубку Максиму, я попрошу его довезти тебя до дома.

Если бы несколько минут назад не состоялся наш разговор с Матвеевым, наверное, мое настроение катастрофически бы испортилось, но теперь новый ход бабушки мог вызвать лишь вздох облегчения и полуулыбку. «Почему, почему я должна ехать… а она остается…» – донесся до меня недовольный голос Леры. Я убрала трубку от уха и протянула телефон Матвееву. Он совершенно спокойно выслушал Эдиту Павловну, сказал: «Конечно, хорошо» – и вернул мобильник мне.

– Пожалуй, – произнес он, – мы можем спуститься и выпить кофе.

Кажется, я начинала его обожать!

* * *

Уезжать я не торопилась, пожалуй, у меня были самые настоящие взрослые каникулы – отдых от дома Ланье. Матвеев общался со своими знакомыми, а я, испытав легкое головокружение от свободы, ела ванильное мороженое, ягодные десерты, шоколадные конфеты с вишней и пила шампанское. Марк потребовал танцы, и Вера Григорьевна тут же организовала музыку. Я наблюдала за парами из дальнего угла зала и не думала ни о чем плохом. Один раз позвонил Тим, потом ему позвонила я. Он предложил приехать за мной, но я отказалась, чтобы ничего не объяснять Матвееву… А позже не объясняться еще и с бабушкой.

Я очень надеялась, что меня никто не пригласит, но ко мне подошел Вениамин. Он так смущался, и в конце концов я сама взяла его за руку и решительно повела в центр зала.

– Спасибо, – горячо поблагодарил молодой человек.

– Не за что, – улыбнулась я.

Вениамин почти сразу наступил мне на ногу и извинился, а я неожиданно вспомнила свой первый бал в доме Ланье и танец с… «Нет, только не думай сейчас о нем», – приказала я себе, выхватывая одобрительный взгляд Матвеева. Слишком хорошо…

«Шелаев уехал, давно уехал».

Мне спокойнее было думать именно так, но в душе опять задергалась какая-то ниточка (и откуда она только взялась?), я тряхнула головой, желая прогнать все мысли разом, и торжественно вздернула нос. Шампанское, очень вкусное шампанское, наверное, я выпила бы еще…

Полненькая симпатичная девушка в розовом воздушном платье пригласила Вениамина на танец сразу, как мы разошлись, и я с чувством выполненного долга направилась в свой затворнический угол. Знала бы Эдита Павловна, как я провожу время… И вовсе не с Максимом Матвеевым! Протянув руку, я подхватила еще бокал с шампанским, сделала маленький глоток и развернулась. Мое плечо чиркнуло по чьей-то каменной груди.

– Вы? – изумленно произнесла я.

– Нет, – ответил Шелаев, – тебе это лишь кажется.

Он взял из моей руки бокал и поставил его на край столика.

– Вы… – Я выпрямилась и неодобрительно прищурилась. – Даже не надейтесь, что я буду с вами танцевать.

– Очень тебя прошу, скажи «никогда», – он в ожидании приподнял брови и улыбнулся… ласково.

«У меня уже галлюцинации, – мрачно подумала я, – дурацкое шампанское…»

Я пошла танцевать с Климом. Не знаю почему… Наверное, чтобы никто не смог упрекнуть меня в трусости! И он в первую очередь… Его ладонь легла на мою талию, немного поднялась, опустилась. Нахмурившись, я грозно посмотрела на Шелаева.

– Всего лишь танец, – горячо и дьявольски прошептал он мне в ухо, и мы, разгоняя всех, понеслись по залу. – Всего лишь танец, – повторил он еще тише, точно желал убаюкать мое сознание. – Всего лишь танец…

Шелаев отлично танцевал – уверенно и легко, и держал меня крепко, и вел. В моей голове звенела музыка и пустота, я точно умерла и не владела собственным телом. Мелькали огни ламп, веселые и серьезные лица, оранжевые столики, все кружилось, но ноги совершали точные, летящие шаги, словно им не было дела до моего тяжелого состояния и до прикосновений Клима…

В частной школе нас учили танцевать, и иногда занятия длились по три часа, я вспомнила высокого, подтянутого педагога, услышала его слова: «Анастасия, у вас талант, вы сможете выступить достойно даже с высокой температурой и непрерывным кашлем». В эту минуту у меня не было температуры и кашля, но я мало отличалась от тяжелобольной или… девушки, выпившей лишнее.

Шелаев подвел меня к креслу и поблагодарил за танец, затем развернулся и направился к выходу. Я смотрела Климу вслед, не в силах пошевелиться и отвернуться. Я видела, как он достал мобильник и набрал чей-то номер. Странно, но загудел мой телефон.

«Клим Шелаев», – сообщил определитель.

– Да, – произнесла я.

Только теперь он остановился и обернулся. Мы стояли и смотрели друг на друга – одна из Ланье и ее враг…

Клим поднял свободную руку и сказал в трубку:

– Если ты хочешь получить его обратно, то позвони мне завтра утром. Честно говоря, мы слишком давно не были наедине… Кажется, несколько часов.

Я не сразу поняла, о чем говорит Клим, и не сразу поняла, что он держит в левой руке…

Тонкая блестящая змейка, круглые камушки, квадратные камушки и зеленые изумрудные капельки… Издалека не получалось разглядеть детали, но я угадывала их. Ожерелье – символ Ювелирного Дома Ланье – больше не украшало мою тощую шею, оно находилось во власти Клима Шелаева.

Глава 7,

в которой я узнаю, что у слова «никогда» есть адрес

В машине Матвеева, сказавшись на усталость, я сидела тихо, и никакие пузырьки шампанского не веселили меня – от них не осталось и следа! Во всяком случае, я перестала их чувствовать. Рука постоянно тянулась к шее, будто существовал один шанс на миллион, что случившееся пригрезилось и Шелаев не совершил ужасную и бессовестную кражу. Я пыталась вспомнить тот момент, когда Клим снял с меня ожерелье, и не могла… Не могла! О, какая злость разрывала душу! Наверное, мой гнев был гораздо сильнее гнева Эдиты Павловны. В сто тысяч раз сильнее!

Медленно поднимаясь по ступенькам в свою комнату, я задавалась одним и тем же вопросом: «Что делать?» Утром бабушка попросит ожерелье, но его у меня нет…

«Все просто, нужно сказать как есть. Я ни в чем не виновата. Почему же Шелаев не побоялся, что я скажу правду? Эдита Павловна сотрет его с лица земли… Нет, сначала разрежет на кусочки, а потом сотрет. Эту выходку бабушка уж точно не посчитает забавной и не простит, присовокупив к ней Тафта. Хотя и без «Коричневого Парижа» кража вполне тянет на смертную казнь… На три смертных казни подряд – с оживлением и повторным умерщвлением». Вспомнив оптимизм Симки, я попробовала спрятаться за старую, добрую иронию, но трудно веселиться, когда очень скоро кое-кого убьют…

Сказать правду и увидеть армагеддон? И значит, стать причиной всех неприятностей (мягко говоря), которые обрушатся на Шелаева…

«Как ему пришло в голову украсть ожерелье? Впрочем, в его голову обычно приходят именно такие безумные, невозможные идеи… Почему Клим уверен, что я не признаюсь бабушке?» Этот вопрос меня особенно мучил, он жужжал настойчиво и противно, я гнала его прочь, но он тут же прилетал обратно.

Осторожно закрыв дверь, я разделась и забралась под одеяло. Луна освещала комнату, но я не стала зашторивать окно. Свернувшись калачиком, я высказала Шелаеву все, что о нем думала, и, не найдя успокоения, нервно задрожала.

– Вы полагаете, я вас пожалею? С чего бы это? И не надейтесь… Я не испугаюсь, вы же сами постоянно учите меня быть сильной. Моя фамилия – Ланье, но вы, кажется, забыли об этом…

Я говорила с Шелаевым и говорила, но легче не становилось, наоборот, мрачная бездна отчаяния настойчиво тянула меня к себе.

«Если ты хочешь получить его обратно, то позвони мне завтра утром».

– Если я сама не скажу правду Эдите Павловне, то утром от меня останутся только рожки да ножки.

«Анастасия, принеси мне ожерелье».

«Его у меня нет».

«Что? А где оно?!»

«Я его потеряла, но оно очень скоро найдется…»

«Где?!

«Наверное, в квартире Шелаева…»

Представив эту картину, выражение лица бабушки, ее последующую взрывоопасную реакцию, я издала продолжительный жалобный стон. Как продержаться утром, днем и, возможно, вечером? И ради чего, то есть ради кого?

– Начнем все сначала, – потерев лицо ладонью, я посмотрела на часы. Три тридцать.

Почему нельзя сказать правду?

Жалко человека, испортившего мне жизнь? Нагло укравшего ожерелье?

Да пусть он горит огнем!

Усевшись, прижав одеяло к груди, я шумно вздохнула. «А если позвонить Климу прямо сейчас? Неужели, совершив очередное зло, он сладко и спокойно спит? И тем лучше, если спит, я разбужу его с огромным удовольствием!»

– Я не могу стать виновницей войны. – Нежданные слезы подступили к глазам, но я мужественно втянула их обратно.

«Виноват будет Шелаев, потому что так поступил», – объяснил разум.

Прижав одеяло еще крепче, я бухнулась на подушку, закрыла глаза, и сознание мгновенно отключилось.

* * *

Рано утром бабушка вместе с Тимом и Валерией уехала за город, оставив меня в обществе тяжких мук и душевных метаний. Будто сама судьба подыгрывала Шелаеву… Или об отъезде он знал заранее и все рассчитал? Эдита Павловна в присутствии Клима могла, например, сказать Вере Григорьевне, что собирается провести воскресенье на природе, а этого вполне достаточно для воплощения дерзкого и наглого плана в жизнь. Конечно, существовал огромный риск, но когда такие мелочи останавливали Клима Шелаева? Уж точно никогда.

Я ходила по комнате, сидела на подоконнике, спускалась в столовую, пила крепкий кофе, морщилась, возвращалась в свою комнату и опять ходила туда-сюда, обняв себя за плечи. Как же мне хотелось рассказать о случившемся Тиму, но не стоило этого делать (я не собиралась втягивать его в непростые отношения с врагом моей семьи). Тим ринулся бы на защиту, и можно только догадываться, чем бы все закончилось…

Повертев в руках визитку Матвеева, я и этот шаг отвергла. Он все же оставался чужим человеком и к тому же являлся другом Шелаева. Интересно, что бы Матвеев мне посоветовал?..

В двенадцать часов я села на кровать и взяла в руки мобильный телефон. Язык стал ватным, но я должна была задать некоторые вопросы и получить на них ответы. Мое воображение могло нарисовать что угодно, только не раскаявшегося и удрученного случившимся Серого Волка (мечтающего съесть Красную Шапочку), поэтому на простой и легкий разговор я не рассчитывала.

«Я всегда успею поговорить с бабушкой, пусть Клим скажет, чего хочет… А я ему скажу, что сама желаю с ним сделать…» – успокаивала и обманывала я себя.

Тянуть не имело смысла (сколько же можно…), и я набрала номер.

– Устал ждать, – раздался ироничный голос Шелаева.

– Чего именно? – занимая оборонительную позицию, спросила я, но тут же перешла в наступление. – Гнева Эдиты Павловны?

– Мы оба знаем, что ты ей ничего не расскажешь.

– С чего вы взяли? – мой тон был острее ножа.

– Анастасия… Ты не из тех, кто развязывает войну, ты из тех, кто тащит с поля боя раненых. – Клим оставался невозмутим, его полунасмешливый голос был привычен до боли в животе. Ни тени страха или вины, даже самое прозрачное сомнение не беспокоило его черную душу. Конечно же, он ни капельки не сожалел. – Поверь, я знаю, у кого можно красть ожерелья, а у кого нельзя. Например, твоя сестра в такой ситуации закричала бы на весь дом Абакшиных.

«А я не закричала… Я стояла, как вековой дуб, и смотрела в спину Шелаеву, уносящему бабушкину драгоценность – символ дома Ланье!»

– Пожалуй, в следующий раз я обязательно закричу.

– Я больше ничего не собираюсь у тебя красть.

Немного помедлив, я осторожно спросила:

– Клим, чего вы хотите?

– Чтобы ты пришла ко мне вечером.

– Зачем?

– Хочу провести с тобой время.

– Зачем?

– Скучаю. Я вообще был бы рад, если б ты переехала ко мне жить. – Клим, без сомнения, улыбался. – Я, в отличие от твоей бабушки, разрешал бы тебе абсолютно все.

– Нет, – ответила я.

– Отказываешься со мной жить?

– Я не приду к вам сегодня вечером.

– Жаль. Я как-то говорил, что у тебя всегда будет выбор. Могу ли я считать, что ты его сделала и он окончательный? – спокойно спросил Шелаев. И, послушав мое продолжительное молчание, миролюбиво добавил: – Обещаю вести себя прилично, мы просто поужинаем. Иногда нужно ужинать с врагами, Анастасия, бери пример со своей бабушки.

Я продолжала молчать, а Клим терпеливо ждал. Как назло, в голове не было ни одного хорошего проклятья, а мне бы понадобилось штук пять или шесть… Наверное, на земле просто не существовало такого проклятья, которое бы подошло к Шелаеву. Любое оказалось бы слишком хилым и жалким рядом с вероломством этого человека. «Эдита Павловна, я должна вам сообщить о том…», «Бабушка, так случилось, что…» Шелаев постоянно причинял мне зло, почему же у меня не получалось отплатить той же монетой?

«А какое зло он тебе причинил? Просто ужин… Эй, он же не заставляет, он дает возможность выбрать… Выбирай», – будто маленький хитрый чертенок поселился в моей голове. О, как я ненавидела Шелаева за всех его чертей!

– Ладно, я приеду, и вы мне сразу отдадите ожерелье.

– Ну, если мы не найдем никаких интересных занятий, то сразу после ужина.

Спускаясь к обеду, я размышляла о том, какие занятия являются интересными для Клима Шелаева? Это точно не шашки и не морской бой. Хотя топить корабли он любит и, растягивая удовольствие, никогда не делает это с первого пушечного залпа. Впрочем, Клим также неравнодушен к передвижению фигур, особенно если речь идет о восемнадцатилетних… м-м… фигурах женского пола. Шахматы. Да, шахматы ему ближе. Я старательно заговаривала волнение и игнорировала страхи, настойчиво кашляющие за спиной. «Ну, если мы не найдем никаких интересных занятий…» Я вздохнула и… коротко улыбнулась, вовсе не понимая чему. «Обещаю вести себя прилично…»

– То есть он не сожрет меня сразу, а сначала накормит и напоит, – тихо произнесла я и поплелась в столовую.

За столом с газетой в руках сидел Семен Германович. Увидев меня, он неторопливо сложил газету, положил ее рядом с приборами, зачем-то промокнул губы салфеткой и сцепил пальцы перед собой. Я бы с удовольствием развернулась и ушла, но совершить резкость по отношению к дяде все же не решилась, хотя он заслуживал именно такого отношения.

Проигнорировав супницу и аромат грибов, я стала накладывать рис на тарелку.

– Я рад, что сегодня обедаю с тобой, – серьезно, с шелковыми нотами в голосе сказал Семен Германович. Он не сводил с меня глаз, но я делала вид, будто не замечаю этого, и не повернула головы. – Может, ты хочешь курицу?

– Нет, спасибо, – не раздумывая, напряженно ответила я.

Раньше дядя со мной всегда был молчалив, если не считать тех моментов, когда объяснялся в своих чувствах… И теперь его поведение вызывало не только неприязнь, но и настороженность.

– Как твои дела? Есть ли какие-то проблемы? – тон Семена Германовича продолжал оставаться официальным, он вновь промокнул губы салфеткой. Мне показалось, что разговор дается ему с трудом.

«Дела у меня отличные. Шелаев стащил ожерелье, и сегодня вечером я еду к нему домой, а больше никаких проблем нет».

– Спасибо, у меня все хорошо.

– Я рад за тебя. – Семен Германович помолчал, а затем пригладил редкие рыжеватые волосы. Краем глаза я увидела на его тарелке приличную горку куриных костей и сразу вернула внимание собственной тарелке. – Почему ты не поехала за город с Эдитой Павловной? – спросил он.

– Я поздно вернулась, была в гостях у Веры Григорьевны Абакшиной.

Мне захотелось как можно скорее уйти, и, отправив в рот немного риса, сделав глоток воды, я посчитала обед законченным. Было бы здорово, если б Семен Германович оставил меня в покое, но поверить в такое счастье не представлялось возможным. Кажется, дядя выбрал новую тактику… Наверное, он решил относиться ко мне уважительно и при каждом удобном случае подчеркивать свою заинтересованность в моей судьбе. Почувствовав легкую тошноту, я встала из-за стола и молча покинула столовую. Если бы я обернулась, то наверняка бы увидела на лице Семена Германовича желчное негодование, вряд ли он остался доволен нашей беседой.

«А может, дядя передумал и чувствует неловкость за свои поступки?»

Но проверять и оборачиваться я все же не стала.

В пять часов мне позвонил Тим, и я пожалела, что задержалась у Абакшиных, – все могло быть иначе. Ожерелье бы лежало в сейфе у бабушки, а я сейчас пухла бы от безделья за городом…

– У тебя грустный голос, – сказал Тим. – Надеюсь, тебя никто не обидел?

– Нет, – соврала я, испытывая бесконечное чувство вины.

– Мы наверняка приедем поздно – твоя бабушка сходила в церковь, вернулась и спит уже три часа, а значит, вечером у нее начнется активная деятельность, – в голосе Тима сквозила улыбка. – Но если ты продержишься часов до двенадцати, то мы сможем увидеться.

– Я продержусь, – уверенно пообещала я и почувствовала себя гораздо лучше. Я прижмусь к нему, он обнимет меня, и все плохое обязательно сразу улетучится – осталось подождать совсем немного.

– Как там Лера? – спросила я, чтобы не думать о грустном.

– Отлично, сменила уже четвертый купальник.

В шесть часов я начала собираться: расчесала волосы, натянула джинсы, надела белую майку и поверх голубую рубашку. Застегивать ее не стала – пусть болтается. По привычке я взялась придумывать фразы, которые обязательно скажу Шелаеву, но слова не желали складываться в четкие и умные предложения, выходило путано и глупо. Как всегда в такой ситуации. Я поймала себя на мысли, что мое отношение к Климу уже не такое поверхностное, как раньше. Вернее, наши отношения стали гуще, плотнее, тяжелее… Мне пришлось это признать, хотя совсем не хотелось. Где легкость и моя собственная ироничность, где упертость, выручающая меня не раз?

– Ладно, буду веселой и непринужденной, – решила я, выходя из дома, и направилась пешком в сторону метро. Все насмешки и ирония Шелаева пролетят мимо, не задев даже уха! И, будто назло, я сразу вспомнила, как он коснулся моего плеча в саду Абакшиных.

Посмотрев на отражение в зеркальной стене лифта, я пришла к выводу, что выгляжу уверенной и хладнокровной, но душа подрагивала, с каждой секундой все больше и больше наполняясь волнением. Каким-то странным волнением – болезненным и тягучим…

Я нажала кнопку звонка, услышала щелканье замка – дверь распахнулась.

Шелаев смотрел на меня так, словно я была долгожданной добычей, которую он, к своему огромному сожалению, не может тронуть по каким-то неведомым мне законам джунглей. Небрит, со спокойным выражением лица.

Оказавшись в квартире, я сняла босоножки, подняла голову и шагнула назад к стене – совершенно ненужное и досадное движение. Так в обществе Шелаева случалось всегда: я настраивалась на одно, а делала совсем другое. Иногда – прямо противоположное.

Клим подошел и навис надо мной. Тишину никто не нарушил, она окружила нас со всех сторон и зазвенела, точно натянутая тетива. А затем я раскололась на две равные части: одна желала немедленно сбежать, а вторая требовала остаться и одержать победу. Мое дыхание участилось, и, кажется, вспыхнули щеки, но я смело заглянула в серые глаза и… качнулась на пятках.

Клим улыбнулся и тихо произнес:

– Ты не могла бы сделать мне одно одолжение?

– Нет, – дерзко ответила я.

– Совсем маленькое. Крошечное.

– Ни за что на свете.

– Я сейчас задам тебе вопрос и очень прошу, просто скажи: «никогда». Пусть это будет твой обычный уверенный ответ.

Мурашки побежали по коже. «Я должна узнать, о чем Клим собирается спросить. Хотя бы для того, чтобы оказаться готовой к его следующему ходу».

– Какой вопрос?

– Ты останешься на ночь? Сегодня или еще когда-нибудь? – Его глаза сияли, на губах застыла тонкая улыбка. Клим наслаждался моей реакцией, но в то же время вена на его шее вздулась, и я могла поспорить на что угодно, его мышцы стали каменными.

«Почему он может говорить мне такое… Или я не поняла… Нет, я правильно поняла… Зачем?.. Дурацкая шутка… Он так шутит, он всегда так со мной шутит… Я же Ланье!»

Шелаев наклонился, и его дыхание коснулось моей щеки и виска. Он стоял неподвижно, но мне почему-то казалось, будто его руки уже прижимают меня к себе… Я стала дышать тяжелее и реже, моя спина коснулась стены… Клим не двигался, лишь смотрел на меня, и я тоже смотрела на него.

Что я могла ответить? Что?

Если бы я сказала «да», то согласилась бы остаться на ночь.

Если бы сказала «нет» или «никогда», то, по теории Шелаева, тоже бы согласилась, потому что после моего уверенного отрицания все случается с точностью до наоборот. Если поблизости, конечно, находится Клим.

– А я не буду отвечать на ваш вопрос, – я прищурилась и тоже улыбнулась. Шелаев не мог знать, что в эти секунды я изо всех сил старалась не произнести «никогда» мысленно. Чтобы даже случайно не навлечь на свою голову такого бедствия!

– Значит, этот вопрос будет мучить тебя постоянно, – сказал Клим, поднял руку и дотронулся до моих губ. Вновь улыбнулся. Его пальцы пахли сигаретным дымом, наверное, он недавно курил… – Я никогда не спрашивал у женщины разрешения, но…

Какими же горячими стали мои щеки, то ли от его дыхания, то ли от моего бескрайнего смятения. Я не дала договорить Шелаеву, схватила его за запястье и отвела руку от лица. Но свои пальцы разжала не сразу, а через несколько секунд – они точно примерзли, прилипли и отказывались слушаться. Я даже посмотрела на них потом, не веря в случившееся непослушание.

– Приглашаю тебя на ужин, надеюсь, ты любишь говядину и хорошо относишься к овощам, – быстро отстранившись, легко сказал Клим.

Я почувствовала вспышку радости от того, что он приготовил не кролика, иначе у меня было бы стойкое ощущение, что я ем саму себя – хорошо обжаренную и сдобренную специями.

– Я люблю овощи, – прогоняя пять прошедших минут как можно дальше, ответила я.

В квартире Шелаева произошли небольшие перемены: теперь в просторном коридоре стоял диван кирпичного цвета, висела люстра с ковкой под цвет дивана, и, наверное, поменялось что-то еще, но я не могла детально вспомнить прежнюю обстановку.

– Шампанское или вино? – спросил Клим.

– Нет, я не буду.

Он не стал уговаривать, разложил зеленый салат по тарелкам и сел напротив.

– Вам не стыдно? – небрежно спросила я, накалывая черри на вилку. Но мой голос не прозвучал спокойно, сцена в коридоре давала о себе знать.

– Ужинать с молодой и красивой женщиной? Абсолютно нет.

Комплимент я с удовольствием проигнорировала – буквально смахнула его со стола на пол и мило улыбнулась.

– Наверное, вы забыли, что украли у меня ожерелье…

– Взял поносить, – пошутил Шелаев.

– И как?

– К сожалению, не подошло по размеру.

– А если бы я все же рассказала Эдите Павловне?

– Тогда бы я умер в одночасье.

– И вас это не заботит?

Клим положил вилку, подпер небритую щеку кулаком и посмотрел на меня чуть ли не с умилением.

– Во-первых, я знал, что твоя любимая бабушка уедет, она при мне говорила об этом Коре, во‑вторых, я ужасно по тебе соскучился.

«Во-вторых» я тоже проигнорировала и тоже смахнула на пол, а затем задала вопрос, касающийся первой части объяснений Шелаева:

– Но вы рисковали.

– Да, ради встречи с тобой, – ответил он. – Мясо будешь?

Бросив попытки докопаться до истины (от этого лучше не становилось…), я ела говядину, оглядывалась по сторонам и потихоньку успокаивалась. После ужина я собиралась попросить ожерелье и уйти, оставалось совсем немного…

– Почему вы живете в квартире?

– А я должен жить в доме?

– Наверное, да.

– Удобно, меньше уборки и не заблудишься.

– Вы убираетесь сами?

– В основном. Не люблю посторонних людей.

Я улыбнулась и нарочно спросила:

– А я не посторонняя?

– Оставайся на ночь, и мы это узнаем, – спокойно ответил Клим.

– Никогда, – машинально сказала я, уронила вилку и сжала губы, точно еще была возможность поймать это слово за последнюю букву и отправить обратно в рот. Разжевать, проглотить и забыть раз и навсегда.

– Вот видишь, как все просто решилось. – Шелаев смотрел на меня пристально и внимательно, точно пытался запомнить меня и этот момент в мельчайших подробностях. Я почувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу и медленно опускается вниз: к подбородку, шее, груди… Клим отложил хлеб и откинулся на спинку стула. – Ты совершенно не хвалишь меня за ужин, а я, между прочим, старался. – Тяжесть во взгляде исчезла, теперь он был весел.

– В доме Ланье меня кормят вкуснее, – отомстила я не менее иронично.

– Придется украсть еще и вашего повара. Придешь его вызволять?

– Обязательно.

Клим помолчал, поднялся, поставил две чашки на подставку кофемашины.

– Твоя мама готовила хорошо, – сказал он спокойно и негромко. – Возможно, и у тебя есть такой талант. Ты не пробовала?

Это был запретный прием в духе Шелаева – сердце качнулось вправо, влево, дало трещину, и я замерла. Мне никто не хотел рассказывать о маме, а если бы и захотели, то я бы услышала малоприятные характеристики. Эдита Павловна не простила ей измены мужу, ее сыну, и поэтому отзывалась о ней только плохо. Но моя мама была самая лучшая на свете… По иронии судьбы Клим являлся тем единственным человеком, который мог рассказать правду, однако задать ему вопросы на эту непростую тему я решилась бы лишь в горячем бреду…

– Она тебя очень любила, – стоя ко мне спиной, продолжил Клим и нажал кнопку. Кофейные зерна превращались в крупинки, но я почти не слышала этот хрипящий шум, я боялась пропустить слова Шелаева. – Она была добрая, милая и звонко смеялась.

– А еще какой она была? – услышала я свой дрогнувший голос.

Клим развернулся и ответил:

– Пойдем со мной.

Он протянул руку ладонью вверх, будто хотел сказать: «Обещаю, в ближайшие десять минут я тебя не обижу». Я коснулась ладони, и его пальцы сразу сжались, захватив меня в плен. Поднявшись со стула, я сразу высвободила руку и посмотрела в сторону двери.

Мы прошли по коридору, а потом свернули в комнату, похожую на маленькую гостиную. Серые стены и темные шторы делали ее не слишком уютной, но здесь, наверное, было хорошо отгораживаться от шума Москвы, дел и забот.

– Вот такой она была.

Клим отошел к окну, а я увидела на стене портрет очень красивой светловолосой женщины, она сидела боком, положив руки на колени, и с доброй улыбкой смотрела на меня. Мы были похожи как две капли воды: те же глаза, щеки, лоб и нос, вытянутая худоба, торчащие ключицы, наклон головы…

Я видела маму на фотографиях, но на картине она казалась… живой, видимо, портрет рисовал очень талантливый художник.

– Я редко захожу в эту комнату, – раздался голос Шелаева, заставивший меня вздрогнуть.

– Прошу вас, отдайте мне портрет! – выпалила я, резко развернувшись, не позволяя Климу договорить. Я была готова сорвать картину со стены и унести, я бы бежала по улицам сначала в страхе (догонят и отберут), а потом вприпрыжку от радости! Люди смотрели бы мне вслед и считали сумасшедшей, но для меня это не имело никакого значения. – Она вам все равно не нужна.

– Еще как нужна. Не отдам, – Клим покачал головой. – Но ты можешь приходить, когда захочешь, и смотреть на нее.

– Я вас очень прошу.

– Нет. – Он выдвинул ящик письменного стола, взял ключи, подошел ко мне и поднял руку. Ключи повисли передо мной, как морковка перед голодным осликом. – Возьми. Раз уж ты не хочешь со мной видеться, то приходи, когда меня нет. Или трусишь?

Я хотела, чтобы рука Шелаева окаменела, отвалилась, упала и разбилась вдребезги, потому что знала, я никогда не приду сюда по доброй воле…

– У вас тут наверняка полно важных документов и ценностей, не боитесь, что я их унесу? – Слезы подступали, но я держалась. Я уже понимала: он не отдаст, и никакие уговоры не имели смысла, они бы только продлили муку.

– Очень боюсь, – улыбнулся Клим, – но привык рисковать.

– А если я украду картину?

– Невозможно, она на сигнализации.

Я назло взяла ключи и сунула их в задний карман джинсов.

– Никогда? – уточнил Шелаев.

– Никогда! – бесстрашно ответила я и потребовала: – А теперь, пожалуйста, верните ожерелье, мне пора уходить.

– Хорошо, – согласился Клим.

Он ушел и вскоре вернулся, держа в руках тонкую змейку с изумрудными каплями и пластиковую карточку. Пока Клим отсутствовал, я смотрела на портрет, стараясь запомнить маму именно такой…

– Прошу. – Шелаев отдал ожерелье. – Когда будешь открывать дверь квартиры, воспользуйся вот этой карточкой – она частично отключает сигнализацию. И не смотри на меня так осуждающе, я не менял в ожерелье камни, – пошутил он.

Перед уходом я бросила на картину еще один продолжительный взгляд. Наверное, отец Клима находился рядом, пока художник рисовал портрет, – такое счастливое было лицо у мамы…

Вернувшись домой, я сразу поднялась в свою комнату и положила ключи в тот же ящик, где лежало кольцо-цветок. В самый нижний ящик прикроватной тумбочки! Трещина на сердце зарастала долго и мучительно, слова Шелаева звучали в голове, взгляд не отпускал, а светлый образ мамы стоял перед глазами и рождал в груди надежду, но я никак не могла понять на что.

«Почему Клим не отдал картину? Жалко ему, что ли…»

«Потому что он враг».

Я хорошо запомнила его руки и не могла забыть, как его дыхание касалось моего лица. И чем дольше я думала об этом, тем большее волнение охватывало душу, казалось, от меня отодрали что-то с кожей, и есть только один способ вернуть…

– Я не поеду больше к Шелаеву, а портрет все равно однажды будет принадлежать мне. Клянусь.

«Пусть Тим вернется поскорее, – подумала я. – Он обязательно меня спасет и успокоит. Нужно только прижаться к нему…»

Выдвинув нижний ящик почти целиком, я посмотрела на ключи и серебряный футляр. Где-то между ребрами заныло, и ящик я захлопнула быстро и сильно. «Что же мне так плохо, если почти все хорошо?» Я вернула ожерелье (все останутся живы), узнала, что на свете есть вот такая картина (она обязательно будет моей), и скоро приедет Тим.

– Что же мне так плохо, если почти все хорошо?

* * *

Машина к дому подъехала в половине двенадцатого. Я дежурила в зале и, увидев свет фар в окно, мысленно возликовала. Быстро поднявшись по ступенькам, я юркнула в свою комнату и стала терпеливо ждать, пока все разойдутся по комнатам и стихнут голоса. «Мы вернулись», – написал Тим, и я ему смело ответила: «Жди меня».

Все чувства и желания, душевный непокой подталкивали меня на третий этаж, и я не собиралась сопротивляться. Подойдя к лестнице, прислушалась, положила руку на перила и неслышно устремилась вверх. Я не хотела ждать, не хотела терять время, не хотела идти на улицу или садиться в машину – уткнуться в плечо Тима в тепле и уюте, вот в чем остро нуждалось мое растревоженное существо. И за это я была готова отдать половину жизни!

Пусть он обнимет меня и прогонит все тревоги.

Нажав на ручку двери, я зашла в спартанскую комнату Тима. Он лежал на застеленной кровати в одежде, заложив одну руку за голову, и читал журнал. Картинки с гоночными машинами располагались одна под другой, я разглядела их, стоя на пороге.

– Иди сюда. – Тим отложил журнал, подвинулся и вытянул левую руку на подушке, приглашая к себе.

Не раздумывая, я нырнула ему под бок, сразу оказалась в теплых объятиях и затихла. Он повернулся, поцеловал меня в висок и спросил:

– Чем занималась?

– Сходила на войну и вернулась, – честно, но абстрактно ответила я.

Тим усмехнулся.

– А я стриг газон, выравнивал дорожки и еще тратил время на всякую ерунду. Тепло?

– Да.

– Это хорошо.

Я не заметила, как уснула. Мне снилась деревня, Славка Шумейко по кличке Шаман, его друг Вадька Авдонин по кличке Доня, Лилька… Я бегала босиком по траве, драила полы, выбивала ковер, чистила кастрюли и, кажется, была вполне счастлива.

Тим разбудил меня в пять, поцеловав в нос. Я нехотя выбралась из теплых объятий и поплелась в свою комнату. Уже на втором этаже я вспомнила, что мне снился и Клим Шелаев, но я не смогла нащупать хоть какие-нибудь подробности этого эпизода.

Глава 8,

в которой я мужественно спасаю Нину Филипповну

– Я пришла вернуть ожерелье, – сообщила я и протянула Эдите Павловне символ дома Ланье.

– Принеси сюда.

Бабушка сидела за старомодным бюро и что-то писала в толстой тетради. Она еще не успела привести волосы в порядок, и распушившиеся седые пряди лежали на плечах. Коричневый халат, богато украшенный крупными шелковыми золотыми цветами, укутывал ее полное тело, но на запястье правой руки горели бриллианты, выстроенные в три ряда на плоском широком браслете.

Я редко видела Эдиту Павловну не в полной боевой готовности и каждый раз чувствовала себя неловко, будто заходила в покои императрицы без разрешения и уж совсем в неподходящий момент. Положив ожерелье рядом с футляром для перьевой ручки, я бросила на него прощальный взгляд. Если бы Эдита Павловна знала, где оно провело позапрошлую ночь… И если бы знала, к кому мне пришлось сходить в гости, чтобы вызволить его из плена… Если б знала!

Наверное, подобные тайны тоже приравнивались к предательству дома Ланье, но сказать правду Эдите Павловне я не могла, хотя вовсе не занимала сторону Клима Шелаева. Я бы очень хотела, чтобы хоть какие-нибудь «смертоносные» идеи, принадлежащие ему, не воплотились в жизнь и чтобы его планы полетели в тартарары! А уж если бы я стала тому причиной… Мечты, мечты, мечты…

Вернув ожерелье, я собралась идти, но бабушка меня остановила.

– Я уже поблагодарила Матвеева. Это хорошо, что из-за моей мигрени тебе не пришлось уехать раньше. К сожалению, у тебя пока нет достаточно друзей из хороших семей, а заводить знакомства нужно. Полагаю, ситуация изменится в сентябре, когда ты пойдешь учиться в университет.

– Да я тоже очень благодарна Максиму Матвееву, – ответила я и уловила на лице бабушки молниеносную довольную улыбку.

«Я ему благодарна за поддержку».

– Валерия потратила весь вчерашний день на уговоры. Она просит организовать вечер и пригласить гостей. Я ей пообещала, и теперь придется заняться приготовлениями – все пройдет должным образом, но для этого необходимо постараться. Надеюсь, ты поможешь мне и Нине. Последнее время она очень рассеянна, несобранна, такое чувство, будто витает в облаках! Не могу понять, с чем это связано… – Эдита Павловна закрыла тетрадь, поморщилась и тряхнула головой. Длинная серьга зацепилась за волосы бабушки и криво повисла.

Я знала, с чем связана рассеянность Нины Филипповны, и искренне радовалась за тетю. Наверное, почти все ее мысли так или иначе устремлялись к Брилю, она, как и я, вспоминала каждую хорошую минуту, ждала следующей встречи и надеялась на скорое счастье. Я, правда, пока старалась поменьше думать о будущем, чтобы не торопиться и не навредить Тиму.

– Шелаева я на вечер не позову, – сухо произнесла Эдита Павловна. – Я долго думала, приглашать или нет, и решила все же отказаться от его общества.

Такое решение мне казалось естественным, но бабушка, похоже, не считала его единственно верным, и я довольно быстро догадалась почему. Если она приглашает Шелаева, то подчеркивает, что выходка Клима с Тафтом ее ничуть не задела – ей все равно. Если не приглашает, то тем самым показывает, что задета, но, с другой стороны, предостерегает.

Значит, она все же решила предостеречь…

– И пусть только попробует явиться без приглашения.

– Разве это возможно? – с сомнением поинтересовалась я.

– Такое однажды было. – Эдита Павловна тяжело поднялась со стула. – Я Клима не позвала, а он приехал, зашел в зал и прямиком направился ко мне.

– Зачем?

Я очень живо представила эту картину – такой поступок в духе Шелаева. Наверное, он шел неторопливо, смотря прямо перед собой… Или все же бросил пару ленивых взглядов по сторонам, мол, здравствуйте, демона не вызывали?

«Я никогда не спрашивал у женщины разрешения, но…»

«Интересно, о чем он хотел меня спросить?» Я нахмурилась, пытаясь подобрать окончание фразы, но тут же решила не думать об этом. Догадка царапнула еще яркое воспоминание, и запах сигаретного дыма закружился вокруг меня.

– Пригласил на танец. – Ледяная улыбка украсила лицо Эдиты Павловны. – Я не отказала. Но если Клим явится и на этот раз, я выгоню его с позором. Вечер я наметила на пятницу, времени осталось совсем мало. Акимовых я тоже приглашать не стану, если тебе некомфортно в обществе Павла, то ни к чему эти неудобства. Пройдет время, и все уляжется…

Да, теперь Павел бабушке только мешал – она вычеркнула его из списка претендентов на мою руку, потому что была более заинтересована в другом человеке. Она считала, что у меня есть все шансы стать женой Максима Матвеева. Павел – молодой человек из очень хорошей, обеспеченной семьи, но Матвеев уже состоялся сам, и сфера его бизнеса точно такая же, как у Эдиты Павловны. Это куда важнее и лучше, и нужно сделать все, чтобы никто намеченные планы не расстроил… «А так как я не являюсь образцовой внучкой и время от времени говорю «нет», то… Лучше держать ситуацию под контролем день и ночь. День и ночь!»

В отличие от Валерии, я не хотела вечеринок, круг знакомых Эдиты Павловны никак не мог стать моим кругом. Я радовалась, что Максим Матвеев так по-доброму поговорил со мной, теперь не нужно ждать малоприятных минут еще и с его стороны. Стоять разодетой посреди зала, танцевать с незнакомыми или малознакомыми мужчинами, вести светские беседы – это все не имело ничего общего с моими мечтами. Я уже почти смирилась со своей тяжкой участью, как в голову пришла отличная и обнадеживающая идея.

«Если Эдита Павловна выполнит мою просьбу, то пятница не покажется уж такой тоскливой, наоборот, мне будет волшебно».

– Я бы хотела попросить вас кое о чем. – Боясь, что мечта сорвется и полетит с душераздирающими криками в пропасть, я быстро заложила руки за спину и сжала на удачу кулаки.

– Слушаю тебя. – Эдита Павловна подошла к зеркалу, взяла расческу и стала приводить в порядок несколько спутавшиеся волосы.

– Можно мне пригласить на вечер подругу Симу? Она будет учиться в том же университете, что и я…

Эдита Павловна повернула голову и опустила руку.

– Сима?

– Да.

– Кажется, ты упоминала ее ранее… Где вы познакомились?

– В частной школе.

– Это, бесспорно, говорит в ее пользу, – Эдита Павловна кивнула. – Значит, она поступила в тот же университет, что и ты… Кто ее родители?

В университет, к своему великому стыду, я не поступала – бабушка выбрала для меня учебное заведение, и на теме дальнейшего образования была поставлена жирная точка. Если ты Ланье, то многие важные жизненные моменты превращаются в формальность, и происходит это в считаные часы.

Я рассказала вкратце о семье Симки (не так уж и много я знала), Эдита Павловна слушала молча, чем заставляла дергаться мое измученное надеждой сердце.

– Ты можешь пригласить подругу на вечер, – наконец изрекла она, и я чуть не подпрыгнула до потолка от радости. Сдержав порыв немедленно броситься в свою комнату, схватить мобильный телефон и набрать номер Симки, я, позаимствовав тон у Эдиты Павловны, после короткой паузы ровно ответила:

– Спасибо, я ей передам.

– По крайней мере, ты сказала «спасибо», – усмехнулась бабушка и махнула в сторону двери, что означало разрешение покинуть ее спальню.

Но я не сразу стала звонить Симке – минут пять сидела на кровати, обнявшись с подушкой, улыбаясь до ушей, переполненная счастливым ожиданием. Первый раз званый вечер в доме Ланье будет для меня интересным, замечательным и, возможно, даже веселым.

– Привет. Что ты делаешь в эту пятницу? – издалека начала я.

– Скорее всего, еду к прабабушке играть в покер. Мама говорит, что хотя бы один из нас должен поддерживать родственные связи. Они с папой посовещались, проголосовали, и выбор пал на меня.

– А ты не могла бы поддержать эти связи в какой-нибудь другой день, например, в воскресенье?

– Очень даже могла бы, – заверила Симка. – Я позвонила бабуле, а она сказала, что я своим приездом порушу ее личную жизнь. Но родители настаивают…

– У тебя отличная прабабушка. – Я положила подушку на место, легла на кровать и закинула ногу на ногу.

– В нашей семье она единственный нормальный человек, мне кажется, я на нее похожа, – в голосе Симки промелькнула гордость. – Так что у нас намечается в пятницу?

Вот он – кульминационный и торжественный момент!

– Эдита Павловна устраивает званый вечер, и… Я приглашаю тебя.

Я знала, что подруга обрадуется, но слушать, как она это делает, было невероятно приятно. Закрыв глаза, я минут пять наслаждалась восторгами Симки, нетерпением, обещаниями и мечтами. Если бы она находилась в эту минуту рядом, то, наверное, затрясла бы меня, как грушу, мои руки мотались бы из стороны в сторону, а потом бы обязательно на пол рухнула люстра.

– Так, я должна купить платье и туфли… – успокоившись, деловито произнесла Симка. – Нужно что-то особенное и новое! Я хочу легкое платье, волшебное по цвету. Наконец-то я познакомлюсь с твоими родственниками и со страшным злодеем Климом Шелаевым!

– С родственниками – да, а с Шелаевым не получится. Бабушка не будет его приглашать из-за Тафта.

– Это, конечно, очень огорчительно. Жаль.

– Я должна доверить тебе одну тайну, но обещай, что ты никому не расскажешь об этом.

– Тайну? – голос Симки стал серьезным. – Ничего не случилось?

– Обещай.

– Клянусь!

– Вчера я была дома у Шелаева и… У него есть картина – портрет моей мамы…

– Что? Где ты была? – выдохнула Симка. – Давай по порядку, а то у меня сердце уже остановилось…

И я рассказала обо всем по порядку: и об украденном ожерелье, и об условии Шелаева, и о том, как не открыла правду Эдите Павловне и как поехала к нему домой. В своем повествовании я старалась побыстрее добраться до картины, но этот важный момент оттягивался из-за огромного количества Симкиных вопросов. Я проглотила все «никогда», которые случились между мной и Шелаевым, однако рассказала о кольце-цветке и о многом другом. Наверное, наступил тот день, когда уже невозможно было держать столько событий, эмоций и чувств в себе – душа трещала по швам. Мне стало легче, я легла на бок, свернулась калачиком и принялась слушать Симку.

– Он, конечно… э-э…

– Негодяй, – подсказала я.

– Пусть так. Но некоторые его поступки вполне можно объяснить.

– Какие? Клим не отдал мне портрет мамы. Понимаешь? Показал и не отдал! Это жестоко.

– Зато он подарил тебе ключи от своей квартиры и предложил приходить в гости когда вздумается, – весело ответила Симка. – Ладно, это шутка, но Клим, возможно, дорожит картиной.

– Для меня она представляет большую ценность, и Шелаев это знает! Не показывал бы тогда…

– Допустим, он хочет быть уверен, что с портретом ничего не случится.

– Да разве кто-нибудь сможет его сберечь лучше, чем я?

– Если б ты повесила его в своей комнате, вряд ли бы это понравилось твоей бабушке.

– Я бы вешать не стала, я бы убрала.

– Неважно, – возразила Симка. – Уверена, Эдита Павловна в гневе страшна. Да и не в гневе тоже… Не может этот портрет быть в безопасности в доме Ланье. Вот Шелаев тебе его и не отдал.

Я помолчала. Симка была права, но… Я пожалела, что лежу на пледе и не могу им укрыться. Те самые вчерашние мурашки вновь поползли по коже, я почувствовала температурный озноб. Не нужно искать ничего хорошего в этом человеке, не нужно. «Запрещено, – жестко выдал мой мозг. – Чужой слабостью (а особенно моей) Клим воспользуется немедля, ему хватает секунды, чтобы выхватить шпагу и сделать выпад, в его душе нет сострадания и самой обыкновенной доброты. Лишь игра и ненависть к Ланье». Я была резка в своих суждениях и категорична, но кто-то другой внутри меня сглаживал фразы, точно ластиком подтирал буквы, хвостики, знаки препинания…

– Я могла отдать картину на хранение тебе, и проблема бы решилась.

– Во-первых, – продолжила Симка защищать моего врага, – Клим Шелаев не знает о моем существовании, да если бы и знал, почему он должен доверить постороннему человеку то, что имеет для него определенную ценность?

– Какую?

– Например, память об отце.

– Ерунда.

– О-о-ох, – театрально протянула Симка. – Мы понятия не имеем, что у него там в душе.

«Я никогда не спрашивал у женщины разрешения, но…»

– Имеем, – уверенно произнесла я и горячо добавила: – Кошмарный ад.

Она засмеялась, а успокоившись, с иронией сказала:

– Ну он же дал тебе ключи. Можно приходить и смотреть.

– Все его поступки – месть Эдите Павловне. Представь, как бы Шелаев радовался, если бы я ходила и смотрела на портрет. Одна из Ланье по собственному желанию навещает его квартиру… Какое удовольствие он бы испытывал только от одной мысли об этом.

– Мне так жаль, что я его не увижу, – задумчиво ответила Симка.

После разговора я еще почти час лежала на кровати и перебирала фразы. Я их складывала стопочкой, раскидывала в стороны и вновь собирала. Я делала из них ступеньки, и они вели вверх, строила колодец, и тот гулким эхом тянул вниз, на глубокое дно… «Вот в таком колодце мне и придется лежать, если однажды Эдита Павловна узнает, что я ходила в гости к Шелаеву», – сделала я вывод и прогнала воспоминания прочь.

Наверное, первый раз я серьезно задумалась о платье. Если на вечере будет Симка, это же совсем другое дело… Я подошла к шкафу, оглянулась на тумбочку, вспомнила черные и белые камни кольца, подаренного мне Шелаевым, и с удовольствием подумала: «Я не надену тебя, даже не надейся». Если б в эту минуту рядом оказался Клим, я бы посмотрела на него с подчеркнутым вызовом. «У вас все же нет власти надо мной. Ни капельки. Я свободна от ваших стратегических планов, от…»

В дверь постучали, а затем она медленно открылась, и в мою комнату, не дожидаясь ответа, неторопливо зашел Семен Германович. Я никак не ожидала его увидеть и поэтому замерла, не меняя позы. «Похоже, в моей жизни наступила черная полоса. Очень жирная и очень черная», – тяжело прошагала мрачная мысль, я приготовилась к худшему.

Дядя выглядел по-домашнему, но в то же время торжественно. За первое впечатление отвечала красно-коричневая вязаная жилетка, за второе – белая накрахмаленная рубашка. В руках он держал коробку, обернутую зеленой бумагой.

– Не помешал? – спросил Семен Германович, глядя на меня напряженно и внимательно, но выражение его лица оставалось спокойным и мягким.

Развернувшись, я помотала головой:

– Нет, я… собиралась навести порядок в шкафу.

Дядя подергал рыхлым носом, поморщил лоб, огляделся и посмотрел на меня.

– Здесь уютно, хоть я и не люблю левую часть дома, – произнес Семен Германович, подошел к комоду и положил на него коробку. – Это тебе, Настя. – Он сцепил пухлые пальцы на животе и добавил назидательным тоном: – Знания повредить не могут. Я рад, что ты много читаешь, совершенствуешься и в самое ближайшее время начнешь обучение в университете. Именно я обратил внимание Эдиты Павловны на это заведение. Экономика – то, с чего всегда нужно начинать. Остальное приложится.

Слова дяди проходили сквозь меня, как солдаты проходят сквозь туман. Отвести глаз от Семена Германовича не получалось – его появление, коробка-подарок, подчеркнутое внимание, забота… Раньше дядя предпочитал воздействовать на меня несколько иными способами, и теперь его поведение уж точно являлось подозрительным.

Отогнав прочь воспоминания, я покосилась сначала на часы, а затем на окно. Наверное, нужно было что-то ответить, но больше всего хотелось, чтобы Семен Германович покинул комнату как можно скорее и никогда не возвращался. Пожалуй, я бы даже отошла к окну, чтобы сократить расстояние между нами.

– Полагаю, тебя ожидает прекрасное будущее, – добавил Семен Германович и сделал попытку улыбнуться, но у него не получилось. Щеки раздвинулись, губы превратились в кривую линию, глаза блеснули.

Помедлив, дядя вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. А мой взгляд остановился на зеленой коробке… О, я знала, мне потребуются неимоверные силы, чтобы заставить себя заглянуть в нее! Никакого любопытства, интереса, благодарности быть не могло – только неприязнь и вынужденные действия.

Мне пришлось снять бумагу и открыть крышку. В коробке лежали две книги – классика в дорогих подарочных изданиях. Сжав губы, я тяжело вздохнула, а что еще оставалось делать… Если раньше дядя пытался приблизиться ко мне при помощи денег, то теперь он выбрал другую тактику.

«Нет, это не искренняя забота и желание меня порадовать».

Торопливо отправив книги обратно в коробку, я решила вернуть их как можно скорее.

«Не буду рассказывать Тиму», – решила я, не желая его сердить и расстраивать. Однажды он меня спас от дяди, и это было… м-м-м… здорово. Я улыбнулась и вновь подошла к шкафу.

* * *

Зачем каждый раз придумывать новое меню? Разве кто-нибудь помнит, что подавали год назад на день рождения Эдиты Павловны или в новогоднюю ночь? Почему паштет с орехами не может фигурировать в пятницу, а лисички – это хорошо и ново, но все же не то? Мне предстоял скучный вечер, и я в качестве развлечения задавалась вопросами, хотя ответ был известен и затерт до дыр: в доме Ланье с трудом и скрипом переносят какие-либо повторения, торжества должны восхищать, шокировать, кружить голову – только так и не иначе.

Различные меню, составленные и воплощенные в жизнь в доме Ланье, хранились в толстых черных кожаных папках, я подозревала, что таких папок существовало не менее ста. Три штуки лежали стопкой посередине стола, но Эдита Павловна их игнорировала – она не желала возвращения к прошлому, досадовала и раздражалась. Обычно званые вечера готовились задолго до назначенной даты, теперь же приходилось торопиться, и вынужденная спешка нервировала бабушку.

– Нина, пригласи Андре, пусть предложит хоть что-то новое, – недовольно произнесла Эдита Павловна. Дотронулась двумя пальцами до виска, закрыла глаза и добавила: – Ах да, его сейчас нет в Москве… Как же некстати. Тогда позвони ему.

От меня не было никакого толка: я слушала разговоры, пыталась запомнить диковинные названия некоторых блюд, соглашалась с Ниной Филипповной по всем пунктам, листала кондитерский каталог, переполненный яркими фотографиями (редко вызывающими аппетит), и радовалась каждому мимолетному появлению Тима. Пятничное меню интересовало меня меньше всего на свете, в десертах я не разбиралась, закуски вызывали скуку, так что меня смело можно было назвать самым бесполезным участником «совещания». Но Эдита Павловна настаивала на моем присутствии, наверное, она всеми способами старалась втереть в меня дух семьи и заодно познакомить с обязанностями Нины Филипповны. Я бы предпочла, чтобы на моем месте оказалась Валерия, раз уж вечер устраивали по ее инициативе, но, увы, моя двоюродная сестра поселилась на веки вечные в салоне красоты. «В пятницу я буду самая очаровательная», – сообщила она всем и выклянчила у бабушки целую кучу денег.

– Я звонила, – ответила Нина Филипповна, раскрывая ежедневник на первой попавшейся странице. – Андре настаивает на грибной теме. На лисичках, а также на овощах. И предлагает вообще обойтись без мяса.

– Что значит без мяса? Это новомодное течение? – Эдита Павловна отклонилась и фыркнула.

– Он предлагает сделать вечер облегченным и демократичным. – Нина Филипповна взяла ручку, повертела ее в руках, сначала бросила быстрый взгляд на часы, а затем на мобильный телефон, лежащий рядом с чашкой.

«Она ждет звонка от Бриля», – поняла я и, стянув верхнюю папку, тоже раскрыла ее на первой попавшейся странице. Я сидела между тетей и Эдитой Павловной, так что телефон теперь был надежно скрыт от бабушкиных глаз. Но Нина Филипповна, не осознав перемены, волнуясь, протянула руку и перевернула мобильник экраном вниз. Покосившись на нее, я задержала дыхание – моя тетя за столь короткий срок стала другой. Нина Филипповна стала счастливой. И, конечно, ее, как и меня, сейчас совсем не заботило меню – она находилась далеко…

– Анастасия, что ты скажешь? – голос Эдиты Павловны отвлек меня от прекрасных мыслей.

– Нужно взять какое-нибудь меню 1917 года и…

– Хорошего же ты мнения о моем возрасте.

Я улыбнулась, потому что поняла, какую сморозила глупость, но год вылетел у меня совершенно самостоятельно. А Эдита Павловна, действительно, хоть и выглядела хорошо для своих лет, всегда казалась мне женщиной из другой эпохи. Эпохи далекой и… сложной в плане политической обстановки.

– Настя сказала образно, – пришла на выручку Нина Филипповна. Она мягко улыбнулась мне, отложила ручку, притянула ежедневник к себе и стала быстро переворачивать страницы. – В прошлый раз мы тоже долго решали… И было несколько неплохих вариантов…

Эдита Павловна подчеркнуто вздохнула и отвернулась к окну. А я последовала примеру тети и лениво перевернула страницу с очередным меню. Перепелки, кальмары, муссы, медальоны…

– Отказываться от мяса мы не станем, иначе у мужчин случится депрессия, – насмешливо произнесла бабушка. – А в остальном пусть будет по-вашему. Грибы и что-нибудь из меню пятилетней давности, но, конечно, в новом оформлении. Совсем нет времени, и почему я пошла на поводу у Леры? Ее нужно почаще наказывать, а не баловать.

Загудел мобильник, Нина Филипповна вздрогнула, смяла страницу, и я увидела, как полетела на пол небольшая фотография, выпорхнувшая из ежедневника, точно черно-белая птица… Не успев разглядеть, не зная наверняка, я тем не менее могла поспорить на что угодно – это снимок Льва Александровича Бриля!

Эдита Павловна повернулась в тот самый момент, когда карточка коснулась пола.

– Нина, да возьми же ты телефон, наконец. Что там упало?..

– Это мое, – выпалила я, быстро нагнулась, схватила фотографию и прижала ее к груди. О, не было на свете силы, способной разжать мои пальцы! Даже под страшными пытками я бы не выдала тайну тети!

– Да, конечно, – пробормотала Нина Филипповна, сжалась, поняв свою оплошность, с надеждой заглянула мне в глаза, взяла телефон и торопливо проговорила «я перезвоню», а затем медленно опустила руку на стол.

– Не срочное? – осведомилась Эдита Павловна.

– Нет.

– Анастасия, я могу узнать, что ты от нас скрываешь? – правая бровь бабушки приподнялась, две морщины – одна под другой – резко обозначились на лбу, губы насмешливо дрогнули, будто Эдита Павловна хотела сказать: «Глупо скрывать что-то от меня. От меня невозможно ничего скрыть».

Наверное, ситуация была не самой трагичной, но мы с Ниной Филипповной повели себя как два трусливых зайца, и поэтому (раз уж мы зайцы) следовало срочно запутать следы. Я потупила взор, помедлила и, рискуя жизнью, ответила:

– Я влюбилась.

В столовой повисла звенящая тишина, воздух стал густым и ватным – не вдохнешь, не проглотишь. Пожалуй, я удивила даже Нину Филипповну – бледность с ее лица ушла, но тело продолжало оставаться скованным.

– Это шутка? – сухо осведомилась Эдита Павловна, остановив на мне тяжелый, изучающий взгляд.

– Нет, – ответила я, медленно опуская фотографию Льва Александровича на колени. «Надеюсь, не придется ее прожевать и проглотить», – приободрила я себя, чувствуя в душе всплеск детской радости, малоподходящей к неожиданной и взрывоопасной ситуации. Пушистая смешинка забралась в нос и принялась там крутиться и вертеться…

– И кто твой избранник? – в голосе Эдиты Павловны появилась едкая, убийственная ирония.

– Один актер… – тихо ответила я, вживаясь в роль.

Карие глаза Нины Филипповны сверкнули, мне очень хотелось послать ей ответный ободряющий взгляд, но я сдержалась. Наверное, только в этот момент тетя поверила в спасение.

– Что? – переспросила Эдита Павловна.

– Один актер, – громче повторила я.

Бабушка помолчала, а затем раздался ее трескучий смех.

– Анастасия, я думала, ты умнее. А впрочем, я забываю о том, как ты молода. – Эдита Павловна поднялась из-за стола, поправила расшитый бисером пояс юбки и продолжила: – Очень рекомендую тебе обратить внимание на достойного мужчину, возможно, рядом уже есть такой человек, и нужно лишь быть повнимательнее… – Бабушка оборвала речь и обратилась уже к Нине Филипповне: – Позвони Андре еще раз, объясни, что времени на приготовления у нас очень мало. Влюбилась в актера, – нараспев протянула она, направляясь в зал. – Пора взрослеть, Анастасия.

Как только Эдита Павловна удалилась, я положила фотографию на стол, посмотрела на молодого улыбающегося Льва Александровича и сказала:

– Вроде обошлось.

Карточку я придвинула к Нине Филипповне.

– Спасибо, – просто ответила она.

– Это было нетрудно.

Мы немного помолчали.

– Иногда мне кажется, что я самая счастливая женщина на земле, – сказала Нина Филипповна. – Но я боюсь поверить в свое счастье. Вдруг все исчезнет…

– Не исчезнет, – пообещала я, искренне веря в лучшее. – Лев Александрович… замечательный.

– Да, – согласилась она, чуть смутившись.

Нина Филипповна взяла фотографию и вновь спрятала ее в страницах ежедневника – тонкие пальцы погладили обложку, остановившись на остром уголке. Мне хотелось задать миллион вопросов, еще сто раз услышать, как она счастлива, но я промолчала, не смея нарушить волшебство момента. Да и не было у меня права узнать больше…

«Наверное, они скоро поженятся. Пусть поженятся, пусть поженятся», – как заклинание произнесла я, осторожно поднимаясь со стула.

– Я сожалею только о том, что мне придется расстаться с тобой, – услышала я тихий голос Нины Филипповны. – Почему-то мне кажется… моя жизнь изменилась именно благодаря твоему возвращению в наш дом.

– У меня есть подруга – Сима, мы с ней иногда встречаемся и пьем кофе. Или болтаем по телефону, – затаив дыхание, тоже тихо произнесла я. – И мы с вами можем встречаться и пить кофе…

Нина Филипповна подняла голову, наши глаза встретились.

– Возможно, тебе не разрешат со мной общаться, Настя… – Тетя произнесла это мягко и чуть виновато. – У тебя не должно быть неприятностей из-за меня.

Я сразу поняла, о чем речь, и в душе мгновенно поднялась высокая, плотная волна протеста. О, как она росла и крепла, меняя цвет с синего на темно-фиолетовый. Нина Филипповна не назвала человека, способного наложить табу, и не добавила объяснений, но к чему сомнения? Эдита Павловна не одобрит этот брак, возможно, объявит свой царственный запрет, однако… Тетя дала мне понять, что на сей раз она не станет никого слушать – она уже приняла решение, и, наверное, скандал в доме Ланье случится очень скоро.

Лев Александрович и Нина Филипповна… Они слишком долго шли друг к другу, наверное, теперь каждый день промедления им кажется бесконечным. Никому не нужное ожидание – обидное, досадное и нестерпимое.

«Как быстро, мгновенно может измениться жизнь!»

– Ничего страшного, – улыбнулась я, еле сдерживая слезы тайной радости. – Я умею нарушать запреты.

Нина Филипповна тепло и благодарно улыбнулась, а я понадеялась, что мой ответ хотя бы немного поддержал ее.

* * *

К пяти часам Эдита Павловна утвердила список приглашенных, а в шесть курьер привез коробку с конвертами и белыми перламутровыми карточками, украшенными с одной стороны серебряными узорами, а с другой – тремя маленькими бабочками. Бабушка предпочитала более строгие варианты оформления, но на этот раз отступила от собственных правил. «В конце концов, сейчас лето», – объяснила она свой выбор и велела мне и Валерии подписать восемьдесят пять приглашений.

– Мама, у них отвалятся руки, – насмешливо бросила Кора, проходя мимо.

– Почему-то у Нины они никогда не отваливались, – ответила Эдита Павловна.

– Нина – особый случай. Лучше всего у нее получается работать.

– Уверена, Валерии любой труд пойдет на пользу. И мне совершенно не нравится этот разговор.

Я устроилась на первом этаже в зале, чтобы при каждой возможности переглядываться с Тимом, обмениваться с ним короткими улыбками, провожать его и терпеливо ждать возвращения. Сначала он привез мрачного Семена Германовича, затем повез Эдиту Павловну в аптеку, а потом, к моему великому сожалению, уехал надолго в неизвестном направлении. Я старалась подписывать приглашения медленно, растягивая время…

– Меня это просто бесит! – Лера отшвырнула ручку, взбила волосы и со страдальческим стоном бухнулась на подушки дивана. – Какая-то глупость! Можно сделать заказ, и дурацкие словечки напечатают ровно и красиво. Кому нужна эта первобытная писанина? Я испортила уже девять штук! И всем ведь будет ясно, что писала не бабушка.

Лера присоединилась ко мне полчаса назад, и, пожалуй, я уже могла требовать медаль за мужество – охи и недовольство моей двоюродной сестры летели во все стороны с неизменным постоянством. Они зависали в воздухе, а затем падали на пол, разбиваясь вдребезги. Бэмс! Бэмс! Бэмс!

– Сколько ты испортила? – осведомилась Лера, сев и вытянув шею.

– Одно приглашение.

– Здесь просто нерабочая обстановка. – Она встала, дернула плечом и добавила: – Я подпишу это барахло в своей комнате, а ты потом зайди и забери у меня. Мы же сестры и должны помогать друг другу. – Лера, приторно улыбнувшись, похлопала ресницами. Затем напряглась, резко протянула руку и сцапала список. – А Павел есть? Бабушка пригласила его?

– Нет, – ответила я.

– Почему? Из-за тебя? Я хочу знать. – Она прищурилась и стала сверлить меня взглядом.

– Не знаю.

– Ты врешь.

– Нет.

– А Шелаева?

– Нет, – я оставалась спокойна и продолжала писать «состоится в пятницу…», точно заполнять строки приглашений было моим самым любимым занятием.

– Вот черт! – вновь выругалась Лера. – Это будет самая тухлая вечеринка, которую только можно устроить! Клима все приглашают в первую очередь, а мы… Бабушка опять на него зла, но что с того? Они сто лет ругаются, и это никогда не мешало нам его приглашать! Я хочу Павла и Шелаева!

Не дожидаясь ответа, Лера подхватила пачку карточек, свой листок с фамилиями и решительно направилась к лестнице.

«Неужели она потребует у Эдиты Павловны присутствия Клима?» – подумала я, убирая прядь волос от лица. Скоро зал наполнится людьми, зазвучат приглушенные голоса и плавная музыка, гости устроятся за столиками и в креслах, шампанское заискрится в высоких бокалах, зажгут не только белый, но и желтый свет…

Картинка передо мной стала блекнуть и расплываться, затем я увидела зал, наполненный людьми, и Шелаева, идущего ко мне… Это был тот самый вечер, когда меня «представили обществу». Деревенская девчонка в красивом платье… «Вы позволите, Анастасия?» – пригласил Клим, но у меня не получилось пошевелиться, не получилось вымолвить ни одного слова. Черный смокинг, белая рубашка, бабочка, ровная полоска платка, торчащая из нагрудного кармана. «Вы позволите, Анастасия?» – он тогда повторил приглашение на танец…

– О чем ты думаешь? – голос Тима разорвал странное наваждение на мелкие кусочки, я обернулась и резко поднялась. – Ты бы видела свое лицо, – он улыбнулся, – сразу и не поймешь, то ли перед тобой раскрыла пасть страшная бездна, то ли ты взмыла к небесам.

Позабыв о предосторожностях, я сделала шаг к Тиму, но вовремя остановилась. Как мне нравилось, когда он надевал на футболку рубашку, и та болталась поверх джинсов (я и сама одевалась так уже пару раз). И как нравилось, когда он был рядом…

– Задумалась…

– Иди ко мне. ― Продолжая улыбаться, Тим протянул руку.

– Ты что? – Я тоже улыбнулась и автоматически бросила быстрый взгляд на лестницу.

– Боишься?

– Ужасно.

Мы стояли и смотрели друг на друга, разделенные всего двумя метрами и миллионами «нельзя». Я отчего-то чувствовала себя неуютно, неспокойно. Наверное, это был страх, что кто-то увидит и догадается…

– Я приеду только завтра.

– Эдита Павловна опять нагрузила тебя работой?

– Несильно, но нужно заскочить домой.

– Очень жаль.

– Ты будешь скучать? – Тим нарочно, чтобы взволновать меня еще больше, немного приблизился.

– Да, да, очень сильно, только, пожалуйста… – Я отступила назад, подхватывая игру.

– Ухожу. – Он поднял руки, сдаваясь, задержал взгляд на моих губах, развернулся и направился к двери.

Последние приглашения я подписывала гораздо быстрее – дежурить здесь больше не имело смысла, а от одинаковых слов уже рябило в глазах. Не собираясь препираться с Лерой, я частично выполнила и ее работу и отправилась на второй этаж за оставшимися приглашениями. Шелаев в пятницу не придет, а значит, никаких дуэлей не случится. Не прозвенят шпаги, не выстрелят пистолеты ― ни раненых, ни убитых! Это будет хороший вечер. Просто хороший, спокойный вечер с Симкой.

– А портрет мамы я все равно заберу, – упрямо, с долей вредности произнесла я, представляя небритое лицо Шелаева.

Я постучала в дверь, но Лера не пригласила войти. Я постучала вновь, в ответ послышались затяжные, прерывистые рыдания. Еле слышные и горькие, так непохожие на капризные стенания моей двоюродной сестры.

Повернув гладкую деревянную ручку, я зашла в комнату и сразу увидела Леру. Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, обхватив ноги руками. Черная тушь нарисовала дорожки на щеках, спутанные волосы лезли в лицо и торчали тонкими петлями на макушке, губы дрожали.

– Что ты пришла, что ты пришла… – Лера махнула рукой, схватила подушку и уткнулась в нее. – Никто не просил… бу-у… увау… – Она что-то говорила, но понять ее не представлялось возможным. – Ты пришла за этими дурацкими карточками. – Лера посмотрела на тумбочку, где они лежали горкой. – Забирай, я ничего не сделала, и мне плевать на это. Так можешь и передать бабушке. – Шмыгнув носом, Лера отшвырнула подушку. – Мой отец дурак. Ясно? Ненавижу его! Я все знаю! Могли бы разговаривать и потише! – С отчаянием стукнув кулаком по кровати, она стала тереть правый глаз. – Что ты смотришь? У моей матери есть любовник. Понимаешь? Я теперь об этом знаю! И отец тоже! А если б у меня был такой муж, я бы завела сто пятьдесят любовников. Мама – самая красивая и умная, я вижу, как на нее пялятся мужчины, и я хочу стать на нее похожей! Ей больше сорока лет, а она потрясающе выглядит! И да, у нее любовник!

– Откуда ты знаешь?..

– Родители поругались, а я подслушала! Отец все раскопал, он сказал маме, что наймет частного детектива и выследит ее «молодого альфонса»! Это его слова. Он кричал: «Не сомневаюсь, ты завела себе какого-нибудь двадцатилетнего блондина!» Мама сначала молчала, а потом сказала, что это чушь! Дальше ничего не получалось разобрать… Но отец говорил про маму плохо, а она потом крикнула: «Да, все так!» – Лера подскочила и заходила по комнате. – Что-то связано с украшениями и деньгами… я не поняла… Даже если мама и давала своему любовнику деньги, это ничего не значит. У них настоящие чувства! Я знаю! Если б у меня были деньги, я бы тоже отдала их любимому мужчине! – Лера резко остановилась, развернулась и с ненавистью посмотрела на меня. – Забирай карточки и убирайся отсюда, – нервно сказала она, вытерев ладонью слезы. – Я рада, да, рада, что у моей матери есть любовник. – Она вздернула нос и скрестила руки на груди. – Я тоже красивая и выйду замуж за… за… А впрочем, это тебя совершенно не касается!

«У моей мамы тоже был любовник, – думала я, покидая комнату Валерии. – Любовник. Да, вот такое слово…»

Бывает ли жизнь без измен? Наверное, для этого нужно жениться по большой любви. Вряд ли такие чувства когда-то были между Корой и Семеном Германовичем. Скорее всего, этот брак однажды устроила Эдита Павловна…

Но может быть по-другому! Мысль о Нине Филипповне и Бриле теплым одеялом легла на мое сердце. Да, точно может быть по-другому. В этот момент я, конечно же, подумала еще и о Тиме.

Глава 9

Побег на край света

Я решила его украсть. Портрет мамы. Имея ключи, это не так уж и сложно сделать. Сигнализация? Ерунда. Чтобы не терять драгоценные секунды, я оставлю дверь открытой, схвачу картину и пулей вылечу из квартиры. Разве полиция успеет приехать?

Камеры видеонаблюдения?

Можно замаскироваться.

Шелаев все равно догадается?

Ну и пусть. Он не посмеет посадить меня в тюрьму.

Именно с таких безумных и сладких мыслей начался вторник. Я надевала черную маску, осторожно вынимала ключи из кармана, кралась по коридору, смотрела на портрет, дерзко снимала его со стены и благополучно исчезала с места преступления. Сценарий шел по кругу, и мне с трудом удалось остановить фантазии. И случилось это лишь благодаря тому, что скамья подсудимых все же приняла четкие очертания… И Клим Шелаев тоже. Небритый, почему-то серьезный, а не насмешливый. Я вспомнила фразы, сказанные им, и попыталась удержать воинственный настрой, исчезающий от «она тебя очень любила» и «она была добрая, милая и звонко смеялась». Клим хорошо отзывался о моей маме, я чувствовала, что в его душе нет ни одного отрицательного чувства по отношению к ней. Но это не мешало Шелаеву красть у меня ожерелье, звать к себе домой и… И спрашивать, останусь ли я на ночь.

Почистив зубы, стянув волосы в хвост, я села на кровать и положила мобильный телефон рядом. Разговор с Симкой не выходил у меня из головы. Нет, я не собиралась оправдывать Шелаева, но вдруг он действительно не отдал картину из-за Эдиты Павловны? Шанс был…

Я протянула руку, взяла телефон и набрала номер Клима, почему-то действие не вызвало внутреннего протеста, наверное, меня поддерживала надежда.

– Анастасия, – раздался бодрый голос, – доброе утро.

– Я хочу с вами поговорить.

– Может, приедешь ко мне домой? – Шелаев задал вопрос без тени каких-либо эмоций, будто существовала огромная вероятность того, что я отвечу положительно.

– Нет, но спасибо за приглашение, – спокойно сказала я.

– Ты хочешь забрать портрет, не так ли?

– Да.

– А я все гадал, сколько ты вытерпишь… Маловато. Даже недели не прошло.

– Почему вы не хотите отдать портрет? Для меня он имеет большую ценность, чем для вас.

– Это не так.

– Почему?

– Он для нас имеет равную ценность, – с нажимом на «равную» ответил Шелаев.

– Вовсе нет.

– Ты заблуждаешься.

– Тогда дайте мне его на время, – попросила я, желая прекратить спор и заодно «вильнуть в сторону». – Я верну.

– Честное слово? – серьезно спросил Клим.

– Да, – твердо ответила я и скрестила пальцы на правой руке, притягивая к себе все силы вранья, которые только возможно.

– Анастасия, ты бессовестно врешь, – произнес Шелаев и засмеялся.

У него было очень хорошее настроение, это чувствовалось с начала разговора, и я стала гадать, что могло послужить тому причиной. Наверное, он еще кому-то испортил жизнь и теперь отдыхал после чудовищных злодеяний.

– Похоже, вы не хотите, чтобы портрет оказался в доме Ланье, – проигнорировав смех, деловым тоном начала я. – Но он может храниться у моей подруги.

– А твою подругу не смутит то, что я буду ее часто навещать?

– Зачем?

– Чтобы посмотреть на портрет. Пока он находится у меня, мы можем видеть его на равных – я дал тебе ключи. Если же ты увезешь картину, то лишишь меня возможности…

Я поняла, куда клонит Шелаев, и перебила его:

– Клим, во‑первых, я не могу приходить к вам. Не могу и не хочу. Вам это известно. Во-вторых, вы так говорите назло. Пожалуйста, объясните, зачем вам смотреть на мою маму?

Клим ответил не сразу.

– Это память об отце. Он дорожил портретом и последние дни жизни вообще не расставался с ним. Я вспоминаю об отце, когда захожу в ту комнату. Приезжай ко мне, когда захочешь, даю тебе нерушимую клятву, что об этом никто никогда не узнает.

– Спасибо, нет. До свидания, – ответила я, прервала разговор и устало вздохнула.

Душа дрожала.

Мелкой дрожью.

Я стала ругать себя за этот звонок, но потом успокоилась. Нужно использовать все шансы, чтобы потом не упрекать себя в трусости и слабости, чтобы не мучиться бесконечными и болезненными «а вдруг». Я попросила, Клим отказал. Ладно.

Через секунду на мобильный телефон пришло сообщение от Шелаева: «Ты молодец».

* * *

Лера кидала в суп-пюре маленькие кубики сухарей и посматривала то на меня, то на бабушку. Сухариков в тарелке накопилось уже слишком много, никакая диета не поддержала бы такого количества хрустящих калорий. Но моя двоюродная сестра, похоже, и не собиралась есть. Покрасневшие глаза Леры говорили о бессонной ночи и нервном напряжении. Жалела ли она, что в минуту стресса откровенничала со мной, или нет, – этого я не знала, потому делала вид, будто вчера ничего не произошло.

– Ты хочешь о чем-то поговорить? – Интуиция Эдиты Павловны, как всегда, не дремала.

– Хочу. – Лера оставила сухари в покое, откинулась на высокую спинку стула и твердо спросила: – Бабушка, почему ты не пригласила Павла на вечер?

– Я не могу пригласить всю Москву, – равнодушно ответила Эдита Павловна.

– Пригласи его, пожалуйста.

– В этом есть необходимость?

– Да.

– Какая?

Как-то Лера дала всем понять, что Павел ей нравится, и задавать уточняющий вопрос не было смысла, но Эдита Павловна желала порядка и ясности в своем королевстве. Она отложила нож и вилку, промокнула рот салфеткой и замерла, глядя на мою сестру с подчеркнутым вниманием. Сухарики от страха прижались друг к другу, стали впитывать суп и тонуть…

– Он хороший.

– Не он один.

– Павел очень хороший, – начиная сердиться, ответила Лера. – И он мне нравится.

– Ты еще молода и…

– Бабушка, почему ты все время заботишься о Насте, а обо мне нет? Разве мне не нужно устраивать личную жизнь? Мне тоже восемнадцать лет! Если бы я выбрала какого-нибудь гота…

– Кого? – переспросила Эдита Павловна, и глубокая складка образовалась между ее бровей.

– Неважно, – отмахнулась Лера и добавила с легкой едкостью: – Человека не нашего круга… Если бы я пригласила такого, тогда понятно, но почему нельзя позвать Павла? Я хочу с ним общаться и танцевать. Это же я попросила вечеринку, значит, и гостей могу приглашать. Хотя бы одного! Я посмотрела список – сплошные стариканы. И Шелаева нет… Скука смертная. Ты на него рассердилась, ну и что… Он же всегда к нам приходил… – Лера недовольно надула губы и стала похожа на расстроенного ребенка.

Я ожидала приступа гнева Эдиты Павловны, но она взяла паузу и молчала около минуты. Похоже, в большей мере бабушка уже переболела выходкой Клима Шелаева и вновь относилась к нему как к лучшему врагу дома Ланье. Но полного и безоговорочного прощения еще не было…

– Видеть Клима в пятницу я не желаю. И, если он объявится, мне придется вышвырнуть его за дверь. – Посмотрев на тарелку с пирожными, Эдита Павловна остановила выбор на ванильном эклере. От супа она отказалась сразу, гарнир не тронула, а медальоны из говядины были слишком маленькими, чтобы насытиться. Бабушка не особо жаловала сладкое, но при этом ценила хорошие пирожные, и выпечку приносили почти всегда. – Настя захотела пригласить подругу, и я разрешила, справедливости ради я и тебе должна позволить выбрать одного гостя. Это будет Павел?

Лера повернула голову и посмотрела на меня с великим изумлением и недоверием.

– У тебя есть близкая подруга?

– Да, Сима, – ответила я, борясь с нахлынувшими мыслями. Я почувствовала, что Эдита Павловна ждет Шелаева в пятницу. Она мечтает его увидеть и «вышвырнуть за дверь»! Возможно, званый ужин бабушка согласилась устроить лишь для того, чтобы унизить Клима при всех. А ему-то хватит уверенности и наглости прийти…

– И где ты ее взяла?

– Мы вместе учились в частной школе.

Удивление Леры схлынуло, и теперь сестра могла вновь переключиться на свою любимую тему ревности.

– То есть, – она подскочила и развернулась к Эдите Павловне, – ты ей разрешаешь приводить подруг, а мне вообще никого нельзя?

– Моя дорогая, столько, сколько я разрешаю тебе, я не позволяю никому, – усмехнулась бабушка, взяв маленький кусочек колотого карамельного сахара. – Так мне приглашать Павла Акимова? – Кусочек сахара коснулся чая и пошел ко дну.

– Да, – выдохнула Лера и, бросив на меня испепеляющий взгляд, вновь села на стул. – Я отлично проведу с ним время, а в следующий раз тоже позову подруг.

По лицу Эдиты Павловны пронеслась тень, и я безошибочно угадала бабушкины мысли. «Скандал Павел не устроит, а его внимание к Анастасии, возможно, станет не минусом, а плюсом. Матвеев должен понять, что лучше поторопиться…»

Я сжала вилку и коротко улыбнулась маленькой победе: цепочка планов Эдиты Павловны уже оказалась нарушена, и это давало некоторую надежду – моя судьба в моих руках…

* * *

Подарок Семена Германовича – книги – я хотела вернуть как можно скорее, но визит в его комнату должен был остаться незамеченным. Объясняться с дядей я не стала бы даже под страхом смертной казни и старалась не думать, как он отреагирует на мою «черную неблагодарность». К этим книгам я не испытывала никакого интереса, шикарное оформление оставило меня равнодушной. Как же важно, кто преподносит подарок…

Обернув коробку зеленой бумагой («как получила, так и верну»), я дождалась, когда Эдита Павловна вместе с Ниной Филипповной отправятся на прогулку по магазинам, и вышла из своей комнаты. Лера пятнадцать минут назад умчалась в спа-салон, дядя заехал на обед и вернулся в офис, а Кора, кажется, спала. Она не спустилась к обеду, но в три часа пила вино на первом этаже, а потом ушла к себе и больше не появлялась.

Последнее время тетя оставалась дома и почему-то не торопилась в редакцию своего глянцевого журнала «Цвет стиля». Возможно, это объяснялось… м-м… семейными неприятностями. Мне не слишком-то нравилось слово «любовник», да и я старалась поменьше думать об этом, потому что тема была малоприятной и в какой-то мере запретной.

Никого не встретив на пути, я зашла в кабинет Семена Германовича и положила коробку на письменный стол.

«Надеюсь, теперь понятно, что никакие подарки мне дарить не надо», – с вызовом подумала я, сжав губы.

В кабинете дяди пахло кожей, гуталином и всеми мыслимыми и немыслимыми пороками. Тяжелая бархатная штора, закрывая окно почти полностью, пропускала мало света, но если б ее не было, наверное, ничего бы не изменилось – свет сам (по доброй воле) не стал бы проникать в эту комнату.

На столе стопкой лежали одинаковые серые папки, а под ними одна тонкая – бордовая.

«Наверное, это отчет детектива», – размечтавшись, подумала я, развернулась и быстро вышла из кабинета, оставив все тайны Семена Германовича Чердынцева за спиной.

«Отчет детектива… Телефонные разговоры, фотографии… Я читала о таком в книгах. Неужели люди могут жить вместе и при этом не доверять друг другу, следить друг за другом и… И продолжать жить вместе? Как у них так получается? И неужели им не хочется настоящей любви, чтобы каждый миг как единый вдох? Без обмана?»

Впрочем, я вообще не могла представить Кору, любящую кого-то, кроме себя. А дядя… Это из области фантастики.

Я и не заметила, как, погрузившись в раздумья, замедлила шаг. Дверь спальни Коры и Семена Германовича открылась, и я увидела Тима. Рукава голубой рубашки были засучены высоко, демонстрируя красивые мышцы, светлая челка падала на лоб, и он дернул головой, надеясь убрать ее на бок. Сердце забилось в два раза сильнее, и я не сразу удивилась: «А когда же он вернулся?»

Тим увидел меня, плотно закрыл дверь спальни Коры, быстро подошел, взял за руку и утянул за угол, широко улыбаясь. Вот оно, счастье!

– Ты что здесь делаешь? – прошептала я, прислоняясь спиной к стене. – Разве Эдита Павловна не отправила тебя встречать Андре?

– Великого повара, любителя лисичек? – уточнил Тим, наклоняясь ко мне.

– Да, великого повара и любителя лисичек, – повторила я с улыбкой.

– Отправила, но, когда до аэропорта оставалось всего ничего, она позвонила и сказала, что «этот старый краб передумал лететь в Москву, потому что ему, видите ли, приснился плохой сон». – Тим попробовал произнести фразу голосом Эдиты Павловны, и у него почти получилось.

– Так ты свободен?

– Да, сегодня поездок не предвидится.

– А что ты делал у Коры? – спросила я, чувствуя некоторую неловкость.

– У нее потек кран в ванной комнате, и я оказал ему первую медицинскую помощь.

Вдруг скрипнула дверь… Нет, все же это были лишь страхи. Я первый раз находилась столь близко к Тиму посреди бела дня в доме Ланье. Он стоял, наверное, в двадцати сантиметрах от меня…

– Скоро вернется Эдита Павловна, – прошептала я, давая понять, что нам все же нужно соблюдать дистанцию.

– Помнишь, я приглашал тебя за город? Может, поедем этой ночью? – Наши глаза встретились. Тим дотронулся до моего плеча, коснулся пальцами шеи, погладил по щеке и добавил: – Просто прогулка.

– В один из домов Эдиты Павловны? – уточнила я, даже не представляя это безумие.

– Да. Пожалуй, в самый ближний, чтобы ты как можно меньше волновалась.

– А я не волнуюсь. – Я вздернула нос и сдержала улыбку.

– Еще как волнуешься, – с улыбкой ответил Тим, наклонился и поцеловал меня в губы. Я ответила и прижалась к нему, позабыв об осторожности, улетев в облака. Я была спрятана за его широкой спиной, и надежнее укрытия не существовало.

– Да, я готова с тобой отправиться на край света, – торжественно произнесла я, сжав руку Тима.

– Мне кажется, час ночи вполне подходящее время для побега. Я оставлю открытым крайнее окно на кухне. Спрыгнешь?

Я представила себе эту картину и порадовалась, что у Эдиты Павловны нет хорошо обученных доберманов…

– Да.

Тим подался вперед и шепнул мне в ухо:

– Постараюсь тебя поймать.

* * *

«Меня вовсе не обязательно ловить, потому что на моей спине выросли крылья».

Я не сомневалась: если захочу, то нащупаю белые жестковатые перья, сделаю усилие и взлечу к потолку… Туда, где нарисованы полуобнаженные девы, держащие в руках тяжелые виноградные гроздья, голые кудрявые ангелы, пухлые облака и зеленые ветви деревьев.

«Постараюсь тебя поймать», – я повторяла фразу вновь и вновь, собиралась в дорогу, смотрела на часы, прислушиваясь к голосам за дверью. Не удержавшись, не справившись с бурлящими чувствами и тайными страхами, я позвонила Симке и рассказала обо всем. «Ого!» – многозначительно выдала она и благословила меня на все четыре стороны. Я хотела задать ей миллион вопросов, но в горле застрял непонятный ком, и слова так и остались сидеть в голове.

Я не могла не думать о том, что означает наше ночное путешествие. Иногда люди встречаются годами, прежде чем между ними случаются… те самые отношения. Порой расстояние до определенной черты измеряется лишь несколькими днями, а то и часами. Мы с Тимом были знакомы давно, но наши чувства еще не проверяло время. И я не хотела их проверять – это виделось глупым и ненужным, однако отпустить себя на свободу, то есть… Я путалась и пыталась понять, чего хочу, но когда метания отступали, я знала лишь одно: мне важно, очень важно находиться рядом с Тимом. Это как будто ты плывешь долго, бесконечно долго, и вдруг – берег… Это как идти зимой по бескрайнему полю: колючий снег в лицо, и вдруг – маленький дом, и из трубы валит дым. Это как преодолевать пустыню с пустой флягой и…

«Я в который раз схожу с ума», – серьезно сказала я себе, отодвинула фикус, папоротник, взобралась на подоконник и принялась смотреть на небо. Улыбка тронула губы, я расслабилась – не нужно ничего придумывать и ни к чему готовиться. Тим, он…

– Я люблю его? – тихо спросила я себя.

«Люблю», – пришел ответ.

Мне захотелось прижаться к Тиму, закрыть глаза, уютно устроиться и уснуть. Таким особенным сном, какой бывает, лишь когда находишься в полной безопасности, даже если за стенами замка горит земля, звенят мечи и ломаются копья.

В час все уже спали, поэтому до кухни я добралась легко и быстро. Первое решетчатое окно открылось без проблем, даже не пришлось возиться с лязгающими металлическими замками. Теплый июльский вечер коснулся ног, и я потянула юбку вниз, представляя со стороны картину своего побега. Из окна торчат ноги… Длинные и тощие… Конечно, нужно было надеть брюки, но мне захотелось выглядеть романтично.

От столба отделилась крепкая фигура Тима – его тень упала на круг света, меняя рисунок на асфальте.

«Он меня поймает, – счастливо вздохнула я, – поймает и никому не отдаст. Это очень важно – не отдавать меня никому».

«А ты боишься, что кто-то похитит твою душу и тело?» – раздался в голове отдаленный голос, но я проигнорировала его. Когда сбегаешь из дома под покровом ночи, лучше ни на что не отвлекаться. Особенно если хочешь остаться в живых.

Я прыгнула, и сильные руки обхватили меня.

– Бежим? – спросил Тим.

– Да, – ответила я, и мы понеслись за угол.

Бежать было вовсе не обязательно, но Настоящий Побег должен происходить по установленным правилам. Единственное, на чем я не настаивала, так это на погоне и стрельбе в наши удаляющиеся спины!

Мы ехали минут сорок на красной машине Коры – по безлюдным улицам, мимо остановок и витрин. Мелькали деревья и светофоры, а мы бросали друг на друга короткие взгляды, улыбались и болтали о пустяках.

Загородный дом Эдиты Павловны стоял немного левее поселка, Тим не стал въезжать на участок, припарковался около высокого кирпичного забора и взял с заднего сиденья белый пакет. Потом открыл металлическую дверь, осветил дорожку мобильным телефоном и пропустил меня вперед.

– А что в пакете? – спросила я.

– Апельсиновый сок и конфеты.

Не включая свет, мы устроились на ковре напротив телевизора, открыли коробку шоколадных конфет и налили сок в высокие узкие стаканы. Тим также захватил с собой старую комедию, мы сидели на полу и смотрели фильм.

– Так хорошо, что ты меня увез, – сказала я.

– Я могу увозить тебя каждую ночь.

– М-м-м… я подумаю об этом.

Тим отставил стаканы, сел ровнее, чуть наклонил голову и заглянул мне в глаза.

– Помнишь, я принес цветы, когда Эдита Павловна устраивала вечер в честь тебя.

– Да. Букет из трех белых роз и серебряная лента.

– Я не хотел уходить. – Тим поправил мои волосы, убрал их от лица. – Ты мне уже тогда очень и очень нравилась… Пару раз я наблюдал за тобой и пытался понять, откуда же ты взялась такая.

У меня защемило сердце, я придвинулась ближе, чтобы чувствовать тепло его тела и слышать каждое слово.

– Сто лет назад я была совсем нескладной…

– Красивой.

Тим поцеловал меня сначала в уголок губ, потом чуть ниже и наконец – в губы. Это был долгий поцелуй, расслабляющий тело, перечеркивающий мысли. Теперь я понимала необходимость побега – здесь не существовало времени, не раздавались скрипы и шорохи, не скользили тени, и вообще ничего не имело значения. Я не удивилась бы, если б, повернув голову к окну, увидела медленно падающие хлопья снега. Июль? Да, по календарю, ну и что?..

Подавшись вперед, я коснулась щеки Тима, растрепала его волосы, засмеялась, обняла…

– Маленькая моя Ланье, – нежно, растягивая слова, сказал он.

Только в его исполнении моя фамилия звучала без всяких добавочных оттенков, как прозвучала бы «Соловьева», «Мухина», «Васнецова»… В исполнении Шелаева, например, все было иначе… Я не собиралась перебирать холодные и насмешливые фразы Клима, но они неожиданно стали всплывать и тревожить меня. Чтобы избавиться от этой возрастающей муки, я мысленно повернулась к ним спиной и посмотрела на Тима. Его широкая теплая ладонь легла на мою талию, губы вновь приблизились к губам…

Несмотря на то, что мы находились в доме Эдиты Павловны, связь с фамилией Ланье из прочной капроновой нити превратилась в ниточку паутины, а затем и вовсе растаяла. Я была далеко от чужих планов и властных желаний, направленных в мою сторону.

Тим уложил меня на спину, лег рядом набок, протянул руку, взял пульт и выключил звук телевизора – стало тихо.

«Невероятно хорошо лежать на мягком ковре и смотреть в потолок».

– Так как насчет того, чтобы сбегать сюда каждую ночь? – спросил Тим, глядя на меня хитро, прищурившись.

– Я подумаю об этом, – важно ответила я, изображая бизнес-леди, которой сделали интересное предложение.

– Тебе удобно? – Его взгляд скользнул по моим ногам, по короткой плиссированной юбке, потерявшей из-за полутьмы свой красивый шоколадный цвет.

– Да, – с улыбкой ответила я и заерзала. Немного приподнявшись на локтях, чтобы стать ближе к Тиму, я поцеловала его коротко. Но чуткие, нежные губы почти сразу вновь прикоснулись к моим губам, и по телу пошла легкая томительная волна, задевающая какие-то важные скрытые точки. Поцелуй становился требовательнее и глубже, в груди ухнуло сердце – раз, ухнуло – два, а потом заколотилось, точно ненормальное. Закрыв глаза, отдаваясь вихрю эмоций, закружившему голову, я принялась торопить события. Мне требовалось большее. Именно сейчас…

Ладонь Тима опустилась на мое бедро и поднялась вверх, я почувствовала тяжесть его руки на ребрах и запоздало поняла, что он дотрагивается не до ткани блузки, а до моей кожи.

«Кожи и костей», – уточнила неловкость, потому что в этот момент я особенно ощутила собственную худобу.

Тим целовал меня долго и неотрывно, силы покинули меня, освобождая место для чего-то нового и неизведанного, тело стало наполняться теплом, нетерпением и тихой радостью…

– Тим, – выдохнула я.

– Я здесь, – ответил он.

Мне нравились его запах, вкус и частота дыхания, нравилось, как он неторопливо и осторожно расстегивает пуговицы блузки. Хотелось, очень хотелось, чтобы Тим опять дотронулся до меня и одежда, наконец, перестала мешать.

Я попробовала придвинуться ближе к его локтю и сделала попытку открыть глаза, но это не получилось…

– Тим…

– Я здесь.

Подняв руку, я нащупала на его рубашке пуговицу и принялась ее расстегивать, но пальцы не слушались. Похоже, я превратилась в одно из самых беспомощных созданий на свете.

С плеча съехала блузка, Тим опустил бретельку лифчика и стал целовать шею, плечо… Он двигался ниже, и я ждала того момента, когда его губы коснутся моей груди… А когда они коснулись, я судорожно вздохнула и издала самый глупый стон на свете. Не знаю, почему он показался глупым, наверное, было очень странно не прятать чувства, открывать душу и доверять абсолютно.

Умела ли я раньше это делать, хочу ли довериться сейчас?.. Вопрос умолял об ответе, и против воли мое тело стало каменным.

Тим немного отстранился, и я открыла глаза. Он смотрел внимательно, пытливо, будто хотел прочитать мысли и многое понять. Мягко улыбнувшись, Тим подтянулся выше, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал:

– Похоже, я негодяйски тороплю тебя. – Затем погладил меня по спине, как маленького котенка, уткнулся в макушку и спросил: – Это в первый раз?

– Да, – немного помедлив, тихо призналась я.

– Ну, тогда я точно негодяйски тороплю тебя.

Мне стало хорошо и смешно, и теперь я заерзала от какого-то необыкновенно уютного счастья. Тим вернул бретельку лифчика на место, поправил блузку на моем плече и серьезно произнес:

– Давай рассказывай, как ты провела день и как докатилась до жизни такой.

Смех больше не мог сидеть во мне спокойно, он запрыгал в груди, защекотал нос, и я засмеялась: сначала тихо, а затем громче.

Что я могла ответить? Я понятия не имела, как докатилась до жизни такой.

Глава 10

Я, Симка и «сливки общества»

До пятницы мы больше не устроили ни одного побега – Эдита Павловна готовилась к званому вечеру, и дом затихал ближе к двум часам ночи. В зале появились декорации, столики, стулья, кресла. Кто-то натягивал ткань, кто-то натирал полы, на широком бежевом диване в ряд лежали схемы расстановки мебели и цветов. Восемьдесят пять гостей или двести – количество не имело значения, «в доме Ланье всегда и все должно быть на высшем уровне». Эти слова за последние два дня я слышала от Эдиты Павловны не менее десяти раз.

Только к четвергу я немного влилась в «придворную» суету и перестала постоянно вспоминать загородную поездку с Тимом. Мы проходили мимо друг друга, на миг встречались взглядами, обменивались короткими улыбками, разговаривали по телефону, скрывшись ото всех в своих комнатах, а один раз умудрились пообедать в торговом центре недалеко от дома. Мысли о поцелуях и прикосновениях Тима иногда заставляли мои щеки розоветь, хотя, казалось, нет никакого смущения. Я желала, чтобы все повторилось и мы опять бы были только вдвоем. То ощущение свободы звало к себе, тянуло.

Думать о любви я стала чаще: примеряла это чувство к другим людям, пытаясь что-то понять. Пожалуй, в эти дни я больше вспоминала о маме, мне не хватало портрета, висевшего на стене в квартире Шелаева.

Один раз приезжал Лев Александрович, он весело подмигнул мне, проходя мимо, и спросил, почему я больше не приезжаю в его клинику. «Потому что у вас с Ниной Филипповной все хорошо», – мысленно ответила я, пряча довольную улыбку. Бриль привычно прошел в комнату Эдиты Павловны, где своим громоподобным голосом не менее привычно прогнал мигрень, и уехал, подарив мне перед уходом плоскую банку с желтыми витаминами. Лев Александрович вынул ее из кармана голубых брюк, сказав: «Что-то ты бледна, Анастасия. Как поживает сын аптекаря?» Он помнил наши шутки, и я видела, как приятно Нине Филипповне его доброе отношение ко мне.

«Вам наверняка придется приехать к Эдите Павловне, однажды бабушка узнает, с кем я встречаюсь… И пока неизвестно, кому понадобится медицинская помощь… И можно ли будет нас с Тимом спасти…»

Подготовка к любому подобному мероприятию включает в себя выбор нарядов. К этим мучениям я уже относилась легко, поэтому, когда на моей кровати по распоряжению Эдиты Павловны выросла гора каталогов, я покорно поплелась разглядывать картинки с изображениями сногсшибательных фотомоделей в различных платьях, юбках, брюках, кофтах и нижнем белье. Добросовестно сделав пять закладок, я отчиталась перед бабушкой и получила в ответ скептически искривленные губы.

– Это совсем не то, что тебе нужно, – сухо объявила Эдита Павловна.

Каждый раз, позволяя мне сделать выбор самостоятельно, она надеялась воспитать во мне вкус, но я руководствовалась в основном удобством и практичностью. И немаловажную роль играл цвет.

Эдита Павловна долго листала журналы, раздражалась, а затем неожиданно произнесла:

– На этот вечер тебе выберет платья Кора. Она умеет обращать на себя внимание.

Такое решение меня никак не могло устроить, и я позволила себе твердое «нет».

– Я посмотрю еще каталоги и найду что-нибудь подходящее.

– Тебе это особо никогда не удавалось, так почему бы не воспользоваться опытом и вкусом другого человека?

По сути, торги из-за платья были бесконечно глупыми, наверное, я больше руководствовалась вредностью, и, конечно, одерживала победу антипатия к Коре.

– Я надену красное платье, – услышала я свой ровный голос. – Самое красное, что найдется в этих каталогах.

– Хорошо, – довольно быстро и без лишних нравоучений согласилась Эдита Павловна, на ее лице появилось глубокое удовлетворение (в красном цвете я не могла остаться не замеченной Максимом Матвеевым).

Платье привезли в четверг утром, я с равнодушием надела его и подошла к зеркалу. Оно открывало плечи, доходило до щиколоток, каким-то непонятным образом выделяя ноги. Заниженная линия талии была обозначена тонким атласным поясом, расшитым мелкими неровными алыми камушками.

Приподняв волосы, наклонив голову набок, я пришла к удручающему выводу: бабушка почувствует себя несказанно счастливой, когда увидит меня. Платье подчеркивало все, что только можно. Кроме талии. Но в моем тощем случае это не имело особого значения.

– Как же ты красива, – раздался за спиной голос, и я обернулась.

Тим стоял, прислонившись спиной к двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня.

– Как ты зашел?

– Ты забыла закрыть дверь.

– Уф…

Я не смогла подобрать слов, потому что взгляд Тима волновал меня и радовал. Как жаль, как же было жаль, что он не мог присутствовать на этом вечере – вот с кем бы я хотела танцевать… Тим обнимал бы меня, а мои руки лежали бы на его плечах. В черном костюме и белой рубашке он выглядел бы сногсшибательно! Но, увы, увы, увы…

– Ты грустишь. Почему? – Он подошел ко мне и заглянул в глаза.

– Вообще-то, тебе лучше не заходить ко мне, когда… – Я попыталась сменить тему и увильнуть.

– Когда ты столь прекрасна? – улыбнулся Тим. – Да, это действительно опасно…

– Я вовсе не о том, – ворчливо ответила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Постепенно мои щеки приобретали цвет платья, и с этим ничего нельзя было поделать.

Тим взял меня за подбородок, тихонько поцеловал в губы и сказал:

– Когда тебе надоест танцевать, поднимайся на третий этаж, у меня есть шампанское и, наверное, осталась пара яблок.

Я улыбнулась, уткнувшись лбом в его крепкую грудь.

– Обязательно. Вот только стопчу три пары башмаков и приду. Иначе, к сожалению, не получится…

В пятницу утром в доме стояла торжественная тишина, я спустилась на первый этаж и увидела Эдиту Павловну, сидящую посреди зала в кресле, как на троне. Ее длинные седые волосы были накручены и тщательно уложены легкой волной. Бриллианты сверкали в ушах, на шее и пальцах. Полная грудь и тело были стянуты атласом густого фиолетового цвета, на бархатных туфлях поблескивали квадратные пряжки.

– Я подумала, зачем тянуть? – сдержанно улыбнулась Эдита Павловна, встретив мой вопросительный взгляд. – Да, гости приедут к четырем, но мне хочется праздничного настроения с самого утра. Анастасия, однажды ты станешь такой же, как я. Сейчас тебе это кажется невозможным, но пройдет время… Без сомнения, ты впитаешь дух нашего дома, научишься понимать, что можно и нужно, а что нельзя и невозможно, ты начнешь чувствовать камни… Да, я верю, ты будешь похожа на меня.

Я не ожидала подобного разговора и оказалась к нему совершенно не готова. От слов бабушки нужно было немедленно спрятаться, скрыться ― снять их со своей судьбы, и я с нажимом, максимально категорично мысленно повторила несколько раз: «Этого никогда не произойдет. Я похожа на маму. Я очень похожа на маму».

Эдита Павловна просидела на своем «троне» еще минут сорок, она о чем-то размышляла: то щурилась, то поглаживала подлокотник кресла, то смотрела на расписанный потолок. Я очень надеялась, что если бабушка и занимается планированием чьей-то жизни, то на этот раз не моей – со мной вроде уже все ясно. В самое ближайшее время я выхожу замуж за Матвеева и живу с ним долго и счастливо, преумножая богатство и власть Ювелирного Дома Ланье. Все просто и понятно. Зачем еще что-то придумывать? Это совершенно лишнее!

* * *

Симка приехала на час раньше, как мы и договаривались. Она зашла в зал, сделала несколько шагов и остановилась, широко распахнув глаза, закусив нижнюю губу, – увиденное произвело на нее неизгладимое впечатление.

– Ты здесь живешь? – спросила Симка, задрав голову.

Я могла лишь догадываться, насколько сильно ее поразила роспись на потолке, чего только стоили полуобнаженные девушки в древних покрывалах-одеяниях и кудрявые ангелы с цветочными венками в руках.

Но я тоже находилась на вершине изумления и практически потеряла дар речи. Симка была не просто красива, она была прекрасна! Из-за ее легкого веселого характера я никогда не замечала, сколько в ней… нежности и женственности. Воздушное платье цвета чайной розы подруге удивительно шло, а короткая стрижка делала ее совсем юной и беззащитной. Высокая, стройная Симка, несмотря на каблуки и косметику, походила на Наташу Ростову, попавшую на свой первый бал. Трогательная… Да, она производила именно такое впечатление. Я чуть не заплакала от умиления, когда поняла это.

– Ну да, – ответила я и пожала плечами.

– Куда меня только с собой родители не брали, но… – Симка развернулась и улыбнулась. – Ты живешь в музее, – подвела она итог.

– Мне тоже иногда так кажется, – согласилась я.

– Я вижу, у нас первый гость. Познакомь нас, Анастасия.

Эдита Павловна спускалась по лестнице величественно и неторопливо. Подготовившись к вечеру с самого утра, она уже чувствовала нетерпение, ей хотелось, чтобы намеченное случилось как можно скорее.

– Моя бабушка – Эдита Павловна Ланье. А это Сима.

– Очень приятно, – вежливо произнесла моя подруга и чуть кивнула.

Зелено-коричневые глаза сфокусировались на Симке, губы дрогнули, но слов не прозвучало. Бабушка любила брать паузу, изучать, впитывать подробности и не торопилась с ответом. Ее лицо оставалось спокойным и холодным почти минуту.

– Я рада приветствовать тебя в нашем доме, – наконец произнесла Эдита Павловна. – Серафима… Красивое и редкое имя.

– Мне оно не слишком нравится, – ответила Симка.

Бабушка беззвучно засмеялась, ее грудь заволновалась, и по атласной ткани побежала волна тонких складок.

– Теперь я понимаю, почему вы подружились, – сказала она, успокоившись. – Собственное мнение на все, невозможность его сдерживать, и еще наверняка мы обнаружим в наличии дух противоречия. Что ж, пусть так. Настя, покажи Серафиме дом. Уже накрывают на столы, сейчас здесь будет много суеты.

Знакомство состоялось, и я вздохнула с облегчением, потому что в случае надобности я бы билась за Симку до конца! Но она просто не могла не понравиться, я все время поворачивала голову и любовалась ее вдруг вышедшей на передний план красотой. Если я всегда считала себя богомолом, то Симку можно было назвать инопланетянкой. Прекрасной инопланетянкой.

– Твоя подруга? – Лера выплыла из своей комнаты и замерла, немного выставив левое бедро вперед, вздернув острый нос. Этой позой манекенщицы часто пользовалась Кора, а моя двоюродная сестра поведение на светских приемах часто копировала с матери.

Я автоматически сделала шаг вперед, желая защитить Симку, но та совершенно не нуждалась в какой-либо опеке.

– Лучшая подруга, – уточнила она и тоже вздернула нос.

Я, совершенно счастливая, еле сдержала довольную улыбку. Лера презрительно фыркнула, закатила карие глаза к потолку, выдала «ой, ой, ой, держите меня», демонстративно поправила широкий браслет, усыпанный бриллиантами (наверняка выклянчила у бабушки), и прошествовала мимо нас, постукивая каблуками. Платье цвета шампанского, сшитое в стиле греческой богини, доходило почти до пола, и Лера крутанулась около лестницы, демонстрируя нам его красоту.

– Она именно такая, как ты рассказывала. – Симка тоже закатила глаза и передразнила: – Ой, ой, ой, держите меня…

Вторая волна счастья накрыла меня с головой!

* * *

Восемьдесят пять приглашенных в таком большом зале – это немного, мне даже показалось, что гостей пришло мало. Я была рада Брилю и, как только увидела его, сразу поспешила поздороваться. Нина Филипповна вела вынужденную беседу с Верой Григорьевной Абакшиной, и я вывернула шею, чтобы увидеть реакцию тети на появление Льва Александровича. Но, как назло, Марк и Вениамин в самый важный момент закрыли ее спинами.

Осмелятся ли они танцевать?

Сколько этих танцев будет?

Как они будут смотреть друг на друга, кружась по залу?

Вопросы жужжали над ухом, а я их старательно отгоняла. Эдита Павловна когда-то помешала Нине Филипповне выйти замуж за Бриля, и достаточно лишь искры, чтобы бабушка многое поняла…

Я подошла к Симке, с интересом изучающей коктейли, и обвела зал взглядом.

– У твоего дяди такой вид, точно он мечтает кого-нибудь изрешетить пулями или зажарить и съесть, – сказала она и добавила: – Извини, но он очень неприятный.

Семен Германович стоял у окна. На нем был смокинг, сдавливающий тело, явно некомфортный, слишком узкий для полной фигуры дяди. Живот выступал вперед, черная бабочка, несмотря на обычный размер, казалась маленькой и смешной, лицо выражало неприязнь и злость. На высоком блестящем лбу собрались морщины, крупный нос изредка дергался, губы находились в непокое, словно Семен Германович мысленно с кем-то разговаривал. Его внутреннее состояние несколько отличалось от обычного, но я не стала думать об этом и просто отвернулась.

– Возможно, и мечтает, – тихо прокомментировала я, вспомнив о книгах. За прошедшие дни Семен Германович ни разу не напомнил о возвращенном подарке, и я надеялась, он решил сделать вид, что не было с моей стороны никакой «черной неблагодарности». Или дядю одолевали иные проблемы, связанные с изменой Коры…

Скучая в ожидании Павла, Лера одаривала своим вниманием Марка Абакшина. Она вела с ним оживленную беседу, несколько раз шептала что-то на ухо и кокетливо хихикала, потом потянула за рукав к закускам и предложила чокнуться бокалами с шампанским.

– Это что за томный красавчик с твоей сестрой? – поинтересовалась Симка, среагировав на взрыв хохота за дальним столом.

– Марк Абакшин. Свободный художник, – объяснила я.

– Хорошо рисует?

– Женщин и лошадей неплохо.

Симка засмеялась:

– Это о многом говорит!

Я не успела уточнить, о чем это говорит, потому что увидела Максима Матвеева, неспешно приближающегося к нам. Его вид был безупречен, он точно сошел с обложки журнала – красивый, спокойный, приятный, в идеальном смокинге, и внимание многих женщин быстро переключилось на него. Заметив довольное лицо Эдиты Павловны, я вытянулась в струну, готовясь сыграть свою партию.

– Добрый день, Настя. – Матвеев взял мою руку и поцеловал ее. Я несколько смутилась, но почти сразу почувствовала себя хорошо. Взгляд бабушки печатью лежал на мне, и отодрать его не получилось бы даже с кожей.

– Добрый день. Познакомьтесь, моя подруга Сима. – Я отступила на шаг назад.

Симка повернула голову и выпалила стандартное:

– Очень приятно.

– Максим Матвеев, – представила я.

– Мне тоже очень приятно, – с еле заметным кивком произнес он, заложил руки за спину и посмотрел на Эдиту Павловну. – Кажется, вечер удался.

– Да, – ответила я, поддерживая беседу.

– Вы оставите для меня два танца, Анастасия?

– Конечно, мне будет очень приятно потанцевать с вами.

Наверное, происходящее являлось самым настоящим заговором – мне начинала нравиться эта игра. Никаких лишних слов, и каждая фраза – двузначна, будто падает тень на белый лист бумаги. Тень, которую понять и прочитать может не каждый, а лишь участник тайного общества.

– Я уже устала стоять, – тихо сказала Симка, – хочу посидеть.

Она подхватила бокал с грейпфрутовым соком, скользнула взглядом по Матвееву и, не оглядываясь, направилась в сторону мягких глубоких кресел.

– Вы вместе учились?

– Да. И, пожалуй, сейчас мы дружим даже больше, чем раньше.

Он смотрел вслед уходящей Симке, его лицо не выражало ничего, но моя душа неожиданно дрогнула, и на короткий отрезок времени в ней появилось не то беспокойство, не то смятение, точно рябь прошла по воде. Автоматически я повернула голову к Матвееву и задержала на нем взгляд. Голубые глаза, ямочка на подбородке, неподвижность… Почти равнодушие к происходящему. И маленькая тонкая вена пульсирует на виске. Вена-ниточка.

– Пойду поздороваюсь со всеми, – мягко сказал Матвеев и направился в противоположную от Симки сторону.

* * *

– Тим, Тим, Тим, – протянула я.

– Что, что, что? – спросил он.

– Как дела на третьем этаже? Чем занимаешься?

– Жду, когда ты стопчешь три пары башмаков и придешь ко мне.

Вырвавшись в комнату на несколько минут, я сразу позвонила Тиму. Нас разделял всего один этаж, но мое воображение рисовало высоченные горы, покрытые ледниками, километры бескрайних болот и потрескавшихся равнин – все вперемешку. Я стояла напротив зеркала с мобильным телефоном в одной руке, а другую прижимала к животу. Сродниться с красным платьем никак не получалось, оно вызывало непокой и толкало на решительные действия. Но ничего значимого или интересного я пока совершить не могла – внизу меня ждала Эдита Павловна, и чирканье стрелок часов напоминало об этом.

– Если б не Симка, я бы умерла от скуки.

– Держись. – Тим, конечно же, улыбался. – И приходи, когда станет совсем невмоготу. Я постараюсь тебя как-нибудь развеселить.

– Ты еще не выпил мое шампанское? – строго спросила я.

– Нет, оно терпеливо ждет тебя.

– А яблоки не съел?

– Пока нет.

Мы шутили, вряд ли бы мне удалось провести с Тимом хотя бы десять минут – семья Ланье должна находиться в зале в полном составе, встречать и развлекать гостей.

Спускаясь по лестнице, я увидела Павла. Лера, бросив Марка, заняла место рядом с бабушкой. Ее движения были плавны, на лице сияла щедрая, довольная, гостеприимная улыбка. Павла моя двоюродная сестра буквально гипнотизировала, но он, похоже, этого не замечал.

«Пришли все, кого пригласили, – подумала я, не сразу сообразив, в какую сторону тянутся мысли. – Не пригласили Шелаева, и пока неизвестно: появится он или нет…»

Остановившись на последней ступеньке, я вдохнула смесь всевозможных ароматов званого вечера Ланье. Я привыкла нервничать из-за Клима, ловить острый взгляд серых глаз, привыкла ожидать подвоха, непростых ходов с его стороны…

«Но сейчас Шелаева нет поблизости, и мне не хватает того ада, который он обычно обрушивает на меня», – усмехнулась я.

Павел кивнул, и я кивнула в ответ. Он выглядел хорошо, но я назвала бы его колючим. Между нами не осталось ничего значимого, теперь мы были друг другу чужими людьми. Я ступила на пол и отправилась разыскивать Симку, мне захотелось оказаться рядом с ней, поболтать о чем-нибудь пустяковом.

Через час Эдита Павловна призвала меня к себе. Благожелательно настроенная, она похвалила меня за ровную спину и горделивый взгляд (я и не догадывалась об этом) и попросила побыть рядом с ней. Минут через десять бабушка знаком призвала и Максима Матвеева.

– Я пригласила мало молодежи и теперь сожалею об этом, – произнесла Эдита Павловна, поднимаясь с кресла. – Посмотрите на моего зятя – он мрачен. Если бы все вокруг были такими же, то, наверное, с потолка пошел бы унылый дождь. – Бабушка усмехнулась и поправила браслет (бриллианты в ответ благодарно вспыхнули, свою хозяйку они, видимо, обожали). – А молодежь умеет создать настроение. Нет, Семену определенно стоит развеяться, возможно, зятя тяготят какие-то проблемы в его страховой компании, но все же нельзя забывать об отдыхе. – Эдита Павловна повернулась к Матвееву. – Максим, надеюсь, ты умеешь отделять работу от личной жизни?

– Стараюсь, – ответил он со сдержанной улыбкой, которая означала: «Вам ли не понимать, что это практически невозможно».

– Лера увлечена Павлом Акимовым, боюсь, скоро внучки покинут меня. Они молоды и красивы. – Эдита Павловна многозначительно приподняла брови, а я вновь прижала ладонь к животу.

– Надеюсь, я никого не обижу, но восемнадцать лет не лучший возраст для замужества. – Взгляд Матвеева остановился на Симке. Она стояла напротив и непринужденно разговаривала со смущенным Вениамином Абакшиным. – Если бы у меня была дочь, я бы посоветовал ей не торопиться и получше разобраться и в жизни, и в собственных чувствах. – Матвеев перевел взгляд с Симки на Эдиту Павловну. – Да, у меня вполне уже могла бы быть взрослая дочь, которой я бы дал такой совет.

В его голосе прозвучала грусть, но ее угадала только я.

– Валерия, бесспорно, еще мало разбирается в жизни, – Эдита Павловна постаралась увести разговор в сторону. – Но за Анастасию я спокойна. – Решив, что сказала достаточно, бабушка замолчала.

Матвеев не посчитал нужным продолжить разговор, Кора приветственно махнула рукой, и он ей ответно кивнул.

«Бабушка за меня спокойна… За меня, влюбленную в одного из ее служащих, встречающуюся с врагом семьи, обманывающую ее вместе с Максимом Матвеевым, она спокойна…»

Я не дрогнула, не изменила выражения лица, не качнулась на пятках и не проронила ни слова. Вот теперь, в эту минуту, моя душа примирилась с красным платьем – цвет революции стал мне отчаянно близок.

Эдита Павловна посмотрела на часы, и раздражение потянуло уголки ее губ вниз.

«Бабушка ждет Клима Шелаева, – поняла я и задержала дыхание, – она его ждет, чтобы выставить с позором…» Но придет ли он? Даст ли возможность унизить себя при всех? И как это будет выглядеть, неужели бабушка устроит скандал в собственном доме?

Я повертела вопросы и так и эдак, тоже посмотрела на часы, зачем-то прислушалась к биению сердца, а затем устремилась к Симке.

Эдита Павловна ждала от Шелаева той наглости, на которую он вполне был способен – он мог приехать.

«Интересно, что вы сейчас делаете, Клим? Надеваете рубашку, пристраиваете бабочку или где-нибудь весело проводите время и вовсе не собираетесь посетить дом Ланье?»

Вопросы продолжали пробираться мне в душу, а я с ними отчаянно боролась.

«Пусть Шелаев приедет. Мне совсем не станет его жалко, когда бабушка при всех произнесет что-нибудь едкое и обидное. Он украл ожерелье, а потом бессовестно подразнил меня портретом мамы. Да, пусть Шелаев приедет, – я кровожадно улыбнулась, – и получит сполна».

Но, представив появление Клима и дальнейший ход событий, я внутренне сжалась, мне захотелось обернуться и убедиться – его нет, бабушка не сможет одержать сегодня победу. Отругав себя за этот порыв, не желая больше думать ни о каких врагах, я подошла к Симке, окруженной сразу тремя мужчинами. Они тактично отошли, как только мы стали разговаривать. Хорошо, если можно занять чью-то сторону, но мое положение никак нельзя было назвать стандартным – Эдита Павловна и Клим Шелаев… Выбора нет.

– Вроде твоя бабушка всем довольна, – заметила Симка. – Во всяком случае, так кажется.

– Нет. Во-первых, Эдита Павловна хотела бы, чтоб я прямо сейчас вышла замуж за Матвеева, а во‑вторых, бабушку расстраивает отсутствие Шелаева.

– Она же его не пригласила.

– Поэтому и ждет. – Я сцепила руки перед собой и постаралась дать хоть какие-то объяснения. – Это тяжелый случай, сразу и не поймешь.

Симка засмеялась, а потом сказала:

– Матвеев слишком… взрослый. Он тебе в отцы годится. Сколько ему лет?

– Тридцать семь… тридцать восемь…

– Старым его, конечно, не назовешь, и он… – Симка запнулась, подыскивая подходящее определение. – Он весьма… Какими мужчины бывают?

– Хороший, – подсказала я, широко улыбаясь.

– Ну, этого я не знаю, но готова тебе поверить! Твоя тетя красивая, – Симка кивнула в сторону Коры. – И холодная, как лягушка.

– А Нина Филипповна? – спросила я, предчувствуя ответ.

– Отличная.

Мне было очень приятно, что наши мнения совпадают. Я видела, как Лев Александрович поставил бокал на стол, как развернулся и направился к Нине Филипповне. Зазвучала музыка, Бриль собирался пригласить мою тетю на танец. Обычно танцы начинались с седьмой-десятой мелодии, когда гости раскачаются и созреют, но в этот раз все получалось иначе – Лев Александрович и не думал тянуть.

Глава 11,

в которой я ожидаю того, кого ждать не должна

Матвеев очень хорошо танцевал, я получала удовольствие, скользя с ним по полу. Его движения были уверенными, плавными и предсказуемыми, что в данном случае являлось абсолютным плюсом. Но, танцуя с ним, я думала о Шелаеве. Наверное, потому, что они друзья. Или потому, что они были слишком разными – полной противоположностью друг друга.

– Хороший вечер, – сказала я, как только музыка начала стихать. Мы подошли к колонне и остановились.

– Да, – согласился Матвеев.

– Как-то… м-м… легко и свободно.

– Ваша подруга здесь, возможно, именно ее присутствие делает этот вечер для вас лучше других.

– Да, наверное, – охотно кивнула я.

У Матвеева зазвонил телефон, он коротко извинился и вынул его из кармана.

– Это Клим, – просто сказал он и поднес трубку к уху.

Я не слышала, о чем они разговаривали, и даже немного отошла, не желая мешать, но слух, как назло, обострялся и обострялся, а тело предательски тянулось на прежнее место. «Он приедет или нет? Спросить или лучше не стоит?»

Максим пригласил меня на следующий танец, и мы сделали круг. Эдита Павловна расслабилась, перестала следить за происходящим, в основном разговаривая с Верой Григорьевной Абакшиной и еще одной пожилой женщиной, имени которой я не знала.

Лера проводила время с Павлом, но он тяготился обществом моей сестры – несколько раз отходил в сторону, дежурно кивал, мало разговаривал, а затем быстро собрался и уехал. Мы не попрощались, я лишь видела его спину, исчезающую в дверном проеме. Надувшись, просидев минут десять около вазы с бордовыми розами, Лера вновь стала крутиться возле Марка. Кора несколько раз подходила к ним, но затем удалялась, волнуя рядом стоящих мужчин.

Симка не привыкла к таким танцам (когда нужно двигаться по кругу или следовать за другими парами), но довольно быстро подхватила правила и медленный ритм и уже очень скоро кружила не хуже других и даже помогала Вениамину освоить некоторые па. Она не стеснялась, отдавалась музыке целиком и полностью, именно поэтому ей удавалось многое. Слушая заразительный смех Симки, я испытывала настоящую гордость и не сомневалась – Лера завидует, моей сестре тоже хотелось бы иметь такую подругу.

– Вашей подруге этот вечер тоже нравится, – сказал Матвеев, предлагая мне шампанское.

– Да, и я рада за нее, – ответила я, принимая бокал.

Через пять минут Симка, уставшая, подошла к нам, ее лицо сияло, глаза искрились.

– Есть в этом что-то… – вдохновенно начала она. – Что-то завораживающее и затягивающее! Почему вы стоите и не танцуете? Это никуда не годится! – Она с вызовом посмотрела на Матвеева, а затем протянула ему руку. – Если вы откажете, я умру на месте. Страшно и мучительно.

– Не откажу, – он покачал головой, взял Симку за руку и повел на середину зала.

Глядя на них, я, окунувшись в прошлое, вспоминала наш первый танец с Шелаевым. Я тогда тоже наступала на мыски его ботинок и неслась вперед, стараясь не грохнуться на отполированный пол.

«Он не должен приезжать сегодня…» – пронеслось в голове, и я закусила губу, борясь с незваными чувствами.

Хорошо, если Клим появится здесь и Эдита Павловна его выгонит – очень хорошо, так ему и надо! Я с удовольствием посмотрю на бабушкин спектакль, потому что Шелаев заслужил гром и молнию. С какой легкостью и естественной простотой он совершает виртуозные злодеяния (последнее время направленные в основном на меня), так почему бы ему не встретиться лицом к лицу с Ее Величеством Поражением? А я буду сидеть в первом ряду партера и смотреть.

– Хорошо бы он приехал, – нарочно, с вредностью произнесла я и, как Эдита Павловна, бросила взгляд на часы.

С этой секунды я принялась ждать Шелаева – мое сердце стало биться чаще, я сжимала и разжимала пальцы, ходила туда-сюда, прислушиваясь к голосам со стороны двери. Я звала его: «Приезжайте, Клим. Приезжайте. Ну что вам стоит? Пригласите меня на танец… или бабушку… А хотите, я вас приглашу? Я бесстрашная и ничего не боюсь!» Я твердила слова, нервничала, не в силах объяснить, что со мной происходит и почему мою душу кидает из стороны в сторону.

«Он не должен приезжать…»

«Пусть приезжает!»

«Нет…»

«Да!»

Приподняв подбородок, я остановила взгляд на колонне, словно это и был Клим Шелаев. Вот он вынимает свою шпагу, вот я вынимаю свою…

Сердце остановилось, я закрыла глаза и сделала шаг вперед. В нос влетел несуществующий сигаретный дым, щеку обожгло несуществующее дыхание, на талию легла сильная несуществующая рука… «Каждый раз, когда ты говоришь «никогда», ты даешь мне надежду, потому что еще ни одно твое «никогда» не сбылось, Анастасия. Ни одно».

Я открыла глаза. Шелаева рядом по-прежнему не было. Часы показывали десять. И неведомая сила потянула меня наверх, в мою комнату. Там телефон, нужно позвонить Тиму. Просто так.

Но когда я взяла мобильный, то сразу увидела сообщение о вызове, оставшееся без ответа.

Клим Шелаев.

Он звонил мне… Наверняка это случилось в тот момент, когда я выхаживала по залу и призывала его: «Приезжайте, Клим, приезжайте!»

– И зачем я его только звала, – буркнула я.

Приняв твердое решение не перезванивать Шелаеву, я поболтала немного с Тимом, сунула телефон под подушку, решительно дошла до двери, распахнула ее, сделала три шага и… вернулась в свою комнату.

– Вы мне звонили, – начала я без всяких формальных «здравствуйте».

– И не собираюсь этого отрицать, – иронично ответил Клим.

– Зачем?

– Хотел пригласить тебя на танец.

– Вы за тридевять земель, чему я очень рада, – отбила я удар, приподняв голову.

– Ты ошибаешься, я припарковался за пару сотен метров от вас.

«Он здесь… – Развернувшись к окну, я глубоко и беззвучно вздохнула. – Он здесь».

– Зачем?

– Анастасия, – Клим засмеялся, – ты меня невнимательно слушаешь. Я хочу пригласить тебя на танец, только и всего. Мы уже делали это не раз, почему бы не повторить волшебные минуты?

Голос Шелаева звучал привычно насмешливо, и я поймала себя на том, что мне разговор приятен, будто все вновь встало на свои места, будто вернулось то, чего мне не хватало последние пять-шесть часов… Я перестала нервничать и метаться. То есть я обрадовалась возможности все же скрестить шпаги!

– Отлично, я потанцую с вами, – пообещала я, растягивая слова. – Заходите к нам в гости.

В этот момент у меня вполне мог вырасти хвост, точно такой же, как у хитрого чертенка.

– Значит, я скажу Эдите Павловне, что приглашение получил от тебя?

Хвост мгновенно высох и отвалился.

– Что? – вылетело против моей воли.

– Если одна из Ланье меня столь искренне и настойчиво зовет, то разве возможно отказать? Настоящий мужчина должен уважать желание женщины. Какого цвета на тебе платье?

На мне было платье цвета погибели, только пока оставалось неясным – чьей именно?..

Клим прижал меня к стенке, и я возненавидела его… мозг! Как помещается в черной голове Шелаева эта непрерывно работающая машина, изготавливающая, пакующая и аккуратно складывающая гениально-коварные, зловеще-темные, дерзко-губительные замыслы?! Я пыталась вырвать из своей груди не менее разрушительный ответ, но все усилия пошли крахом… Шелаев обезоружил меня, и на это ему понадобились считаные секунды. На его вопрос нельзя было ответить ни «да», ни «нет».

«Нет» – означало струсить. И кто меня только просил говорить: «Заходите к нам в гости»!

Я представила появление Клима…

«Эдита Павловна, меня пригласила ваша внучка, и я с радостью приехал». Нет, он скажет даже не так. «Эдита Павловна, Анастасия столь долго умоляла меня приехать, что я не смог огорчить ее, и вот я здесь». А если я начну отрицать, станет только хуже… В любом случае последует взрыв бабушкиного гнева, и я, а не Шелаев, окажусь в эпицентре скандала. Сразу или после.

– Почему ты молчишь? – без тени насмешки спросил Клим.

– Не знаю, что вам ответить, – честно призналась я.

– Вернемся к нашей вечной теме выбора, – его голос стал тише. – Просто скажи, прийти мне или нет.

– Нет.

– Плохо слышно… – поддел Клим.

– Нет!!! – крикнула я изо всех сил, надеясь, что он оглохнет.

Шелаев засмеялся и продолжил развлекаться:

– Хорошо, я не приду, но ты сейчас выйдешь из дома, дошагаешь до автобусной остановки, сядешь в мою машину, и мы уедем в неизвестном направлении. – Секунд пять помедлив, он мягко добавил: – Анастасия, не пугайся так, я шучу. Честное слово, иногда мне хочется тебя обнять и утешить, но ты вряд ли это позволишь.

– Утешить? – выдохнула я, превращаясь в огнедышащего дракона. – Значит, каждый раз, после того как вы распахиваете передо мной двери ада, вам хочется меня утешить?..

– Нет, ты что-то путаешь, – его голос стал веселым. – Я распахиваю перед тобой двери рая, но тебе темно, потому что ты всегда стоишь перед ними с закрытыми глазами.

Я услышала шум воды и с недоумением посмотрела на мобильный телефон, а затем тут же прижала его к уху.

– Что вы делаете?

– Мою посуду. Мужчины иногда тоже моют посуду, и с этим ничего нельзя поделать.

– Вы дома?

– Да.

– Но…

Он врал мне. Все это время бессовестно врал… Клим вовсе не собирался приходить сюда, потому что он никогда не повторяется и всегда просчитывает шаги на сто лет вперед!

– На мне ярко-красное платье, – ледяным тоном ответила я, делая шаг к зеркалу. – Пожалуй, теперь это будет мой любимый цвет.

– Может, я все же приеду? И пусть Старуха отрубит мне голову, но я увижу тебя. Это… того стоит.

Последнюю фразу Клим произнес неторопливо, с особым оттенком, определить который не получилось. Телефон стал горячим в моей руке, и этот жар пополз к локтю, к плечу, к шее, к губам. Он впитывался в меня, устремляясь ко всем жизненно важным органам, и не отпускал.

– Не буду вас больше отвлекать от мытья посуды, – выпалила я, заканчивая разговор.

В зеркале я увидела бледное лицо, горящие зеленые глаза и почему-то очень яркие губы, хотя я красила их еще днем полупрозрачным блеском.

К гостям я возвращалась торопливо, мне нужна была Симка. Слетая по ступенькам, я мечтала лишь о том, чтобы услышать веселый смех подруги и забыть обо всем на свете. Как же хорошо, как хорошо, что Эдита Павловна разрешила ей прийти!

Симка сидела за круглым столиком у окна и пила капучино. Увидев меня, она оторвалась от чашки и подвинулась, чтобы я устроилась рядом. Утонув в диване, я прошлась взглядом по присутствующим, протянула руку и взяла с блюдца маленькое миндальное пирожное. Рука дрожала, но я намеренно не обращала на нее внимания – подрожит и перестанет.

– А где Матвеев? – спросила я, не обнаружив его в зале.

– Уехал.

– Давно?

– Потанцевал со мной и сразу уехал, – ответила Симка. – Вообще, Матвеев действительно хороший, я ему все ноги отдавила, а он ни слова не сказал. А может, он промолчал, потому что посчитал меня неуклюжей коровой? – Она посмотрела на меня вопросительно и, не дожидаясь ответа, поинтересовалась: – Ты почему такая бледная? Что-нибудь случилось?

– Нет, – соврала я, не в силах рассказать правду. Сунув в рот пирожное, я стала отчаянно жевать.

– Еще принести? – заботливо спросила Симка.

– Давай, – со вздохом кивнула я.

Но быстро восстановить нервную систему пирожными не получилось. В этот момент на середину зала вышли Кора и Марк, и танцующие несколько расступились, уступая место красивой паре. Несмотря на разницу в возрасте, они, безусловно, смотрелись хорошо. Движения отточенны, слаженны, и зазвучавшая выразительная музыка как нельзя лучше подходила им. Симка притормозила, а затем взяла левее и пошла по краю «сцены», не желая мешать.

«Может, я все же приеду? И пусть Старуха отрубит мне голову, но я увижу тебя».

Я тряхнула головой, и слова Шелаева улетели в далекие дали – прощайте и никогда не возвращайтесь! «Нужно поменьше сталкиваться с этим человеком, обходить его стороной, не встречаться взглядом, не обмениваться репликами, не дышать одним воздухом, а лучше бы вообще переселиться на другую планету». Земля – Марс, Земля – Венера, Земля – Сатурн и Земля – Меркурий. Какие же соблазнительные маршруты!

Эдита Павловна направлялась ко мне, и я приготовилась к тому недовольству, которое непременно должно было обрушиться на мою светлую голову.

«Во-первых, бабушка раздражена из-за Клима, он не дал ей возможности насладиться триумфом, – начала я перечислять причины, – во‑вторых, Матвеев уехал, и где меня носило в это время? Но я же не знала, что должна его удерживать. Никто ведь не предупреждал о том, что он мой будущий муж…»

– Я совершенно не виновата, честное слово, – прошелестела я губами и мысленно добавила: «Клянусь всеми драгоценностями, находящимися в этом доме».

– Я не потерплю!.. – прогремел голос Семена Германовича, и все разом обернулись, а Эдита Павловна резко остановилась. – Убери руки, жалкий гаденыш!

Музыка еще неслась по залу, но она вдруг заторопилась, потеряла ритм, громкость, врезалась в одну из колонн и рассыпалась на ноты…

Дядя шел нетвердой походкой к Коре и Марку. Его багровое, перекошенное лицо дергалось и блестело. Редкие рыжие волосы с проседью растрепались, руки болтались, бабочка повисла, а живот стал еще больше выступать вперед. Семен Германович был пьян и не производил впечатления человека, способного контролировать свои поступки. Таким злым я, пожалуй, видела его впервые.

– Что все это значит… – донесся до меня сдержанный голос Эдиты Павловны.

– Я не потерплю! – взревел Семен Германович и, закрыв глаза, буквально прыгнул на Марка, вцепился в его горло и заорал: – В моем доме!.. С моей женой!.. Танцевать удумал?! Гаденыш! Не потерплю-у!

Кора отскочила влево, зло сверкнула глазами, презрительно скривилась, а затем устремилась к мужу и схватила его за плечо.

– Перестань, – она сделала попытку отцепить Семена Германовича от Марка, но ничего не получилось: гнев придавал дяде силы, а алкоголь окончательно затуманил разум. Бледный Абакшин с испуганным и брезгливым выражением лица нервно отбивался, однако силы были неравны.

Скандальная сцена длилась недолго – молниеносно преодолев приличное расстояние, Бриль отодрал Семена Германовича от Марка и сжал его в здоровенных ручищах.

– Не позволю! – взвизгнул дядя, вертясь, вырываясь, тряся кулаками. – Отпустите меня, немедленно! – Но справиться со Львом Александровичем у него ни за что бы не получилось, и, сдавшись, дядя ожесточенно плюнул в сторону Марка. Бриль потащил Семена Германовича в столовую, и уже через считаные секунды дверь скрыла их.

Каменное лицо Эдиты Павловны дернулось и ожило.

– Почему я не слышу музыку? – произнесла она громко и четко, и тишина тут же утонула в звучании скрипок, виолончелей и других музыкальных инструментов. – Танцуйте, – спокойно обратилась она ко всем, сухо улыбнувшись, – не стоит обращать внимание на досадные мелочи.

Публика задвигалась, к Марку подлетела его мать, а я выхватила ошарашенный взгляд Леры и любопытный – Симки, услышала бабушкино «Анастасия, следуй за мной» и окончательно распрощалась с пирожными.

Проходя мимо Коры, Эдита Павловна подала ей знак, так что в столовой нас оказалось пятеро.

Семен Германович сидел за столом и жадно пил воду из стакана, Бриль стоял рядом и цепко следил за «пациентом». Увидев нас, Лев Александрович отошел к окну и отвернулся, давая понять, что мешать не станет, но и не уйдет. На всякий случай.

– Объяснитесь, – прошипела Эдита Павловна, превратившись в кобру.

– Ваша раскрасавица дочь, – Семен Германович ткнул пальцем в сторону Коры, – мне давным-давно изменяет! Воспитали подарочек! – Дядя вытер рукавом рот и скривился. – Пусть все знают, мне плевать, какая она дря…

– Молчать! – взревела Эдита Павловна, и мне показалось, что из нее посыпались настоящие молнии. Большие и маленькие. Желтые и оранжевые. – Я разберусь с вами после. А сейчас… – Она медленно подняла голову. – Этого не было. Ясно? Этого не было! Умойтесь, – ее тон теперь напоминал осколок льда (такой же ледяной и острый), – приведите себя в порядок и идите танцевать. Ты – Кора, и вы – Семен Германович. Танцевать! Оба! Ровно через пять минут я хочу видеть это. И чтобы на ваших лицах сияло счастье. И чтобы вы улыбались!

Через пять минут мы действительно увидели, как они танцуют. Улыбаться у Семена Германовича не очень получалось, но Кора справилась с ролью на отлично. Тетя вроде даже радовалась случившемуся – теперь все знали или подозревали, что у нее есть молодой мужчина и ради нее разгораются вот такие страсти.

– Хорошо, – торжественно резюмировала Эдита Павловна, цепко наблюдая за дочерью и зятем. – Очень хорошо.

«Кошмар», – подумала я и стала продвигаться в сторону Симки.

– Твоя бабушка монстр, честное слово, монстр, – сообщила она, как только я подошла. – Это же она заставила их танцевать, да? Если ты надумаешь когда-нибудь сбежать, то всегда помни, двери моего дома для тебя открыты. – Симка хихикнула, обмахнулась салфеткой и протянула мне блюдце. – Ешь, вроде сахар успокаивающе действует на нервы, я слопала три мармеладины, и мне полегчало. Папа за мной приедет через десять минут, до чего же обидно…

Симка сморщила нос и изобразила на лице великое страдание.

К часу ночи гостей осталось совсем мало, танцевали только Нина Филипповна и Бриль. Я сидела за столом около колонны, подперев щеку кулаком, и завороженно смотрела на них, отдавая дань смелости, предвкушая еще один скандал в доме Ланье. Можно было не сомневаться, он последует – Эдита Павловна стояла на втором этаже, положив правую руку на гладкие перила, и тоже смотрела на Нину Филипповну и Бриля…

– Только не сегодня, пожалуйста, не сегодня, – прошептала я, тихо вздыхая.

Счастье моей тети вряд ли получилось бы измерить, оно охватывало годы и расстояния, строчки в дневнике, мимолетные взгляды, отчаянную надежду и веру в здоровущего, необыкновенного Льва Александровича Бриля. И в светлое завтра. Обязательно.

Передо мной лежал мобильный телефон, я изредка смотрела на него и перебирала в памяти события прошедшего дня.

Усталость навалилась на плечи. Как только бабушка покинула свой пост и ушла в спальню, я стала подниматься наверх. На третий этаж. Я очень надеялась, что Тим еще ждет меня, я желала его объятий, хотела его целовать, и пусть он целует меня. Много раз. Сто тысяч раз!

Это как будто ты плывешь долго, бесконечно долго, и вдруг – берег… Это как идти зимой по бескрайнему полю: колючий снег в лицо, и вдруг – маленький дом…

– Да, – прошептала я и выпрямилась. Зал был пуст, Нина Филипповна и Лев Александрович исчезли, словно растворились в воздухе.

* * *

Поворачивая ручку двери, я чувствовала себя усталым путником, прошагавшим пол-Земли…

Тим лежал на кровати в одежде. На спине, заложив руки за голову. Свет настольной лампы падал на него, и я увидела, что он не спит.

– Еще пять минут, и я бы выпил твое шампанское, – сказал Тим, садясь.

– И съел яблоки?

– Обязательно.

– Я бы никогда не простила тебя за это, – ответила я, подошла ближе и тут же утонула в его объятиях. Как и мечтала.

Тим долго смотрел на меня, а затем уложил на подушку и начал целовать осторожно и нежно. Я подтянула ноги и почувствовала, как ткань платья съехала к животу. Теплая широкая ладонь Тима коснулась моей коленки, задержалась, а потом стала подниматься вверх. Я расслабилась, задышала ровнее, забыла почти обо всем… Почти, потому что какое-то одно неопознанное острое чувство дернулось пару раз во мне и затихло, пронеслись в голове фразы, заныло в груди, и где-то в дальнем углу сознания раздался ритм вальса: «раз, два, три – раз, два, три – раз, два, три».

Я хотела любви, я нуждалась именно в этом чувстве, и оно окутывало мое тело, прогоняло плохое и притягивало хорошее.

– Почему же ты так долго не шла, – услышала я тихий голос Тима. Он не спросил, а просто сказал.

– Не знаю, – ответила я, касаясь его щеки. – Я не уйду.

– Это хорошо, потому что мне было бы трудно тебя отпустить.

– Очень?

– Практически невозможно.

Мое красное революционное платье полетело на пол, но я ничуть не волновалась об этом. На миг я почувствовала себя слишком длинной и тощей, но Тим обнял меня, и глупые страхи испарились. Рядом с ключицей у него бился пульс, и я постаралась сосредоточиться, чтобы мое сердце застучало так же. Но тело меня предавало, оно вообще не собиралось больше жить земной жизнью, оно выгнулось, ослабло, подалось вперед, опустилось и, кажется, взлетело… Руки Тима скользили по моей коже, губы согревали и волновали каждый миллиметр… Я тихонько сказала «да» и потерлась щекой о крепкое плечо. Дышать стало тяжелее, а потом воздух влетел в легкие, и я вцепилась в руку Тима.

– Я здесь, – сказал он, осторожно накрывая меня своим телом, – я рядом.

Глава 12

Бунт на корабле

Отламывая кусочек омлета, слушая редкий стук вилок о тарелки, я мысленно поднималась на третий этаж…

Протягивая руку к хлебу, бросая короткие взгляды на всех членов семьи, я мысленно поднималась на третий этаж…

Ловя шорох газеты, поднося чашку к губам, поглядывая на ровный ряд песочного печенья, я мысленно поднималась на третий этаж…

– Анастасия, редкий случай – у тебя сегодня хороший аппетит, – Эдита Павловна смотрела на меня строго и вопросительно. Вчерашний скандал оставил следы на ее лице: вокруг глаз углубились морщины, уголки губ опустились, на правой щеке появились два маленьких красных пятна. Все же бабушка провела бессонную ночь. Из-за Семена Германовича и Коры вечер в доме Ланье прошел не «на должном уровне»…

За столом царило сдержанное напряжение, только я пребывала на вершине счастья: с удовольствием завтракала и, возможно, даже улыбалась время от времени. Представив, какое произвожу впечатление в «тяжелый» для семьи Ланье период, я потупила взор и… мысленно поднялась на третий этаж. К Тиму.

– Очень вкусно… – ответила я, не зная, как оправдать свое «вызывающее» поведение.

Нина Филипповна ела гораздо меньше меня и более аккуратно, почти осторожно, но ее глаза сияли.

– Семен и Кора, я думаю, вам нужно отдохнуть вместе, отправиться в какое-нибудь путешествие. Не слишком долгое, – сказала Эдита Павловна, опуская неровный кусок колотого сахара в чай.

– Я брал недавно отпуск, и мы летали на острова, – резко и хрипло ответил Семен Германович и расстегнул душившую его верхнюю пуговицу рубашки.

– Ничего страшного, отдохнете еще раз, – спокойно сказала бабушка, и два красных пятнышка на ее щеке исчезли. Видимо, Эдита Павловна привела в порядок мысли и приняла несколько важных решений.

– Я тоже поеду, должны же вы когда-нибудь взять меня с собой, – с нажимом произнесла Лера, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

Вид моей двоюродной сестры говорил о том, что она ни с кем не желает общаться (ее взгляд подчеркнуто устремлялся в сторону). Я могла лишь догадываться, о чем думает Валерия… Марк Абакшин оказался любовником ее матери, в то время как она сама кокетничала с ним… Или это ошибка? Семен Германович был слишком пьян и подумал на другого? А может, вообще не случалось никакой измены, и все дело в недопонимании и… И еще в чем-нибудь. Я сомневалась, что когда-либо узнаю правду, но картина… Когда мы с Матвеевым гуляли по дому Абакшиных, я видела картину – полуобнаженная женщина на фоне серо-черного дождя. Незнакомка стояла спиной, платье опустилось на мокрый асфальт… Матвеев еще заметил, что Марк плохо прорисовал контур…

Теперь я понимала, почему женщина показалась знакомой – это была Кора. Ее точеная фигура, дерзкая поза, поворот головы… «Марк еще рисует? Это его картины?» У Абакшиных тетя разговаривала с Верой Григорьевной так, словно давно не видела Марка, но стоит ли тому удивляться? Если бы Кора была актрисой, она всегда бы играла злодеек и за каждую роль непременно получала бы Оскара.

– Нет, ты останешься дома, – ответила Эдита Павловна тоном, не терпящим возражений. И решение объяснялось легко: Лера помешала бы необходимому примирению родителей. – Но не нужно расстраиваться, моя дорогая, – мягко добавила бабушка. – Я обещала подарить тебе машину… – Она помолчала немного. – Полагаю, тянуть с покупкой не стоит. Я хочу, чтобы в самое ближайшее время и ты, и Анастасия получили права по вождению. Как видишь, Валерия, у тебя есть более важные дела, чем купаться и загорать.

Эдита Павловна знала, какое впечатление произведут ее слова на Леру, и реакция не заставила себя ждать.

– Машину? Ты правда подаришь мне ее?..

– Но я же обещала.

– Прямо сегодня?

– Нет, нам нужно выбрать…

– Бабушка! – Лера подскочила к Эдите Павловне и обняла ее. – Я тебя так люблю! Ты самая лучшая на свете! Ни у кого, ни у кого нет такой бабушки!

– Надеюсь, с этого дня твое поведение будет безупречно. Никакого алкоголя.

– Конечно, в этом ты можешь не сомневаться! – Лера молниеносно вернулась на свое место и быстро положила на тарелку булочку с корицей. На меня она посмотрела с вызовом, и на этот раз прочитать ее мысли не составило труда: «Мне подарят машину, а тебе нет. Ну, и кто из нас любимая внучка?»

Эдита Павловна допила чай, оглядела всех, точно собиралась сказать: «Учтите, я всегда в курсе того, что происходит, поэтому советую хорошенько думать, прежде чем что-то сделать», поднялась и произнесла:

– Настя и Нина, я хочу с вами поговорить.

Она обошла стол и направилась в свою комнату, а мы, переглянувшись, последовали за ней. Я старалась идти бодро, но с каждым шагом это становилось все труднее и труднее.

«О чем Эдита Павловна хочет поговорить? Нина Филипповна… Неужели?.. О нет! Или да? Неужели она каким-то образом узнала про меня и…»

Щеки вспыхнули, воспоминания о вчерашнем вечере заполнили душу до краев. Противный страх пополз по-пластунски к сердцу, и несколько минут ноги меня не слушались, но счастье не так-то просто перечеркнуть…

«Мне было так хорошо с Тимом… Наверное, он самый нежный на свете… Точно, самый нежный! И неважно, что сейчас произойдет, сто тысяч раз неважно!»

Заходя в комнату бабушки, я уже не сомневалась, что с плеч полетит не только голова Нины Филипповны, но и моя заодно.

Мы встали рядом, плечом к плечу, и приготовились к казни.

– Анастасия, отойди к окну, ты мне мешаешь, – с раздражением произнесла Эдита Павловна.

Я машинально отошла и тут же пожалела об этом, потому что тетя осталась одна… Но взгляд Нины Филипповны меня утешил: она ничего не боялась, и более того – нетерпеливо ждала, когда закончатся тайны и муки, и она сделает тот выбор, о котором мечтала много-много лет. Тетя смотрела на меня и просила не вмешиваться, и столько мужества было в ней, в этот момент она была особенно красива. Красива внутренней силой и своей любовью ко Льву Александровичу Брилю. Я осторожно кивнула и отошла еще немного.

– Анастасию я пригласила для того, – начала Эдита Павловна, подходя к столу, – чтобы мне не пришлось объяснять некоторые вещи дважды…

«Да, мы с Ниной Филипповной можем набедокурить одинаково…»

– … я надеюсь, что из сегодняшнего разговора она извлечет некоторые уроки…

«Я научусь выбирать правильно…»

– …иногда она смотрит на жизнь не так, как должно. Нина, я хочу знать, какие у тебя отношения с Львом Александровичем Брилем.

Эдита Павловна развернулась и выжидательно замерла, сфокусировав цепкий взгляд на дочери.

– Мы любим друг друга, – раздался простой спокойный ответ.

– Нина!

– Мы любим друг друга.

Без сомнения, бабушка желала задавить Нину Филипповну присутствием еще одного человека (меня), но я надеялась, что являюсь поддержкой. Пусть небольшой, но все же.

– Много лет назад я запретила тебе смотреть в его сторону, – отдышавшись, побагровев, холодно произнесла Эдита Павловна. – И я свой запрет не снимала! У тебя есть обязанности перед семьей, а Лев не тот человек, которому…

Наверное, сцена была страшной. На потолке сгущались тучи, и резкие порывы ветра уже бились в окно, сыпались мелкие камни, обещая жертвы и разрушения, но я не замечала ничего. Неотрывно смотрела на Нину Филипповну и ждала ее обязательной победы. «Однажды и я буду стоять вот так же… Счастливая, – подумала я, сжав кулаки на удачу. – Как только я вернусь в свою комнату, позвоню Тиму…»

Конечно, Лев Александрович был не тем человеком, потому что имел собственное мнение и собирался любить Нину Филипповну крепко-крепко всю оставшуюся жизнь, а не использовать ее…

– Мама, я люблю его. Лев сделал мне предложение, и я согласилась. Я люблю этого человека и стану его женой. Иначе не может быть.

– Что?.. Когда начались ваши отношения?! Сколько недель они длятся? Какая же чушь! – Рука Эдиты Павловны поднялась и хлопнула по столу, но вздрогнула только люстра. – Я запрещаю тебе… вам… – Бабушка не успела договорить. Мобильный телефон, лежащий на бюро, зазвонил, и она, бросив гневный взгляд, все же подошла и взяла его. – Бриль, – объявила Эдита Павловна, скривила губы и нажала на кнопку. – Я тебя слушаю. Где ты? Здесь?.. Отлично! Что?

Эдита Павловна подняла голову и посмотрела на дверь. Та распахнулась, и в комнату зашел высоченный Бриль. В черных брюках и серо-голубой полосатой рубашке свободного покроя, он выглядел как самый настоящий принц из далекой страны великанов. Я не могла отвести от него глаз и еле сдерживала улыбку, рвущуюся на свободу, несмотря на ухающее и готовое разорваться на мелкие части сердце.

– Я пришел просить руки вашей дочери, – сердито произнес он, догадываясь, какие минуты пришлось пережить Нине Филипповне.

– Нет, – ледяным тоном отрезала Эдита Павловна, сдвинув брови.

– Значит, к моему большому сожалению, придется обойтись без благословения. – Лев Александрович не собирался ругаться, и не в его характере было сомневаться, трусить или угождать. Бриль подошел к бледной Нине Филипповне и… подхватил ее на руки. Он держал ее как пушинку и смотрел на Эдиту Павловну. А моя тетя сразу прижалась, прильнула к нему и, наверное, согрелась. – Извините, но я вынужден забрать у вас самое ценное. – Лев Александрович улыбнулся по-доброму и добавил: – Я буду рад, если вы все же решите прийти на нашу свадьбу.

Спасая «самое ценное», он уверенной походкой вышел из комнаты, ковер не сумел заглушить его великанских шагов.

– Нина сошла с ума, – процедила Эдита Павловна, как только оправилась от потрясения, швырнула мобильный телефон на бюро (тот прогремел в страхе) и поспешила за Брилем.

Я, не желая пропускать ни секунды «катастрофы», последовала ее примеру. И каково же было мое изумление, когда около лестницы я увидела Клима Шелаева… Он стоял, вальяжно облокотившись на перила, со скучающим выражением лица, будто случившееся не являлось чем-то из ряда вон выходящим – пустяк, не более того. Наши глаза встретились, и Клим улыбнулся.

«Я не пришел вчера, раз уж вы меня не пригласили… Зато я здесь сегодня».

«Зачем?»

Немой диалог, и мой вопрос повис в воздухе.

– Что ты здесь делаешь, Клим? – голос бабушки подлетел к потолку.

– Доброе утро, Эдита Павловна. Я давно не видел по-настоящему счастливых людей и пришел на них посмотреть, – просто ответил Шелаев.

– Я спрашиваю, что ты здесь делаешь?!

– Вчера Лев выпил коньяка на вашем вечере, не садиться же ему за руль в таком состоянии. – Клим отлип от перил и нагло сунул руку в карман джинсов. – Я его привез. И очень рад, что обратно мы поедем втроем.

Он совершал немыслимое и знал это. Эдита Павловна должна была кого-то покарать, и Клим нарочно не оставлял ей выбора, переключая огонь на себя… Колючий комок подпрыгнул у меня в животе, и я превратилась в белую статую. Мы оба предчувствовали ответ, оставалось лишь дождаться его.

– Вон из моего дома, – зловеще произнесла Эдита Павловна, – и чтобы я больше никогда тебя здесь не видела!

Это было хуже проклятья, гораздо хуже, но по лицу Шелаева не пробежала даже тень огорчения или раскаяния. Огорчаться и раскаиваться он вообще не умел, а уж злость одного из Ланье могла его только порадовать.

Эдита Павловна вздернула подбородок и царственно поплыла в свою комнату, на короткий миг воцарилась торжественная тишина.

«Она выгнала его», – отчеканило мое сердце.

Бриль уносил Нину Филипповну, Кора и Лера, покинув столовую, с недоумением взирали на происходящее, а Шелаев приближался ко мне.

Он подошел совсем близко и чуть прищурился.

– В этом доме у тебя не осталось союзников, не так ли? Ты одна. – Клим задержал на мне долгий, внимательный, испытующий взгляд – без тени насмешки, затем улыбнулся и добавил: – Помни, Анастасия, я жду, когда ты станешь очень сильной.

Сказав это, Шелаев неторопливо направился к лестнице.

Он навсегда покидал дом Ланье…

– Нет, Клим, вы ошибаетесь, – прошептала я. – У меня есть Тим.

Смейся, принцесса!

Глава 1,

в которой я рассказываю о своих друзьях и врагах

За три месяца вряд ли можно повзрослеть, но именно это со мной случилось. Я стала более спокойной, сдержанной, вдумчивой и терпеливой. Иногда казалось, будто ноги и руки вытянулись сантиметров на двадцать, чего попросту не могло произойти, а шея… О, на лекциях она практически скрипела от напряжения.

– Еще пять минут, и ты превратишься в зануду, – посмеивалась Симка, многозначительно приподнимая брови и улыбаясь. – Знаешь, я начинаю бояться за твой рассудок. Не забывай, это я, а не ты, обещала родителям стать лучшим финансистом столетия.

В профилактических целях Симка рисовала на полях моих тетрадей дурацкие точки, закорючки и рожицы, а после с наслаждением впитывала ответную реакцию (я издавала тихие стоны отчаяния, ерзала, грызла ручку и… смеялась).

Все же здорово учиться вместе с подругой: сидеть рядом, шептаться, осторожно толкать друг друга локтями, обсуждать все подряд, обмениваться быстрыми взглядами, пить чай или кофе на первом этаже в столовой и размышлять о будущем. «Экономика отныне и навсегда принадлежит нам!» – объявила в сентябре Симка, когда мы впервые переступили порог университета, и в конце октября я уже ничуть не сомневалась в этом.

Учеба могла быть в тягость кому угодно, но только не мне. Я отчаянно ждала окончания лета, чтобы, вырвавшись из стен бабушкиного дома, получить дополнительную порцию свободы, и этот счастливый момент наступил! Теперь первая половина дня всецело принадлежала мне, ее не нужно было делить ни с Эдитой Павловной, ни с Корой, ни с Семеном Германовичем, ни с Валерией. Но, конечно, это вовсе не означало, что тяжелая тень фамилии Ланье перестала падать на мою светлую голову. Она падала. Да еще как.

Я могла скучать лишь по Нине Филипповне и всегда радовалась нашим редким, почти тайным встречам в кафе. Почти тайным, потому что бабушка за три месяца ни разу не произнесла имя своей дочери, моей тети, и не стоило сомневаться: прощения в ближайшее время никто не получит. Эдита Павловна, мягко говоря, не терпела непослушания, а Нина Филипповна осмелилась сбежать из дома с семейным врачом – громоподобным, необыкновенно добрым великаном Львом Александровичем Брилем. Только при одном его появлении все болезни, а также тягостное уныние мчались прочь, не оглядываясь и больше не надеясь на триумф. Именно поэтому бабушка не отказалась от врачебных услуг Льва Александровича, она по-прежнему набирала номер Бриля при любом недомогании и требовала к себе повышенного внимания. Иногда в общении была сдержанна и холодна, а порой делала вид, точно ничего не произошло. «Дочерью больше, дочерью меньше», – однажды с усмешкой прокомментировала Кора и, прищурившись, изучающе осмотрела Бриля с головы до ног. В ее серо-голубых глазах на миг вспыхнул огонь, губы дрогнули, длинные красные ногти отбили короткую дробь по темной лакированной столешнице. Кора резко отвернулась, и мне лишь осталось гадать, как она относится к побегу и замужеству Нины Филипповны: иронично, с презрением, одобрительно или с завистью?

Обручальное кольцо на пальце Льва Александровича всегда притягивало взгляд – простое, широкое и блестящее, оно для меня являлось символом счастья, нерушимой гарантией того, что будущее обязательно сложится хорошо. Когда я вдохновенно рассказала об этом Симке, подруга ответила, что я ненормальная и в жизни все проще. «Любовь… м-м… она… м-м… босая. Понимаешь? Кольца и штампы в паспорте ничего не значат. Все эти бумажные обязательства, знаки… Ерунда! Она босая, – пытаясь доходчивее объяснить, повторяла Симка. – Вот точно говорю – босая!»

Свадьбы не было. В ней попросту никто не нуждался. В конце сентября Нина Филипповна и Лев Александрович сходили в загс и расписались. Я была первой, кто узнал эту замечательную новость (минут пять стояла у окна, сжимая в руке мобильный телефон, и улыбалась).

«Все же наша тетя – блаженная, – позже высказала свое мнение Лера. – У Бриля полно денег, он вполне мог сыграть свадьбу в первоклассном ресторане и…» Слова двоюродной сестры я пропустила мимо ушей, мои мысли уже неслись к Тиму.

Тим.

Да…

Только Симка знала о наших отношениях, ну и, конечно, Господь, на которого я последнее время особенно уповала. Если Нина Филипповна вырвалась из дома Ланье, то я по-прежнему находилась под неусыпным контролем бабушки и не имела права встречаться с кем хочу, делать что хочу и любить кого хочу. Разве Эдита Павловна одобрила бы мои чувства к Тиму – ее служащему, шоферу и помощнику по хозяйству? Моя «вольность» тянула как минимум на смертную казнь… Нину Филипповну за гораздо меньшую провинность (все же Бриль обеспеченный человек, а это Эдита Павловна ценит) решительно и безжалостно вычеркнули из списка дочерей.

«Твоя тетя просто вышла замуж за любимого человека. И на дворе не каменный век! – недоумевала Симка. Она тяжело вздыхала и смотрела на меня с большим состраданием. – Может, мои родители успеют тебя удочерить до повешения, а?»

Именно поэтому я частенько представляла себя слоном, идущим по тонкому льду, воровато оглядывающимся по сторонам. «Хруп… хруп…» – тянется за мной паутина зловещих трещин, а впереди – далекая линия горизонта и солнце, слепящее глаза.

«Маленькая моя Ланье». Так называет меня Тим, и я готова быть слоном столько, сколько потребуется!

Наверное, наши отношения можно назвать странными. Мы не мечтаем о том, что будет когда-то, а просто живем сегодняшним днем: я контролирую свои стремительные, теплые, скучающие, нежные взгляды, а Тим свои (но у него это получается плохо – на троечку), днем и вечером мы встречаемся наедине не так уж и часто, подальше от глазастого и ушастого дома Ланье, а ночью… Иногда я совершаю невозможное: пробираюсь на третий этаж, чтобы утонуть в крепких объятиях и почувствовать себя счастливой. За три месяца я проделала этот путь пять раз – поистине подвиг.

Временами Тим зовет меня за город, шутит, что скоро и сам начнет приходить ко мне в гости (а на это я наложила строжайший запрет), ни на чем не настаивает и с улыбкой относится к моим многоярусным страхам. «Маленькая моя Ланье…»

Я стараюсь быть осторожной, чтобы не навредить Тиму, но за завтраком или обедом от воспоминаний розовеют щеки или, случается, уголки губ предательски тянутся вверх… Хорошо, если в такие моменты Эдита Павловна не говорит о чем-то сверхсерьезном и важном.

Однажды я улетела в облака в весьма подходящий момент – бабушка хвалила Максима Матвеева, и это был тот редкий случай, когда мое задумчиво-вдохновенное состояние получило одобрение. Эдита Павловна желала нашего сближения, но ее планы не могли увенчаться успехом: Максим относился ко мне покровительственно и дружески, а я была благодарна ему за это. После того как в наших отношениях появилась ясность, я наконец-то оценила и ум этого человека, и доброту, и благородство.

Приходя в гости, Матвеев никогда не садился рядом со мной, он держался вежливо и несколько отстраненно, был спокоен и немногословен, никто никогда бы не упрекнул его в том, что он морочит голову одной из наследниц Ланье. Не придерешься! Но Эдиту Павловну именно такое поведение Матвеева раздражало, бабушке хотелось видеть интерес в его голубых глазах. Огромный интерес.

«Максиму почти сорок лет, – как-то буркнула под нос Эдита Павловна, не подозревая, что я нахожусь поблизости. – Он собирается жениться или нет?»

Матвеев, наверное, собирался.

Когда-нибудь.

Почему бы и нет?

Летом Максим Матвеев дал мне понять, что восемнадцатилетние девушки его совершенно не интересуют, о столь юных особах он может лишь заботиться (в случае необходимости) и не более того[3]. Устав от стратегических планов Эдиты Павловны, я тогда облегченно вздохнула: почти союзники, а это уже неплохо. Мне оставалось лишь гадать, рассердится бабушка на Матвеева, когда поймет, что он не собирается связывать свою судьбу с моей, или нет? Максим ничего не обещал, и ни один поступок нельзя было поставить ему в вину. Эдита Павловна могла сердиться только на себя.

Спокойный открытый взгляд, сдержанная улыбка, ровный голос… Мне нравится наблюдать за Матвеевым и знать, что мы заодно. Хотя «заодно» – это, конечно, громко сказано. Мы делаем вид, будто бабушкины планы от нас скрыты, киваем друг другу при встрече, неторопливо разговариваем за столом, пару раз танцевали (Эдита Павловна «вышла в свет» только через месяц после «побега» Нины Филипповны), и между нами больше не возникает напряжения, которое присутствовало почти сразу после знакомства. Но ни на минуту я не забываю о том, кто друг Максима Матвеева. Ни на минуту. Клим Шелаев – враг семьи Ланье, человек, в присутствии которого мне нельзя произносить «никогда», потому что это слово (по неведомому закону) сразу меняет смысл на противоположный. Я не видела Клима три месяца, но не проходило дня, чтобы я не вспоминала о нем, – плохое всегда трудно забыть, наверное, именно поэтому в голове частенько проносятся фразы Шелаева, а перед глазами всплывает его черный образ.

Бабушка указала Климу на дверь, и он исчез, словно фамилия Ланье никогда и ничего для него не значила. «Растворился в воздухе, точно дьявольский фантом», – состроив страшную гримасу, пошутила Симка.

Нет, Шелаев не доставлял Эдите Павловне удовольствий: он не появлялся то тут, то там, не упоминал ее имя в разговорах (иначе бабушке стало бы об этом известно), не старался хоть как-нибудь уколоть или отомстить. Клим пошел другим путем, он обрек Эдиту Павловну на особое одиночество – жизнь без главного и лучшего врага. Иногда я задавалась вопросом: «Кто кого наказал?» – и ловила себя на том, что сама тоже улыбаюсь почти дьявольски.

Я ругала себя за воспоминания, за редкую непонятную дрожь в руках и ногах (при мыслях о недавнем прошлом) и настойчиво выращивала в душе равнодушие к Шелаеву, но оно по закону подлости совершенно не выращивалось.

«Ты останешься на ночь? Сегодня или еще когда-нибудь?»

«Какого цвета на тебе платье?»

«Помни, Анастасия, я жду, когда ты станешь очень сильной».

Разве можно забыть подобные фразы? Вот у меня и не получалось… Иногда они пришпиливали меня к стенке, приходилось закрывать глаза и сжимать губы, решительно перечеркивая все, что только можно!

В сентябре Лера встретила Шелаева на загородной вечеринке и случайно сболтнула об этом за завтраком: «Клим приехал к десяти и остался почти до утра. Гладко выбрит, в белой рубашке навыпуск… М-м-м, какой же он красавчик… – она подперла щеку кулаком и добавила с раздражением: – Шутил, веселился и звал всех к себе домой!» Эдита Павловна не остановила Леру и не проронила ни слова. Неторопливо поставив чашку на блюдце, промокнув губы салфеткой, она устало вздохнула и привычно дотронулась до крупных черных жемчужин ожерелья. Но я заметила в глазах бабушки всполох огня – один, второй, третий… Уверена, внешнее спокойствие далось ей нелегко. Клим не смел шутить и веселиться, он должен был плохо жить без Эдиты Павловны (не есть, не пить, не спать). Он должен был… скучать? Да, бабушка наверняка желала этого, но Шелаев уж точно не собирался огорчаться и впадать в уныние, даже представить его расстроенным совершенно невозможно, тем более расстроенным из-за Ланье.

Слова Леры и в моей растрепанной душе оставили корявый след. Целая неделя потребовалась на то, чтобы признать: я бы хотела оказаться на той вечеринке, хотела бы поймать взгляд Клима и… равнодушно отвернуться.

* * *

Симка сидела на подоконнике и уже минут десять размышляла о том, что осень – самое скучное время года. Подруга ругала дожди (их как раз можно было оставить в покое, потому что они закончились две недели назад), противный ветер, мрачные тучи, утреннюю и вечернюю темень, голые деревья и нелучезарные лица прохожих. Симка так и сказала: «нелучезарные», скривила губы и недовольно посмотрела на дверь библиотеки.

– Сколько мы уже ждем? Вот каторга… А тебе не кажется, что мы единственные студенты, которым за всю историю существования университета понадобилась библиотека? И никто никогда не объявится и не откроет эту пуленепробиваемую дверь!

На третьем этаже действительно было пустынно, здесь не проходили лекции, зато в половине кабинетов шел вялотекущий ремонт. Я сидела на стуле напротив Симки, вытянув длинные тощие ноги, и думала о Тиме, в связи с чем могла ждать библиотекаря хоть до утра.

– Вообще-то это была твоя идея, – начала я, но подруга посмотрела на меня как на лютого врага. – Молчу, молчу, молчу…

– Ждем еще пять минут и уходим. Я просто хотела как в старые добрые времена… Понимаешь? Правда, этих времен я не застала, но прабабушка рассказывала, – Симка улыбнулась. – Ладно, есть же на свете Интернет и книжные магазины! А скучно мне, потому что мы никуда не ходим. Учеба – дом, учеба – дом, и так до бесконечности. Личная жизнь моей прабабушки гораздо богаче нашей: у нее есть покер, два белых пуделя и доктор филологических наук. Давай сегодня отправимся в ночной клуб, а? – Симка соскочила с подоконника и скрестила руки на груди: – Только не говори «нет».

В отличие от Леры я не очень любила вечерние гуляния по ресторанам и клубам – моя двоюродная сестра могла до утра пить шампанское и танцевать, я же предпочитала книги и здоровый сон (хотя меня часто мучила бессонница, объяснение которой не всегда находилось). Да и без Тима подобное времяпровождение не казалось интересным.

– Хорошо, договорились, – согласилась я, выполняя долг дружбы перед Симкой.

– Бабушка тебя отпустит?

– Должна.

– Попроси, чтобы тебя забрал Тим. Это будет… опасно и волшебно!

Симка знала почти обо всем и при случае с удовольствием подшучивала над моим тяжелейшим положением. Ее оптимизм и неукротимая вера в светлое завтра весьма положительно сказывались на моем душевном состоянии. Не так-то просто жить в ожидании неминуемой погибели…

– Очень смешно, – хмыкнула я, сдерживая улыбку.

– О, смотри, кто идет.

Я повернула голову и увидела Лизу Акимову, сестру Павла, уверенно приближающуюся к нам. Приталенное черное платье подчеркивало красоту ее фигуры, каштановые волосы идеальными волнами лежали на плечах и чуть подпрыгивали в такт стуку каблуков, пухлые губы были сжаты (это скрытое презрение, бесспорно, относилось к нам).

Лиза иногда здоровалась со мной (всегда с явной усмешкой), но чаще подчеркнуто игнорировала, видимо, желая задеть. Внешне она слабо напоминала ту девочку, с которой я познакомилась в деревне около пяти лет назад. Пожалуй, если сравнить эту Лизу и ту, то общими окажутся лишь высокомерие и стильная дорогая одежда. Сестра Павла выросла, превратилась в утонченную холодную красавицу, знающую себе цену, считающую себя как минимум королевой. Мы с Симкой в ее глазах, наверное, были двумя букашками-альбиносами, по крайней мере, так казалось. «Ты не понимаешь! Наоборот, она пережить не может то, какая ты! Ты… настоящая, а она нет, – объясняла Симка. – Ну, красивая, и что? А мы? Да мы вообще бесподобные!»

Лиза не простила мне отношений с Павлом, и я даже не знаю, в чем, по ее мнению, состояла большая часть моей вины: в том, что ее брат встретил меня на своем пути, или в том, что я прекратила с ним общаться. Наверное, я была виновата абсолютно во всем и особенно в том, что живу на этом свете.

Лиза прошла мимо нас, не повернув головы, и Симка, смотря ей вслед, счастливо улыбнулась.

– Терпеть нас не может, – удовлетворенно выдохнула она и добавила: – Значит, мы – сила.

* * *

Я уже подходила к двери, когда во двор на своей белоснежной иномарке въехала моя двоюродная сестра. Эдита Павловна выполнила обещание и купила Лере машину, что автоматически потянуло за собой постоянные штрафы за нарушение правил дорожного движения и чуть ли не каждодневные траты на мойку. «Моя красотка не может быть грязной, она должна находиться в идеальной форме. Всегда!» – попыталась оправдаться Лера, когда бабушка указала на стопку счетов. «Попробуй ее мыть сама, Валерия, это наверняка пойдет тебе на пользу, – ответила Эдита Павловна и многозначительно подняла брови. – А если мне придется оплатить хотя бы еще один штраф, то…» Лера, закатив глаза к потолку, пообещала вести себя на дорогах правильно, однако слова так и оставались словами. Эдита Павловна, конечно, могла проявить жесткость и отобрать ключи от машины, но пока этого не делала, и я догадывалась почему: количество вечеринок и шампанского в жизни ее внучки наверняка бы вернулось на прежний уровень.

Бабушка пожелала, чтобы я тоже получила права по вождению, однако меня совершенно не тянуло за руль, и я отказалась. Чему Лера весьма обрадовалась. «Ты поступаешь верно, – мило улыбнулась она, скрестив руки на груди. – Рано или поздно ты вернешься в деревню, а зачем нужны права в колхозе? Если только на тракторе по полю кур гонять». Сжав губы и вздернув нос, она многозначительно молчала секунд пять, а затем прыснула от смеха.

Лера училась в Институте моды и, как я поняла (с большим трудом), изучала маркетинг. Я старалась поменьше с ней общаться, поэтому не выясняла подробностей, да, наверное, это было бы пустой тратой времени: моя двоюродная сестра постоянно путалась и говорила разное. То она являлась уже готовым продюсером, то журналисткой в области моды, то планировала заниматься чьим-то пиаром, то утверждала, что знает «все ходы и выходы, которые приведут любой проект к успеху».

– Ну и как дела в твоем занудном университете? – Лера усмехнулась и хлопнула дверцей.

– Спасибо, хорошо.

– Ты еще не присмотрела себе какого-нибудь ботаника-очкарика?

– Пока нет, – спокойно и стойко ответила я.

– Или какого-нибудь сгорбленного старикана, как наш многоуважаемый Федор Сергеевич Кожемякин? У тебя же наверняка все преподы стариканы, – Лера прищурилась и едко улыбнулась.

Эдита Павловна считала, что нам уже пора начинать знакомиться с миром Ювелирного Дома Ланье. Федор Сергеевич – ювелирных дел мастер – приезжал к нам раз в неделю и рассказывал о драгоценных камнях. Для меня эти встречи были интересным времяпровождением, для Леры – чудовищной мукой. Ее карие глаза вспыхивали лишь тогда, когда Федор Сергеевич приносил с собой особенные украшения, цена которых, наверняка, поднималась до небес.

– Пока еще нет, их так много, что и не знаю, кого выбрать, – сообщила я с уже профессиональной легкостью.

– Что ж, подождем.

С чувством выполненного долга Лера прошествовала вперед и нажала кнопку звонка. Я знала, что сейчас она привычно бросит сумку на пол и прямиком отправится в столовую, где потребует кофе со сливками и пирожное с кремом, а потом будет полчаса находиться в раздраженном настроении, потому что опять позволила себе лишних калорий.

В комнате меня ждал сюрприз – на кровати небольшой россыпью лежали шоколадные конфеты в серебристых фантиках. Стоило ли гадать, кто их принес? Конечно, нет! Быстро набрав номер Тима, я подошла к окну.

– Привет.

– Уже вернулась?

– Да. Спасибо за конфеты.

– Понравились?

– Я пока не ела, но уверена, они самые вкусные на свете.

– А знаешь, – Тим наверняка улыбался, – тебя совсем не сложно сделать счастливой.

– Это хорошо или плохо? – Я тоже улыбнулась и прижалась лбом к стеклу.

– Все, что связано с тобой, – хорошо.

– Когда ты приедешь?

– Через пять минут.

– Правда?

– Честное слово.

– А когда уедешь?

– Минут через десять.

– Плохо.

– Согласен.

С уходом Нины Филипповны работы у Тима прибавилось. Эдита Павловна пока не торопилась брать домашнего секретаря и каждое утро начинала с того, что громко и четко раздавала всем поручения. Но такое положение не могло продлиться долго: моя тетя делала слишком много, на ее место требовался опытный, трудолюбивый и терпеливый человек (способный работать с утра до ночи, выдерживая тяжелый характер властной Эдиты Павловны).

Чувствуя себя разведчицей на территории врага, я прокралась в библиотеку и спряталась от случайных глаз за массивным шкафом, на каждой полке которого, сомкнув ряды, стояла мудрость мировой философии. Благодаря кратковременным дежурствам в этом «тайном» месте я давно выучила наизусть все корешки книг в радиусе двух метров – раз сто я фотографировала их взглядом. Платон, Аристотель, Зигмунд Фрейд, Эрих Фромм, Мишель Фуко… Иногда, ожидая Тима, я закрывала глаза и тихо перечисляла авторов и названия их бессмертных произведений (это уже выходило без запинок). Так время шло быстрее.

Сначала по полу скользнула тень, а затем появился Тим. Гладко выбрит, светлая челка чуть съехала на лоб… На нем были черные классические брюки со стрелками и голубая рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами… Тим редко одевался столь строго, он предпочитал джинсы, футболки, рубашки на выпуск, толстовки и кроссовки, именно такая одежда давала ему ощущение комфорта.

– Привет, – тихо произнесла я. – Ты побывал на приеме у английской королевы?

– Нет, – Тим подошел ближе и коротко поцеловал меня в губы. – Полдня я проторчал с Эдитой Павловной в занудной адвокатской конторе. Понятия не имею, зачем понадобилось мое присутствие.

– Ты сидел и слушал?

– Нет, у меня было дело получше.

– Какое?

– Я думал о тебе.

– Э-э… пожалуй, – нарочно серьезно начала я, – это занятие можно считать важным.

Руки Тима легли на мою талию, я ответно прижалась к нему и чуть подняла голову.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Наверное, иду с Симкой в ночной клуб. Не очень хочется, но нужно.

– В какой?

– Пока не знаю, – я пожала плечами.

Тим погладил меня по спине, еще раз поцеловал в губы, затем быстро в щеку и шепнул в ухо:

– Постараюсь тебя забрать из клуба, позвони, когда будешь знать адрес.

– Но…

– Не волнуйся, Эдита Павловна не станет возражать, кто-то же должен привезти ее любимую внучку домой в целости и сохранности, – улыбку Тима вполне можно было назвать шкодной и мальчишеской.

Я счастливо вздохнула, напомнила себе о мерах предосторожности, конспирации, притупившемся инстинкте самосохранения, глупости, мудрости, слабости, силе, опустила руки и ворчливо сказала:

– Я не любимая внучка Эдиты Павловны. Не говори так.

Тим ничего не ответил, он лишь сильнее прижал меня к себе, а это было куда весомее слов. Что ж делать, если я родилась в семье Ланье…

* * *

Наверное, Симка действительно последние сто лет умирала от скуки, потому что так одеться мог только человек, мечтающий о немедленном празднике и уж точно ненавидящий хандру и тоску. Белая короткая куртка, белая водолазка, розовая тряпичная хризантема на груди, розовые джинсы, белые сапоги на высоченных каблуках. И при этом Симка совершенно не выглядела вызывающе, она была женственной, восхитительной стрекозой, игнорирующей все минусы осени.

– Ну, мы же не в библиотеку собрались, – поймав мой удивленный взгляд, произнесла она и развела руками, мол, что здесь такого.

– А я ничего и не говорю.

– Твое лицо говорит за тебя, – усмехнулась Симка и многозначительно приподняла брови. – Кстати, я бы на твоем месте тоже немного приоделась.

– А я и приоделась, – ответила я, сдерживая смех. – Просто в доме Эдиты Павловны трудно найти что-то розовое.

– И поэтому ты напялила коричневые брюки?

– Они бежевые.

– Зануда, – тоже сдерживая смех, ответила Симка. – Взяла бы что-нибудь у ее величества Валерии, уверена, у твоей сестры наверняка найдется…

Договорить она не успела, на втором этаже распахнулось окно, и двор огласился резким недовольным голосом Леры. Мы дружно задрали головы вверх, мужественно приняв неизбежное.

– А вы куда собрались?! На вечеринку? Чего молчите? На вечеринку, да? Я с вами!

Окно мгновенно захлопнулось, и я автоматически возвела глаза к небу, моля об избавлении, но, увы, спасения быть не могло (на слово «нет» Лера никогда особого внимания не обращала).

Не стоило упоминать имя моей сестры, оно, сорвавшись с уст Симки, видимо, стрелой полетело в космос и там безжалостно продырявило наш покой раз и навсегда!

– Мы можем сказать, что отправляемся в медицинский центр ухаживать за тяжелобольными, – пошутила Симка. – За очень тяжелыми больными. Заразными!

Лера презрительно относилась к общественному транспорту, именно поэтому мы выбрали автобус и метро – маленькая месть за наши муки… «Вон тот мужчина чахоточный. Боже, я нахожусь с ним в одном вагоне, – Лера брезгливо сморщила нос и издала короткий стон отчаяния. – Надо было ехать на моей красавице, но я бесконечно хочу шампанского! Бес-ко-неч-но. А кстати, что это на вас нашло? – на лице Леры появилась едкая улыбка, глаза блеснули. – Я думала, вы посещаете исключительно библиотеки».

Симка терпеливо отвечала на вопросы (со свойственным ей несокрушимым оптимизмом), а я сожалела, что вечер испорчен. Даже если у Тима и получилось бы меня забрать, дорога домой уже не могла быть приятной и романтичной – присутствие Леры меняло все, и далеко не в лучшую сторону. Увы.

Самым популярным местом на нашем курсе считался студенческий ресторан «Берег», который находился неподалеку от университета. Здесь царила демократичная атмосфера, с двенадцати дня и до утра звучала то медленная, то быстрая музыка, в воздухе витал аромат свежесваренного кофе, а в меню значились необычные вкусные закуски, горячие блюда и десерты. Мягкие бархатные диваны и кресла темно-фиолетового цвета позволяли удобно усесться и расслабиться, ступенчатый пол приподнимал дальние столики, делая обзор лучше, серые столбы серебрились от подсветки. Козырным местом считалась барная стойка, переливавшаяся всеми цветами радуги.

В этом ресторане я была лишь однажды – в сентябре. Мы с Симкой отмечали начало учебного года и удовлетворяли любопытство. «Все уже там были, только мы, как две старые вороны…» – сверля меня взглядом, ворчала она и продолжала в том же духе еще минут пять. Повредничав немного для порядка, я сдалась и уже вечером ела пасту с грибами, пила капучино и наблюдала за однокурсниками. Симка, пожадничав, набрала целую гору закусок и постоянно подкладывала мне рыбу, креветки, овощи… «Ешь, – строго говорила она и добавляла: – В следующий раз ты меня останавливай, а то тут так красиво написано… «Дуэт из форели и судака под лимонно-апельсиновым соусом». Может, закажем?»

Конечно, ресторан посещали не только студенты, но все же молодежь преобладала. Многие называли «Берег» клубом (так им больше нравилось) и проводили здесь почти каждый вечер.

– Кругом одни малолетки, – недовольно протянула Лера, когда официант отошел от нашего столика.

– Студенты. Многие из них твои ровесники, – ответила Симка.

– И что в этом хорошего? Мне нравится находиться в обществе уже состоявшихся мужчин. Впрочем, вам этого не понять, – усмехнулась Лера и добавила: – Н-да… Я в шоке… Теперь понятно, по каким клубам вы ходите. Зачем я только притащилась сюда? – Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня как на самую главную неудачницу планеты Земля. Дождавшись салата с морепродуктами и мохито, Лера достала из сумки косметичку и, поглядывая по сторонам, принялась усиленно красить губы. – Я могу себя утешить только тем, что здесь есть два симпатичных парня, жалко, они сидят далеко…

К десяти часам народу прибавилось, я опять заказала пасту с грибами и теперь неторопливо ела, перекидываясь с Симкой редкими фразами. Болтать как обычно у нас не получалось, потому что Лера цеплялась к каждой фразе или заваливала нас вопросами. Кругом мелькали знакомые лица, и я чувствовала себя хорошо: комфортно и непринужденно. Правда, появление Лизы Акимовой внесло некоторые коррективы в настроение… Она буквально хлестнула по мне взглядом, скривила губы и резко отвернулась, будто увидела гадкую болотную лягушку.

– Не обращай внимания, – шепнула Симка.

– Мне все равно, – чуть-чуть соврала я.

– Посмотрите! – воскликнула Лера. – Это Лизка! Черт, она опять вырядилась точно королева на бал. Ненавижу ее. А Павел здесь? Лучше бы он пришел. Черт, черт, все мужики сразу начали пялиться на нее! Я хочу еще тирамису и латте.

Я тоже смотрела на Лизу, вернее, старалась не смотреть, однако голова, как назло, все поворачивалась и поворачивалась в ее сторону. Странно, красота сестры Павла не имела для меня значения, я совершенно не завидовала Акимовой, в отличие от Леры, но в душе… В душе ерзало что-то непонятное, необъяснимое, что-то, заставляющее меня нервничать. Будто случилось нечто важное, но я об этом пока не знаю, или должно случиться…

– Я пошла танцевать, – объявила Симка и поднялась. Верхний свет стал медленно приглушаться, зато колонны засияли разноцветным неоном. – Идем, – она взяла меня за руку и решительно потянула за собой. – И дай мне слово, что мы будем выбираться сюда хотя бы раз в неделю.

– Хорошо, – с легкостью пообещала я, широко улыбнувшись. Наверное, мне требовалась встряска и очень хотелось отдохнуть от Леры.

Симку подхватил рослый рыжеволосый парень, и они, совершенно довольные, поймав ритм музыки, принялись весело танцевать-дурачиться около ряда серых столиков. Я же прибилась к девчонкам с нашего курса и практически сразу почувствовала на себе чей-то горячий цепкий взгляд. Предчувствий и волнений у меня и так было достаточно, поэтому я завертела головой, пытаясь найти причину очередного беспокойства, но усилия оказались тщетными – никто на меня не смотрел.

«Я схожу с ума, – пронеслась вполне своевременная мысль, заставившая улыбнуться еще раз. Махнув Симке, я подошла к барной стойке. Да, пожалуй, нужно выбираться из дома почаще, но, конечно, без Леры.

Взобравшись на высоченный стул, взяв из блюдца соленый арахис, отправив его в рот, я обернулась и вдалеке, около темных бархатных штор, отделяющих вип-комнату от общего зала, увидела высокого, крепко сложенного молодого мужчину, стоявшего ко мне лицом. Наверное, он усиленно занимался спортом, вернее, много лет не вылезал из тренажерного зала, потому что даже с такого расстояния можно было разглядеть рельефность его мышц.

Простая светлая футболка и темные брюки.

Руки заложены за спину.

Волосы убраны с лица.

И полутьма, мешающая хорошенько разглядеть незнакомца!

– Это он смотрел на меня, – тихо произнесла я, напрягая зрение. Невероятное ощущение, будто я знаю этого человека, пронеслось волной с головы до ног, а затем вернулось и заерзало в груди. Желая немного прийти в себя, я повернулась к арахису, сунула в рот еще немного орехов, а потом покосилась на вип-комнату. Но мужчины уже не было, только бархатная штора подрагивала в свете тусклых ламп, точно посмеивалась надо мной…

Я закрыла глаза, и воображение мгновенно принялось рисовать контур фигуры незнакомца, затем оно стало планомерно накладывать одну картинку на другую, путая меня, не давая возможности ухватить суть… Появилась черно-белая рябь, размытые блики, тонкие полосы, вспыхнули и исчезли запахи, а потом все безнадежно смешалось… Кто он? Кто?

Через пять минут я сдалась, а еще через три ко мне подлетела счастливая Симка и сообщила, что познакомилась с рыжим Игорем, он позвал ее в кино, но она не пойдет, потому что сердце не екнуло.

– Я вообще не уверена, что оно у меня может когда-нибудь екнуть, – пожала подруга плечами, – а просто так встречаться – не хочу. Вдруг Игорь меня полюбит, что тогда делать?

– Он точно тебя полюбит, – пообещала я.

– Вот и я о том же.

– А если ты его тоже полюбишь… Потом.

– Исключено, – отрезала Симка. – Или сразу, или никогда.

– А я верю в любовь не с первого взгляда, – произнесла я, вспоминая о Тиме. – Мне кажется, она встречается часто.

– Ага, у зануд, – понимая, о ком я думаю, улыбнулась Симка. – Смотри, твоя сестра идет прямиком к нам. Надеюсь, два симпатичных парня не обратили на нее внимания…

Лера шла быстро и резко, демонстрируя наивысшую степень недовольства, похоже, ее не устраивало абсолютно все, и она желала немедленно поговорить об этом хоть с кем-нибудь.

– Я вызвала Тима, – сразу сообщила Лера, остановившись напротив нас. – Если хотите, в следующий раз я, уж так и быть, возьму вас в свой любимый ночной клуб, и вы наконец поймете, что такое отличная вечеринка. А этот дешевый ресторанчик – просто дыра!

Покидая зал, я постоянно оглядывалась на вип-комнату в надежде еще раз увидеть того мужчину, но он больше не появлялся. Светлая футболка и темные брюки… Руки заложены за спину… Я напрягала память, пытаясь вспомнить черты его лица, но тщетно. Собственно, я и не смогла их толком разглядеть.

Он внимательно смотрел на меня…

Стоял и смотрел.

И не просто так, а со смыслом.

Он знает, кто я… Только вот среди моих знакомых нет широкоплечих, крепких, атлетически сложенных молодых мужчин… Я бы запомнила!

– Вы только поглядите… Охрене-е-еть, – удивленный голос Леры, остановил ход моих мыслей. Я повернула голову и увидела Лизу Акимову. Она тоже спускалась по ступенькам, на ходу завязывая пояс серого полупальто. Ее путь лежал левее нашего. – Я не верю своим глазам…

– А что случилось? – спросила Симка, не заметив в происходящем ничего странного.

– Машина, – прошипела моя двоюродная сестра. – Вон стоит машина. И Лизка идет к ней.

– Ну и что?

– Охрене-е-еть, – повторила Лера и остановилась как вкопанная. Мы тоже были вынуждены последовать ее примеру.

– Вообще-то, – сказала Симка, – это не первая машина, которую я увидела в своей жизни. Ну дорогая, и что…

Я вдохнула, выдохнула, поняв наконец, что вызвало такую реакцию Леры. Мое сердце неожиданно дернулось, заныло, застучало, заскрипело, ухнуло, и я подумала: «Как же хорошо, что за нами приехал Тим».

– Это машина Клима Шелаева, – ровно произнесла я.

– Конец света… – простонала Лера. – Он приехал за Лизкой!

Глава 2

День новостей

Ночь я провела в обнимку с бессонницей и с прошлым, в голову лезли дурацкие мысли, которые, к великому сожалению, отказывались убираться прочь. Они хмыкали, посмеивались, переворачивались с боку на бок, переставляли с места на место слова, меняя смысл и без того хрупких предложений, и настойчиво требовали моего внимания. Я же старательно игнорировала все «почему?», «зачем?», «правда или неправда?» и то натягивала одеяло до подбородка, то раскрывалась.

Лиза села в машину и уехала. Мы не увидели Клима.

– Глупости, – шептала я, пытаясь отвлечься и заснуть. – Ерунда.

Но следом вспоминалась наша последняя встреча, зловещие слова бабушки: «Вон из моего дома, и чтобы я больше никогда тебя здесь не видела!» — и дьявольская улыбка Шелаева.

Он продолжал прекрасно жить, не вспоминая Эдиту Павловну и… меня. У него были дела поинтереснее, например шумные вечеринки и встречи с Елизаветой Акимовой. Я не могла не думать о том, что их связывает, и, конечно, воображение тянулось только в одну сторону…

– Не имеет значения. – Я вновь закрывала глаза и старалась дышать ровнее.

«Они уже целовались?..»

– Глупости.

«Конечно, целовались. Шелаев наверняка все… абсолютно все… делает в один день… в одну ночь…»

– Не имеет значения.

«Они вполне подходят друг другу. Холодная, высокомерная Лиза и жесткий, беспринципный, бездушный Клим. Отличная пара. Да». – Эта мысль принесла долгожданное успокоение, и в четыре утра я наконец заснула.

Как ни странно, к завтраку я не чувствовала себя разбитой или усталой: глаза не слипались, голова не гудела, никакой вялости в организме не наблюдалось. Правда, все перечисленное появилось мгновенно, стоило лишь увидеть Семена Германовича, завершающего трапезу в столовой. Дядя с жадностью доедал круассан, не обращая внимания на крошки, сыпавшиеся на его розовую рубашку и коричневый галстук. Слева лежала сложенная газета, справа стояли большая чашка с кофе и блюдце с маслом. Увидев меня, Семен Германович облизал губы, резко поднялся и указал на соседний стул.

– Садись, Настя, я за тобой с удовольствием поухаживаю.

Я вовсе не боялась дядю, хотя последнее время он настойчиво сокращал дистанцию между нами: больше не тратил время на витиеватые и натянутые рассказы о писателях, художниках, путешественниках и дальних странах, а тяжело смотрел, багровел и подходил ближе… Это задевало нервы и почему-то физически делало меня слабее, в такие моменты я привычно расправляла спину, вытягивалась в струну и превращалась в молчаливую особу, увлеченно считающую бесконечные секунды.

– Спасибо, я не голодна, я хотела… взять яблоко.

– Хорошо, что ты не учишься по субботам. – Семен Германович удовлетворенно кивнул, отодвинул стул и направился ко мне. Крошки, удобно устроившиеся на его животе, полетели вниз, привлекая внимание. – Ты устаешь, а это… хм… вредно. – Щеки дяди порозовели, он остановился в метре от меня и с важностью сцепил руки перед собой. – Думаю, тебе давно пора… хм… развеяться. Как ты на это смотришь? Эдита Павловна, на мой взгляд, заботится о тебе мало.

Я кинула взгляд на вазу с фруктами и, стараясь выглядеть равнодушной, ответила:

– Бабушка заботится обо мне достаточно, я благодарна ей за…

– Настя, я с тобой категорически не согласен, – с нажимом произнес дядя, приближаясь ко мне. – Ты еще ни разу не была за границей, а между тем… – Семен Германович медленно протянул руку и взял меня за локоть. Это обыкновенное движение и ответное ощущение неприязни, подкатившее к горлу, чуть не отбросили меня назад (так, должно быть, чувствовали себя несчастные жертвы во времена пыток инквизиции), я торопливо отошла к столу, взяла первое попавшееся яблоко и покосилась на спасительную дверь. – Настя, ты несправедлива ко мне. – Голос дяди покрылся тонкой коркой льда. – Ты неблагодарна, а между тем… Я повторяю, а между тем я готов заняться устройством твоей жизни и, поверь…

Бежать… Конечно же, я должна была спасаться бегством, потому что иначе спастись не представлялось возможным. К сожалению, я не умела растворяться в воздухе или телепортироваться на другой край земли (хоть в лес, хоть в пустыню).

«Если бы Эдита Павловна не уехала рано утром по магазинам, этого кошмара не случилось бы», – мелькнула досадная мысль, и я перебила Семена Германовича:

– Извините, мне нужно идти. Я тороплюсь.

– Настя, мне казалось, что мы только-только начали понимать друг друга…

– Извините, я тороплюсь.

Маленькие глазки дяди сузились и сверкнули, нос несколько раз дернулся, пальцы сжались в кулаки. Семен Германович бросил недобрый взгляд на часы, ослабил узел галстука и вытер ладонью пот, выступивший на лбу. Не дожидаясь большей реакции на свое «возмутительное поведение», я мгновенно покинула столовую, взлетела по лестнице на второй этаж и юркнула в комнату, где, к моей великой радости, пел на все лады мобильный телефон.

Нина Филипповна.

Я нажала кнопку, села на кровать и замерла, желая услышать родной голос. Голос, который обязательно прогонит гнетущий образ Семена Германовича Чердынцева, вызовет теплую улыбку и просто порадует.

– Настя, добрый день. Мы могли бы сегодня встретиться?

– Да, я совершенно свободна.

Увидев Нину Филипповну за столиком в кафе, я размякла и превратилась в белоснежное ватное облако, плывущее навстречу солнцу. Тетя светилась счастьем, и этот свет имел удивительное свойство – он буквально согревал все вокруг, укутывал и убаюкивал. Такой особенной Нину Филипповну сделала любовь ко Льву Александровичу Брилю и…

– Я жду ребенка, – донесся до моего размякшего сознания тихий голос тети. – Я жду ребенка. Господи… У меня будет ребенок…

– Что? – выдохнула я, опускаясь на стул.

– Я жду ребенка… – повторила Нина Филипповна, и в ее глазах заблестели слезы. – Мне сорок лет, то есть… Почти сорок… Будет через три года… Я не надеялась… Не с моим здоровьем… Но у меня будет ребенок… – Она замолчала и посмотрела на меня так выразительно и многострадально, что и мои глаза наполнились слезами, а душа сжалась до боли.

– Это… Это очень хорошо, – прошептала я, охрипнув от волнения. Слова в долю секунды рассыпались, потерялись, исчезли, стали совершенно не нужны. Робко протянув руку, я коснулась пальцев Нины Филипповны и осторожно сжала их, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. – Это очень хорошо, – уже громко и твердо произнесла я, улыбнулась и схватила из подставки две бумажные салфетки: одну дала Нине Филипповне, а другую оставила себе.

– Я бесконечно благодарна тебе за то, что ты рядом… Я не выдержала и позвонила Льву. Он в Питере… Бросил все дела и летит в Москву… Ты знаешь, – тетя вытерла вновь набежавшие слезы, – он так обрадовался… У него дрожал голос! Я никогда не думала, что у него может дрожать голос… Он же обрадовался, правда?

– Конечно! – Я чуть не затрясла Нину Филипповну от восторга, представляя огромного Бриля, преодолевающего расстояние от Питера до Москвы, шагающего через реки и озера. – Вы не волнуйтесь.

– Да, я не буду… Мне же теперь нельзя. – Нина Филипповна растерянно улыбнулась, сложила салфетку пополам и убрала за ухо прямую каштановую прядь. – Настя, я… Я как-то раньше не верила в чудеса, а теперь каждый день… – тетя покачала головой. – Все в жизни возможно, и очень часто случается то, чего уже и не ждешь, на что не надеешься. Ты обязательно, обязательно верь в чудеса.

– Я верю, – кивнула я и подперла щеку кулаком. Наверное, на моем лице отражалась наивысшая степень блаженства, потому что Нина Филипповна опять улыбнулась и погладила меня по руке.

– У меня будет ребенок… – в который раз повторила она и вдруг погрустнела. – Как мама? Как ее здоровье?

– Эдита Павловна чувствует себя хорошо. У нас все как всегда, – коротко ответила я, злясь на бабушку.

– Ты ей не говори…

– Я вообще никому не скажу.

– Спасибо, – Нина Филипповна посмотрела на папку меню, счастливо вздохнула и добавила: – Я теперь не буду пить кофе, только чай. С вареньем. Дети же любят сладкое.

Лев Александрович позвонил через час и сообщил о своем прилете. Он так громко говорил в трубку: «Где ты?! Никуда не уходи. Я сам приеду к тебе!» – что, сидя рядом с тетей, я слышала каждое слово. О, как мне хотелось остаться и увидеть их встречу, но я должна была уйти.

* * *

Последние два дня Эдита Павловна была не в духе. В такие периоды она выбирала темные наряды, надевала гораздо больше массивных украшений, становилась саркастичной и особо нетерпимой к чужим слабостям. Ее зелено-коричневые глаза сверкали, губы напоминали резко начертанную линию, морщины углублялись.

Когда бабушка спустилась к ужину в черном платье с траурными кружевами на манжетах, я поняла, что ее мрачное настроение достигло пика: сейчас кому-нибудь обязательно влетит, и, наверное, очень сильно. Правую руку Эдиты Павловны украшало кольцо с огромным огненным опалом – камень сиял, выдавая настроение своей хозяйки.

– Лера, не сутулься, – сухо произнесла бабушка, посмотрела на Кору и положила на тарелку несколько кусочков жареного мяса. – Анастасия, где ты пропадала днем? Будь так любезна, объясни, почему я должна тебя разыскивать?

– Я гуляла.

Эдита Павловна еле заметно кивнула, сощурилась, а затем принялась есть. Мне показалось, что она прочла мои мысли, и встреча с Ниной Филипповной уже не тайна.

– Бабушка, прошу тебя, – едко улыбнулась Лера, – не запрещай Насте гулять, а то она такая тощая и бледная…

– Помолчи, – резанула Эдита Павловна и добавила металлическим тоном: – Ужин окончен.

– Так быстро? – ровная, красивая бровь Коры изумленно приподнялась.

– Да.

– Но…

– И я никого не задерживаю. Кроме Анастасии, – пояснила бабушка.

Теперь стало ясно, кому следует трепетать от страха, покрываться холодным потом, прощаться с друзьями и близкими, торопливо искать ответ на вопрос «что же я натворила в этот раз?», нервно кусать губы и вспоминать всю свою жизнь. Мне!

– То есть мы остались без ужина, – иронично подытожила Кора, небрежно кидая льняную салфетку на стол. – Прекрасно… Надо было идти в ресторан с Семеном, там хоть и ожидалась серая публика, но, по крайней мере, я бы поела.

– Да, тебе не мешало бы проводить больше времени с мужем, – проигнорировав упрек, холодно ответила Эдита Павловна. Она медленно поднесла к губам бокал и сделала глоток воды. – Это определенно пошло бы на пользу вам обоим. Брак – труд, обоюдный и постоянный.

Кора поднялась из-за стола, разгладила мягкую ткань прямого бордового платья, отодвинула стул и неторопливо покинула столовую. Ее походка каким-то удивительным образом выражала раздражение и равнодушие одновременно – можно было понять и так, и этак.

Лера, состроив злобную гримасу, взяла два куска пирога, недовольно шмякнула их на тарелку и ушла, прихватив свою добычу. Ее походка просто и прямо демонстрировала максимальную ненависть ко мне. Но я к происходящему имела весьма косвенное отношение, потому что не знала, о чем хочет поговорить бабушка и чем она недовольна. Завидовать в данном случае мне мог только ненормальный…

Не обращая на меня внимания, Эдита Павловна продолжила ужин. Теперь ее лицо выражало спокойствие, но это была маска, под которой наверняка пряталась буря.

Вроде за мной не тянулся ворох провинностей… Или тянулся?.. Тим? Но мои отношения с ним никак не подходили под статью средней тяжести, это…

– Я знаю, что ты видишься с Ниной, – ровно произнесла бабушка, скользя взглядом по тарелкам с маленькими яркими закусками. – Нет, я не слежу за тобой, Анастасия. Мое знание обусловлено интуицией. Даже если бы я наложила запрет, в данном случае ты бы его непременно нарушила. – Губы Эдиты Павловны скривились в улыбку (я не смогла понять: торжествует бабушка по этому поводу или гневается). – Не так ли?

– Вы не накладывали запрет, – ответила я, опуская вилку на край тарелки.

– Но ты бы его нарушила?

– Да.

Эдита Павловна обожгла меня взглядом, а затем, подняв голову, отрывисто засмеялась. Этот смех нельзя было назвать едким, победным, гневным или радостным – он напоминал треск большого костра, близко к которому страшно подходить, но тянет и тянет… «Твоя бабушка монстр, честное слово, монстр», – вспомнились слова Симки.

Я смотрела на Эдиту Павловну, пытаясь угадать ее мысли, дурацкая дрожь застряла в коленках, и никак не удавалось ее прогнать. «Уходи, уходи, уходи…» Но она не уходила!

Меня не могли наказать за содеянное (запрета-то не было), да и я при необходимости обязательно бы встала на защиту Нины Филипповны, а не упала в обморок от страха. Особенно теперь, когда тетя ждала ребенка, но… Эдита Павловна умела пробираться в душу, и приходилось «держать дверь» крепко (двумя руками, вдобавок еще подпирая плечом), чтобы не впустить все злые силы дома Ланье… «Я не боюсь, я вообще бесстрашная», – подумала я и от собственной смелости чуть не улыбнулась.

Бабушка перестала смеяться. Откинувшись на высокую спинку стула, она замерла, превратившись в нерушимую седую гору, игнорирующую порывистые ветра: северные, южные, западные и восточные. Казалось, нет на земле силы, способной пошевелить хотя бы волос на голове Эдиты Павловны или заставить ее сдвинуть брови. Именно в этот момент я вдруг поняла, почему бабушка завела разговор о моих встречах с Ниной Филипповной и почему этот разговор для нее столь болезненный. Именно болезненный.

Она думала о дочери, имя которой теперь не произносила.

Постоянно думала.

Но гордыня не позволяла первой сделать шаг к примирению.

Накопилось…

Копилось, копилось и накопилось!

Она бы хотела… Бриль же хороший. Очень хороший! Умный, добрый и любит Нину Филипповну.

Да, бабушка бы хотела…

Но, несмотря на это, я не была уверена, что Эдита Павловна приняла бы протянутую руку дочери, скорее всего, из-за той же гордыни она бы высокомерно прошла мимо Нины Филипповны.

– Ты не ответила на мой вопрос, Анастасия.

– Я встречаюсь с Ниной Филипповной. Иногда мы пьем кофе в кафе и едим мороженое. – Я постаралась произнести фразы легко и просто и могла вполне гордиться собой: слова легли как нужно. О, как же хорошо я почувствовала себя! Ни один мускул не дрогнул на лице, и коленки наконец-то перестали дрожать.

– Это все, о чем я хотела поговорить с тобой. – Эдита Павловна поднялась, поправила кольцо и неторопливо, привычно-царственно покинула столовую. Настроение бабушки значительно улучшилось. Каждый шаг звучал уверенно и гулко, точно сама королева шла по мостовой.

– Все остались живы, – подвела я итог и вынула из заднего кармана джинсов мобильный телефон.

Эдита Павловна не запретила встречаться с Ниной Филипповной, не проткнула меня огненной молнией, не поинтересовалась жизнью своей дочери, не произнесла ни одного лишнего слова… Словно и не было нашего с ней разговора.

Но он был, и я чувствовала себя обязанной сообщить об этом Брилю.

«Теперь мы с ним вдвойне должны заботиться о здоровье и душевном покое Нины Филипповны. Кто же еще, если не мы?»

Я вновь улыбнулась и набрала номер Льва Александровича.

– Добрый день.

– Настя, здравствуй. Рад тебя слышать, – голос Бриля гремел от счастья. – Надеюсь, у тебя все хорошо. Ты редко мне звонишь.

– М-м… я вот… просто так.

– Отлично. А теперь быстренько говори, что стряслось.

Льва Александровича никогда не удавалось обмануть, и это мне даже нравилось. Перед ним я ощущала себя прозрачной стекляшкой, которую он крутит-вертит, то и дело поднося к свету настольной лампы. «Тэкс, тэкс, Анастасия… Собираемся соврать?»

– Ничего особенного… – протянула я, глядя на потолок. Кажется, я опять «немножко предавала» дом Ланье. Клим Шелаев наверняка пожал бы мне руку, хлопнул по плечу и сказал: «Какая же ты молодец, Настя!» Нет, он посмотрел бы на меня – долго, многозначительно – и сказал: «Иди и порадуй чем-нибудь любимую бабушку уже сегодня». – Вы улетали в Питер, а там плохие погодные условия, – начала я отчаянную и неравную борьбу с Климом Шелаевым.

– Ты хочешь узнать, без проблем ли я вернулся в Москву? – с нескрываемой иронией спросил Бриль. Видимо, он уже раздробил меня на клетки и изучал под микроскопом.

– Да, – сообщила я, понимая глупость своего положения, и, ковырнув вилкой кусочек остывшей картошки, проигнорировав черный образ Клима, наконец-то сказала: – Сегодня Эдита Павловна первый раз за прошедшие месяцы спросила про Нину Филипповну. То есть заговорила о ней… Вы думаете, бабушка собирается помириться?

В груди дернулась неведомая ниточка – дуэль с Шелаевым оказалась слишком короткой, я не успела получить от нее удовольствия, наоборот, во рту появился горький привкус разочарования.

– Вряд ли, – ответил Лев Александрович, – но иногда на земле случаются чудеса. Ты веришь в них?

– Да. – Я улыбнулась, вспоминая недавний разговор с тетей. – Мне хочется, чтобы Нина Филипповна не волновалась, только не знаю, как это сделать, потому и позвонила.

– Спасибо. Хорошая ты девчонка, Настя, – с благодарным вздохом ответил Бриль, а затем прогремел: – Но погоришь на своей доброте – это точно!

Мы долго смеялись, потом попрощались, и я бодро направилась к себе в комнату. События дня никак не хотели успокаиваться в душе, и я собиралась хорошенько подумать о счастье Нины Филипповны, о планах и чувствах Эдиты Павловны, о Тиме. Закрыв окно, я легла на кровать и предалась размышлениям и мечтам.

Интересно, как примет бабушка новость о том, что у нее скоро появится еще одна внучка или внук? Непредсказуемо… Лера, конечно, взбесится – верный прогноз! Она мечтает, чтобы всеобщее внимание было сосредоточено только на ней… Пожалуй, я единственный человек в доме, готовый порадоваться за Нину Филипповну. Увы.

Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнула. На пороге стояла Лера, вид ее говорил о том, что случилась катастрофа, равной которой не было и не будет никогда. Моя двоюродная сестра находилась в состоянии обиды, растерянности, вселенского возмущения и явно собиралась разорвать кого-нибудь в клочья. Даже волосы на макушке у Леры приподнялись.

– Я все выяснила. Они встречаются – Клим и Лизка! – выпалив эту новость, она плотно закрыла дверь и принялась расхаживать по ковру туда-сюда, то размахивая руками, то скрещивая их на груди. – Уже месяц! Шелаев везде сопровождает Лизку, забирает со всех вечеринок, и одно доверенное лицо, – Лера скривилась, – сообщило мне, что помолвка не за горами! Отец Акимовой в отличных отношениях с Климом, мамаша у нее вообще расчетливая гадюка, а значит… Значит, все самое худшее обязательно случится! Я этого не переживу, понимаешь? – Лера нервно убрала от лица волосы и теперь уперла руки в бока. – Только не говори, что тебе все равно!

Я откинула плед, подтянула ноги и села. Острые фразы Леры все глубже и глубже проникали в меня. Да, они наталкивались на каменные преграды, но заслоны почти мгновенно покрывались трещинами и рассыпались в пыль.

– Мне все равно, – услышала я свой голос.

– Почему, почему самый лучший мужчина на свете должен достаться этой смазливой дуре?! – пропустив мимо ушей мой ответ, взвилась Лера. – Нет, я отказываюсь в это верить! Но самое ужасное, что Клима уже месяц не видели ни с одной другой женщиной… Черт, это говорит о многом! Нет, я не верю. Тысячу раз не верю!

Шелаев никогда не оказывал знаки внимания Лере, и она не могла ревновать. Но ревновала. Яростно. И еще ей было трудно пережить, что такой «приз» достался именно «ненавистной Лизке Акимовой» – красивой, надменной, сводящей с ума многих мужчин.

Сунув ноги в тапочки, я прислушалась к стуку дождя за окном, проигнорировала стук собственного сердца и сказала:

– Думаю, они очень подходят друг другу.

– Что? – Лера сфокусировала взгляд на мне. – Ты сошла с ума? Клим… он… он… он необыкновенный, и я хочу его. Ясно?

– Да. – Я даже кивнула, чтобы не осталось никаких сомнений в моей способности что-либо понимать, особенно если объяснили столь доходчиво. Посмотрев на зеркальную дверь шкафа, я вдруг увидела высокую худощавую фигуру Клима, а рядом – Елизавету Акимову. И, конечно, она была хороша, иначе ее представить просто невозможно.

– Почему Акимовой так повезло? Объясни! Между прочим, Лизка не настолько уж красивая, просто размалеванная и… и… Скажи честно, ты веришь, будто между ними что-то есть? Они поженятся?

– Это возможно, – быстро вынесла я приговор, в ответ последовал отчаянный и протяжный стон Леры.

Глава 3

На войне как на войне

Вернувшись утром с покупками, Тим по просьбе Эдиты Павловны сделал несколько звонков и скрылся за дверью библиотеки. Я сидела на первом этаже, на диванчике возле окна, отчаянно борясь с желанием отправиться следом. Но мне оставалось лишь вдохновенно представлять, как Тим проходит мимо журнального столика, уверенно шагает вдоль книжных полок, бросает теплый взгляд в сторону нашего тайного места, возможно, улыбается и непременно думает обо мне. К сожалению, воскресенье – слишком опасный день для наших встреч, хотя унылое настроение настойчиво толкало меня к немедленному нарушению запретов. Бесспорно, все и всегда становилось лучше, когда я прижималась к Тиму…

Он вышел из библиотеки, подмигнул мне и понес толстенную книгу в комнату Эдиты Павловны. Я нетерпеливо побарабанила пальцами по подлокотнику и стала гадать, кто повезет нас с бабушкой к Брилю? Но пока ясности в этом вопросе не было. Чтобы ускорить время, я принялась вспоминать последнее строго засекреченное свидание, и уже через полминуты три продолжительных вздоха вырвалось из моей груди.

«Если посмотреть на Тима, то, наверное, не скажешь, что он может быть не просто нежным, а очень нежным, но он бывает таким, и эти моменты я бы назвала… м-м-м… особенно волнительными. Да, именно так! Остается только жалеть, что частых встреч мы себе позволить не можем».

Через пять минут Тим уже спускался по лестнице.

– Сейчас я повезу вас в клинику, – сказал он, подошел ближе и добавил: – Давай вечером куда-нибудь смотаемся, я тебя сто лет не обнимал.

– Тише, – прошипела я, умирая от страха и счастья.

– Я возьму машину Коры и подхвачу тебя около метро. Договорились?

– Хорошо, но я спрячусь за рекламный щит.

– Бессмысленная затея, – улыбнулся Тим, – твои дрожащие заячьи уши все равно будет видно.

Я состроила страшную гримасу, встала, торопливо сказала «договорились» и, нарочно копируя царственную походку бабушки, доплыла до двери. «Вечером у меня свидание… Отлично… Отлично… А заячьих ушей у меня вовсе нет!»

У Эдиты Павловны несколько дней болел левый бок, в связи с чем она собиралась в клинику к Брилю, где ей должны были сделать УЗИ почек. Я подозревала, что подобных обследований бабушка побаивается, именно потому она решила взять меня с собой. «Неизвестно, что эти эскулапы у меня обнаружат, – резко сказала Эдита Павловна Коре после завтрака. – Я не люблю, когда кто-то знает больше меня».

На заднем сиденье я специально устроилась так, чтобы переглядываться с Тимом в зеркале заднего вида. Он смотрел на меня, я на него, и настроение медленно, но верно тянулось к солнцу. Вчерашний разговор с Лерой эхом отдавался в груди, однако я игнорировала почти все образы и фразы. «Скажи честно, ты веришь, будто между ними что-то есть? Они поженятся?» Чем дальше, тем больше я верила в это, потому что рядом с Климом невозможно было представить… нормальную женщину. Только холодную и обязательно очень красивую статую, глядящую на окружающих свысока. Елизавету Акимову.

Но, с другой стороны, разве ему будет с ней интересно? А если он умрет от скуки на второй день после свадьбы?..

«Хватит думать о Шелаеве!» – одернула я себя и почувствовала, как его персона отходит на второй план, растворяется в воздухе, оставляя после себя черные клубы дыма. Это нормально, демонам положено исчезать именно так.

Тим остался в машине, а мы с Эдитой Павловной поднялись на второй этаж.

– Двести третий кабинет. Вот он, – недовольно произнесла бабушка, перекладывая сумку в другую руку. – Лев мог бы и встретить меня, но, конечно, он слишком занят своими… пациентами, – уголки губ Эдиты Павловны презрительно опустились вниз.

Я не сомневалась, Брилю обязательно влетит за «невнимание». Но странно, бабушка не набрала номер Льва Александровича и не потребовала его присутствия. Сдвинув брови, она решительно нажала на серебристую ручку белоснежной двери и вошла в кабинет. Эдита Павловна умела справляться и с волнением, и со страхом, и с нервами.

Во мне сразу поселилась уверенность, что ничего плохого не обнаружат, позже Лев Александрович или другой врач назначит какие-нибудь таблетки, и уже через неделю бабушка забудет о боли в левом боку. Я совершенно не могла представить Эдиту Павловну на больничной койке, даже домашний постельный режим для нее казался невероятным и невозможным.

Послонявшись немного по этажу, изучив пару информационных плакатов, я поболтала с Тимом по мобильному телефону и направилась обратно к двести третьему кабинету. Но уже через несколько шагов почувствовала странную слабость в ногах, в голове гулким эхом зазвучали неразборчивые фразы, в душе задергалась огненная ниточка… Я резко остановилась посреди коридора и принялась неотрывно смотреть вперед, будто именно оттуда, из-за угла, могло появиться объяснение этому странному состоянию.

«Наверное, мне тоже необходимо обследоваться… МРТ головного мозга – это то, что нужно!»

Я не услышала его шагов. Я угадала их.

Шаг. Еще. И еще. И еще…

Уверенно. Спокойно. Легко.

Из-за угла появился Клим Шелаев, и где-то там, наверху, на небе, за белыми ватными облаками, кто-то сначала потушил свет, а затем включил его ярче, так, что заболели глаза.

Враг семьи Ланье шел мне навстречу. «Кажется, я не видела его тысячу лет…» И звучала барабанная дробь, и замирало вокруг все живое, и я не могла найти в душе хотя бы одну каплю равнодушия, которая позволила бы мне отвернуться… Или хотя бы сдвинуться с места.

Клим ничуть не изменился: все та же циничная насмешка на губах, цепкий взгляд, та же походка и наверняка те же острые, как бритва, мысли. «Кажется, я не видела его тысячу лет…»

Приблизительно в конце сентября я перестала представлять, какой будет наша встреча (рано или поздно она должна случиться)… Или в октябре?..

– Здравствуй, – Клим остановился в метре от меня и прищурился, ожидая ответа. Но я молчала. – Здравствуй, Анастасия. Здравствуй, душа моя, – последние слова он произнес с улыбкой, которую я не смогла бы назвать ледяной или едкой. Но и мягкой, доброй и теплой она не была.

– Здравствуйте, – ровно произнесла я, словно между нами не лежали долгие месяцы разлуки. Подумаешь, Клим Шелаев… Я давно забыла о нем!

– Ты же не забыла обо мне, правда?

– Ошибаетесь.

– Ты вспоминала меня каждый день, не так ли?

– Вы с ума сошли? – Я удивленно приподняла брови и выдала мимолетную, но весьма ядовитую улыбку.

– Ты дрожишь.

– Нет.

– Да. – Клим ответно улыбнулся и повернул голову в сторону двести третьего кабинета. – Сколько у нас минут? – спросил он так, будто мы были заодно и собирались обчистить банк.

– Боитесь? – в ответ спросила я, стараясь понять, действительно ли дрожу, но когда под ногами горит и трясется земля, то… Тогда вообще ничего понять невозможно.

– Нет, просто хочу все успеть. – Клим вздохнул и смерил меня тяжелым взглядом с головы до ног. Мы оба замерли, смотря друг другу в глаза. – Анастасия… Ты прекрасна. Смущена и прекрасна. – Его голос стал наполняться игрой, той самой – привычной, постоянной, непонятной, острой, обжигающей, ледяной. Я поняла, что действительно дрожу (к великому сожалению!), убрала руки за спину и сжала кулаки. – Все же я могу гордиться своей силой воли: столько дней без тебя… Но, с другой стороны, это непростительная ошибка.

Клим сделал еще шаг, и его настроение резко изменилось. Щека дернулась, по лицу пробежала тень, губы стали тоньше, взгляд жестче. Я мгновенно почувствовала слабость, она накрыла меня с головой, качнула, болью отозвалась в животе и поползла вверх – к сердцу. Опять показалось, что свет выключили, а затем включили. Теперь Шелаев улыбнулся устало, будто наконец получил то, за чем пришел.

– Эдита Павловна уже давно в этом кабинете, – нарочно напомнила я.

– Неужели? И она может выйти в любой момент?

– Да, представьте себе.

– Как же я не подумал об этом раньше… А если мне сесть и подождать Старуху? Вдруг она будет так же рада меня видеть, как и ты?

– Я не рада.

Клим подошел к одному из стульев, сел и нагло положил ногу на ногу.

– Иди ко мне. Расскажи, как проходит учеба, как поживает Сима, чем ты занимаешься вечерами.

«Эдита Павловна сейчас выйдет… Вот сейчас… Еще пара секунд или минута… И что будет? Бабушка испепелит Шелаева взглядом, разорвет в клочья… И меня заодно… Нет… Нельзя предугадать… невозможно!» – мысли полетели стрелами одна за другой, но потом остановились и на короткое мгновение замерли.

«Расскажи, как проходит учеба, как поживает Сима, чем ты занимаешься вечерами».

Я внимательно посмотрела на Шелаева и интуитивно поняла, что он знает, как я учусь, как обстоят дела у Симки и ему даже известно, что я ем на завтрак, обед и ужин. У Клима было слишком насмешливое выражение лица, а в глазах танцевали с бубнами и балалайками маленькие, весьма довольные собой чертики.

– Вы… – Напряжение, сковавшее тело, отхлынуло, я ослабла, безвольно опустила руки и почувствовала необъяснимое тепло в груди. Необъяснимое, потому что рядом с таким человеком испытывать что-то приятное категорически нельзя – это противоречит всем законам природы, законам математики, физики и химии. Это противоречит абсолютно всему!

Наши взгляды вновь встретились. Клим резко поднялся, быстро подошел ко мне и ровно произнес:

– Анастасия, ты же не думала, что я исчезну из твоей жизни? – Он коснулся моего запястья, затем взметнул руку вверх и осторожно прижал ладонь к моей щеке, от которой тут же отхлынули и кровь, и жизнь. – Я не уйду, пока ты не скажешь, что скучала по мне так же сильно, как и я по тебе.

Серебристая ручка двери двести третьего кабинета лязгнула и опустилась вниз, раздался отдаленный голос бабушки, а затем бас врача. Шуршание, и ручка вернулась в прежнее положение, голоса стихли…

Мое тело пробил такой разряд тока, что еще секунда, и я бы рассыпалась в пепел, от меня бы осталась лишь серая горстка на полу!

Шелаев не дрогнул, не обернулся, не сделал ни одного движения, лишь коротко и еле слышно вздохнул. Пожалуй, это был вздох недовольства и досады. Так, наверное, раздражается хищник, если кто-то мешает ему хорошенько сосредоточиться на добыче и получить свое.

Поборов острое желание вцепиться в Клима, чтобы украсть вот эту самую уверенность, гигантскую внутреннюю силу и даже насмешку, я сделала шаг назад и вздернула нос.

– Уходите.

– Ты скучала?

– Нет.

– Ты скучала?

– Нет.

– Тогда я не уйду. – Клим улыбнулся и развел руками, мол, ну что тебе стоит, скажи «да», и ты спасешь меня от гнева Эдиты Павловны. Делов-то!

Елизавета Акимова. Именно о ней подумала я в этот момент… Нет… Я думала о ней уже минут пять, но не признавалась себе в этом. Шелаев проводит время с Лизой, наверняка собирается сделать ее своей женой и продолжает мстить Ланье, используя меня. Отлично… Стоит ли удивляться? Пожалуй, нет.

В который раз, осознав коварство этого человека, я ожидала обязательного и немедленного приступа злости, я даже напряглась и сжала губы (приготовилась к лавине гневного чувства), но сначала, как ни странно, меня захлестнула боль, а уж потом, топя все, что попадалось на пути, появилась ярость.

«Кажется, я не видела его тысячу лет… Еще бы столько же не видеть!»

– Оставайтесь, – с усмешкой произнесла я, и это слово, превратившись в ледышку, упало на пол и разлетелось на тысячу треугольных осколков.

– Но твоя бабушка сейчас выйдет из кабинета, увидит меня рядом с тобой и расстроится… Да, очень расстроится, – продолжая мягко улыбаться, ответил Клим, – и, возможно… м-м… разорит меня.

Это было в силах Эдиты Павловны, но Шелаев никогда ничего не делает просто так, все у него продумано. И мне нужно было в считаные секунды понять, почему он рискует, что может спасти его на сей раз? Хотя… Разве он когда-нибудь боялся Эдиту Павловну? Нет. Никогда. Он всегда ходил по острию ножа и получал от этого свое обычное дьявольское удовольствие.

– Бабушка запретила вам появляться в нашем доме, но она ничего не говорила о клинике Льва Александровича Бриля. Вы не рискуете.

– Анастасия, – укоризненно протянул Клим. – Я готов подойти к тебе и обнять, и могу так стоять целую вечность, пока не откроется эта чертова дверь. Вдыхать аромат твоих волос, гладить по голове, целовать… Иди ко мне. Я не просто соскучился, я почти уже умер без тебя. Кто бы знал, как я устал смотреть на тебя издалека…

«Что-то очень много мужчин последнее время смотрит на меня издалека», – с весомой долей сарказма подумала я, вспоминая широкоплечего незнакомца из ресторана «Берег». Я была готова уцепиться за что угодно, только бы не впитывать в себя слова Шелаева. Нет, я не собиралась ему верить! И до его лживых чувств мне не было никакого дела! Но иногда (или всегда?) он обладал необъяснимой гипнотической силой, лишающей меня способности здраво соображать. Почему, почему для своих игр Клим выбрал не Леру? Она, по крайней мере, была бы счастлива получать его внимание и даже гордилась бы этим! Сколько раз я задавала себе такой вопрос?

Елизавета Акимова. Разве вы, Клим, не вдыхаете аромат ее волос, не гладите по голове? Не целуете?.. А? Как видите, я знаю гораздо больше, чем вы думаете…

Слова и чувства смешались, и это отчего-то принесло облегчение, вернее, освобождение. Совершив рывок, я буквально вырвалась из прочной паутины Шелаева, которую он умело плел из обмана, наглости, вероломства и многого другого. Дышать стало тяжелее, может, оттого я прижала руку к груди и поймала биение собственного сердца: «бубух-бубух-бубух!»

Мы смотрели друг на друга, и казалось, будто остановилось время и дверь двести третьего кабинета никогда не откроется, а мы очень скоро потеряем способность двигаться, на веки вечные превратившись в камень.

Я сделала слабую попытку усмирить воображение, но оно умело рисовало все новые и новые картины и…

– Настя, ты здесь? Рада тебя видеть. Клим, добрый день, – раздался голос Нины Филипповны.

Я обернулась и увидела свою тетю. Прямое бежевое платье в тонкую коричневую полоску ей очень шло, делая фигуру Нины Филипповны еще стройнее.

Наверное, разрешить эту ситуацию мог только ангел, и он появился…

– Здравствуй, Нина, – тепло произнес Шелаев и кивнул, подчеркивая приветствие. Его глаза засияли совсем другим огнем (я поймала целых три искры доброты!), губы дрогнули, и внешность мгновенно утратила все хищные черты. Передо мной стоял высокий, худощавый, интеллигентный мужчина, готовый в любой день и час победить в конкурсе на самого положительного принца столетия!

Нина Филипповна улыбнулась, бросила короткий взгляд на дверь кабинета, быстро оценила ситуацию, взяла Шелаева под руку и ровно произнесла:

– Клим, пожалуйста, проводи меня к мужу. И расскажи, как поживаешь, я не видела тебя дней десять. Или больше?

Если бы Эдита Павловна вышла из кабинета в эту секунду, то лечить, наверное, потом пришлось бы всех… Но бабушка появилась спустя пять минут, когда уже простыл след и ее злейшего и одновременно любимого врага, и «беглой, непокорной» дочери.

– Ты почему такая бледная? – сухо спросила Эдита Павловна, внимательно посмотрев на меня.

– Волновалась за вас, – соврала я, не моргнув глазом. – Все в порядке?

– Да, но теперь нужно идти в триста восемнадцатый кабинет. Не удивлюсь, если окажется, что Бриль специально гоняет меня по этажам. – Бабушка негодующе фыркнула, однако по тону голоса я поняла, что она вовсе так не считает.

Поднимаясь на третий этаж, я думала о Шелаеве и пыталась объяснить необъяснимое. Мне очень хотелось знать, случайно он оказался сегодня в клинике Бриля или нет. С одной стороны, слово «случайно» не может существовать рядом с Климом, с другой – в жизни бывают всякие совпадения… Мог ли Шелаев приехать специально ради встречи со мной (ну, чтобы выбить меня из колеи в очередной раз)? «Достаточно. Сколько можно о нем думать?» Но передо мной постоянно маячил образ Клима, и отмахнуться, превратить его в черные клубы дыма не получалось. Пожалуй, я должна была признать, что уже давно так не нервничала. Приблизительно три месяца… «Здравствуй, Анастасия. Здравствуй, душа моя».

Я не успела хорошенько разозлиться. Выйдя из лифта, Эдита Павловна резко остановилась, что нарушило плавность нашей торжественной процессии и через секунду повергло меня в холодный шок.

Около окна стояла Нина Филипповна, сосредоточенно изучая какую-то бумагу, пестрящую мелким текстом. Чтение явно увлекало тетю, но она все же заметила нас, опустила листок и выпрямилась, точно желала сказать: «Да, это я, и я по-прежнему счастлива».

Вот они и встретились…

Не увидев поблизости Шелаева, я вздохнула с облегчением и замерла, гадая, что будет дальше.

Эдита Павловна могла кивнуть, поздороваться, подойти, сделать хотя бы знак Нине Филипповне, но, увы, приподняв голову, она важно продолжила путь, показывая тем самым, что прощать свою дочь не намерена. Или что той для прощения нужно сделать очень много первых шагов, и, вероятно, тогда…

Я поймала взгляд Нины Филипповны и увидела, как ее рука плавно легла на живот, точно защищала малыша от любого огорчения. «Ничего, ничего…» – будто говорила моя тетя, оставаясь внешне спокойной.

* * *

С Тимом мы договорились встретиться в семь, но я специально приехала к метро на полчаса раньше и спряталась за рекламный щит. Ноябрь вступал в свои права, к вечеру значительно похолодало, и непреодолимо хотелось промерзнуть до костей…

Я намеренно не стала одеваться тепло, давая возможность ветру и холоду почти беспрепятственно добраться до моего тощего тела и сжать его в ледяных тисках. Казалось, только так я смогу перечеркнуть мучительное волнение в душе. Каким же счастьем потом будет забраться в теплую машину и утонуть в объятиях Тима! Почувствовать себя уютно и легко, позабыть собственную фамилию Ланье, распрощаться с вечной мерзлотой и расслабленно улыбнуться. Мне наконец-то станет хорошо и не придется ни с кем воевать…

Я прочла все объявления, наклеенные поверх афиши, прогулялась до маленького продуктового магазинчика, позвонила Симке и рассказала о Шелаеве, а затем вернулась к метро.

Что будет дальше?

Чего мне ждать и к чему готовиться?

«Вряд ли он опять пропадет на долгое время, ты же сама говорила, что Клим никогда не повторяется. И я уверена на двести процентов: тебя в покое Шелаев не оставит. Ты… ну-у-у… Ты – это ты! – весело сообщила Симка и добавила: – Мужайся».

Я и мужалась. Практически из последних сил. И думала о портрете своей мамы, находящемся в руках Шелаева… Украсть бы как-нибудь… Стащить под покровом ночи или нагло днем… Пожалуй, в возвращении Клима есть один большой плюс: у меня появляется шанс (весьма бледный и худосочный) заполучить портрет. Да. Точно. Непременно. Во что бы то ни стало!

«Я не просто соскучился, я почти уже умер без тебя. Кто бы знал, как я устал смотреть на тебя издалека…»

– Рассказывайте о своих скучаниях Лизе Акимовой, – едко усмехнулась я, – она обязательно вам поверит.

Холод наконец-то добрался до костей, и я испытала короткий приступ радости. Поправив на плече ремешок сумки, скрестив руки на груди, я улыбнулась – сейчас приедет Тим, и мы опять своруем у судьбы несколько часов… любви. И пусть Эдита Павловна строит свои многоуровневые планы, и пусть надо мной кружат вороны, и пусть впереди сплошная неизвестность! Собственно, мне не привыкать, последние годы моя жизнь выглядит именно так. И я знаю, как важно, когда рядом есть близкий человек, перед которым не нужно притворяться, который принимает тебя такой, какая ты есть. С отмороженным носом и с гремящими ребрами!

Сдержав очередную улыбку, я отругала себя за то, что не надела свитер, и принялась пританцовывать на месте. Этот бодрый ритуальный танец можно было смело посвятить Климу Шелаеву и всем его помощникам-чертям.

– Замерзла? – спросил Тим, когда я юркнула в машину Коры.

– Совсем чуть-чуть.

– Пожалуй, я теперь буду проверять, в чем ты выходишь из дома. У тебя же есть теплая куртка.

Забота Тима приятной щекоткой отозвалась в груди, я виновато заерзала в кресле, выдала глубокомысленное «э-э» и вновь расплылась в улыбке.

– У меня нет слов, чтобы объяснить тебе, как я счастлива!

– Ты сейчас умело ушла от моего праведного гнева, – Тим тоже улыбнулся, притянул меня к себе и поцеловал. Мир начал стремительно уменьшаться, пока не свернулся до размеров машины Коры. Мир с этой секунды принадлежал только нам… – Куда поедем, замороженная принцесса? – спросил Тим, убирая с моего лица прядь волос.

– Все равно. Абсолютно все равно. Но я не хочу в кино и кафе. Может, просто покатаемся по улицам, а потом где-нибудь притормозим и поболтаем?

– Слушаюсь и повинуюсь.

Но кататься по городу мы быстро передумали, уже около парка я попросила остановиться, и Тим притормозил возле высокой кованой ограды и утопающих в свете фонаря деревьев. Он сбегал в кофейню, принес два больших стаканчика с кофе и два золотистых круассана, накормил меня, напоил, сказал тысячу ласковых слов, а потом опять отправился в кофейню и принес мороженое (я уже согрелась и, как капризная принцесса, попросила чего-нибудь ванильного и клубничного). Мы устроились на заднем сиденье и разговаривали о всякой ерунде, без сомнения, это было одно из лучших наших свиданий. Впрочем, я так думала после каждой встречи.

– Невозможно скучаю по тебе. Всегда, – сказал Тим и поцеловал меня в висок.

Он обнимал меня, гладил по плечу, то прижимал, то отпускал… Вот оно – счастье! Рядом.

– Ты бессовестно украл мои слова.

– Вообще-то хорошо, что под ветровку ты надела только футболку, так добраться до тебя гораздо проще. – Его рука забралась под мою футболку, и я засмеялась, прижимаясь к нему еще теснее.

Коснувшись щеки Тима, я мысленно попросила судьбу дать нам побольше времени, чтобы накопить сил и чувств, а уж потом… Да, мы остро нуждались во времени, в мире, сжатом лишь до «ты и я», и во многом-многом другом. Большом и светлом. Тихом и нежном. Уверенном и постоянном. Да!

Мои щеки порозовели, и я закрыла глаза, вспоминая наши редкие часы близости – все подряд. В жизни всегда есть место чему-то прекрасному и волшебному, даже если кругом натянуты красные ленты «запрещено, запрещено, запрещено…», даже если над головой висит огромная лупа, следящая за каждым движением и взглядом, даже если «нельзя» в миллион раз больше, чем «можно»…

– Я приду к тебе ночью, – уткнувшись мне в шею, сказал Тим.

– Нет! – воскликнула я, немедленно возвращаясь с небес на землю. – Мы же договаривались…

– Обещаю быть самым осторожным привидением на свете и не обращать внимания на твои трясущиеся заячьи уши. На самые лучшие заячьи уши на свете.

– Очень смешно, – нарочно фыркнула я и надулась.

– Тогда приходи ты ко мне в гости. – Тим улыбнулся и добавил: – Почитаем книги, посмотрим телевизор, обсудим последние политические события… Если хочешь, польем цветы на подоконнике. Я еще успею их купить и расставить.

Через секунду мы уже смеялись вдвоем. Я вовсе не собиралась трусить, искренне желая подняться по ступенькам на третий этаж и открыть дверь комнаты Тима… Но мне так нравилось, когда он звал меня, шутил, делал все, чтобы я успокоилась и расслабилась, и я с удовольствием тянула время до своего непременного «да».

– Ладно. Завтра, – решительно пообещала я, когда мы перестали хохотать.

Глава 4,

в которой случается то, что и должно было когда-то произойти…

Симка смотрела на меня иронично и пытливо. Она, видимо, уже устала задавать вопросы и теперь с удовольствием наблюдала за моим смятением. С одной стороны, я бы еще поговорила о Тиме, с другой – душа требовала томительной тишины и нескольких протяжных вздохов.

– Я бы тоже хотела влюбиться, – наконец сказала Симка. – Но, думаю, серьезного чувства в моей жизни не будет. Я слишком разборчивая и независимая.

– Будет, никуда ты не денешься, – весело пообещала я.

Мы опять застряли около библиотеки, но на этот раз не из-за книг – просто за выходные соскучились по болтовне и теперь наверстывали упущенное. В узких джинсах, широком «мужском» свитере, с зачесанными назад короткими волосами и с легким макияжем Симка выглядела очень стильно, мне казалось, что каждый мужчина, пройдя мимо, должен обязательно обернуться, а затем либо споткнуться, потерять равновесие и грохнуться на пол, либо врезаться в какую-нибудь колонну или дверь.

Мобильный телефон запел, и я торопливо вынула его из сумки – звонил Максим Матвеев.

– Добрый день, Анастасия.

– Здравствуйте.

– Эдита Павловна попросила меня забрать вас из университета, как вы на это смотрите?

Мы оба понимали, куда ветер дует, но с некоторых пор это не мешало нам дружески общаться (условия игры для нашего удобства были оговорены и приняты). Мне нравилось, что я обхитрила бабушку и заодно получила отличную гарантию: пока Максим Матвеев рядом, мне не станут подбирать и подсовывать других мужчин.

– Весьма положительно, – ответила я с улыбкой. – Лекции закончились, но я подзадержалась здесь немного…

– Я могу приехать через двадцать минут.

– Договорились.

Взяв куртки в гардеробе, мы с Симкой вышли на улицу и устроились на зеленой скамейке неподалеку от проезжей части. За спиной тянулись кусты, наполовину потерявшие листву, слева возвышался университет, а сразу перед нами располагался небольшой фонтан, выключенный в связи с похолоданием. Матвеев действительно приехал довольно быстро, припарковался и вышел из машины, не надев куртку, которая, наверное, осталась лежать на пассажирском сиденье. Его вид был, как всегда, безупречен, и я задержала на Максиме взгляд, любуясь его голливудской красотой. Мне нравились и его спокойная, уверенная походка, и идеальный костюм цвета маренго, и белая рубашка, и длинный серый шарф, смягчающий официальность. Русые волосы, ямочка на подбородке, голубые глаза… «По крайней мере, Эдита Павловна выбрала для меня очень красивого мужчину», – развеселилась я, поднимаясь со скамейки.

– Вы же меня подбросите? – Симка вынула руки из карманов. – Зря я, что ли, тут мерзла? – Она широко улыбнулась, встала и подхватила свою любимую пузатую сумку из джинсы.

– Конечно.

– Да, он не старый, – немного тише, наклонив голову набок, произнесла Симка. – Ты говорила, ему тридцать семь или тридцать восемь? Хорошо выглядит, наши девчонки влюбились бы в него по уши.

Я поняла, что Симка вспомнила момент знакомства с Матвеевым, тогда его возраст показался ей древним, она даже говорила, что он мне в отцы годится.

Максим подошел и сдержанно поздоровался. Несмотря на ноябрьскую прохладу он вовсе не торопился к машине.

– Вы подвезете Симу? – спросила я, ловя ощущение неловкости, не имеющей какого-либо объяснения. Память отбросила меня назад, и я вспомнила разговор Эдиты Павловны с Матвеевым. Огромный украшенный цветами зал, столы, накрытые скатертями, высокие бокалы с шампанским, официанты с подносами, тонкие белые свечи, плавная музыка…

«– Лера увлечена Павлом Акимовым, боюсь, скоро внучки покинут меня. Они молоды и красивы.

– Надеюсь, я никого не обижу, но восемнадцать лет – не лучший возраст для замужества. Если бы у меня была дочь, я бы посоветовал ей не торопиться и получше разобраться и в жизни, и в собственных чувствах. Да, у меня вполне уже могла бы быть взрослая дочь, которой я бы дал такой совет».

– Непременно, – ответил Матвеев и кивнул.

– А потом меня.

– Это тоже – непременно, – он коротко улыбнулся.

– Я живу далеко, и вы потратите целую кучу бензина, – весело сообщила Симка. – Не жалко?

– Нет. – Матвеев указал на машину, добавил «прошу вас», спросил адрес и пропустил нас вперед.

Мы устроились на заднем сиденье, расстегнули куртки и автоматически переглянулись. Симка пожала плечами и многозначительно подняла брови, будто хотела что-то сказать, но я не смогла угадать ее мысли.

– Сегодня прохладно, – произнесла она и посмотрела на Матвеева.

– Да, – ответил он.

Симка не из тех людей, которые для поддержания разговора станут болтать о погоде, и я наконец поняла, в чем дело. Произнеся: «Сегодня прохладно», она нарочно с иронией попыталась сломить сухость и серьезность Матвеева, но он не поддался, наоборот, сделал для нас музыку чуть громче и сосредоточился на дороге. Симка, как ни странно, не вступила в дальнейшую борьбу, она вновь пожала плечами и улыбнулась.

Минут пять мы молчали, а потом Матвееву позвонила Эдита Павловна и сказала всего несколько слов, которые заставили его напрячься. Он ответил: «Да, мы уже едем», прекратил разговор, бросил на мобильный телефон задумчивый взгляд и сунул его в карман пиджака. Похоже, тон бабушки Максиму не понравился.

– Что-то случилось? – спросила я, чувствуя, как холодок бежит по коже.

– Нет, все в порядке. – Матвеев покачал головой, сбавил скорость и свернул направо.

– А мы куда? – Симка вытянула шею. – Нам вроде прямо.

– Если вы не спешите, я бы хотел сделать небольшой круг. Покатаемся немного.

Мы никуда не спешили, но происходящее удивляло. Это же какой голос был у Эдиты Павловны… Почему она поторопила Матвеева и почему он теперь тянул время?..

– Большое спасибо, – пропела Симка, когда мы остановились около ее дома. – Я тебе позвоню, – бросила она мне и, обматываясь на ходу шарфом, устремилась по ступенькам к двери подъезда. Белые полоски на серых кроссовках заискрились, засияли, замелькали.

Подул ветер, и сухой лист, сорвавшись с ветки, полетел вниз и чиркнул Симку по плечу. Мы с Матвеевым, не нарушая тишину, смотрели ей вслед.

– У вас хорошая подруга, Настя, – продолжая оставаться задумчивым, произнес Максим, а затем добавил: – Если вам когда-нибудь понадобится помощь, обязательно позвоните. Я приеду, помогу и буду рядом. – Он повернулся ко мне и мягко улыбнулся. – А теперь я отвезу вас к бабушке.

* * *

Они сидели в большом зале на диване и креслах. Эдита Павловна, Кора, Лера, Семен Германович. И, видимо, сидели давно, потому что на лице моей двоюродной сестры отражались недовольство, раздражение и некоторая растерянность. Она не ныла, не капризничала, что уже было странно, и смотрела на меня с осторожным любопытством. Без сомнения, Эдита Павловна еще до моего приезда продемонстрировала всю силу своего гнева.

Глаза Семена Германовича то вспыхивали, то бегали, его щеки и губы дергались и алели, что не предвещало ничего хорошего. Дядя не мог спокойно сидеть, он ерзал, приглаживал редкие волосы и несколько раз порывался подняться. Наконец его взгляд остановился на мне – в груди вспыхнул огонь, и настойчивое предчувствие беды схватило меня цепкими ручонками за горло.

Кора смотрела в одну точку, чуть выше моей головы, и чему-то еле заметно улыбалась. Быть может, ей мерещилась там петля виселицы, раскачивающаяся туда-сюда…

Эдита Павловна была бледна, ее не спасали даже пудра и румяна. Глубокие морщины расчертили лоб, губы сжались…

– Спасибо, Максим, – произнесла она излишне громко. – Извини, но я вынуждена попросить тебя покинуть нас. Дело семейное, безотлагательное… – Бабушка глубоко вдохнула, выдохнула и выдала подобие улыбки.

– Понимаю, – ответил он и обратился ко мне: – Анастасия, я был рад подвезти вас.

Несколько секунд Матвеев стоял не двигаясь, словно хотел напомнить наш разговор в машине, затем попрощался и направился к двери. Краем глаза я увидела, как он сунул руку в карман пиджака. В тот карман, где лежал мобильный телефон.

В зале стало тихо. И это была оглушающая тишина, у меня даже в ушах загудело – у-у-у….

– Мы тебя ждали, – торжественно произнесла Эдита Павловна.

– Так нечестно, вам все известно, а мне нет, – не удержавшись, выдала Лера и посмотрела сначала на мать, затем на бабушку.

– Может, мы опустим подробности и перейдем сразу к теме нашего собрания? – с едкой насмешкой произнесла Кора. – Кому нужны подробности? Полагаю, в данном случае они совершенно лишние.

– Подробности нужны и важны! – Семен Германович подскочил и с ненавистью посмотрел на жену. – Я собираюсь еще раз все повторить. Эдита Павловна, в этом доме наконец-то должен установиться порядок! – Дядя поднял указательный палец вверх и развернулся ко мне. – Я… Я устал от того недостойного хаоса, который теперь нас окружает! Скоро мне будет стыдно смотреть в глаза своим партнерам! Ты… – Теперь палец Семена Германовича указывал на меня. – Ты позоришь нашу семью!

Я автоматически посмотрела на Эдиту Павловну, но она не сделала ни одного движения и не проронила ни слова. Бабушка напоминала серую глыбу, готовую, быть может, раздавить меня. «Казнить, нельзя помиловать», – говорили ее болотные глаза.

К происходящему я оказалась совершенно не готова, целый ворох вопросов взвился в душе и закружил, лишая остатков покоя. Утром же ничего не предвещало беды: мы позавтракали, я поехала в университет, Лера в институт, Кора собиралась в свою редакцию…

Наверное, именно шок дал мне возможность продержаться некоторое время, я сделала попытку оценить ситуацию, торопливо перебрала все «что случилось?», «в чем дело?», «как это объяснить?» и остановила взгляд на нервно-возмущенном Семене Германовиче. Угроза шла от дяди, но как же это противоречило его обычному обращению со мной.

– Почему она позорит нашу семью? Да объясните же, в конце концов! То, что прекрасная Анастасия полжизни коров доила, вас никогда не беспокоило, а тут… – вновь не утерпела Лера. – Ты что натворила?

Если б я знала…

– Помолчи, – прошипела Эдита Павловна, резко повернув голову в сторону Леры. Моя двоюродная сестра мгновенно вжалась в кресло и насупилась. – Помолчи, – еле слышно повторила бабушка и брезгливо поморщилась, будто коснулась чего-то неприятного и даже противного, затем ее тяжелый взгляд остановился на мне… Сколько укора и разочарования я получила в одну секунду.

«Тим!» – взорвалось в сердце, и я пошатнулась, потеряв на некоторое время ощущение реальности происходящего. Тим. Да. Тим. Меня больше ни за что не могли казнить. Ни за что. Только за Тима. За чувства к нему.

«Вот этот день и наступил, – пролетела фраза, от которой стало нестерпимо смешно, а затем обжигающе холодно. Нужно выпрямить спину. Нина Филипповна справилась, и я справлюсь… Где же Тим? У него теперь будет куча неприятностей!»

Я знала, что все это однажды произойдет, но одно дело представлять, а другое – стоять посередине зала перед Эдитой Павловной, Корой, Семеном Германовичем и Лерой. Стоять и ждать…

Картинка перед глазами затуманилась, и голос дяди коснулся моего сознания не сразу.

– …здесь присутствует моя дочь, но тем не менее я произнесу то, что обязан… Ни для кого не секрет, что ваша дочь, Эдита Павловна, позволила себе интрижку с Абакшиным! Я говорю – интрижку, потому что не желаю…

– Я бы попросила вас сократить свое выступление, именно потому, что здесь ваша дочь! – резко перебила бабушка.

– Я устал плясать под вашу дудку! – взвился Семен Германович, но осекся, вытер ладонью пот со лба и сделал несколько шумных вдохов и выдохов. – Мои нервы на пределе, – буркнул он и сосредоточил свое внимание на мне. – Анастасия, мы тебе так верили, возлагали надежды… – Издевательских ноток в голосе дяди было предостаточно, я видела, как он постепенно успокаивается, как быстро его глаза наливаются местью. – И, кажется, зря. Да, жена мне изменяла, и, не желая повторения подобных историй, я установил в ее машине прослушивающее устройство.

– Представляю, сколько сил ты на это потратил, дорогой, – усмехнулась Кора и положила ногу на ногу.

– Меня не интересует твое мнение, – отчеканил Семен Германович и вынул из кармана сначала мобильный телефон, а затем маленькую черную коробочку с цепочкой, похожую на брелок. – Я записал, все записал… Впрочем, вы это уже слушали, но теперь пришел черед нашей замечательной Анастасии.

Лера округлила глаза и посмотрела сначала на Эдиту Павловну, а затем на меня. Для нее это тоже было новостью и, пожалуй, шоком.

Вчера мы с Тимом катались на машине Коры… Да, катались…

Сложив крылья, я стремительно полетела на дно бездонной пропасти. Хотя нет, у этой пропасти было дно, усыпанное битым стеклом, ржавыми изогнутыми гвоздями, острыми камнями, железными шипами… Как неожиданно, как быстро… То есть я ждала, постоянно ждала, но в глубине души надеялась, что никто не узнает, что однажды я скажу сама… Или мы вместе с Тимом… Мысли разбежались в разные стороны, сердце практически перестало биться, и я наконец прочувствовала происходящее до кончиков ногтей.

Прятаться больше не придется, тайное стало явным…

Чем закончится разговор и сегодняшний день? Взглянув на Эдиту Павловну, я поняла, ей известен ответ на этот вопрос, каждая морщина на ее лице говорила: «Решение принято». Но мне не удалось прочитать мысли бабушки. О, как же я желала поймать хотя бы слово в ее зелено-коричневых глазах! Только бы у Тима не было неприятностей! Только бы не было! Но разве такое возможно?.. Где он сейчас, где? Лучше не приезжай, пока не приезжай, я сама… что-нибудь придумаю… Да, сама.

Я вспомнила, как Нина Филипповна, стоя перед Эдитой Павловной, произнесла тогда: «Мы любим друг друга». Эта фраза сейчас показалась чужой, не моей, она принадлежала тете, но все же стало легче. Немного вытянувшись, расправив плечи (почти), я приготовилась отправиться в ад.

– Вот, пожалуйста, – торжественно произнес Семен Германовичем, и по залу полетели наши с Тимом голоса: «Невозможно скучаю по тебе. Всегда… Ты бессовестно украл мои слова… Вообще-то хорошо, что под ветровку ты надела только футболку, так добраться до тебя гораздо проще… Я приду к тебе ночью…»

У Семена Германовича не получалось устоять на месте. Пытаясь справиться со злобой и черной радостью, он немного пританцовывал и постоянно щурился, точно наводил на меня прицел. Каким же гадким и мерзким он был в этот момент… Каким гадким! Таракан, таракан, тараканище…

В кривой торжествующей улыбке Семена Германовича присутствовало столько желчи, что у меня во рту появился привкус горечи, а потом подступила тошнота. Я представила, как дядя пристраивал это устройство, как он следил за Корой, буквально прослушивал каждый ее день… Таракан, таракан, тараканище… Жалкий, бесконечно жалкий человек.

Я практически увидела перед собой не дядю, а маленькое рыжее насекомое с блестящими боками и длинными подрагивающими усиками. Тошноту, да, Семен Германович мог вызывать только тошноту, и его предыдущие слова и поступки тоже. «Ты меня отвергала, а теперь получи, получи!» – читалось в его глазах. Самолюбие дяди было не просто задето, оно потрескалось в ста пятидесяти местах, покрылось сеткой и затряслось мелкой дрожью.

– Достаточно, – сухо произнесла Эдита Павловна, и Семен Германович, вздрогнув, остановил запись нашего с Тимом разговора. На лице дяди проступило разочарование, но глаза продолжали сиять, выдавая одновременную радость и даже злое ликование.

– Как это мило, – усмехнулась Кора. – Тайная любовь к прислуге. Как это мило, черт побери! – Она откинула голову назад и захохотала.

– Замолчи! – взревел Семен Германович.

– Ничего себе… – выдохнула Лера, округлив глаза. – Ты с ним спишь? Охренеть!

– Замолчите обе! – повторно взревел дядя, схватился за сердце и рухнул в рядом стоящее кресло. – Замолчите… – просипел он, тяжело дыша. – Я не желаю… Как ты могла!

Взгляд Семена Германовича был устремлен на меня, теперь дядя казался не воинственным, а раздавленным. Его лицо дергалось, потухшие глаза выражали душевную и физическую боль. Нет, он больше не торжествовал и не походил на победителя, с удовольствием отомстившего за обиду. Нет.

Отчего так?

Но у меня не осталось сил, чтобы понять и объяснить эту резкую перемену.

– Давно вы встречаетесь? Ты же любила Павла… Куда катится этот паршивый мир! – Лера вскочила и сжала кулаки. – Ты подцепила Тима! Что… что они в тебе все находят?! Ты длинная, тощая и нескладная! У тебя фигуры нет! И ты глупая. Да, глупая! Бесконечно! Навсегда! Тебя нужно отправить обратно в деревню. Как же хорошо мы заживем тогда! Как раньше!

– Достаточно, – вновь вмешалась в разговор Эдита Павловна и сцепила руки перед собой. – Оставьте нас.

Видимо, первая часть трагедии подошла к концу, наверное, она называлась «Обязательный прилюдный позор».

Подбородок Леры задрожал. Она встала, схватила с дивана маленькую подушку, гневно швырнула ее на пол и замотала головой. Прядь волос прилипла к губам, накрашенным темной вишневой помадой, лямка черной майки съехала с плеча… Я знала точно, что минимум один раз Лера предлагала Тиму близкие отношения и получила отказ (возможно, она предпринимала еще столь же безрезультатные попытки), и, конечно, теперь меня следовало ненавидеть больше, чем прежде.

– Бабушка, ты же выгонишь Тима? И ее выгонишь? – неестественно ласковым голосом спросила Лера. – Они тебя обманывали.

– Они обманывали всех, – хрипло произнес Семен Германович. – Похоже, вероломство в вашей семье, Эдита Павловна, передается по женской линии.

– А чего ты так расстроен? – томно поинтересовалась Кора. – Ничего другого от нашей пастушки ждать и не приходилось.

– Ты точно такая же!

– Нет. – Тетя улыбнулась и медленно поднялась. – В моих венах течет голубая кровь, я, в отличие от этой девчонки, – действительно Ланье.

– Она тоже Ланье! – рявкнул Семен Германович. – К моему великому сожалению!

– Ошибка природы, не более того. Формальность, – пожала плечом Кора и добавила: – Я, пожалуй, пойду. Все самое интересное уже случилось.

– Я сказала, оставьте нас все! – прогремела Эдита Павловна и посмотрела сначала на бледного Семена Германовича, затем на раскрасневшуюся от злости Леру. А я глядела на бело-золотую напольную вазу (та сначала зазвенела, потом сжалась от грозного голоса бабушки).

К сожалению, судьба не дала нам с Тимом достаточно времени…

Чтобы подготовиться.

О, как много я бы отдала за десять минут разговора с ним! Нет, даже за пять минут! Самых коротких, торопливых, быстрых и важных минут! Не желая омрачать недолгие встречи правдой жизни, мы с Тимом избегали тех слов, которые сейчас могли бы сделать меня увереннее и сильнее. Сейчас – да, но не тогда…

Ничего, я справлюсь. Мне не надо бояться. Я имею право любить. Такое право есть у каждого человека.

Семен Германович, Кора и Лера покинули зал, а я мужественно приготовилась к худшему.

«Только бы у Тима не было неприятностей. Хотя бы больших…»

Эдита Павловна сидела молча несколько минут, по ее лицу скользили серые тени, пальцы на подлокотниках подрагивали, украшения сверкали, глаза прожигали меня насквозь. Чтобы немного отвлечься, я принялась старательно думать о Симке, о Матвееве, о Нине Филипповне и о Бриле. Вокруг меня много хороших, добрых, понимающих… м-м… нормальных людей. Не все так плохо.

– Подобное я могла ожидать от Леры, не от тебя, – произнесла бабушка сухим, трескучим голосом. – Да, ты можешь совершать отчаянные поступки, но глупые, нелепые и преступные… – Она помолчала немного, а затем воскликнула: – Нет! Глупые и нелепые поступки ты совершать не имеешь права! – Морщины на лице Эдиты Павловны превратились в рыболовную сеть. Бабушка немного приподнялась, опираясь на подлокотники, а затем вернулась в кресло. – Как давно это продолжается?

Я сделала шаг вперед, в который раз вспомнила Нину Филипповну и ответила:

– Давно.

Тысячу лет, долгую, отчаянную тысячу лет… «Тим, где ты сейчас, где?.. Ты все знаешь? Нет, вряд ли, ты бы позвонил, предупредил…»

– Сколько?

– Я не стану обсуждать мою личную жизнь.

Эдита Павловна сдвинула брови и убийственным тоном насмешливо произнесла:

– Да? А если я раздавлю этого щенка? Если смешаю его с дорожной пылью, тогда ты снизойдешь до разговора со мной?

– Не смейте так говорить о Тиме! И не смейте причинять ему зло! – Слова сами вырвались из груди, но я не пожалела об этом. Я не имела права на трусость, и мне ни в коем случае нельзя было обращать внимания на трясущиеся поджилки. А они тряслись. О, как же они тряслись! – Тим и я… Мы два взрослых человека. Мы…

– Мы, – эхом повторила Эдита Павловна все с той же насмешкой. – Да, это «мы» существовало еще вчера, но сегодня его больше нет. – Взгляд бабушки стал колюч и сер. – Сейчас ты особенно похожа на свою мать, – с ненавистью добавила она. – Я помню каждое слово, сказанное ею тогда… Никогда не забуду, что она предала моего сына, предпочтя отца Клима Шелаева. Вашего «мы» больше нет. Я стерла его с лица земли.

До меня не сразу дошел смысл слов Эдиты Павловны, но потом мозг заработал с удвоенной силой. Что она сделала с Тимом?.. Что?

– Где Тим? – быстро спросила я.

– В твоей комнате, – усмехнулась бабушка и откинулась на спинку кресла. – В твоей комнате, дорогая Анастасия. Надо же, а мне казалось, я хорошо приглядываю за тобой… Может, это и неплохо, что ты сумела меня обмануть… Каких высот ты смогла бы добиться, если бы наконец поняла, что за кровь течет в твоих венах. Ланье. Ланье! Кора – моя дочь, Лера – одна из внучек, но ты… Ты та, которую я слишком долго ждала. Твоя жизнь – моя жизнь, запомни это! – Эдита Павловна встала с кресла и бесшумно глубоко вздохнула. – Ты принадлежишь этому дому, принадлежишь мне. Так есть и так будет.

Тим в моей комнате? Еще секунда, и я бы, как томная барышня, прокричала: «Воды, ах, дайте мне воды!» И замахала бы несуществующим веером…

Тим в моей комнате… Он жив, здоров и… ждет меня?

В первую очередь я подумала о нем, а уж потом до меня долетели другие фразы Эдиты Павловны. Нет, я не собиралась принадлежать дому Ланье, и то, что я была похожа на маму, являлось не досадным минусом, а огромным радостным плюсом.

– Это смешно, – неожиданно произнесла я. – Сейчас не восемнадцатый век.

– Целеустремленность, порядочность, интересы семьи и многое другое неподвластны времени, Анастасия. Ты не имела права встречаться с человеком, находящимся ниже тебя на много ступеней. Я довольна тем, что правда открылась и произошло это вовремя, – бабушка шагнула к окну, постояла немного, а затем резко развернулась. – Но все же, как ты могла?

– Легко, – ответила я с вызовом.

Эдита Павловна посмотрела на улицу и, помолчав, сказала:

– Наш разговор окончен, иди в свою комнату. Именно там тебя ждет правда жизни. Уже через несколько минут ты станешь другой, эмоции уйдут. Это должно было случиться. Чем раньше, тем лучше.

У меня не получилось разгадать настроение Эдиты Павловны, оно слишком часто менялось за последние полчаса. Тим…

Он ждет меня. И это самое важное! Наверняка сейчас ему требуется моя поддержка.

Я знала, какие слова произнесу, они стучали в сердце, просились наружу, горели огнем в груди!

Сорвавшись с места, я устремилась к лестнице – не раздумывая, не оглядываясь, прощаясь с этим домом навсегда. Разве мне позволили бы остаться здесь с Тимом? Конечно, нет…

Глава 5

Мое бездыханное тело в руках врага

Распахнув дверь, я влетела в комнату, бросила сумку на пол и, не замедляя шаг ни на секунду, врезалась в широкую крепкую грудь Тима. Страх и восторг перемешались, они лишили меня способности соображать, четким был лишь образ Нины Филипповны, придававший мне силы. После того как тетя покинула дом Ланье и стала жить с Брилем, я ни разу не видела ее несчастной или разочарованной. Она сделала выбор и не пожалела об этом (даже самого маленького разочка не пожалела!), потому что если человек близок, дорог, если есть настоящие чувства, то ничего больше не нужно. И вдвоем можно справиться с любыми трудностями.

Руки Тима легли на мою талию, он прижал меня к себе, затем немного отстранил и замер. Я подняла голову и заглянула в его глаза, коснулась светлых волос, опустила руку и задержала дыхание. Как хорошо, что лицо Тима выражает спокойствие, мол, ничего страшного, справимся как-нибудь, и не такое в жизни случается. Я знала, он сейчас мягко произнесет: «Маленькая моя Ланье», и все изменится к лучшему. Я даже чувствовала тепло его тела – спасительное тепло.

Из университета придется уйти, но на следующий год я сама поступлю в институт… выберу и поступлю… стану работать…

Мы стояли и молча смотрели друг на друга, слова были нужны и важны, но одновременно казались совершенно лишними. Вот все и произошло, все случилось, и мы свободны от этих стен. Оба.

Любовь. О ней пишут романы. Короткие, длинные, трогательные, веселые, рыцарские, авантюрные, торопливые, плавные… Разные! Любовь… Это когда все ясно. Щелк – и нет никаких сомнений. Звезды на небе занимают определенные позиции, время останавливается, души пылают, глаза сияют… Нет, никто не сможет объяснить, что такое любовь! Иногда ее нужно беречь, собирать по крупинкам и прятать в потайной карман, иногда необходимо отстаивать, а порой хватать и уносить прочь, подальше от гигантских черных костров… От костров Эдиты Павловны Ланье.

В эту минуту я отчаянно жалела, что мы мало делились своими чувствами, что прятались от действительности и… И были беспросветными дураками! Обстоятельства? Ну и что, пусть! Разве мы вспоминали о них, когда прикасались друг к другу, когда минуты принадлежали нам и мир сокращался до точки встречи? Да, у меня иногда дрожали заячьи уши, но я беспокоилась о Тиме и, наверное, остро нуждалась в определенной уверенности… Нет, бесполезно пытаться объяснить.

– Что тебе сказала Эдита Павловна? – несмело начала я, но тут же нервно добавила: – Хотя… глупый вопрос…

Мне захотелось сказать очень много, но я остановила поток вопросительных и восклицательных фраз. Превратившись в маленького, слабого, продрогшего воробья, я сжалась в комок и вцепилась в синий свитер Тима. Меня надо было срочно спасать, жалеть, успокаивать, прятать, согревать, закрывать собой… Ежедневно, с тех пор как я вернулась из частной школы в дом Ланье, я чувствовала напряжение в каждой клетке своего тела, мои мышцы и душа непрерывно закалялись не хуже меча, проходящего долгий путь к совершенству – то в жар, то в холод, то в жар, то в холод. Я не знала мира и покоя, но у меня был Тим, а у него была я, и это меняло многое.

– Маленькая моя Ланье, – произнес он и погладил меня по голове, как ребенка.

– Да, – я кивнула и закусила нижнюю губу, мысленно прощаясь с той преградой, которая разделяла нас. – Почему ты не позвонил, не предупредил? Странно, что бабушка не выставила тебя за дверь, я уже думала, мне придется ходить по улицам и искать тебя. – Я нервно засмеялась, а затем вцепилась в свитер Тима еще крепче. – Семен Германович – омерзительный и гадкий таракан. Откуда берутся такие?.. Ты не знаешь? А может, нужно поблагодарить его? – Я вновь засмеялась как ненормальная, потом, успокоившись, тяжело вздохнула. – У меня сейчас в голове настоящий бардак… Впрочем, все это уже неважно…

Тим опустил руки (я разжала пальцы), отошел к шкафу, развернулся и прислонился спиной к зеркальной дверце. Я почувствовала, что он нуждается в расстоянии, но пока не могла понять почему. От волнения по коже поползли колючие мурашки, я автоматически посмотрела на окно – оно было закрыто.

– Помню тот день, когда увидел тебя впервые, – голос Тима дрогнул. – Я подумал: откуда она взялась и почему здесь оказалась? Мне хотелось придушить Кору за то, как она обращается с тобой, да и Леру тоже. – Тим коротко с грустью улыбнулся и обвел взглядом комнату. – Дурацкие обстоятельства, диктующие условия… Дурацкие… Да, я не смог их не нарушить… Все просто и сложно, – он помолчал немного. – Я собирался стать тебе другом, чтобы вовремя протягивать руку и спасать в случае необходимости, но… Дружба с тобой – испытание, которое я не прошел. Это оказалось невозможным для меня и для тебя… Сначала каждый час с мыслями о тебе, потом каждая минута… И кому нужны эти запреты, если иначе уже нельзя?

Пожалуй, в моей голове бардака прибавилось, я убрала прядь от лица и прижала ладонь к груди, к тому самому месту, где никак не хотело успокаиваться растерянное и взволнованное сердце.

– Тим, я ничего не боюсь, – на всякий случай сказала я и торжественно вздернула нос. – Мне все равно, что думает бабушка, я не буду жить по ее плану. Это нечестно и неправильно.

– Эдита Павловна потребовала, чтобы я отказался от тебя, – произнес Тим, выпрямился и быстро подошел ко мне.

– А ты?

– Прав я или нет, не знаю, но ты не должна покидать этот дом. Здесь твое будущее.

– А ты? – повторила я вопрос, вытягиваясь вперед, превращаясь в Пизанскую башню, умоляющую поставить хоть какую-нибудь подпорку под ее многострадальную древнюю стену. Требование бабушки меня ничуть не удивило, оно было ожидаемо и естественно, но почему Тим так разговаривает со мной?..

– Я согласился.

Он не мог произнести эти слова, а я, соответственно, не могла их услышать. «Наш разговор окончен, иди в свою комнату. Именно там тебя ждет правда жизни», – фразы Эдиты Павловны зазвенели в ушах и практически оглушили. Я пошатнулась, но не упала.

– Нет…

– На троне всегда должна сидеть королева, – тихо, но четко произнес Тим. – Трон не может оставаться пустым. Ты следующая. Я не вправе лишать тебя будущего. Пойми… Я знал, что придет время, когда нам придется расстаться, просто хотел быть рядом столько, сколько позволит судьба, сколько я буду нужен тебе…

– Но ты мне нужен сейчас! – закричала я, не веря в происходящее. – И завтра, и послезавтра, и целую вечность! Не решай за меня… Прошу, не решай!

– Успокойся. – Тим схватил меня за локти и притянул к себе. – Я лишний человек в твоей жизни. Я виноват и наказан. Господи… Не знаю, как забрать твою боль, как объяснить…

Теперь я уткнулась в его грудь носом и мгновенно вдохнула знакомые, родные, милые, нежные запахи. Я вдохнула все наши встречи, слова, взгляды, улыбки, прикосновения – все, что было между нами. «Я знал, что придет время, когда мы должны будем расстаться…» В легкие ворвался неуправляемый вихрь чувств, в котором все смешивалось, царапало, шумело и стонало. В ушах продолжал звенеть голос Эдиты Павловны, и я сжала зубы, пытаясь прогнать наваждение прочь. Меня обдало ледяным холодом, а к костям потянулась вечная мерзлота.

«Неправда… Так не бывает… Глупо… Только я должна решать… Почему? О чем они все говорят?.. Тим… Он совсем же другой, не как эти…»

– Ты боишься ее? – прошептала я, медленно поднимая голову.

– Нет. Меня, конечно, сошлют куда подальше, но дело не в этом.

– Куда сошлют?

– В Санкт-Петербург.

– Почему?

– Там мой отец.

– Да, помню, ты говорил… – Я отошла в сторону и обхватила себя руками, борясь с подступившими слезами. Теперь мне требовалось расстояние.

Тим глубоко вздохнул, черты его лица заострились, в глазах появилась мучительная скорбь, дающая некоторую надежду. «Маленькая моя Ланье». Душой и телом я принадлежала ему, так зачем же говорить эти слова, зачем сажать меня на жесткий трон Эдиты Павловны, зачем отдавать меня?!

Взгляд Тима – болезненный, тяжелый – прошелся по мне вверх и вниз, точно сфотографировал и плотно запечатал увиденное в конверт. Я сжала кулаки так, что ногти врезались в кожу.

– Говорил, но я не был откровенен до конца… Мой отец работает управляющим филиала Ювелирного дома Ланье в Санкт-Петербурге. У него хорошие отношения с Эдитой Павловной. Были хорошие, – Тим мрачно усмехнулся. – Теперь, наверное, начнутся проблемы. Хотя твоя бабушка ценит моего отца и никогда не смешивает личное и профессиональное.

– Что?.. Управляющий Ювелирного дома Ланье? – На миг я потеряла дар речи и закрыла глаза. – Почему ты не рассказал раньше?

– Думал, ты посмотришь на меня иначе, если узнаешь об этом. И потом, я всегда был независимым и уже очень давно живу исключительно на те средства, которые зарабатываю сам. Я привык находиться в стороне от своей семьи. – Тим помолчал немного. – Эдита Павловна дала мне слово, что не тронет тебя, если я уеду сегодня и не вернусь.

Не тронет? Прилюдная казнь в зале, состоявшаяся минут двадцать назад, видимо, не в счет…

Мне требовалась передышка, хотя бы небольшая. Как получилось, что я неслась в свою комнату изо всех сил, мечтала о счастье, свободе, а теперь… Наш разговор – ошибка, мы не так должны были поговорить!

– Я не хочу оставаться в тюрьме Эдиты Павловны, я уйду вместе с тобой, – в моем голосе прозвучала твердость. – Принцессы, королевы, принцы – это все не для меня, я другая. Мое детство прошло в деревне за тридевять земель отсюда, понимаешь? Я драила полы, стирала, гладила, таскала дрова и полола грядки!

– Именно потому, что ты другая, твое место здесь, – резко произнес Тим и отвернулся от меня. – Я не могу лишить тебя того будущего, которое тебе предназначено, которое ты заслуживаешь, и я вовсе не тот, кто сможет занять рядом с тобой равное место.

– Не верю, что эти слова произносишь ты. Кто угодно, только не ты! – Я еще крепче сжала кулаки. – Вспомни, как нам было хорошо вдвоем… Ты миллион раз смеялся над барахлом, окружающим нас, ты не считал его важным! Разве нет? Ты слушаешь мою бабушку, а нужно слушать собственное сердце!

– Я никогда не смогу забыть тебя! – выдохнул Тим, и гримаса боли исказила его лицо. – Ты для меня значишь гораздо больше, чем тебе сейчас кажется. Я готов убить любого, кто причинит тебе вред! И я слушаю свое сердце, а не Эдиту Павловну. Дело вовсе не в барахле.

Любовь. Мы не произносили этого слова, а теперь оно и не могло сорваться с моих губ. Если бы я сказала еще хоть что-то, мир померк бы окончательно, превратившись в мятую серую бумагу с лохматыми оборванными краями. Разве возможно просить и умолять в данном случае?

Тим отказался от меня.

Потому что я принцесса и будущая королева.

Потому что он тоже считает, что мое место в доме Ланье, он не стирал преграду между нами, считая ее верной и постоянной. Испытывал ли Тим ко мне любовь или это было иное чувство?

Я подошла к кровати, села и безвольно опустила плечи. Он никогда не собирался строить со мной серьезных отношений – вот та правда жизни, которую я вынуждена была постичь. Я – Ланье.

– Ты должна остаться и многое изменить. А я должен уехать.

– Уходи, – сказала я и добавила: – Прощай.

Вот и все, вот и все, вот и все… Немыслимо, невероятно и так быстро… Так кратко! Желая опереться хоть на что-то, я сделала попытку придвинуть ближе друг к другу объяснения и оправдания, но ничего не получилось, фразы рассыпались и расползались в стороны. Я – Ланье, это окончательная и бесповоротная правда жизни, которую, похоже, понимают все, кроме меня.

Тим отказался от меня.

Я не стала смотреть, как он открыл дверь и вышел, – слишком тяжело. Один не выбрал меня, потому что я бедная, другой – потому что богатая. Смешно…

– Ты готов убить любого, кто причинит мне вред, но разве ты не понимаешь, что несколько минут назад сам убил меня?

* * *

Не знаю, сколько я просидела неподвижно, глядя в одну точку… Стемнело, никто не приходил, за дверью не раздавались шаги, не слышались голоса, меня даже не беспокоили собственные воспоминания – ни хорошие, ни плохие. Никаких теней и разговоров в голове – пуленепробиваемая тишина, ватная, густая.

«Холодно», – это первое, о чем я подумала, а потом принялась считать позвонки, потому что по ним побежала странная щекочущая боль. Она двигалась сверху вниз и задевала неведомые тонкие нервы, которые почему-то я стала живо представлять. Красная нитка, черная, красная, черная – изогнутые и прямые, похожие на провода… Холод сковал плечи и ноги, я пошевелилась, медленно поднялась, сделала несколько осторожных шагов к прикроватной тумбочке, но колени подогнулись, и я рухнула на пол.

Кажется, я разучилась ходить… Ну и пусть, даже хорошо…

Еще недавно я прижималась к Тиму, а сейчас лицо уткнулось в ковер. Длинный мягкий ворс и запах музейной пыли, несмотря на то, что в доме Ланье убираются каждый день.

– Одиннадцатый час, – с удивлением прошептала я, глядя на часы.

Значит, к ужину меня не позвали. Я представила Эдиту Павловну, Семена Германовича, Кору и Леру, сидящих за длинным овальным столом, и подавила мучительный приступ тошноты. В присутствии этих людей я не смогла бы сейчас даже дышать, не то что есть. О нет, они не будут смотреть на меня пристально и осуждающе, они сделают вид, точно ничего не произошло. Без сомнений, Эдита Павловна уже потребовала молчания от всех членов семьи. Разве в доме Ланье может случиться подобный позор и скандал?

«Симка… Нужно позвонить ей и все рассказать…» Но я не стала искать мобильный телефон. Устроившись рядом с тумбочкой, подтянув ноги к груди, я закинула голову назад, закрыла глаза и повторила:

– Одиннадцатый час.

«У принцесс отличная, замечательная жизнь, Тим. Они часто сидят на полу… когда особенно счастливы… и пытаются не разрыдаться… опять же от счастья…»

Жалко, слезы не приходили, а с ними, наверное, было бы легче. Меня продолжал мучить холод, и никак не удавалось справиться с ним. Стащив с кровати плед, я положила его рядом с собой. Тело не слушалось, что было странно и в то же время томительно-приятно, будто Анастасии Ланье уже нет на свете или скоро не станет. Одной принцессой больше, одной меньше… Кто их считает, этих принцесс?

– Ненавижу вас всех, – услышала я свой ледяной голос и криво улыбнулась. – Ненавижу фамилию Ланье, этот дом ненавижу. Мамочка…

Меня затрясло так, что застучали зубы, а волосы съехали на лицо, и пришлось убирать их за уши. С трудом изменив положение, я сначала выдвинула ящик тумбочки, затем рванула его на себя. Подпрыгнув, ящик с глухим грохотом упал на ковер. Зачем я это сделала? Ответа не нашлось, а боль опять принялась считать позвонки…

Отложив в сторону ежедневник, журнал, книгу, я остановила взгляд на связке ключей и на бархатном серебристом футляре, хранившем подарок Клима Шелаева. В этот момент больше всего мне захотелось увидеть лицо мамы, заглянуть в ее глаза и почувствовать то тепло, которое согревает, несмотря на преграды, километры, годы, смерть. Она тоже любила… когда-то… отца Шелаева…

Теперь я поняла, зачем выдвинула ящик. Было только одно лекарство, способное спасти от холода, утешить, вернуть к жизни, – портрет мамы. Он находился в квартире Клима и звал меня – тягучая сила пробралась в грудь, оплела душу вьюном и потянула на первый этаж к двери.

Если раньше я бы сто раз подумала, прежде чем совершить нечто подобное, если раньше я бы воскликнула: «Нет, ни за что на свете!», то теперь… Я не видела причин не сделать этого… Я не чувствовала ничего, что… Не имеет значения…

Поднявшись, я подошла к шкафу, достала джинсы, водолазку и переоделась. Вынула из сумки мобильный телефон. Спина немела, но я не обращала особого внимания на этот минус, только движения получались то резкие, то заторможенные, то неуверенные. Дерганые какие-то. Вернувшись к кровати, я взяла ключи и сунула их в задний карман джинсов, затем приблизилась к двери, остановилась и… Не знаю, что произошло в моем ослабленном организме, но я почувствовала словно бы сильный удар током, после которого по щеке потекла первая слеза. Развернувшись, я сделала безвольный шаг вперед и схватилась за голову. Сумрачная комната показалась еще более темной, она качнулась и раз, и два, и три, мебель вдруг потеряла очертания, превратившись в бесформенные глыбы, воздух стал тяжелым и липким, вот только футляр отливал серебром, был нерушим и сохранял упрямую устойчивость…

Я шла к кровати, а слезы продолжали течь по щекам, и, казалось, унять их невозможно.

«– В этом доме у тебя не осталось союзников, не так ли? Ты одна.

– Нет, Клим, вы ошибаетесь. У меня есть Тим».

Тима у меня больше не было, и в этом доме я действительно осталась одна-одинешенька. Раньше я очень любила библиотеку: из-за книг и из-за Тима, – а теперь вряд ли смогу переступить ее порог, боюсь, на меня сразу набросятся сотни маленьких противных карликов или пауков. Они будут пищать: «Ты Ланье, ты Ланье, ты принадлежишь нашей хозяйке…» и опутывать меня или веревками, или липкой нервущейся паутиной…

Я открыла футляр, и свет драгоценных камней мгновенно разорвал темноту. Кольцо – диковинный цветок из шести лепестков, усыпанных белыми и черными бриллиантами, – источало свет и завораживало.

– Я клялась, что не надену тебя.

Комната опять качнулась, мебель поплыла куда-то вдаль.

Вздрогнув, вытерев ладонью слезы, я надела кольцо и посмотрела на него с почти детским удивлением. Оно жгло, а сердцевина цветка сияла так, что на мгновение я зажмурилась. Мне почудился голос Клима, но я не разобрала слов. Зато слова Тима красной строчкой прошлись по памяти: «Потому что ты другая, твое место здесь. Я не могу лишить тебя того будущего, которое тебе предназначено…»

– Нет, мое место не здесь… Я ухожу к маме, и попробуйте меня остановить.

Но я никого не встретила ни на втором этаже, ни на первом, дом хранил молчание, будто хотел упрекнуть: «Одумайся, неразумная, куда ты собралась?»

На негнущихся ногах я дошла до метро, затем доехала до нужной станции и вышла на улицу. Наверное, со стороны я выглядела безумной или походила на неземное существо, которое только еще учится дышать, различать цвета и запахи, шагать по новой планете. Тело не слушалось и с каждой секундой немело все больше. Дождь разогнал людей, прохожих было немного, я промокла насквозь, но это не имело значения, так как холод меня окружил еще в доме Ланье – ничего нового. Волосы прилипли к лицу, с подбородка вниз летели капли…

«Тим, – выдавила я из сознания, но имя прозвучало глухо и отдаленно, как эхо. – Какая разница, дома Шелаев или нет? У меня есть ключи. И меня нельзя не пустить – я пройду сквозь стены, да, пожалуй, я даже не буду звонить, я сразу пойду сквозь стены».

Представив простоту решения этой проблемы, я засмеялась и затряслась, точно заводной заяц.

Заяц…

Заячьи уши…

Дотронувшись до макушки, я со смехом убедилась, что ушей нет.

Но долго смеяться я не могла – физически уже не получалось. Мысли и чувства рванули к портрету мамы так резко и сильно, что я потеряла равновесие и раненой птицей упала на тротуар. Тух, тух – стукнулись об асфальт не то руки, не то крылья… С трудом перевернувшись на спину, согнув ноги, я стала смотреть на черно-фиолетовое небо. Дождь проходил сквозь меня, мышцы замирали, минуты шли и складывались в столетия…

– Ум-м-м, – простонала я.

– Настя! – раздался оглушительный голос, перекрывший шум дождя и ветра. – Настя… Ты слышишь меня?!

«Да».

Губы пошевелились, но я не издала ни звука.

– Настя… Черт! Посмотри на меня, посмотри, я прошу, поверни голову. Можешь? Нет! – Голос взлетел в небо и через секунду обрушился на меня. – Что с тобой?! Что случилось?! Скажи, что?!

«Клим», – подумала я, и слезы полились ручьем. Мне захотелось вцепиться в его руку, сжать ее до синевы в пальцах и не отпускать, но тело стало каменным и отказалось совершать привычные движения. Собственно, оно уже никаких движений не совершало, оно умерло или объявило вечный паралич.

– Где больно?

Да, это был Клим Шелаев. Его глаза, нос, губы, подбородок… Взгляд острее охотничьего ножа…

– Скажи хотя бы, где больно?!

«Везде».

Он сделал попытку подхватить меня, но я неожиданно для себя заорала как резаная. Клим мгновенно отпустил меня и сам издал тихий мучительный стон.

Ни разу в жизни я не видела Шелаева взволнованным, растерянным, расстроенным, но в эту минуту… Нет, данные слова не подходили к нему и сейчас. Клим сотрясал землю отчаянием и гневом, он был таким, каким я его не знала никогда.

«Откуда он? Почему здесь? А… Я же рядом с его домом».

Сердце перестало ухать; сделав попытку приподнять брови и произнести хоть что-то, я содрогнулась и замерла, глядя на Шелаева.

– Господи, – произнес он с мольбой, коснулся ладонью моего лба, быстро убрал руку и вынул из кармана мокрого насквозь пиджака мобильный телефон. – Бриль! – взревел Клим, вскакивая. – Бриль! Я нашел ее около дома… Да! Кого же еще! – он резко развернулся. – Ей плохо, очень плохо… Я не могу ее поднять!.. Почему? Потому что ей больно! Не знаю. Я не знаю… Мне позвонил Макс и сказал, что у Ланье что-то случилось и это как-то связано с Анастасией… Понятия не имею! Я бросил все и поехал домой… – Клим метнулся ко мне и вновь положил теплую ладонь на мой холодный лоб. – Чертовы дороги, пробки и дела! Я был очень далеко от Москвы! – проорал он в мобильник. – Ты едешь? Спасибо…

В ушах загудело, и окончание разговора не долетело до потухшего сознания. Я видела, как Клим сорвал с себя пиджак и накрыл им меня, а затем… лег рядом на асфальт, осторожно обнял меня и тихо сказал:

– Потерпи. Ты же сильная, потерпи. Минут через семь приедет Бриль. И учти, если ты не поправишься, я убью Старуху. Обещаю. Клянусь. Вот видишь, у тебя теперь нет другого выхода – ты должна поправиться.

Мне показалось, что он улыбнулся, но я не могла проверить это.

* * *

Тепло имеет удивительное свойство – пробуждать к жизни. Очнувшись, еще не открыв глаза, я поняла, что лежу в мягкой постели, согретая, укутанная воздушным одеялом. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я попробовала шевельнуться, и у меня это получилось, правда, ощущения оказались не из приятных, словно на кожу полыхнуло жаром, а внутри заработали многочисленные ржавые механизмы. Я медленно провела рукой по ноге, бедру, животу – я лежала голая, на мне было надето лишь… кольцо-цветок.

«Где я?»

Открыв глаза, я сразу догадалась, чей взгляд коснулся души, – с портрета на меня нежно смотрела мама.

– Клим, – выдохнула я, понимая, что нахожусь в квартире Шелаева, и он специально уложил меня именно в этой комнате.

Сладковатый запах лекарства влетел в нос, я поморщилась, медленно повернула голову и посмотрела на открытую дверь, а затем вновь на портрет. «Здравствуй, мама…» В голове появился шум, звуки заострились, и до меня стали долетать обрывки фраз… Шелаев и Бриль, видимо, находились в соседней комнате. Услышав знакомые голоса, я вздохнула и обессилено закрыла глаза.

– …через пятнадцать минут лекарство подействует, и я отвезу ее домой.

– Нет, любое движение причиняет ей боль.

– Клим, ты меня не слушаешь, Насте станет легче через пятнадцать минут, а за три дня я вообще поставлю ее на ноги.

– Что с ней произошло?

– Слишком сильное нервное напряжение, организм включил самозащиту, ей нужна была передышка.

– И ты считаешь, что нормально объяснил?

– А ты бы хотел услышать парочку терминов на латыни?

– Это может повториться? Черт! Я не могу представить, что это может повториться и… и меня не будет рядом.

– Не знаю, как ты видишь дальнейшую судьбу Насти, но я уверен: очень скоро девочка покинет дом Эдиты Павловны. Осталось немного. Должно что-то случиться… Последняя капля.

– У Старухи она в безопасности. Хотя это уже под большим вопросом.

– Ей ничего не угрожает за дверьми дома Ланье. Голод, холод, лишения, болезни – стоит ли бояться этого? – Бриль усмехнулся, в его голосе прозвучала привычная и такая любимая мною ирония.

– Очень смешно. Что бы я делал без твоего черного юмора, – донеслась ответная усмешка Шелаева. – Ладно, ты прав, только… – добавил он серьезно, а потом замолчал.

– Клим, Настя – Ланье. Она похожа на мать, но в ее венах течет кровь тех, кто устремлялся в далекие дали в поисках золота и драгоценных камней. Плохо ел, мало спал, мок под дождем и промывал тонны песка ради нескольких крупиц золота. Я хорошо знаю историю этой семьи. Настя равнодушна к деньгам, но в ней живет сила, которой хочешь не хочешь, а нужно искать применение. Ты же угадал в ней это. И Эдита Павловна тоже угадала…

– Если ты такой умный, скажи, что делать.

– Отпусти ее.

– Она свободна, если не считать «любовь» и «заботу» Старухи.

– Нет… Она пока не знает, что такое свобода.

– Да? И что это?

– Это когда ты, Клим, не стоишь у нее за спиной. Дай девочке передышку, она измучилась на вашей войне. Не надо на меня так смотреть, я знаю, все знаю, но Настя ребенок по сравнению с тобой.

– Нет, ты ничего не знаешь.

– Знаю.

Тишина.

– Ты не подскажешь, почему мне сейчас очень хочется тебе врезать, чертов Бриль?!

– Потому что я опять прав. А впрочем…

– Что?

Лев Александрович помолчал немного, а затем до меня донесся его спокойный уверенный голос:

– А впрочем, поздно. Это только если с мясом и кожей отдирать.

Некоторое время они молчали, затем заговорил Клим:

– Что же произошло у Ланье?..

– Непонятно. Похоже, Эдита Павловна еще не хватилась любимой внучки. – Раздались тяжелые великанские шаги Бриля. – Анастасия, Анастасия… Клим, хватит курить, дышать же совершенно нечем.

– На ее пальце мое кольцо. Она не надела бы его ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах.

– А если бы умирать собралась, то надела бы? – Я вновь угадала усмешку Бриля, и мои губы сами растянулись в улыбку. – Клим, никто не знает, в какой момент пишутся и решаются судьбы, кому и когда исправлять свои и чужие ошибки… Настя неслучайно оказалась около твоего дома. Это ясно и тебе, и мне.

– Она останется здесь.

– Исключено. Я отвезу ее к нам, Нина уже пять раз звонила. А дальше разберемся.

– Настя останется у меня.

– Нет, Клим, нет. Ты сам знаешь, этого делать нельзя. Уже утро, пожалуй, я позвоню Эдите Павловне… Скажу, что Настя плохо себя почувствовала и обратилась ко мне за помощью. Она не поверит, но правду ей все равно никто не скажет.

Я осторожно повернулась на левый бок и по-детски положила руки под щеку, так было удобнее смотреть на портрет мамы. «Какая же она красивая и добрая, как хорошо, что я на нее похожа». По спине пробежала боль, но теперь она была иной, вполне терпимой, не разрезающей меня на много маленьких кусков.

Что будет дальше?.. Из разговора Бриля с Шелаевым я поняла, что скоро увижу Нину Филипповну, и это придало мне силы. Остальные фразы медленно тлели и гасли, вызывая то внутренний протест, то равнодушие, то острое желание накрыть голову подушкой. Представив Тима, направляющегося в Санкт-Петербург, поднимающегося по трапу самолета, я сдержала подступившие слезы.

Нельзя о нем вспоминать, надо забыть, вырвать его из сердца! Странно, что у меня до сих пор есть сердце, и оно к тому же упрямо стучит… Не взорвалось, не разбилось вдребезги… Странно…

Уловив движение около двери, я чуть приподнялась и увидела Клима. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно смотрел на меня. На его лице играла довольная улыбка.

– Ты промокла, и я тебя раздел. Ничего? – спросил он и улыбнулся еще шире.

Глава 6,

в которой все возвращается на круги своя

Сначала мысли метнулись к кольцу… Почему же я сразу не сорвала его с пальца и не забросила в дальний угол комнаты? Зачем я вообще его надела? Но память не нашла ответов на вопросы… Спрятав руки под одеялом, быстро (насколько позволило мое состояние) я сняла кольцо и сунула его под подушку. Клим не мог не заметить моих смехотворных действий, но ничего не сказал по этому поводу. Подошел, спрятал улыбку и замер. Пауза продолжалась недолго, но она натянула мои нервы до предела, я почувствовала себя слабой, беззащитной, совершенно не готовой к разговору. А еще меня захлестнул стыд – жгучий и бесконечный! Клим видел меня раздавленной, сломленной, лежащей на асфальте, насквозь промокшей, убитой… Если бы в каком-нибудь порту продавались билеты на необитаемый остров (только в одну сторону, без единого шанса на возврат), я бы немедленно уплыла в неизвестные дали, чтобы жить в нерушимом одиночестве – не любить, не мечтать, не ждать, не испытывать вселенского стыда перед Климом Шелаевым. В моей душе вовсе не светилась благодарность за спасение, может, мне нужно было остаться вчера на тротуаре… Все лучше, чем жить с Эдитой Павловной, Семеном Германовичем, Корой и Лерой. Жить без Тима.

– Кажется, кто-то клялся, что никогда не проведет ночь в моей квартире. Как же я люблю твои «никогда», Анастасия.

«Клим меня раздел или Лев Александрович?» – заныло в висках, в затылке, везде! Я прищурилась, пытаясь найти на лице Шелаева хотя бы один самый маленький след обмана, но нервы не выдержали:

– Вы врете…

– Да, это сделал Бриль, – милосердно сдался Клим, видимо, не желая мучить меня слишком долго.

– Я и не сомневалась, – соврала я, поморщилась от боли в коленях и подтянула одеяло до подбородка.

– Больно?

– Нет.

Клим резко подхватил кресло, поставил рядом с диваном, сел, положил ногу на ногу и опустил левую руку на деревянный подлокотник.

– Расскажешь, что случилось? – спросил он, заглянув мне в глаза.

Я покосилась на портрет мамы и не проронила ни слова. Даже если бы передо мной находился не враг, использующий каждую мою слабость в своих целях, а самый лучший психоаналитик в мире, я бы хранила молчание не в силах окунуться еще раз во вчерашний кошмар. Я прогоняла образ Тима практически каждую минуту, мысленно старательно работала над тем, чтобы забыть его фразы. И я вовсе не мечтала быстро поправиться – это означало скорое возвращение в дом Ланье. А что может быть хуже?

– Бриль отвезет тебя к себе, погостишь у него пару дней, пообщаешься с Ниной, – продолжил Клим как ни в чем не бывало и подпер небритую щеку кулаком. – Ну а потом отправишься к любимой бабушке, она очень волнуется, говорит, что дом без тебя опустел.

Конечно, Шелаев врал. Реакция на произошедшее у Эдиты Павловны могла быть любой, но только не такой… Семен Германович, Кора, Лера – все пробрались в мою личную жизнь, все знали, о чем и как я разговаривала с Тимом.

Угадав приближение слез, я принялась кусать губы, пытаясь успокоиться и не разрыдаться перед Климом. Мне, как всегда, хотелось казаться независимой и уверенной в его глазах, но держаться получалось с трудом. Тим поднимался и поднимался по трапу самолета – бесконечно, точно ступенек было превеликое множество… Поднимался и поднимался…

– Я непременно так и поступлю, – ответила я зло. Картинка с Тимом исчезла, на смену пришли другие образы: ливень, пиджак Клима и фиолетово-черное небо. «Потерпи. Ты же сильная, потерпи». – А вы почему заботитесь обо мне? – Я постаралась усмехнуться и осталась вполне довольна результатом.

– Обеспеченным людям скучно живется, – продолжая пытливо изучать меня, объяснил Клим. Его глаза потемнели, но губы выдали очередную дьявольскую улыбку. – Я вообще подумываю поступить в службу спасения, последнее время меня очень интересуют добрые дела.

– Хотите спасти душу на старости лет?

– Хочу, Анастасия, – тихо ответил Клим, окрашивая первое слово бархатными густо-бордовыми красками. Его лицо изменилось, стало суровым, серые глаза сузились, взгляд застыл на мне. Брови сдвинулись, между ними образовалась глубокая складка, добавившая Климу мрачности. Он о чем-то сосредоточенно думал… – Больше никогда не попадай в такие истории. Что бы ни было, не попадай.

– Отдайте мне портрет. Пожалуйста, – резко сменила я тему.

– Нет.

– Почему?

– Мы уже разговаривали об этом.

– Он мне нужен.

– Как ты красива, – расслабившись, спокойно произнес Клим, подался вперед и добавил просто, точно речь шла о погоде: – Если когда-нибудь захочешь отомстить бабушке – приезжай. Я охотно помогу в этом. Ну что, скрепим твой ответ всемогущим «никогда» или и так сойдет? – Клим улыбнулся мягко, протянул руку и коснулся моей щеки.

Я закрыла глаза, но вовсе не потому что разомлела… Я должна была… просто обязана прочитать какое-нибудь страшное заклинание, способное сжечь кресло, на котором сидел Клим. Дотла!

– Не смейте ко мне прикасаться.

– Не буду, – ответил он, убрал руку, встал и вернул целое и невредимое кресло на место (увы, не сгорело). – Твои вещи промокли, я их упаковал, они отправятся к Брилю вместе с тобой.

– А в чем поеду я?

– В моих вещах.

«Лучше голой!»

«Охотно на это посмотрю».

Наши взгляды опять звенели не хуже шпаг.

– Принесите, пожалуйста, – миролюбиво произнесла я, демонстрируя равнодушие, – я хочу одеться.

– Ты не сможешь, тебе нужна помощь. И я, как человек, вставший на путь добра, готов ее оказать.

– Тогда лучше я поеду голая.

– Охотно на это посмотрю.

Мои щеки вспыхнули, в груди кольнуло, пальцы автоматически сжали край одеяла… Клим подошел, наклонился и шепнул мне в ухо:

– Уверен, мы очень скоро встретимся, что-то давно я не видел твою бабушку…

Сказав это, Шелаев вышел, а минут через десять появился Бриль, и я, впитав его великанскую энергию и доброту, мгновенно почувствовала себя лучше. Лев Александрович сначала завалил меня вопросами, простучал, прослушал, попросил выпить гадкую микстуру, а затем помог одеться. Одно дело – лежать в тепле, почти не шевелиться, не напрягать мышцы, не нагружать кости, а другое – засовывать ноги в брюки и натягивать футболку. Я походила на пластмассовую куклу, у которой толком ничего не сгибается и не поворачивается, – ноющую и бестолковую. В вертикальном положении от меня было мало толку.

– Я донесу тебя до машины, хорошо? – сказал Бриль, когда я наконец-то утонула в одежде Шелаева.

Лев Александрович подтянул шнуровку в спортивных брюках Клима, чтобы они не упали на пол, и недовольно покачал головой: наверное, я производила весьма жалкое впечатление, и дороговизна одежды не спасала положение. Пока Бриль воздерживался от вопросов, но я не сомневалась: позже он попробует поговорить со мной. Вот только я не могла ничего рассказать или объяснить. Я – Ланье, разве можно к этому что-то добавить?

Одежда была чистой, но мне чудилось, что она хранит и запах сигаретного дыма, и аромат парфюма Шелаева. Натягивая брюки и футболку, я испытала смешанные чувства, почти панику, словно Клим находился рядом и прикасался ко мне. К глазам вновь подступили слезы – я в полной мере осознала, насколько измучена и больна… Находясь в крайнем смятении, я не сразу дала ответ Брилю.

– Нет, не надо, я дойду сама.

– Мне позвать Клима? – многозначительно приподнял бровь Лев Александрович. – Кажется, он тоже не прочь отнести тебя.

– Только не это, – простонала я, ловя лукавые искры в глазах Бриля, – лучше вы.

– То-то же, – усмехнулся он.

Лев Александрович нес меня к машине, а Клим шел рядом, держа в руках пакет с вещами (наверное, еще мокрыми). Несколько раз я поглядывала в его сторону, но быстро отворачивалась, опасаясь встретить ответный взгляд. Оказавшись на улице, вдохнув влажный осенний воздух, я признала, что вчера Клим сделал для меня много, и это наполнило душу тягучей тоской и раздражением («Никто его не просил»). Я вновь принялась кусать губы и считать черные шарики на низкой кованой ограде, мимо которой мы шли. Но ограда подтолкнула к мыслям о Питере, я подняла голову и увидела в небе самолет. Мог ли Тим передумать? Мог позвонить?.. Вряд ли, он не из тех, кто меняет решения, и у него было время подумать…

Устроившись на заднем сиденье, я положила руки на колени и принялась мысленно торопить время: скорее, скорее бы приехать к Нине Филипповне, уткнуться в ее плечо и разрыдаться… Нет, тетю волновать нельзя, ее нужно беречь. Что ж, я буду стойкой и внешне спокойной. Глупо переживать, когда ничего не осталось, когда нечего терять…

Клим отошел к скамейке и закурил, а я дала себе слово больше не смотреть в его сторону.

– Твоей бабушке я сказал, что вчера вечером ты приехала ко мне и пожаловалась на плохое самочувствие, – сообщил «легенду» Лев Александрович.

– Пусть так.

– Твой телефон, – Бриль протянул мобильник.

– Спасибо. Он работает? – удивилась я, представляя, сколько воды на него попало. Странно, но за все это время я не вспомнила о телефоне ни разу, похоже, я и не осознавала, насколько заторможена…

Или мне теперь позвонить некому?

Кому звонить?

Симке. Конечно, Симке!

– Да, – кивнул Лев Александрович и повернулся к рулю. – Ну что ж, поехали, – скомандовал он сам себе и махнул рукой Шелаеву. – Нина нас давно ждет.

Мобильник сообщил о двух звонках Эдиты Павловны, о звонке Симки и Максима Матвеева. Обо мне беспокоились плохие и хорошие люди…

Тим не позвонил и не написал.

Ни разу.

Все кончено.

Я должна начать новую жизнь. Я умею это делать…

Но холод вновь сковал тело, голова закружилась, я судорожно вцепилась в ручку дверцы и закрыла глаза.

Когда я их открыла, мы уже вырулили на проезжую часть и пристраивались к потоку машин. Притянув к себе пакет с одеждой, я заглянула в него и изучила содержимое. Я не сразу поняла, что ищу, а когда до меня дошло, сердце уже колотилось как бешеное.

Под еще влажной водолазкой лежали ключи от квартиры Шелаева и кольцо-цветок. Все страшные артефакты по-прежнему были со мной.

* * *

Увидев Нину Филипповну, я сразу почувствовала себя лучше. Мягкая улыбка, взгляд, наполненный вниманием, добротой, заботой и беспокойством, действовали эффективнее всякого лекарства. Не выдержав, я прижалась к тете и выдохнула:

– Я вас очень люблю.

– И мы тебя тоже.

Это простое теплое «мы» вызвало у меня улыбку, я тут же взяла себя в руки, отлипла от Нины Филипповны и посмотрела на Бриля.

– Проходи, гость дорогой, – громыхнул Лев Александрович и добавил: – Сейчас будем тебя кормить, а то тощая, как селедка. Много картошки, хлеба, мяса и овощей – это то, что нужно. А еще бокал красного вина. И пусть враги попробуют сказать, что я не умею лечить!

– Пойдем, подберем тебе что-нибудь из моих вещей, – сказала Нина Филипповна. – Одежда Клима тебе явно велика.

– Насте нужно помочь переодеться.

– У меня… – Я посмотрела на Бриля и, пряча неловкость за улыбку, спросила: – Как называется болезнь, когда руки и ноги не сгибаются?

– Очередная симуляция, – усмехнулся Лев Александрович и погладил меня по голове.

От этой простой человеческой ласки я чуть не разрыдалась. Я знала: Бриль шутит, не желая, чтобы я погружалась в прежнее состояние и вспоминала о вчерашнем дне. Он хочет, чтоб я стала такой как раньше и больше никогда не оказывалась на асфальте – раздавленная и беспомощная.

– Наверное, так и есть, – согласилась я, осторожно снимая теплую куртку Клима.

Через полчаса, надев розовую пижаму в мелкий цветочек, я уже плотно завтракала, и никакие жалобные мольбы («нет аппетита», «спасибо, больше не хочется», «можно я потом доем мясо?») абсолютно не имели силы: тяжелобольную пациентку Анастасию Ланье кормили за троих.

Нина Филипповна не сводила с меня глаз, будто я могла мгновенно исчезнуть, раствориться в воздухе, а Лев Александрович неспешно отправлял в рот яичницу, свинину, помидоры и практически непрерывно отвечал на телефонные звонки – его рабочий день начался в семь утра.

Выпив бокал сухого красного вина, я поблагодарила тетю за завтрак, отодвинула тарелку и сложила руки на столе перед собой. Не было желания шевелиться или говорить, я впитывала окружающую атмосферу и думала о том, что счастье на земле все же есть, но, наверное, оно полагается не каждому. Или его нужно заслужить…

Квартира Нины Филипповны и Бриля была большой – четырехкомнатной, и я с удовольствием обошла ее, прежде чем отправиться в кровать. Сначала некоторые предметы, детали, мелочи кололи в самое сердце, но потом стало легче. Фотографии на полках возвращали к мыслям о Тиме, красная статуэтка-кошка напомнила машину Коры, огромный букет чайных роз вызвал грусть, пиджак Бриля… «Интересно, Клим бы и правда убил Эдиту Павловну, если бы я не поправилась?»

– Мне, наверное, нужен еще один бокал вина, – сокрушенно произнесла я и посмотрела на Нину Филипповну.

В девять я легла в постель и сделала попытку заснуть, но почти час меня мучили колючие вопросы, а затем позвонила Симка… Что я могла ей сказать? Только правду: сначала мою судьбу в очередной раз решила Эдита Павловна, а затем Тим… Я осталась одна и совсем не хочу возвращаться в дом Ланье. Несколько дней ходить в университет не буду, мой организм пока находится в плачевном состоянии.

– Этого не может быть… Тим… Он… Как ты себя чувствуешь? Я хочу тебя увидеть! Тим… Невероятно… Твоего дядю надо пристрелить! Какой же гад! Чего ты молчишь? Немедленно говори, как себя чувствуешь?

– Нормально. – Я вздохнула и принялась изучать белоснежный потолок. – Как думаешь, Тим еще вспоминает обо мне?

– Он тебя будет вспоминать всю оставшуюся жизнь, и ровно столько же будет жалеть! Даже не сомневайся в этом.

– Я хочу его забыть.

– Вот и правильно. Раз, два, три – ты его забыла. Все. Точка.

– Симка…

– Что?

– Ничего… Просто так.

– Пожалуй, я пожму руку твоему Шелаеву, если когда-нибудь его увижу.

– Он не мой!

– Ну, это я образно. Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Возвращаться все равно придется, наверное, скоро мне позвонит Эдита Павловна.

– А ты не бери трубку.

– Не хочу прятаться.

– Ты не прячешься, а отдыхаешь. О-о-о, не могу поверить, что тебя предал Тим! Прости, мне не стоит напоминать, но… Почему он не услышал тебя? Как же это все несправедливо! Ты мне звони, всегда, в любое время суток. Вдруг захочется поговорить… А сейчас как себя чувствуешь?

– Ты спрашивала минуту назад, – улыбнулась я.

– Вот именно, прошла целая минута.

– Нормально. Иногда на меня накатывает равнодушие, а порой так тяжело, будто на голову рухнула бетонная плита. Как получается, что люди встречаются, говорят друг другу важные слова и потом… Я была уверена в нем, не сомневалась ни на секунду.

– Хорошие мужчины все же есть, – оптимистично заявила Симка. – Бриль, Матвеев… э-э… Их, конечно, немного… м-м… но…

– Спасибо тебе за все. – Я слабо улыбнулась, перевела взгляд на светло-бирюзовую стену и, сдерживая поток слез, замолчала.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила Симка.

– О Шелаеве, – нехотя ответила я.

– И?

– Он иногда совершает странные поступки… Собственно, все его поступки странные, но некоторые вообще не поддаются никакому объяснению. Только, пожалуйста, не болтай всякие глупости, – быстро предупредила я, припоминая наши предыдущие разговоры о Климе.

– И что он сделал на этот раз? – настороженно спросила Симка.

– Он… ну, тогда, когда…

– Я умру от любопытства!

– Понимаешь, он лег на асфальт рядом со мной и обнял.

– Повтори…

Мне показалось, у Симки перехватило дыхание, и наверняка она замерла, превратившись в одно большущее ухо, напряженное до предела. Но, по сути, мне нечего было добавить к сказанному – несмотря на дождь и грязь Клим лег рядом со мной и обнял.

Лег и обнял.

Делать это было вовсе не обязательно… Данный поступок не разгневал бы Эдиту Павловну (она не узнает) и не мог разозлить меня (мое тело и мозг находились в катастрофическом состоянии).

– Полагаю, таким образом Клим хотел оказать первую медицинскую помощь. – Я усмехнулась и добавила: – Эй, отомри, ты где?

– Я вот сомневаюсь, что подобную помощь он оказал бы, например, Акимовой. Ты говорила, что Шелаев вроде собирается жениться на нашей Елизавете?

– Так сказала Лера. Думаю, Клим, как и Эдита Павловна, очень трепетно относится к своим врагам. – Я засмеялась, но смех получился скрипучий и неестественный, наверное, потому что в спине вновь появилась тягучая боль. – Ему будет скучно, если я умру. Кого тогда мучить с утра до вечера? – мрачно пошутила я, представляя Шелаева на кладбище возле могилы. «Анастасия, на кого же ты меня покинула? Твоя двоюродная сестра отказывается меня ненавидеть и хочет выйти за меня замуж. Жизнь стала невыносимой!» Теперь я засмеялась неслышно и вполне естественно. Да, Лера не могла быть оружием в руках Клима и поэтому не представляла для него интереса – меня стоило поберечь. «Если когда-нибудь захочешь отомстить бабушке – приезжай. Я охотно помогу в этом». – Никогда, – произнесла я и тут же резко вскочила, осознав, какое слово сказала только что. – А-а! – взревела я от боли в спине и пояснице, рухнула на кровать и вновь простонала: – А-а-а…

– Настя! – воскликнула Симка, испугавшись. – Что с тобой?

– Ничего, – скрючившись и отдышавшись, ответила я. – Я еще не выздоровела, все болит…

– Держись, я с тобой. Давай спи сейчас, я побегу на лекцию, а после занятий позвоню. И поправляйся, немедленно! Слышишь?

– Конечно, – ответила я. – Ты же кричишь мне в ухо.

Отключив телефон, я прогнала все мысли, которые лезли в голову, и, надеясь на успокоение, попробовала уснуть. Но вместе со сном ко мне пришли тоска и удушающее отчаяние. Около двух часов я металась по кровати и проснулась на смятой простыне, без одеяла, вспотевшая и замерзшая одновременно. Меня разбудила Нина Филипповна – до нее, наверное, донеслись мои жалкие всхлипы, бормотания и стоны.

– Настя, пойдем попьем чаю, – сказала она, поднимая одеяло с пола. – Все плохое уйдет, вот увидишь.

– Наверное, – согласилась я, не желая расстраивать тетю еще больше. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – она улыбнулась. – Только ты, пожалуйста, поправляйся побыстрее.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Да.

В доме Нины Филипповны и Бриля я провела три дня. Дни пролетели быстро, хотя мне казалось, что время превратится в сонную улитку и каждая минута будет тянуться бесконечно. Тетю мучил токсикоз, но это ее ничуть не расстраивало, она постоянно читала журналы и книги про новорожденных и часто ходила по квартире с блаженной улыбкой. Глядя на нее, и я улыбалась. Но иногда взгляд Нины Филипповны становился напряженным и грустным, я догадывалась, что в такие моменты она думает обо мне и переживает. Чтобы не огорчать тетю, я старалась как можно меньше торчать в комнате, тщательно скрывала свое истинное душевное состояние, послушно пила таблетки и гадкую темно-коричневую жидкость, которую прописал Бриль. Я должна была поправиться хотя бы для того, чтобы порадовать Нину Филипповну. Лев Александрович каждые утро и вечер делал мне уколы, я их мужественно терпела и к пятнице практически выздоровела. Только иногда немела правая нога, из-за чего я начинала хромать. «Баба-яга костяная нога, – посмеивался Бриль и, приподняв брови, нарочно насмешливо спрашивал: – Сколько можно симулировать, Анастасия?»

Лев Александрович сделал попытку поговорить по душам, но я сжала губы, замерла и уставилась в пол, мгновенно потеряв дар речи. «А вколю-ка я, пожалуй, тебе еще один укольчик», – сказал он и погладил меня по плечу.

Эдита Павловна не звонила: я догадывалась, что Бриль пообщался с ней и потребовал дать мне передышку. Я была благодарна за это, но понимала, что долго спасительная тишина не продлится. Сто раз в день звонила Симка, однажды позвонил Максим Матвеев. Он разговаривал спокойно, о пустяках, но я все же чувствовала, что о моем душераздирающем приключении ему известно. Стоило ли сомневаться, если Шелаев его друг?

Клим не звонил, не писал, не объявлялся. Я же довольно часто подбирала слова, которые сказала бы ему в ответ на острые фразы. Стопка вещей Шелаева лежала рядом с моей одеждой (выстиранной, высушенной и выглаженной), я иногда открывала шкаф, чтобы посмотреть на это невероятное соседство. Ключи и кольцо. Они тоже лежали рядом и притягивали взгляд… Если ключи я не выбрасывала, потому что это была связующая нить с портретом мамы, то кольцо-цветок… Однажды мы с Климом заключили сделку, к тому же оно было настоящим, живым, кажется, я поняла это давным-давно… «Наверное, таблетки Бриля плохо действуют на мой мозг, я медленно, но верно схожу с ума…»

О Тиме я старалась не думать. Как только в душе поднималась волна отчаяния и боли, я тут же переключалась на кого-то другого или на что-то другое. Я не спрашивала Льва Александровича, какие лекарства он мне дает, но подозревала, что часть из них – успокоительное. Хорошее успокоительное. Еще бы знать, как я буду жить, когда целебная химия перестанет поступать в кровь и тени недавнего прошлого опять набросятся на меня, желая разорвать на мелкие части…

– Я забуду тебя, Тим, постараюсь и забуду. Мне уже не страшно без тебя. Мне все равно. Почти все равно.

Я врала себе, но иногда от этого становилось легче.

В пятницу, сразу после обеда, мы вышли с Ниной Филипповной на прогулку, и первое, что я сделала, – задрала голову и посмотрела на небо, по которому плыли серые облака. Хорошенько надышавшись прохладным воздухом, съев пломбир в вафельном стаканчике, налюбовавшись разноцветной осенней листвой, я принялась отчаянно скучать по университету, по Симке, по… Я не успела разобраться в скучаниях, потому что загудел мобильный телефон, а взгляд быстро выхватил имя звонившего.

– Эдита Павловна, – тихо произнесла я и посмотрела на Нину Филипповну.

– Я пойду присяду на скамейку, немного устала, – тактично ответила она.

Кивнув, я приняла вызов и прижала мобильник к уху.

– Да.

– Анастасия, добрый день. Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, твое здоровье улучшилось.

– Добрый день. У меня все в порядке.

– Отлично, мне кажется, тебе пора возвращаться домой. Мы соскучились, и к тому же накопилось много дел. Я очень рассчитываю на твою помощь, Анастасия. Кстати, вчера я получила приглашения от Матвеева – завтра у него день рождения. Максим не хотел отмечать, но потом передумал, и у нас на сборы всего сутки. Мужчины никогда не поймут, что означает для женщины подготовка к выходу в свет за столь короткое время, – в голосе бабушки появились ирония и осуждение. – Но я так люблю Максима, что готова прощать ему абсолютно все. Часа через два я пришлю за тобой машину, ты успеешь собраться?

Я бы удивилась, если бы Эдита Павловна повела себя иначе, но пока оставалось неясным, как поведу себя я?..

Сначала я почувствовала протест, потом мне показалось, будто в душу уже пробирается полупрозрачная рука холода, затем воображение предъявило Семена Германовича, пританцовывающего посреди зала, размахивающего собранными уликами, вслед за ним промелькнула Кора, рисующая на листке петлю виселицы, и наконец появилась Лера, рыдающая от обиды и ненависти ко мне.

– Я собираюсь остаться еще на пару дней, – быстро ответила я («Матвеев поймет и не обидится»), но бабушка сделала вид, что не заметила моей «вольности».

– Забыла сказать, Максим также прислал приглашение для твоей подруги – Серафимы. Как видишь, он очень внимателен и заботлив, на свете мало таких мужчин, и я рада, что судьба свела меня с одним из них. – Эдита Павловна многозначительно помолчала, что переводилось как: «Анастасия, может, самое время обратить внимание на достойного человека?» – Так мне прислать за тобой машину?

«Максим действительно хороший человек, он знает, как мне нелегко возвращаться…»

Симка ни за что бы не обиделась, если б я лишила ее возможности провести приятно завтрашний вечер, но рано или поздно мне пришлось бы перешагнуть порог дома Ланье, так зачем откладывать этот момент? Максим позаботился о том, чтобы я не чувствовала себя одиноко, и я не должна была отталкивать протянутую руку.

Симка, мы идем на день рождения Матвеева.

Развернувшись, я пошла к Нине Филипповне.

– Да. Часа через два я буду готова.

– С возвращением, Анастасия, – с нажимом ответила Эдита Павловна.

Мне оставалось лишь гадать, что о моей болезни сообщил Лев Александрович. Меня никто не беспокоил несколько дней, и сейчас бабушка не обронила ни слова упрека, наверное, Бриль сказал, что как минимум десять часов боролся за мою жизнь, и ему пришлось сделать три прямых массажа сердца подряд, вытаскивая меня с того света.

Я не успела дойти до Нины Филипповны, как телефон вновь загудел и запел. Пожалуй, я удивилась, когда увидела, кто мне звонит…

– Привет. Как дела? Ты правда заболела или притворяешься, чтобы поменьше всыпали? – нетерпеливо начала Лера, как только я с ней поздоровалась. – Не волнуйся, бабушка всем велела молчать о случившемся. Кто бы сомневался! Позорище-то какое! Ты здесь?

– Да, привет, – ответила я, борясь со всевозрастающим желанием попрощаться и убрать мобильник в карман.

– Я подслушала ваш разговор. Вернее, я слышала только то, что говорила бабушка. Еле вытерпела до конца, впрочем, ничего нового: про приглашение я узнала еще вчера.

– Тогда зачем ты звонишь?

– Завтра исторический день, и я волнуюсь!

– Обычный день, ничего исторического.

– А может, ты там головой стукнулась? – выдохнула Лера, не улавливая с моей стороны ни особого любопытства, ни какого-либо желания продолжить разговор. – День рождения Матвеева. А кто его лучший друг? Правильно, Шелаев. Завтра бабушка с ним пересечется, понимаешь?! Я хочу, чтобы они помирились. Обязательно! И Клим снова приходил бы к нам в дом. Как ты думаешь, они помирятся?

Я прижала ладонь ко лбу и покачала головой. Я не была готова встретиться с Климом. В очередном роскошном платье, на каблуках… Официально, как Ланье! То есть…

– Мне кажется, ты права, – спокойно ответила я. – Я действительно стукнулась головой об асфальт.

– Во сколько ты приедешь? Я хочу оранжевое платье. Да, оранжевое. И еще… – Лера, хмыкнув, продолжила: – Тим уехал и больше не вернется. Он бросил тебя. Какая же ты глупая. Мама сказала, что рано или поздно ты все равно выйдешь замуж за чернорабочего, потому что деревня у тебя под ногтями.

Дослушивать я не стала, прервав разговор, уверенно направилась к Нине Филипповне. И пока шла, мои плечи расправлялись, шаг становился тверже, сердце стучало четче.

– Я возвращаюсь. Сегодня, – сказала я тете, встретив ее внимательный взгляд.

– Ты уверена?

– Да. Лера сильно скучает, не может прожить без меня ни дня.

Нина Филипповна улыбнулась и ответила:

– Хорошо, только, пожалуйста, береги себя.

Но мне больше ничего не угрожало, самое страшное осталось позади, во всяком случае, я на это надеялась. Разве могло быть хуже?

Глава 7

Тили-тили-тесто, жених и невеста…

Около дома стояла светившаяся чистотой машина Коры. За рулем сидел незнакомый лысоватый мужчина лет пятидесяти пяти и смотрел прямо – в одну точку, он изредка шевелил губами, будто разговаривал сам с собой, наверное, слушал музыку и подпевал. Или молился. Я бы точно постоянно молилась, если бы мне приходилось проводить с Корой приличное количество времени… Вспомнив напутственные слова Нины Филипповны: «Плохое забудется, вот увидишь», я оглядела двор и мужественно улыбнулась. Не стоило показывать бабушке, Коре, Семену Германовичу и Лере свое растрепанное душевное состояние – это доставило бы им удовольствие и ранило меня еще больше.

Аккуратные дорожки, подстриженные кусты, старомодные скамейки, каменные урны.

Вот я и вернулась.

Я сразу поняла, что мужчина за рулем – замена Тиму, наверное, Семен Германович, пожираемый ревностью, попросил Эдиту Павловну взять на работу кого-нибудь постарше и обязательно малосимпатичного. У нового водителя были крючковатый нос, маленькие круглые глаза, бледные впалые щеки и кустистые брови, все это делало его похожим на филина. Прогнав очередную волну воспоминаний, я отвернулась и направилась дальше.

Лев Александрович настаивал на том, чтобы лично доставить меня к Эдите Павловне, но я выбрала такси. Во-первых, не пришлось бы ждать позднего вечера (и Семен Германович, и Кора окажутся уже дома), а во-вторых, я хотела побыть одна перед тем, как дверца золотой клетки захлопнется за моей спиной. Лязг, лязг, лязг…

Бриль пообещал позже привезти лекарства и заодно сделать укол – это, безусловно, меня радовало. «Лев Александрович, пожалуйста, приезжайте почаще и мучайте меня уколами хоть целую вечность!» Я понимала, что теперь буду чувствовать себя одиноко, а значит, понадобится еще больше сил, стойкости и, пожалуй, упрямства. Если бабушка посчитает меня раздавленной, побежденной, то жизнь окончательно и бесповоротно превратится в ад.

«Справлюсь как-нибудь, у меня есть Симка… А у бабушки есть враг – Шелаев». Последняя фраза залетела в голову против моей воли, и я тут же прогнала ее. Самое лучшее – держаться подальше от Клима и не участвовать в его играх, но не так-то это просто…

Не встретив никого ни на первом, ни на втором этажах, я зашла в свою комнату и положила пакет с вещами в кресло. Ощущение, что я не была здесь тысячу лет, коснулось души и сжало ее. Ящик тумбочки не лежал на полу, шкаф закрыт, постель убрана, и на покрывале нет ни единой складочки… От моего маленького бунта не осталось и следа.

– Я начну новую жизнь. Да, – произнесла я, подошла к окну и распахнула его. Смешанные чувства задрожали, заволновались в груди, и со скоростью пули пронеслись слова Бриля: «Не знаю, как ты видишь дальнейшую судьбу Насти, но я уверен: очень скоро девочка покинет дом Эдиты Павловны…»

Резко развернувшись, я заходила по комнате, перебирая обрывки чужих фраз и собственные мысли. Иногда сложное кажется простым, а простое – сложным, почему так? Мечтала ли я покинуть дом Ланье навсегда? Мечтала, но… Я никогда не задумывалась об этом серьезно, не строила планы, не размышляла, не представляла, как все будет тогда, в деталях… Мне некуда идти и негде жить – вот самая огромная проблема! Чтобы снять комнату, нужны деньги, чтобы их заработать, понадобится образование, опыт… Я не могла вернуться в деревню – тетя Тома «занималась моим воспитанием» только потому, что Эдита Павловна платила ей.

Когда мы с Тимом были вместе, ситуация не казалась такой отчаянной…

«Диплом. Мне нужно получить диплом. Во что бы то ни стало!»

Остановившись, я сдвинула брови и начала мыслить расчетливо, как и положено одной из Ланье. Если бы бабушке удалось пробраться в мою голову, она бы точно оказалась довольна прочитанным и даже бы гордилась мною. «Диплом. Мне нужно получить диплом, – повторяла я, торопя время. – Осталось пять с половиной лет… Надо потерпеть. Иногда необходимо согласиться на определенные правила, чтобы потом… Сбежать!»

Нет, пожалуй, моя последняя идея бабушке бы не понравилась.

* * *

Ужин получился коротким. Семен Германович методично съел овощное рагу, половину рульки, кусок яблочного пирога, выпил кофе и покинул столовую, ни разу не посмотрев в мою сторону. Кора, ограничившись фруктовым салатом и свежевыжатым соком, тоже ушла, сказав напоследок с усмешкой: «Как же хорошо, когда за столом собирается вся семья». Лера продержалась дольше родителей, она ерзала, бросала на меня короткие и продолжительные взгляды, размазывала по тарелке грибной соус, грызла огурец и сделала попытку завязать беседу. Но Эдита Павловна не поддержала разговор – раздосадованная и умирающая от любопытства Лера скривила губы, встала и удалилась, обернувшись на меня раз десять. Наверное, больше всего ее интересовало, как теперь бабушка станет со мной общаться и что скажет относительно моего будущего в доме Ланье. «Анастасия, я вычеркиваю тебя из завещания, немедленно собери вещи и отправляйся обратно в деревню», – наверное, воображение Леры торопливо рисовало именно такую картину.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Эдита Павловна, отрывая взгляд от шоколадного мусса, уложенного волнами в небольшой креманке. – Бриль сказал, что у тебя были серьезные проблемы со здоровьем, но выглядишь ты хорошо, чему я, конечно, рада.

– Я почти поправилась.

Эдита Павловна кивнула, посмотрела на золотые, украшенные рубинами наручные часы и заглянула мне в глаза:

– Какие же проблемы остались? Я должна знать, чтобы поберечь тебя, Анастасия.

– Долго стоять тяжело – спина начинает болеть, а так в порядке.

– Надеюсь, завтра ты сможешь танцевать.

– Да, – ответила я, абсолютно ничего не имея против. Почему бы не потанцевать с Максимом Матвеевым? Пожалуй, теперь мне даже будет не хватать хороших людей рядом…

– Ты еще принимаешь лекарства?

– Да, Лев Александрович обещал приехать к десяти. Он привезет таблетки.

Я знала, что Кора и Семен Германович станут делать вид, будто ничего не случилось, Лера вытерпит только день, а потом начнет задавать вопросы и отпускать шуточки, а Эдита Павловна… За последние три часа я представляла различное развитие событий и все же пришла к выводу, что продолжительный разговор на тему: «Видишь, Анастасия, я оказалась права, и так будет всегда» – обязательно состоится.

– Надеюсь, ты поняла свою неправоту, моя дорогая, – начала она, сделав глоток черного чая с бергамотом. Бабушка, конечно, собиралась поставить меня на место и подчеркнуть собственную правоту жирной чертой. – Будет гораздо лучше, если ты начнешь доверять моему жизненному опыту, а не своим мимолетным чувствам и фантазиям. Иметь собственное мнение – похвально, Анастасия, но оно должно быть верным. – Эдита Павловна прищурилась, чуть приподняла голову и посмотрела на меня продолжительно и победно. Как же мне захотелось вскочить и убежать, но я сдержала порыв. – Полагаю, ты зла на Тима и считаешь его предателем, однако он поступил правильно и принял единственно верное решение. Ошибки надо исправлять, и чем раньше, тем лучше. Ты согласна со мной, Анастасия?

– Ошибки – да, но только их, – твердо ответила я и быстро поднялась. – Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню.

– Хорошо, иди, – не желая обострять ситуацию, бабушка дипломатично переключила внимание на десерт. – Зачем столько шоколада? Последнее время на стол ставят слишком много сладкого. – Она сморщилась, небрежно положила чайную ложку на блюдце и добавила: – Выбери поскорее платье. Максим будет отмечать день рождения в ресторане, приглашено около пятидесяти человек, что, бесспорно, многое упрощает, но ты должна выглядеть безупречно. И никак иначе.

Путь к безупречности для меня всегда был труден и тернист, поэтому, равнодушно открыв шкаф, я взяла первое попавшееся платье – светло-голубое – и с иронией произнесла:

– Выбор сделан.

Итак, меня не сослали в далекие дали, не выгнали, не лишили наследства, не ограничили дополнительными правилами или запретами. Я вернулась в дом Ланье, и тень Эдиты Павловны по-прежнему падала в мою сторону. Кружите, вороны, кружите…

После ужина меня почти целый час разбирал нервный смех, и успокоиться никак не получалось: если бы бабушка знала, что я лежала на тротуаре около дома Шелаева, если бы она только на секунду попыталась представить, как Клим ложится рядом со мной… Смех рвался на свободу, и остановить его не было возможности. Пожалуй, только оказавшись в стенах дома Ланье, я в полной мере осознала, что произошло. Но после смеха захотелось уже плакать, я выбежала на лестницу и посмотрела на третий этаж: когда-то я поднималась по ступенькам к Тиму… Наверное, это было очень и очень давно…

Не нужно о нем думать, не нужно. Никогда.

Завязав чувства узлом, сжав кулаки, я сделала два круга по залу, а затем, немного успокоившись, позвонила Симке.

– Я стащила платье у мамы, – радостно сообщила она и добавила: – Старомодное, с английским воротником. Белый верх, черный низ. В нем я похожа на Одри Хепберн, у нас и стрижки сейчас одинаковые.

Оптимистичный голос Симки подействовал на меня лучше любого лекарства, я слушала ее с улыбкой и думала: может, не все так плохо?..

– А у меня голубое платье.

– Лучше бы ты надела, что-нибудь яркое и вызывающее.

– Лера подозревает, что на день рождения Матвеева придет Шелаев. Они же друзья.

– Да? Отлично, наконец-то я увижу знаменитого врага семьи Ланье! И обязательно пожму ему руку.

– Не вздумай!

– Он тебя спас. – Симка дразнила меня с превеликим удовольствием.

– Да, чтобы потом самолично при первом же удобном случае убить.

– Неблагодарная.

– Здравомыслящая и объективная.

Симка засмеялась, а затем, успокоившись, сказала:

– Шелаев вполне может прийти с Лизой, представляешь, что будет с твоей сестрой, если она увидит их вместе?

– Не представляю, – честно ответила я и вновь автоматически посмотрела на третий этаж. Мне не хотелось разговаривать о Шелаеве и Лизе, я отчего-то сразу остро почувствовала одиночество и слабость.

* * *

Эдита Павловна готовилась к бою. Об этом говорили тяжелое рубиновое колье, серьги с рубинами, рубиновый браслет и два кольца все с теми же притягивающими взгляд, крупными камнями. Прямое бордовое платье с черным отливом скрадывало полноту, добавляло парадности и торжественности, объемная прическа с тщательно уложенными седыми прядями короновала голову и подчеркивала строгость. Увидев Эдиту Павловну, я сразу догадалась: и она полагает, что на дне рождения Матвеева может присутствовать Клим.

– Бабушка, ты красавица! – воскликнула Лера и крутанулась на месте, демонстрируя свое однотонное оранжевое платье – легкое, воздушное, доходящее до колен. – Посмотри, посмотри, теперь ты согласна с тем, что брюнеткам идет оранжевый цвет?

– Я никогда этого не отрицала, – сдержанно улыбнулась Эдита Павловна.

– Да, но ты советовала надеть что-нибудь зеленое.

Через пять минут на первый этаж спустились Кора и Семен Германович. Тетя отдала предпочтение кремовому приталенному платью и жемчугу, дядя надел черный костюм, черный галстук и белую рубашку. Его мрачное лицо выражало злобу и скорбь, будто он собирался не на день рождения, а на похороны графа Дракулы, который являлся его ближайшим родственником и при этом вызывал мучительную зависть.

– Не люблю рестораны, – сказала Эдита Павловна. – Принимать гостей нужно дома и готовиться к этому заранее, но молодежь, увы, думает иначе.

– Матвеев – не молодежь, – фыркнула Лера, любуясь своим коричневым кожаным клатчем. – Максим зануда, хотя нужно признать, что он богат и хорош собой.

– Сколько же женщин бились и бьются за его сердце, – Кора улыбнулась и возвела глаза к потолку. – Он щедр, а это большой плюс.

– Я был бы очень благодарен, – процедил Семен Германович, приглаживая редкие волосы на затылке, – если бы ты вела себя достойно и поменьше обращала внимание на чужих…

– Это факт, – перебила тетя, пожала плечом и, проигнорировав ответную реакцию вспыхнувшего Семена Германовича, поплыла к двери.

Дядя многозначительно посмотрел на Эдиту Павловну, вынул из кармана пиджака платок и промокнул им капли пота на лбу. Живот его от волнения заходил ходуном.

– Ваша порода, Эдита Павловна, – прокомментировал он поведение Коры, бросил на меня убийственный взгляд и быстро направился следом за женой.

– Вечно они все портят, – буркнула под нос Лера, сверкнув карими глазами.

– Анастасия, ты бледна, – недовольно произнесла бабушка, хорошенько оглядев меня и покачав головой. Раздражение Семена Германовича она предпочла проигнорировать. – Нужно было прибегнуть к помощи румян и пудры, они весьма неплохо маскируют проблемы со здоровьем. Я позволила тебе самостоятельно подготовиться к вечеру и теперь жалею об этом.

– Бриль ее не кормил, – хихикнула Лера, не рискуя упомянуть имя Нины Филипповны.

– Я могу остаться дома, – начала я, заранее зная, какой ответ последует. Собственно, я блефовала – меня ждала Симка.

– Нет, – сухо оборвала Эдита Павловна, отвернулась и тоже пошла к двери.

– Сохнешь по Тиму? – злорадно прошипела Лера, прищурившись. – Ха! Он наверняка уже нашел себе другую дурочку, и, скорее всего, она не такая тощая, как ты. Уверена, никто не пригласит тебя на танец, мужчины не обращают внимания на женщин, напоминающих бледные поганки. Ох, иногда мне так жалко тебя. – Лера состроила соответствующую словам гримасу и шумно вздохнула. – Кстати, вчера я разговаривала с Павлом. – Она выдержала паузу. – Очень скоро у нас будет свидание. Наш брак бабушка точно одобрит, и я навсегда останусь ее любимой внучкой.

Я постаралась не представлять Тима с другой девушкой, но, конечно, рано или поздно она у него появится… И, наверное, будет красивой…

Все остальные слова не могли задеть меня или ранить. Я знала, на свете есть мужчина, которому я буду нужна даже с пыльным мешком на голове, его имя – Клим Шелаев. Увы, ни бледность, ни паралич, ни ветрянка, ни корь, ни чума, ни другие напасти не отдалят меня от него.

– Я сегодня буду танцевать, – нарочно спокойно ответила я, глядя сквозь Леру. – У меня большие планы на этот вечер.

Пожалуй, я уже давно не видела свою двоюродную сестру такой удивленной и даже ошарашенной. Ее глаза округлились, брови подлетели на лоб и образовали две тонкие горизонтальные складки.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего особенного.

– Я хочу знать.

– Я просто собираюсь хорошо провести время.

– Ну-ну, – Лера вновь обрела уверенность. – Если приедет Клим, то я буду с ним танцевать. Ясно? Я так решила. Бабушка взорвется, но мне плевать, надоела скучная жизнь. Как в каменном веке!

Ресторан оказался помпезным, и это несколько успокоило Эдиту Павловну. Она комфортно чувствовала себя рядом с золочеными подсвечниками, бархатными диванами и огромными зеркалами. Низкие хрустальные люстры ей особенно понравились, бабушка даже пожелала узнать, откуда их привезли. Матвеев встретил нас с мягкой улыбкой и сам проводил к большому круглому столу. За другими столами, покрытыми белоснежными скатертями, уже сидели гости и о чем-то оживленно разговаривали.

– Максим, прими наш скромный подарок, – Эдита Павловна протянула Матвееву узкую коробочку, упакованную в матовую темно-синюю бумагу, перевязанную тонкой серебряной лентой. Я знала, что подарок – часы, которые, как считала бабушка, «непременно понравятся Максиму, у него же безукоризненный вкус».

– Огромное спасибо, я рад видеть вас.

– Чем ты собираешься нас кормить? – добродушно поинтересовалась Эдита Павловна.

– Рыбой.

– Я почему-то так и думала.

– Настя, где ваша подруга? – обратился ко мне Матвеев.

– Приедет с минуты на минуту, я бы хотела подождать ее около гардероба.

– В этом нет необходимости, – вмешалась Эдита Павловна, поворачивая голову ко мне. – Посиди с нами.

Но я уже поднялась, и остановить меня было невозможно. Симка, конечно, и сама бы добралась до нужного столика (не заблудилась бы), но я обещала ее встретить, к тому же не терпелось увидеть новую Одри Хепберн.

– Позвольте, я провожу вас, Анастасия, – предложил Матвеев, чем кардинально изменил ситуацию. Эдита Павловна мгновенно расценила сказанное как заинтересованность и одобрительно улыбнулась. Теперь, даже если бы я собралась в соседнюю вселенную, она не стала бы возражать, наоборот, благословила и попросила не торопиться с возвращением. «Сравни Тима с Матвеевым, и ты многое поймешь, моя дорогая», – читалось на лице бабушки, но я не собиралась делать этого, я настойчиво гнала прошлое прочь, иначе мое тело вновь бы сковал холод…

– Да, спасибо, – ответила я, взяв Максима под руку.

Мы прошли вдоль линии столиков, поздоровались с некоторыми гостями, миновали фонтан, золотом слепящий глаза, и направились к высоким тяжелым дверям. Я чувствовала себя спокойно и почти уверенно, только странная ниточка дергалась в груди, но я игнорировала ее (такое случалось и ранее).

– К сожалению, Бриль и ваша тетя не смогли приехать. Нине нездоровится.

– Ничего, в следующий раз… – начала я и замолчала, не договорив. Нину Филипповну мучил токсикоз, наверное, ей трудно было бы сидеть за столом, уставленным различными блюдами, к тому же неподалеку находилась бы Эдита Павловна…

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, почти поправилась. М-м… у меня были некоторые проблемы со здоровьем.

– Если понадобится помощь… Я надеюсь, вы помните, Анастасия, что я говорил.

– Да. Спасибо…

Язык прилип к небу, дыхание сбилось, я крепко сжала руку Матвеева и замедлила шаг. В зал в сопровождении Елизаветы Акимовой вошел Шелаев. На нем были черные брюки, черные ботинки и рубашка благородного серого цвета. Две верхние пуговицы расстегнуты, лицо гладко выбрито, черная челка падает на лоб, глаза сверкают. Мне показалось, что взгляд у Клима воспаленный, как у волка, вышедшего на охоту. Невозможно было представить, что этот человек может лечь рядом со мной на асфальт, прикрыть пиджаком и произнести: «Ты же сильная, потерпи». Он был чужим. Абсолютно. Жестким, холодным и тысячу раз чужим. Его взгляд равнодушно скользил по гостям, пока не остановился на нас.

– А вот и Клим, – спокойно произнес Матвеев, накрыл мои сжатые пальцы левой рукой и добавил: – Я бы хотел, Анастасия, чтобы вы вместе со своей подругой сели за мой столик. Если не возражаете, я договорюсь об этом с Эдитой Павловной.

Лиза поражала красотой, все взгляды в секунду устремились на нее. Атласное серебряное платье, сверкающие туфли на высоченном каблуке, каштановые волосы, уложенные идеальной волной (так их обычно укладывала мать Акимовой), сияющая довольная улыбка… Они с Климом совпадали в тональности одежды, что окончательно и бесповоротно делало их парой.

– А кто еще сидит с вами? – услышала я свой голос и порадовалась, что тот не дрожит.

– Я больше никого не приглашал, надеялся на ваше общество.

Ответить я не успела, пара – Клим и Лиза – приблизилась к нам.

– Добрый день, Анастасия, – улыбнувшись, произнес Шелаев и поздоровался с Матвеевым. – Поздравляю, Макс, еще немного, и тебе стукнет сорок.

– Поздравляю, – томно протянула Лиза, не удостоив меня взглядом.

– Спасибо. Удивительно, Клим – ты не опоздал, – с дружеской улыбкой сказал Матвеев.

– Это заслуга Лизы, она положительно влияет на меня.

– Я рада, что ты это ценишь, – чуть приподняв голову, Акимова одарила Шелаева горячим взглядом, а затем посмотрела на меня как на маленькую кривоногую букашку, у которой к тому же во все стороны торчат нелепые полупрозрачные хрустящие крылья.

– Клим, я не буду тебя провожать, уверен, не потеряешься. Скоро увидимся.

Матвеев, не убирая руку с моих окаменевших пальцев, продолжил путь, и я, соответственно, тоже. Не удержавшись, я обернулась, чтобы посмотреть на Эдиту Павловну и Леру. Бабушка выглядела точно королева, собирающаяся подписать указ о казни абсолютно всех жителей государства, носящих имя Клим, а Лера… По всей видимости, она планировала расправиться с представительницами прекрасного пола, которые носят имя Елизавета.

Симка действительно походила на Одри Хепберн, и я ахнула, увидев ее. Платье, прическа, туфли, макияж несли единый образ и делали свою хозяйку необыкновенной и красивой. Для меня Лиза тут же померкла, обрела кукольные черты и теперь казалась ненастоящей.

– Я бы хотела поздравить вас с днем рождения, – обратилась Симка к Матвееву, проигнорировав мое восхищение. – Будьте счастливы. Да, будьте счастливы, – она запнулась, а потом быстро добавила: – Я совершенно не знала, что вам подарить. Настя сказала, вы занимаетесь драгоценными камнями… – Подруга улыбнулась, пожала плечами и протянула руку вперед. На ладони лежал небольшой незнакомый мне камень, выточенный в форме зуба акулы. – Булыжник, конечно, – засмеялась Симка, – но зато от всей души.

– Спасибо, – Матвеев сдержанно улыбнулся, взял подарок, подержал его немного на широкой ладони, сжал в кулаке и предложил: – Пойдемте в зал, пора пить шампанское. Вы окажете честь и сядете за мой столик?

– Конечно, – легко согласилась Симка.

Максим тактично пошел вперед, дав нам возможность поговорить, и я приготовилась усыпать подругу заслуженными комплиментами, но не успела.

– Я видела его, – тихо произнесла Симка, притормаживая. – Даже если бы рядом не шла Лиза, я бы поняла что это именно он. Твой Клим Шелаев.

– Он не мой, – прошипела я.

– Ну, это я образно, – уже стандартно ответила Симка. – Похоже, они действительно встречаются.

– Да, наверное. И-и… Что ты думаешь о Шелаеве?

– Честно говоря, я была бы не прочь, чтобы он погубил мою трепетную душу.

Глава 8

Бледных поганок тоже иногда приглашают на танец

Настроение Эдиты Павловны менялось быстро, уже через пятнадцать минут в ее глазах полыхал тот самый огонь, который всегда появлялся при приближении Клима. Огонь позабытый и долгожданный. Мне показалось, что бабушка помолодела лет на десять и теперь выглядела бодрой, свежей и еще более величественной. Она ожидала первых шагов со стороны Шелаева и готовилась отбивать фразы, выпады и поступки, но Клим вел себя отстраненно, его внимание пока было адресовано только Елизавете Акимовой. Однако в выражении лица Эдиты Павловны присутствовала жесткость, наверное, она не торопилась возвращаться к прежним отношениям.

Конечно, бабушка согласилась отпустить меня за стол Матвеева. Максим галантно пригласил и Эдиту Павловну, но она отказалась, сославшись на громкую музыку, несущуюся от сцены.

– Не хочет вам мешать, – шепнула мне в ухо Симка, как только мы уселись. Происходящее ее очень веселило, она оглядывалась по сторонам и комментировала увиденное со свойственным ей оптимизмом.

Я мысленно поблагодарила Матвеева за его стратегию, тактику, чуткость и поддержку. Мне бесконечно нравилось, что он независим от Эдиты Павловны и поступает так, как считает нужным. Иногда прямо, иногда дипломатично.

«Черт, Клим с Лизкой!!!» – прислала эсэмэску Лера, и я представила, как она гневно стучит пальцем по телефону, набивая это и последующие послания. Издалека я видела, что щеки моей двоюродной сестры пылают, она не могла усидеть на месте и постоянно бралась то за вилку, то за нож.

– Я не предсказательница, но, похоже, Акимова долго не проживет, – посмеялась Симка. – Твоя сестра готова ее слопать вместе с платьем и туфлями.

Мы неторопливо ели вкусные блюда из рыбы и овощей, разговаривали и смотрели по сторонам. В честь Матвеева произносились тосты, ему вручали подарки, посвящали выступления. Первая (официальная) часть закончилась около девяти часов, Максим вздохнул с облегчением и, улыбнувшись, сказал:

– Какое счастье, что я пригласил так мало людей.

– Вы не любите дни рождения? – спросила Симка.

– Я к ним равнодушен.

– А праздники?

– Это уже лучше, но они становятся значимыми только тогда, когда рядом находятся по-настоящему близкие люди.

– Точно, – согласилась Симка.

– Я рад, что наши мнения совпадают. – Матвеев задержал на ней взгляд, потом посмотрел на невысокую сцену, расположенную рядом с нами.

«Почему ты там, а я здесь?!» – прислала вторую эсэмэску Лера.

– А вы будете носить мой подарок? – с вызовом спросила Симка Матвеева и кокетливо cклонила голову набок, ожидая ответа.

– Да, – сказал он. – Но с одним условием.

– С каким?

– Вы мне также подарите первый танец.

– Ну-у-у… – нарочно протянула Симка и широко улыбнулась, отчего стала бесконечно обворожительной. – Договорились.

Эдита Павловна сделала знак, и я, поставив бокал с шампанским, поднялась, чтобы отправиться к ее столику. Мне захотелось схватить Симку в охапку и потащить с собой, но она взмолилась о пощаде, прижала руки к груди и возвела глаза к многоярусным люстрам.

– Прости, сжалься, умоляю…

– Ладно уж, – ворчливо ответила я и улыбнулась, хотя было совсем не весело.

Я старалась делать вид словно все в порядке и это обычный званый вечер с блеском и шумом, но моя душа тихо постанывала, просила помощи и… еще чего-то просила. Я больше не имела права набирать номер Тима и болтать с ним, и не он повезет нас из ресторана домой.

«Теперь у меня нет берега, до которого нужно лишь доплыть, и тогда все станет лучше… Тим, я тоже хотела быть для тебя таким берегом… Что ты сейчас делаешь? Счастлив ли?..»

Где-то далеко, в глубине души, раздалось эхо, но я не разобрала слов. Сердце заметалось, заныло, забарабанило и стихло. Память вернула меня в ту ночь, когда тело отказалось двигаться, шел дождь и…

«Клим на нее постоянно смотрит! Я не верю в этот кошмар!» – пришла третья эсэмэска от Леры. Прочитав ее, я отключила мобильник и дала себе слово забыть о нем до завтрашнего утра. Зачем мне знать, что делает Клим? Гораздо лучше, когда между нами образовывается огромная, бездонная пропасть… Кружите, вороны, кружите…

Нет, вороны – это из другой истории, это бабушкины друзья.

Я шла мимо столиков и мысленно твердила: «Не поворачивайся, не поворачивайся, не смотри…» Сила воли иногда творит чудеса, ни в коем случае нельзя забывать об этом.

– Если бы не ты, я бы умерла здесь от скуки, Клим, – донесся хрустальный голос Лизы. – Мама просила передать тебе привет, завтра она устраивает обед и приглашает тебя в гости.

В спине появилась ноющая боль, та самая, почти позабытая. Топ-топ-топ – зашагала она по позвонкам, вновь празднуя победу. Она шла, высоко поднимая колени, отпуская вверх воздушные шары, напевая, размахивая руками. Я уже знала, что произойдет через секунду… Бубух! Сила воли с чудовищным грохотом рухнула вниз, превратилась в пыль, растворилась в воздухе. Да, я посмотрела на столик Шелаева и сразу же встретила спокойный, уверенный взгляд серых глаз. Улыбка Клима резанула отточенной бритвой по моему истощенному самолюбию, я вздрогнула, возненавидела себя до кончиков ногтей и резко отвернулась.

– Обязательно приеду, – долетел ответ Шелаева. – И буду рад провести с тобой все воскресенье.

* * *

Кора, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу, с улыбкой Снежной королевы разглядывала молодых мужчин, сидящих за соседним столиком. Ее стул был несколько отодвинут от стола, и смелый разрез платья демонстрировал то, что Семен Германович с удовольствием бы прикрыл ватным одеялом. Дядя находился в состоянии тихого бешенства и еле справлялся с эмоциями – Кора дразнила его назло, получая удовольствие, зная о безнаказанности.

Что мог сделать Семен Германович? Ничего. Они были связаны на веки вечные и при этом ненавидели друг друга.

– Бабушка, я тоже пересяду к Матвееву, – решительно заявила Лера, как только я приблизилась. – Ты же не считаешь, что ему может понравиться Настя? Глупости! Почему ты думаешь, что она вообще может кому-нибудь понравиться? И к тому же Матвеев предпочитает женщин постарше. Мечты, мечты… Ха-ха-ха.

– Нет, – ответила Эдита Павловна. – Ты пока побудешь рядом со мной.

– Здесь невыносимо скучно! Вся жизнь кипит там, – Лера махнула рукой в сторону Клима, осеклась, поджала губы и насупилась. Увидев, как Матвеев и Симка выходят для танца на середину зала, она гневно сверкнула глазами и обратилась уже ко мне: – Почему Максим пригласил на день рождения твою подругу? Кому она здесь нужна? За тем столом должна сидеть я. Платье у твоей Серафимы, – она скривилась, – совершенно дурацкое. Где она его взяла? Стащила у прабабки?

Я с облегчением опустилась на стул и пожалела, что не выпила лишнюю таблетку, хотя в «зельях и снадобьях» Бриля не разбиралась. Симка была прекрасна, Матвеев – хорош, и все взгляды устремились в их сторону. Наверное, многие гадали, кто эта девушка в бело-черном платье и почему Максим танцует с ней. Улыбку я сдержать не смогла – это Симка, моя Симка!

– Что ты молчишь и чему радуешься? – прошипела Лера. – Посмотри на Акимову. Как я ее ненавижу… Ну посмотри же!

Я могла посмотреть на Лизу, но мне ни за что на свете нельзя было смотреть на Шелаева.

– Я ее сто раз видела.

– Она пожирает Клима глазами и извивается, как змея.

– Лера, что-то случилось? – спросила Эдита Павловна, оглядывая зал. – Ты можешь посидеть спокойно хотя бы пять минут?

– Бабушка, у меня плохое настроение.

– И с чем это связано? Вечер прекрасный, нет ни одного повода для уныния, – в голосе бабушки звучала ирония. – Если ты сядешь ровно, расправишь плечи и перестанешь шептаться с Анастасией, может, тебя кто-нибудь пригласит на танец.

– Ты меня совершенно не любишь. – Лера скрестила руки на груди, надулась, выдержала лишь несколько секунд и опять прошипела в мою сторону: – Посмотри же на них…

Я и не знала, что в организме человека есть мышцы, не подчиняющиеся разуму, воюющие с ним. Моя голова медленно стала поворачиваться влево, и это при том, что несколько минут назад я отругала себя за подобное. Лиза вовсе не извивалась, как змея, она сидела спокойно, уверенно и пила шампанское, обмениваясь фразами с Шелаевым. К ним подошел молодой человек в сером костюме, они посмеялись над чем-то втроем, и молодой человек отправился к другому столику. Лиза небрежным жестом поправила волосы, кому-то кивнула, вновь протянула руку к бокалу… Теперь мне захотелось, чтобы Клим посмотрел на меня, я даже почувствовала острую необходимость в этом – почти болезненную, отчаянную…

– Видишь, она лезет к нему, – прошипела Лера.

– Настя, сядь, пожалуйста, рядом со мной, – сказала Эдита Павловна, – я хочу поговорить с тобой.

– Здесь хорошо, – вынесла вердикт Кора, – но народу маловато. Пожалуй, я пойду пообщаюсь с друзьями… Несут десерт, я бы съела сейчас тирамису или мороженое.

Семен Германович ничего не ответил, выпив залпом виски, он крякнул, вытер рот салфеткой, смял ее и бросил на тарелку. Меня дядя окатил таким взглядом, словно именно я была виновата во всех его проблемах.

Пересев на соседний стул, я приготовилась выслушать Эдиту Павловну. Симка очень хорошо смотрелась с Матвеевым, и они уже танцевали второй медленный танец, интуиция подсказывала, что это бабушке категорически не нравится.

– Ты напряжена, – с осуждением произнесла Эдита Павловна. – В чем дело? И не отрицай, отсюда хорошо видно все, что происходит за столом Максима.

– Спина болит, – предъявила я козырную карту, которая могла меня спасти при любых обстоятельствах – не придерешься! У меня бы получилось соврать и себе, но в глубине души я знала, что чувствую себя неуютно, потому что рядом Клим. То есть он бывал рядом со мной и раньше, а совсем недавно я провела ночь в его квартире… Запутавшись, я постаралась сосредоточиться на Симке.

– Иногда нужно потерпеть, моя дорогая. – Бабушка сделала глоток воды и продолжила: – Серафима прекрасно выглядит… Запомни, нельзя доверять даже подругам, часто они пользуются дружбой для достижения своих целей. Я достаточно наблюдала подобных ситуаций в своей жизни. И нередко это так очевидно…

– Прилипла как банный лист, – фыркнула Лера, видимо, еще надеясь получить разрешение перебраться за стол Матвеева.

– Сима – моя лучшая подруга, и я ей верю, – просто ответила я, не собираясь погружаться в спор. К чему клонила Эдита Павловна, было ясно.

– У Максима день рождения, не стоит портить ему праздник кислым настроением, Анастасия. Возвращайся и будь весела.

Семен Германович долил виски в бокал и получил продолжительный презрительный взгляд от Коры. Тетя отвернулась от мужа, посмотрела на Шелаева и с иронией произнесла:

– А Акимова зря времени не теряет – молодец. У нее есть все шансы заполучить Шелаева, пока это еще никому не удавалось.

– Она ему не нужна, – отрезала Лера.

– Он ей нужен, – усмехнулась Кора, – а иногда этого оказывается вполне достаточно, и потом, никто не знает, что на уме у Клима, многие не отказались бы прочитать его мысли.

– Довольно, – сухо произнесла Эдита Павловна. – Ты достаточно уделила внимания этому человеку, меня совершенно не интересуют его действия и планы. Я сомневаюсь, что он посмеет приблизиться к нам, но, на всякий случай, хочу сказать… Мы не рады Шелаеву, и он это должен почувствовать.

– Если он пригласит меня на танец, то я пойду, – выпалила Лера, упрямо сверкнув глазами.

Лицо бабушки превратилось в серую устрашающую маску, местами потрескавшуюся, обещающую все ужасы мира, бесконечные мучения и всепожирающее пламя. Точно древний каменный идол смотрел на нас и вот-вот собирался ожить и раскидать свой гнев во все стороны… Слова уже не требовались (Лера закусила губу и замерла), но Эдита Павловна поставила последнюю точку.

– Только попробуй… – произнесла она и прищурилась, «наводя прицел» сначала на Леру, а затем на меня. – Только попробуй…

Бабушка, бесспорно, врала – ее интересовали планы Шелаева, и она ожидала каких-либо выпадов с его стороны, наверное, именно поэтому Эдита Павловна, как и я, находилась в напряжении (только умело контролировала себя). О, уверена, она бы многое отдала за возможность хотя бы однажды заглянуть в его мозг, душу и сердце. Бабушка хотела всегда оказываться на шаг впереди Шелаева, но пока у нее это не очень получалось. В своих злодеяниях Клим никогда не повторялся, и он умел быть равнодушным. Равнодушным к дому Ланье, что глубоко ранило Эдиту Павловну. Я знала, как нелегко дается безразличие, поэтому тихо вздохнула, поднялась и отправилась в обратный путь – к столу Максима.

– Возвращайся через час, – догнали меня слова Эдиты Павловны.

Наверное, бабушка хотела дать мне еще несколько советов, которые обязательно помогут заполучить Матвеева.

* * *

Симка имела оглушительный успех – ее приглашали на танец и молодые, и зрелые мужчины. Она никому не отказывала, веселилась от души, подмигивала мне и улыбалась. Я тоже танцевала и с Максимом, и с молодым человеком по имени Алексей, и еще с одним из знакомых Эдиты Павловны – крепким мужчиной пятидесяти лет. Когда принесли десерты и мороженое, мы с Симкой превратились в двух самых настоящих жадин – нетерпеливых, не знающих слова «хватит». Мы перепробовали все и, объевшись, откинулись на спинки стульев и застонали.

– Это было прекрасно, – выдохнула Симка.

– Это было ужасно, – ответила я, и мы засмеялись.

– Шелаев танцует с Лизой уже третий танец. Зачем Акимова ему нужна, не понимаю.

– Она красивая.

– Так себе, – Симка сморщила нос и посмотрела на приближающегося Матвеева. Он завершил круг общения с гостями и возвращался к нам. – Акимова холодная, как лягушка, бр-р-р.

– А может, именно такие и вызывают у Шелаева… – Я осеклась, подбирая нужное слово.

– Желание и страсть? – улыбнувшись, подсказала Симка. – Не-а.

– Откуда ты знаешь?

– Элементарно. Холод заставляет человека одеться, а не раздеться.

Мы переглянулись, сжали губы, чтобы опять не прыснуть от смеха, и взглядами встретили Матвеева. На долгое томительное мгновение мне стало жаль, что разговор придется закончить и я не узнаю, что еще Симка думает о Климе и Лизе. Внутренняя потребность разговаривать о нем, как назло, росла и крепла, она ерзала внутри и задевала жизненно важные органы. «Зачем я о нем думаю, зачем? Пусть женится на Акимовой и…» Но «и» не имело продолжения и вывода, зато оно подступило к горлу комком и застряло.

Максим подошел, сел и оглядел количество пустых и полупустых креманок, еще не убранных официантами.

– Я вижу, вам было вкусно.

– Да, – кивнула Симка.

– Может, попросить принести еще? – на его лице появилась особенная улыбка – искренняя, добрая, без капли сдержанности и дипломатии. Голубые глаза заискрились, отчего Матвеев стал еще более привлекательным.

– Сжальтесь, – ответила я.

Расстегнув пиджак, ослабив узел галстука, Максим отклонился, махнул рукой Шелаеву и сказал:

– Я пригласил к нам Клима и Лизу, не возражаете?

Мы возражали, но теперь для нас пришло время вспомнить о сдержанности и дипломатии.

– Клим ваш друг? – невинно поинтересовалась Симка.

– Да.

– Мне он кажется интересным человеком.

– Настя не даст соврать, даже Эдита Павловна похожего мнения, а она очень разборчива в людях, если… м-м… это можно так назвать.

Я почувствовала его приближение кожей – волна тепла, волна холода, волна тепла… «Пусть он побыстрее придет, а потом уйдет…» Я нарочно не стала оборачиваться, замерла и сосредоточилась на растаявшем мороженом, но воображение рисовало образ Клима, в голове уже барабанил дождь, и миллион непрошеных чувств взял меня в плотное кольцо. «Я не боюсь вас, Клим. Никогда не боялась и сейчас не боюсь. Можете говорить, что угодно, и смеяться… надо мной. Вы отлично умеете это делать».

Клим галантно отодвинул стул, усадил Лизу, а затем сел сам. Симка толкнула меня ногой под столом, что переводилось как «Сейчас начнется…», и принялась поигрывать чайной ложкой. Мы обе понимали, что настал тот момент, когда Елизавета Акимова захочет продемонстрировать свое превосходство. Сейчас она должна была чувствовать себя уверенной как никогда. Ее взгляд, движения, улыбка говорили о том, что мы в своих ожиданиях правы, как же я радовалась, что Симка тоже приглашена сюда…

Вот только теперь рядом со мной сидела не только она, но и Клим. Шелаев положил руку на стол, и я поймала себя на том, что неотрывно смотрю на нее. «Это все таблетки Бриля, – оправдала я себя. – Я ненормальная и заторможенная».

– Прекрасный вечер, – произнесла Лиза и с благодарностью приняла бокал шампанского.

– Спасибо, – ответил Матвеев.

– Макс, музыка дурацкая и курить приходится на улице, – усмехнулся Клим, глядя на Симку. – Если не ошибаюсь, Серафима?

– Я не люблю свое полное имя, – с вызовом ответила она.

– Прошу прощения, – Клим, театрально прижал руку к груди. – Клянусь, никогда полная форма вашего замечательного имени не сорвется с моих уст.

Я не сомневалась, что Симка в восторге, и на всякий случай тоже слегка толкнула ее ногу под столом.

– Имя деревенское, – снисходительно улыбнулась Лиза, рассматривая свой тонкий браслет, усыпанный сверкающими бриллиантами. – Тебе нужно поменять его.

– Позволю себе не согласиться с вами, имя очень хорошее и к тому же редкое. – Матвеев посмотрел на Лизу холодно, и я поняла, что она ему не нравится. Я чуть не подпрыгнула от радости, осознав этот факт, – Максим заранее был на нашей стороне! – Вы же учитесь в одном университете? – сменил он тему.

– Да, но пересекаемся редко, у меня своя компания, – подчеркнула Лиза, многозначительно улыбнувшись и тем самым отделившись от нас в одну секунду. Она словно хотела сказать: «Я проживаю на другом полушарии, где нет деревенских имен, деревенского прошлого, где в воздухе витают ароматы французских духов, а друзья и знакомые – особые молодые люди с блестящим будущим и с несколько иными ценностями, чем у этих… Неважно».

Симка молчала, что казалось странным, как правило, в таких случаях она кидалась на амбразуру, я же не в состоянии была ответить, потому что… нога Клима приблизилась к моей ноге, я ощутила ткань брюк, угадала ее шероховатость, и от моего лица отхлынула кровь.

Не веря в происходящее, я бросила на Клима быстрый взгляд – Шелаев смотрел на Матвеева, но дьявольская улыбка играла на его губах. Она предназначалась мне!

– И у нас своя компания, – ответила я, посмотрев на Лизу.

Симка сидела, сдвинув брови, и о чем-то сосредоточенно думала, я же не знала, что делать дальше: отодвинуть ногу или не шевелиться, показывая тем самым, что мне абсолютно все равно.

– Лиза, можно вас пригласить на танец? – Матвеев поднялся и протянул руку. Конечно, он это делал для того, чтобы разрядить ситуацию, ясно же, задушевного разговора за столом не получится. И я была благодарна Максиму.

– Да, – с королевской сдержанностью ответила Лиза и поднялась. – Мне придется скоро уехать, увы, я приглашена на еще одно мероприятие, и отказаться нет никакой возможности. Очень приятно, что последний танец…

Слова Лизы потонули в волнах музыки, она удалялась вместе с Матвеевым, продолжая что-то говорить. Ее фигура была идеальной, и это подчеркивало обтягивающее платье. Тяжелые волосы струились по плечам и спине, туфли и браслет сверкали, когда на них устремлялся свет ламп… Нога Клима по-прежнему прижималась к моей, и я практически не шевелилась.

– Вы тоже уедете? – деловито осведомилась Симка, подавшись вперед (ей было плохо видно Шелаева – я загораживала обзор). Она прихватила с тарелки сладкую соломку, обсыпанную белыми кристаллами сахара, и принялась ее грызть.

– Ни за что на свете, – ответил Клим. – Максим мой друг, и я здесь собираюсь присутствовать до победного конца.

Ногу стали покалывать противные иголочки, мне показалось, что из нее медленно, но верно уходит жизнь, а это было отличным оправданием для последующего движения – я убрала ногу от Шелаева и бодро произнесла:

– Чудесный вечер.

Клим медленно повернул голову ко мне и бархатным голосом произнес:

– Конечно. Мы с тобой вместе, сидим рядом, что может быть лучше?

Симка поперхнулась сладкой соломкой, и мне пришлось хлопать ее по спине. Краем глаза я выхватила Эдиту Павловну, ее лицо вновь напоминало маску, что не сулило ничего хорошего. Но я не боялась, наоборот, во мне поднимался протест – сильный, упрямый, я бы почувствовала себя раздавленной, если бы сбежала именно в этот момент. Отголоски давних боев с Климом звучали в душе, мое недавнее беспомощное состояние требовало реванша, я чувствовала, что становлюсь сильнее, потому что могу противостоять Шелаеву. «Да, я становлюсь сильнее, когда он…» Мысль оборвалась, взгляд остановился на красивой Елизавете Акимовой, танцующей с Матвеевым.

– Спасибо. – Симка обмахнулась салфеткой и глубоко вздохнула. – Кажется, тебя ждет Эдита Павловна, – произнесла она тише. – Бабушка смотрит на тебя как гамадриад.

– Это кто? – автоматически спросила я.

– Королевская кобра, – охотно пояснил Клим и положил руку на стол (рядом с моей). – Анастасия, – укоризненно добавил он. – Нужно знать тех, с кем ты живешь.

Его дыхание коснулось моего плеча – по коже побежало тепло. Побежало и остановилось, исчезло. Я попыталась сложить из слов хороший ответ, но усилия оказались тщетными, приближение Матвеева и Акимовой воспринялось как спасение.

– Настя, а ты почему не танцуешь? – едко спросила Лиза, протягивая руку к своему клатчу. На ее лице читалось: «Тебя никто не приглашает? Неудивительно. Ты вообще будешь несчастлива, потому что так обошлась с моим братом. Ты не стоишь Павла!»

– Не хочется, может, чуть позже, – легко ответила я.

– Непременно. Чуть позже, – еле слышно произнес Клим, поднялся и, глядя на Лизу, сказал: – Пойдем, я тебя провожу. Мне бесконечно жаль, что ты уезжаешь, я буду скучать.

Дождавшись, когда они пересекут половину зала, я извинилась и, опять бросив Симку, отправилась к Эдите Павловне. Я бы не сказала, что я шла, – я плелась, спотыкаясь, как старая дряхлая лошадь. Мне нечем было гордиться: что-то произошло, что-то тянуло из меня соки и мешало как всегда вздернуть подбородок и превратиться в отважную Анастасию Ланье. Я проигрывала сейчас Климу еще до начала битвы, и от этого хотелось плакать.

«Я просто теперь одна… и еще не выздоровела, – попыталась я оправдаться, опускаясь на стул рядом с Эдитой Павловной. Чтобы немного приободриться, я с удовольствием мысленно съязвила в ответ на слова Шелаева: «Мы с тобой вместе, сидим рядом, что может быть лучше?»: Лучше – это когда вы, Клим, находитесь на подводной лодке в каком-нибудь океане, а я лечу на корабле в далекий космос».

* * *

– Что говорила Лизка? – Лера мгновенно вцепилась в меня мертвой хваткой.

– Что она высокообразованная молодая особа, которая…

– Ты врешь…

– Ничего интересного она не говорила, я и не слушала ее.

– А Клим? Они уходят?

– Шелаев пошел провожать Лизу, потом вернется.

– Почему, почему бабушка на него злится… – прошептала Лера в отчаянии. – Из-за этого я не могу с Климом поболтать. А тебе она все разрешает, где справедливость… Ты же не думаешь, что Матвеев на тебя западет?

– Не думаю, – честно ответила я.

– Тиму, наверное, скучно было, вот он и обратил на тебя внимание. Или ему просто льстило, что он спит с одной из Ланье.

Мое терпение лопнуло, смерив Леру убийственным взглядом, я пересела на место Коры и приготовилась к вопросам Эдиты Павловны, а они должны были последовать. Семен Германович сразу потянулся к бокалу. Выпив виски, он равнодушно посмотрел на жену и взял с тарелки корзиночку с кремом и ягодами. Кора стояла у окна и разговаривала с манерной блондинкой, эту женщину я не знала.

Высокий крепкий молодой человек подошел и пригласил на танец Леру, она, снисходительно ответив: «Ну хорошо», довольная отправилась к сцене.

– С Шелаевым ты должна быть сдержанна и холодна. Он сидел слишком близко к тебе, и это мне не понравилось, – произнесла Эдита Павловна, глядя вперед, словно и не со мной разговаривала.

– Было бы странно, если бы я от него отсела.

– Тебе нужно находиться рядом с Максимом.

– Почему? – невинно спросила я, наблюдая за тем, как Семен Германович крутит в руках пустой бокал (очередная порция виски была выпита).

– Потому что так мне спокойнее. Где Максим, там всегда порядок.

Семен Германович со стуком поставил бокал на стол и просверлил меня взглядом. Его губы задрожали, а потом скривились в отвратительной улыбке, будто дядя являлся людоедом, но все годы скрывал это от родных и близких. Шея Семена Германовича покрылась красными пятнами, лоб блестел от пота, щеки то надувались, то сдувались…

«Трудно держаться подальше от Шелаева, если он… держится ко мне поближе».

– Клим и Максим дружны, и я понимаю, что волей-неволей ваше общение происходить будет, – продолжила Эдита Павловна перечень своих «можно» и «нельзя», – но ты должна демонстрировать равнодушие, на вопросы отвечать односложно, кратко и тоном подчеркивать, что диалог тебе не нужен и не интересен.

– Я не поняла… Быть равнодушной или подчеркивать, что диалог мне не нужен? Это ведь разные вещи… То есть второй вариант предполагает более эмоциональные ответы…

– Анастасия! – Эдита Павловна хлопнула ладонью по столу и часто задышала, успокаивая негодование. Я слышала, как воздух входит в ее ноздри и выходит, входит и выходит. Я поняла, что из-за Шелаева бабушка весь вечер находится в скрытом напряжении и ждет, когда Клим нанесет удар. Нетерпеливо ждет. Однако время идет, а он не проявляет интереса к «старой знакомой» Эдите Павловне Ланье. – Перестань пререкаться, – произнесла бабушка раздраженно, но уже не так громко. – Мне хватает Леры с ее капризами и непомерными замашками. Иногда нестерпимо хочется выдать ее замуж… – Бабушка осеклась и добавила еле слышно: – Но мне не все равно, как продолжится род Ланье.

«Я могу рассказать, как он продолжится в самое ближайшее время, – едко подумала я. – Отлично продолжится благодаря Нине Филипповне и Брилю».

– Я пойду к Матвееву. Наверное, он ждет меня.

– Иди, – коротко ответила Эдита Павловна и сжала губы.

Но отойти я не успела. Семен Германович поднялся, опираясь на край стола, кашлянул, причмокнул губами, посмотрел на меня с лютой ненавистью и противно произнес:

– Анастасия, я приглашаю тебя на танец. Очень надеюсь, ты не откажешь мне.

Крякнув, дядя с трудом застегнул тесный пиджак, ногой отодвинул стул и шагнул ко мне. Его лицо сияло злорадной местью, на губах играла омерзительная улыбка, от которой меня мгновенно затошнило, точно мне показали рыбину, пролежавшую на солнце много часов… Нервы в спине замкнуло, практически как той ночью.

– Нет, я не танцую, – произнесла я, желая немедленно удалиться, но память вредила мне, она продолжала влиять на тело…

– Я приглашаю тебя, – повторил дядя.

«Если он меня так ненавидит, зачем зовет танцевать?..»

Эдита Павловна посмотрела на зятя с презрением, но не проронила ни слова, наверное, бабушка не имела ничего против того, чтобы Семен Германович хотя бы на пять минут лишился возможности пить виски.

Рука дяди протянулась ко мне – он крепко схватил меня за запястье, я содрогнулась и попыталась освободиться, однако не вышло.

– В чем дело? – спросила Эдита Павловна, но тут выражение ее лица изменилось.

– Многоуважаемый Семен Германович, – раздался за спиной насмешливый голос Шелаева, – если девушка не хочет с вами танцевать, то зачем же настаивать? Это не по-мужски.

Я обернулась и тут же почувствовала, как рука Клима ложится на мою талию, – боль стала уходить, мышцы потихоньку расслаблялись, настойчивое целительное тепло проникло под кожу и принялось дробить холод. Мне некогда было анализировать, как такое возможно, вернее, я была не в состоянии…

– Неужели ты думаешь, что она хочет танцевать с тобой? – засмеялся дядя, и его полный живот затрясся. Мою руку он отпустил.

– Здравствуйте, Эдита Павловна, – проигнорировав Семена Германовича, произнес Шелаев. – Как вам вечер?

Глаза бабушки сузились и превратились в щелки, но между тем ее осанка стала более горделивой, чем еще минуту назад.

– Прекрасно, – торжественно ответила Эдита Павловна и усмехнулась, демонстрируя высокомерие в полной мере. Я видела, что она довольна (наконец-то любимый изгнанный враг возвращался к ней).

Но враг не собирался баловать бабушку разговорами и стычками, продолжая демонстрировать абсолютную независимость от дома Ланье. Столь обидную независимость.

– Вот и отлично, – бросил Клим, не удостоив Эдиту Павловну большим количеством слов. – Анастасия, позволь пригласить тебя на танец.

– Я ее уже пригласил, – прорычал Семен Германович, сжав кулаки.

Дядя вовсе не был смелым, даже наоборот, но сейчас ему придавали силы алкоголь и кипучая злоба, а также обязательная поддержка Эдиты Павловны.

– Выбирает дама, – спокойно ответил Клим, точно напротив него стоял милый интеллигентный собеседник, а не багровый водяной, готовый заплевать желчью весь зал.

– Анастасия сегодня не будет танцевать, она плохо себя чувствует, – ледяным тоном произнесла Эдита Павловна, ставя жирную точку на инциденте. Сказав это, бабушка не выдержала и победно, щедро улыбнулась Шелаеву – как в старые добрые времена.

Клим не ответил на улыбку, всем своим видом он говорил: «Я пришел пригласить Анастасию на танец, остальное абсолютно не имеет значения и малоинтересно». Более обидного поведения для бабушки быть не могло!

Чуть подняв голову, я сфокусировала взгляд на подбородке Клима, а затем резко отвернулась, почувствовав первые признаки катастрофы в душе. Отлично… Два «мафиозных клана» поставили меня между собой…

«Пах!» – пуля летит слева.

«Пух!» – пуля летит справа.

«Помогите!» – кричу я, затыкаю уши, падаю на землю и быстро ползу в сторону какой-нибудь третьей силы.

Но ею в данном случае являлся дядя – Семен Германович Чердынцев, а значит, ползти было некуда…

Глава 9

Память имеет свойство возвращаться

Вряд ли возможно описать словами вихрь чувств, поднявшийся в моей душе – я не могла встать на сторону бабушки: отказать Шелаеву, сесть на стул, сделать глоток чая или отломить ложкой кусочек торта. В таком случае я предала бы себя, проиграла огромное количество старых и новых сражений, превратилась в послушную Ланье – шахматную фигуру, которую можно передвигать как заблагорассудится: первый фланг, второй фланг, передовая, рядом с королевой или ладьей… И был еще Тим, вернее, его отсутствие… Я хорошо помнила, как меня лишили права на счастье…

Я также не хотела выбирать Шелаева. Во-первых, это обрадовало бы его, а во-вторых, Эдита Павловна устроила бы взрыв, после которого не осталось бы ни одной травинки в радиусе ста километров…

Но рука Клима еще лежала на моей талии – по-дружески, без всякого нажима или излишней нарочитости, просто ладонь грела поясницу в том самом месте, куда обычно приходила боль… Практически медицинская процедура… Я поняла, что сейчас из меня вырвется нервный смех, однако его не последовало, наоборот, в груди сжалась неведомой силы жесткая пружина, и я услышала свой голос:

– Я чувствую себя гораздо лучше.

– Значит, я могу надеяться на танец? – сдержанно спросил Клим без всякой иронии и язвительной улыбки.

– Да, – ответила я и повернулась к нему.

Сзади меня раздался странный хруст – наверное, это был зубовный скрежет Семена Германовича.

Нельзя сказать, что я шла бодро и уверенно, но я шла и шла, пока не грянула новая волна музыки, пока Шелаев не взял меня за руку и не развернул к себе. Я увидела Симку, смотрящую на нас внимательно и, кажется, удивленно, она махнула мне, и я автоматически кивнула в ответ.

Соглашаясь на танец, я не представляла, что меня ожидает, но очень быстро это осознала, когда Клим привлек меня к себе и моя грудь прижалась к его. О нет, он и не собирался танцевать «прилично» – наоборот! Я оказалась в мышеловке, у меня не было возможности увеличить расстояние между нами – ни одного шанса.

– Отпустите, – прошептала я.

– Поздно, ты попалась, – ответил Клим весело и шепнул мне в ухо: – Честное слово, я спасал тебя от Чердынцева. Ты бы видела свое лицо, когда он приглашал тебя на танец.

– Это вас совершенно не касается.

– Мне уже давно не нравится, как он на тебя смотрит.

– Вы держите меня слишком крепко. И не нужно меня так прижимать.

– Это тебе только кажется, – ответил он, поглаживая мою спину.

– Что вы делаете?

– Глажу твою спину.

– Я вовсе не просила это делать.

– А я иногда делаю то, о чем меня не просят, особенно, если это доставляет мне определенное удовольствие.

Я сделала попытку успокоиться и выровнять дыхание. «Мы танцуем, просто танцуем…» Но я знала, все это сделано только для того, чтобы разозлить Эдиту Павловну и вытрясти из меня душу. Чему тут удивляться, разве Клим Шелаев не всегда поступает так? Он использовал, использует и будет использовать меня в своих целях.

В сторону бабушки я решила не смотреть – поздно, не имеет смысла, меня впереди, бесспорно, ожидала казнь…

Елизавета Акимова.

Клим проводил ее, и теперь ему скучно?

Мысли метнулись в другую сторону, я сбилась и наступила на мысок ботинка Шелаева.

Обидно – нестерпимо и удушающее, точно кто-то нашел у меня самое слабое место и надавил на него. «Он так же танцует с Лизой, наверное, так же гладит ее по спине, говорит какие-то слова, уж точно не обидные… Ласковые? Приятные? Да».

Они поженятся?

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Клим, и в его голосе не было и тени насмешки.

– Хорошо.

– Я беспокоюсь о тебе.

– Тогда зачем вы меня пригласили? Вы же знаете, что…

– Если Старуха тебя тронет… – Клим помолчал немного. – Поверь же, я просто спасал тебя от Чердынцева, могу я хоть иногда быть положительным персонажем? И потом, никто не мешал тебе ответить мне отказом. Это наверняка бы удовлетворило Эдиту Павловну.

– Я не верю ни одному вашему слову, – гордо ответила я, стараясь не обращать внимания на смятение в душе. Ладони Шелаева стали горячее, мне показалось, он еще крепче прижал меня к себе. – То, что вы делаете сейчас, это…

– Моя бесконечная тоска по тебе, – ответил Клим, наклонил голову, и его щека коснулась моего виска. Он потерся щекой о мою щеку так, словно имел на это право, словно это было нормально и естественно, словно его девушкой не являлась Елизавета Акимова…

Приятные ручейки побежали по телу, кровь прилила к лицу, и… я разозлилась! Наверное, эти долгие минуты я ждала именно злости (которая почему-то никак не приходила), иначе справиться с Климом, с его объятиями, у меня бы не получилось.

– Вы нарочно вот так… прикасаетесь ко мне, – сказала я, сбившись с ритма, – делаете все, чтобы разозлить Эдиту Павловну. Не отрицайте! Пользуясь мной, вы сводите личные счеты.

Я была готова к чему угодно, но только не к тому, что Клим резко развернет меня на сто восемьдесят градусов и спокойно произнесет:

– Ну и где же твоя бабушка, Анастасия?

На секунду голова закружилась – золотой смазанной полосой промелькнули огни ламп, свечи и зеркала. Справа раздался звон бокалов, слева – разговоры и смех. Музыка стала стихать, огромная люстра сменила желтый цвет на оранжевый.

За столом семьи Ланье никого не было: ни Коры, ни Семена Германовича, ни Леры, ни Эдиты Павловны. Я сразу поняла, что они ушли, никто из них не остался, а значит… Я уже не танцевала, я стояла как монолитный столб и смотрела на стулья, вазу с цветами, тарелки и чашки, которые еще не убрали официанты.

– Когда они уехали? – спросила я.

– Сразу, как только мы пошли танцевать.

Такое решение Эдиты Павловны означало лишь одно – я проклята на веки вечные, моя смерть будет долгой и мучительной. Не говоря ни слова, я решительно направилась к столу – больше всего мне хотелось сесть рядом с Симкой, получить большущую порцию оптимизма и заглушить пчелиный рой, гудящий в голове.

Я боялась посмотреть на Шелаева, отчего-то очень боялась. И даже не знала, чего опасаюсь больше: насмешки или серьезного выражения лица.

– Настя, как только вы решите поехать домой, скажите, я организую машину, – произнес Матвеев, после того как наполнил мой бокал шампанским. Он выглядел устало и, наверное, тяготился затянувшимся празднеством, но, как виновник торжества, должен был уйти последним. Перед ним стояли чистая белоснежная тарелка и бокал с водой.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Клим устроился рядом с Матвеевым, боком к столу, и положил ногу на ногу. Я ухватила его движения краем глаза, потому что по-прежнему была не в силах посмотреть в его сторону.

– Это было круто, – тихо сказала Симка, явно сдерживая довольную улыбку.

– Что именно? – прошептала я.

– Ваш танец.

Боясь, что Матвеев или Шелаев услышат наш разговор, я мужественно сдержала поток вопросов, но веселье Симки говорило о том, что мы явно привлекли внимание общественности.

– Бабушка мне не простит.

– Давай ты переночуешь у меня.

– Нет, – я покачала головой. – Когда казнь откладывают, становится только хуже.

– Есть еще время подумать.

Взяв мобильный телефон, я включила его и прочитала три эсэмэски от Леры:

«Он тебя пригласил, чтобы разозлить бабушку!»

«Из-за тебя мы уехали раньше, ненавижу, ненавижу тебя!»

«Наверное, бабушка теперь вычеркнет тебя из завещания – сто процентов!»

– Какие новости? – поинтересовалась Симка, глядя, как я изучаю послания от Леры.

– Хорошие, – ответила я. – Мир по-прежнему стоит на тех же китах.

Я почувствовала на себе взгляд Шелаева, подняла голову и посмотрела на него уверенно и открыто. Волнение отступило, я готова была дать отпор, но в глазах Клима не было шторма, и он явно не собирался топить мои корабли. Но я-то хотела потопить! Его корабли. Потому что теперь нужно было как-то возвращаться домой, потому что меня нельзя вот так обнимать посреди зала. И тереться щекой о мою щеку тоже категорически запрещено.

– Можно вас пригласить на танец? – решительно спросила я Клима, поражаясь собственной храбрости.

По его лицу скользнула тень изумления, что меня обрадовало (да, я умею удивлять!). Клим встал и с улыбкой ответил:

– Кажется, ты хочешь сделать меня самым счастливым человеком на свете.

«Ни за что, – подумала я, – и никог…» Сжав зубы, я запретила себе продолжать фразу.

* * *

Я и сама не знала, что делаю и насколько меня хватит. Опасные игры Клима Шелаева вернулись в мою жизнь, и я не должна была отступать.

«Мне не страшно, для меня не имеет никакого значения, есть у вас невеста или нет, и я не собираюсь падать в обморок только потому, что вы посмели приблизиться ко мне слишком близко».

Подняв руки, я опустила их на плечи Клима, он положил руки на мою талию. Звучала плавная тихая музыка, рядом с нами танцевали две пары: пожилая и молодая. Симка не сводила с нас глаз и, наверное, тоже хотела задать много вопросов.

– Значит, не боишься меня? – осведомился Клим, глядя на меня сверху вниз.

– Нет.

– А я так старался…

– Смейтесь сколько угодно.

– Я бы с удовольствием отвез тебя домой.

– Хотите, чтобы бабушка пристрелила нас обоих из двустволки? – Я вопросительно приподняла брови и встретила тонкую улыбку.

– Я закрою тебя собой.

Рука Клима съехала на мое бедро и остановилась. Не ожидая ничего хорошего, я приготовилась отстраниться, но продолжения не последовало. От Клима вкусно пахло, и ткань рубашки была приятной на ощупь… Повернув голову вправо, я принялась размышлять над тем, что действительно меня ожидает при возвращении в дом Ланье и понимает ли Клим, что частично виноват в случившемся. Хотя может ли это его расстраивать? Вряд ли…

«Он приехал с Лизой, сидел рядом с ней, танцевал… Какие все же у них отношения? Она вела себя так, будто они вместе, а он… Клим не говорил ласковых слов, не брал Лизу за руку, не обнимал ее, не… Я сошла с ума. Точно. Шелаев не знает ласковых слов, так что подобные доводы – не аргумент…»

– Анастасия, о чем ты так сосредоточенно думаешь? – шепнул мне в ухо Клим.

– О вас, – легко и непринужденно ответила я.

– Так вот почему твое лицо сейчас светится счастьем.

Я бы с удовольствием наступила Шелаеву на ногу, но музыка стала затихать и нам пора было возвращаться к столу. В глазах Клима подпрыгивали смешинки, теперь обе его руки лежали на моих бедрах. Ткань платья стала казаться такой тонкой и при этом горячей, что я судорожно вздохнула и принялась нервничать. Стараясь скрыть волнение, подбирая достойный ответ, я вздернула подбородок и улыбнулась. Но Клим опередил меня:

– Если Старуха выгонит тебя сегодня, то приезжай ко мне. Готов предоставить политическое убежище.

– Я лучше заночую на скамейке в парке.

– Тогда позвони оттуда. Я займу соседнюю скамейку.

После этих слов, я не могла не вспомнить дождь, серый и мокрый тротуар, пиджак и…

– Почему вы тогда легли рядом со мной на асфальт? – услышала я свой голос. Вопрос вылетел раньше, чем я успела его схватить, связать и спрятать в чулан сознания.

Клим немного помолчал, а потом с наглой улыбкой ответил:

– Во всем виноваты низменные инстинкты. Женщина в горизонтальном положении вызывает у меня только одно желание…

– Дальше можете не продолжать, – быстро перебила я, понимая, что опять проигрываю.

Но муки еще не закончились. Подняв руку, Клим погладил меня по щеке и произнес уже серьезно и тем мучительнее для меня:

– Я хотел тебя согреть, моя маленькая Анастасия.

* * *

Домой мы ехали на машине Матвеева, за рулем сидел его водитель – улыбчивый молодой человек по имени Вадим, который пообещал развезти нас по домам как двух коронованных особ: «Ни на одной кочке не подпрыгнем!» Симка кокетливо заявила, что по дороге к ее дому кочек нет.

– Может, ты все же останешься у меня? Переночуешь, а утром позвонишь бабушке.

– Нет, я не боюсь, – твердо ответила я, не обращая внимания на дрожь в животе.

– Тим… даже эсэмэски не написал?

– Я бы тебе сказала, и давай не будем об этом…

– Да, хорошо, – кивнула Симка, села ко мне поближе и тихо произнесла: – Как ты живешь, не понимаю, как ты живешь… Я сегодня смотрела на Шелаева и задавалась только одним вопросом: как ты все это выдерживаешь? С одной стороны он, с другой – бабушка. Клим на тебя так смотрел… – Симка широко улыбнулась и покачала головой. – Вообще!

– Он на меня всегда смотрит одинаково – как на дичь, – я тоже улыбнулась.

– Что он говорил?

– Что будет страшно мучить меня всю оставшуюся жизнь.

Мне не очень хотелось разговаривать о Шелаеве (в данную минуту о нем хотелось молчать), но Симка, сгорая от любопытства, вытянула из меня все подробности. Я только не стала ей повторять фразу Клима «Я хотел тебя согреть, моя маленькая Анастасия», она застряла у меня в горле, отчего я начала кашлять.

– Не могу поверить, что такому мужчине нужна Акимова. Конечно, он может провести с ней ночь, и даже две, но дальше… – Симка пожала плечами, достала из кармана две конфеты, одну отдала мне, а со второй сняла шуршащий фантик и сунула ее в рот. – Тебе не грустно? – неожиданно спросила она и принялась теребить пояс плаща.

Мне не стоило думать на эту тему, потому что мысли сразу устремлялись к Тиму… Прислушавшись к сердцу, я удивилась, что оно стучит ровно, его не сжимают тиски и не царапает боль. Но – да, мне было грустно, и эта грусть плотным тяжелым покрывалом лежала на душе.

– Грустно, – ответила я.

– И мне, – сказала Симка. – Так грустно, что даже плакать хочется. Не знаешь почему?

– Спроси меня об этом завтра, если я останусь жива.

Мы посмеялись немного, а потом стали болтать о пустяках, но в моей голове тикали часы – встреча с Эдитой Павловной должна была состояться уже очень скоро.

К дому я подъехала в два, вышла из машины и направилась к двери. Меня встретил темный зал и приглушенный свет бра, с потолка смотрели девы в покрывалах и ангелы. Я почему-то не сомневалась, что разговор состоится именно сегодня – интуиция сообщала об этом ежеминутными телеграммами.

«Я скажу, что имею право танцевать с тем, с кем считаю нужным, и не несу ответственности за действия Шелаева, то есть… за то, куда и как двигаются его руки… И вообще, это не моя война!»

Поднимаясь по лестнице, я глядела под ноги, потому сразу не увидела Эдиту Павловну. Она стояла около перил на втором этаже и смотрела на меня неотрывно и тяжело. Бабушка переоделась в черное: ее тело облегало длинное, до пола, платье с траурными кружевами на рукавах. Вид освежало только серебряное ожерелье, но его массивность давила и не обещала ничего хорошего. Я мгновенно поняла, что все будет еще хуже, чем предполагалось…

Поднявшись, я замерла на краю последней ступеньки и приготовилась. Выстроенные оправдания несколько съежились, но я все же собиралась отстаивать свои интересы и ничуть не жалела о том, что осталась на вечере после отъезда бабушки, – я не должна была демонстрировать трусость или страх.

Зал мне показался еще более темным, чем минуту назад, девы на потолке спешно закрыли покрывалами лица, ангелы разлетелись…

«Если Старуха сегодня тебя выгонит, приезжай ко мне. Готов предоставить политическое убежище». Почему-то фразы Клима никогда не уходят из головы сразу, они там задерживаются и всплывают, когда им вздумается.

«Да, я ослушалась и танцевала с врагом дома Ланье, но мне уже скоро девятнадцать лет и…»

– Явилась? – спросила Эдита Павловна, положила руку на перила и направилась в мою сторону. Рука скользила, а я взглядом следила за ней…

– Приехала.

– Я не собираюсь тратить время на предисловия и эпиграфы, Анастасия. Я достаточно долго пыталась объяснить тебе, кто ты, кто я и что означает империя Ланье. – Бабушка подошла ко мне и гневно скривила губы, множество мелких морщинок окружили ее рот, они побежали выше – к глазам, в которых полыхал уже знакомый коричнево-оранжевый огонь. – Ты считаешь, что можешь поступать так, как тебе вздумается, но у тебя нет такого права. Запомни это раз и навсегда. Ты принадлежишь мне.

Убрав прядь волос за ухо, чтобы не мешалась, я вспомнила все заготовленные ответы, выбрала один и уверенно произнесла:

– Я принадлежу только себе и имею право на…

Но договорить я не смогла. Эдита Павловна размахнулась и… со всей силы ударила меня! Удар пришелся на ухо и щеку, он оглушил, шокировал, взорвал ночь и еще что-то взорвал, но уже во мне… Качнувшись на каблуках, потеряв равновесие, я кубарем полетела вниз по лестнице и через пару мгновений стукнулась головой о последнюю ступеньку…

– Я устала тебя воспитывать, – понеслось мне вслед. – Может, ты так поймешь?

Мир выключился, будто кто-то мелкий и злой подошел и рванул на себя рубильник, который отвечал за воздух, свет, звуки и многое-многое другое. Кровь во мне остановилась, и показалось, будто она потекла в другую сторону – обратную… Я открыла глаза и увидела Эдиту Павловну, все так же стоящую на втором этаже – прямо и горделиво. «Кружите, вороны, кружите…» Картинка в глазах задрожала, я стала подниматься, села, а затем… В моей голове образовался неимоверный хаос, на меня набросились незнакомые фразы, лица, голоса, они переплетались, кружили и наполняли мозг с бешеной скоростью, не оставляя даже сантиметра свободного пространства. Я моргнула и увидела перед глазами совсем другую картинку. Эдита Павловна стоит ровно на том же месте, а напротив стою я, только маленькая – лет шести… «Я не желаю видеть это отродье! – кричит бабушка, сжимая кулаки. – Она похожа на свою мать! Из-за нее на этом свете больше нет моего сына! Уберите девчонку с глаз долой!» Бабушка размахивается, бьет меня по лицу, и я кубарем лечу вниз и стукаюсь головой о последнюю ступеньку, а дальше… Серый от старости потолок с миллионом извилистых трещин, паутина с дохлой мухой, пыльная люстра, напоминающая самую обыкновенную трехлитровую банку, выцветшие желтые шторы с двумя большими дырками посередине.

«Проснулась? Вставай. Нечего валяться», – раздается незнакомый ворчливый голос. Дальше была уже ссылка и тетя Тома…

Теперь я знала, как оказалась в деревне и главное – почему потеряла память. Сейчас она возвращалась в полной мере, и остановить этот неимоверный поток пестрой информации я была не в состоянии.

Мама – она улыбается…

Коляска и кукла…

Папа… «Отойди от меня…»

Смешной игрушечный паровоз с глазами…

Много бескрайней воды и чайки над волнами…

Детская кровать и разбросанные рисунки…

Я сижу в машине, а неподалеку мама разговаривает с незнакомым мужчиной… Он начинает казаться мне знакомым, у него есть явное сходство с Климом Шелаевым – это его отец…

Громкий смех Коры, ворчание Семена Германовича. «Эти фломастеры мои, отдай!» – визг такой же маленькой, как и я, Леры…

Между мной и Эдитой Павловной было приличное расстояние, но мы встретились взглядами, и я поняла, что она тоже вспомнила тот день. Если ваша внучка два раза пилотирует со второго этажа, вы вряд ли забудете это…

Поднявшись, я обняла себя за плечи и пошла вверх по лестнице, меня колотило, как в лихорадке, кружилась голова, пружинили ноги – прошлое настойчиво продолжало возвращаться, оказалось, не так-то просто справиться с нахлынувшими воспоминаниями. Мелкие детали, какие-то вещи, обрывки фраз, люди, люди, люди… И несколько раз я – падающая с высоты. «Она похожа на свою мать!»

– Иди спать, – металлическим тоном произнесла Эдита Павловна, но ее щека дергалась, видимо, внешняя монолитность была напускной.

Ничего не ответив, я прошагала мимо, зашла в свою комнату, закрыла дверь на замок и… зарыдала. По щекам ручьем текли слезы, тело сотрясалось, душа металась, стонала и просила хоть что-нибудь исправить… Мне было больно, нестерпимо больно – до отчаяния. Я бросилась к шкафу, достала письмо Тима и разорвала его.

«Настя, привет!

Никогда не думал, что отпуск покажется таким долгим… Соскучился по тебе и, пользуясь случаем, хочу пригласить в кино…»

Теперь это все превратилось в мелкие клочья и валялось на полу. Боль сожгла во мне и «…Надеюсь, у тебя все в порядке и ты по-прежнему мужественно переносишь тяготы жизни, такие как вальсы, каблуки и поедание улиток…», и позабытое «…Я скоро вернусь…» Тим писал мне из отпуска… когда-то…

– Это мне больше совершенно не нужно.

Я села на край кровати, схватила подушку, уткнулась в нее и затихла. Чувства скручивались в тугой жгут, отчаяние, злость не давали успокоиться ни на минуту. Я все падала и падала с лестницы, а прошлое все кружило и кружило надо мной…

Эдита Павловна ненавидела мою маму и меня, пока я не стала нужна ей для осуществления своих планов. По четко написанному сценарию я должна была превратиться в послушную шахматную фигуру, согласную выйти замуж по расчету… Она никогда не любила меня (впрочем, это не новость) и сделала жизнь мамы невыносимой – не отпускала ее, шантажировала мной…

Мне захотелось нанести такой ущерб дому Ланье, от которого Эдита Павловна не оправилась бы никогда, я просто умерла бы, если бы не отомстила…

Но что я могла сделать? Ничего. Хотя…

Помедлив лишь секунду, с ледяной улыбкой я набрала номер Клима и приложила мобильник к уху.

– Я должна встретиться с вами прямо сейчас.

– Все так плохо? – спросил он без тени иронии.

– Я хочу приехать к вам домой. Прямо сейчас, – повторила я громче.

– Я приеду за тобой.

– Нет, я сама.

Слушать возражения я не стала, нельзя было ни на секунду сбиваться с намеченного курса, я собиралась совершить невероятное и страшное. Ничто не должно меня задерживать.

Покинув дом Ланье, я быстрым шагом дошла до проезжей части и практически сразу поймала скучающее такси. Назвав адрес Клима, приложила ладонь ко лбу и заплакала тихо, беззвучно.

Месть сладка? Ответ на этот вопрос ждал меня в квартире Шелаева.

Глава 10

На перекрестке судьбы, или Куда податься бывшей наследнице

– Я пришла, – выдохнула я, сняла ремешок с плеча и опустила сумку на пол. – Я пришла. И я согласна… Давайте сделаем то, что разозлит мою бабушку… Я согласна, слышите, я согласна.

Пролетел миг – крохотный, молниеносный, и я поняла, что совсем не уверена в своих отчаянных действиях. Первые ростки сомнения дернулись в душе и попросили выпустить их к свету… Я также поняла, что жду ответной насмешки, которая все остановит и исправит (пусть засмеется!), но пролетел еще миг, и я оказалась прижатой к стене – накрепко, быть может, навсегда. Губы Шелаева опалили мои губы, я сжалась, Клим отстранился, но моя рука потянулась к его лицу, и я, точно слепая, стала трогать его лоб, губы…

– Вы сейчас целовали меня? – тихо спросила я не в силах вспомнить, что было несколько секунд назад.

– Нет, – Клим болезненно улыбнулся, перехватил мою руку и вновь приблизился. – К сожалению, нет.

– Но…

– Я знаю, ты сбежишь. До или после – все равно сбежишь. Но пусть будет ровно столько времени, сколько ты мне дашь.

– Вы сейчас целовали меня, – уже утвердительно произнесла я, не веря в происходящее.

– Нет, – теперь Клим улыбнулся устало и тепло. – Но сейчас буду это делать, так что приготовься.

Уловив в его голосе привычную иронию, я кивнула и, желая окончательно расставить все на свои места, твердо добавила:

– Я пришла, потому что…

– Ты пришла, потому что ты моя, – прохрипел Клим, наклонил голову и стал меня целовать. Я почувствовала вкус его губ, их требовательность и ласку… Его руки обвили мою талию и двинулись по спине выше, его дыхание стало тяжелым и частым. Мое, наверное, тоже… Колени подогнулись, но это не имело значения – я находилась во власти Шелаева, а значит, не могла упасть… У меня не было сил ни на что, однако я тоже обвила Клима руками и попыталась ухватиться за тонкую ткань рубашки… Не получилось – пальцы разжались, и руки скользнули вниз…

Он приподнял мои волосы и коснулся шеи…

Я послушно разомкнула губы, испугалась этого и вздрогнула. Я совершенно не была готова к той гибели, на которую уже согласились и душа, и тело… Но в груди дрожала радость – непонятная, необъяснимая, и возрастала сила – уверенная и нетерпеливая, я против воли, против судьбы, против всех слов, встреч, дуэлей и убеждений отвечала Климу… Я не понимала, что происходит, этого не должно было случиться… Или должно?

Клим опустил руки на мои бедра и крепче прижал меня к себе, но я почувствовала себя оторванной от него и совершенно несчастной. Будто он стал дальше и разъединил нас – я должна была прижиматься к нему всем телом.

– Клим, – выдохнула я и открыла глаза.

– Ты плачешь? – спросил он, проводя ладонью по моей щеке.

– Нет, – замотала я головой, не понимая, что из глаз действительно текут слезы.

– Девочка моя. – Клим обнял меня осторожно, наши тела наконец-то слились, и в душе вновь вспыхнула радость. Он целовал меня в висок, гладил по голове и спине и просто держал крепко-крепко, как глупую птицу, которой нужно залечить крыло, а она все рвется и рвется к небу, не понимая, от чего отказывается…

Я не могла так думать. Я не могла так чувствовать. Я должна была оттолкнуть Клима, подхватить сумку и убежать! И бежать нужно было быстро: чтобы мелькали дома, фонарные столбы, автобусные остановки, чтобы налетать на людей, извиняться и устремляться дальше – без оглядки! И это было бы правильно, потому что…

«Разве может ястреб залечить крыло маленькой птице?..»

– Поцелуйте меня еще, – дрогнувшим голосом попросила я, подняла голову и смело встретила обжигающий взгляд серых глаз.

Плечи и руки Клима мгновенно напряглись и стали твердыми – железобетонными, непробиваемыми, в одну секунду он снял с меня плащ так, словно это была пылинка. Плащ полетел на диван, я отстраненно отследила его путь и вновь посмотрела на Клима. Я боялась… Теперь я очень боялась насмешки с его стороны… Но…

Руки Клима прошлись по моим рукам снизу вверх, его пальцы коснулись шеи, ладони легли на лицо.

– Как же я тебя хочу, – сказал он тихо, но четко. – И как же долго я тебя хочу. Миллион лет. Миллион невыносимых лет.

– Потому что я Ланье? – спросила я, страшась ответа.

– Нет, – он улыбнулся. – Потому что не может быть иначе.

Он поцеловал меня коротко, а потом стал целовать долго и так, что сердце заныло, заколотилось, заметалось, тело обдало жаром, и этот жар, сделав почетный круг, сосредоточился в груди…

Клим легко поднял меня на руки и понес в спальню. Я, уткнувшись в его шею, не шевелилась, но потом с удивлением обнаружила, что держусь за воротник его рубашки – там, где начинается дорожка пуговиц.

Клим положил меня на кровать, туфли упали на пол, наверное, я их скинула… Он сел рядом, расстегнул пуговицы на манжетах своей рубашки, снял часы и положил на тумбочку.

– Зачем вы сняли часы?

– Они не должны прикасаться к твоей коже. Видишь, я ревную тебя даже к часам. – Клим вновь улыбнулся, лег рядом и шепнул в ухо: – Чтобы случайно не задеть, не поцарапать тебя.

Он обнял меня и стал целовать – жар, еще недавно пылавший в груди, двинулся вниз, задевая ребра и страхи… С губ сорвался стон, хотя я вовсе не собиралась стонать, и это шокировало меня и мгновенно стало мучить – щеки вспыхнули, сердце остановилось, боль дернулась в спине и затихла. Ладонь Клима легла на мой живот, поднялась выше, опустилась ниже… Он гладил меня сосредоточенно. Точно так, как нужно было, чтобы я потеряла остатки воли. Его пальцы коснулись ремня на моих джинсах, пряжка звякнула, и стало легче… Пришел черед пуговицы… Встретив взгляд Клима, я застыла как кролик перед удавом. Его внешние спокойствие, терпение и мягкость давались ему с трудом… возможно… он сдерживал десятки тысяч желаний, усмирял свою силу, пытался не напугать меня.

Не напугать или не спугнуть?..

Разум прояснился, как утопающий хватается за соломинку, я ухватилась за яркую и ровную мысль: «Я здесь, потому что решила отомстить Эдите Павловне… Только поэтому!» – но мир вокруг уже трансформировался, и казалось, нет пути назад… Да разве я желала отыскать его?

Прошлое рушилось, меркло, растворялось, я никогда, никогда не испытывала того, что чувствовала рядом с Климом… И мне нечего было предъявить этой правде, против нее я оказалась совершенно бессильна и беспомощна. Когда люди теряют рассудок, вероятно, это происходит именно так…

«Пусть мне будет плохо, вот сейчас будет плохо… Я же пришла за этим…»

Клим не стал расстегивать пуговицу, он лег на меня, и я почувствовала близость и тяжесть его тела. Теперь он целовал меня так, будто я принадлежала ему давным-давно и у него уже нет сил остановиться. Но разве я хотела, чтобы он останавливался? Мое тело кричало, что я умру в тот самый миг, когда руки врага дома Ланье – Клима Шелаева – отступят! Я отвечала на поцелуи и ждала, когда его пальцы вновь вернутся к пуговице на брюках…

«Что я делаю? Что? Наверное, я очень сильно стукнулась головой…»

Клим поднял вверх край футболки, опустился ниже и стал целовать мой живот. Затем он резко выпрямился, сорвал с себя рубашку и вернулся ко мне. Я положила руки на его плечи, дотронулась до гладкой кожи, почувствовала напряженные мышцы, села, помешав Климу покрывать меня поцелуями, и стянула с себя футболку. Он тут же уложил меня на подушку, опять лег сверху и, опуская бретельку лифчика, глядя в глаза, сказал:

– Девочка моя… Я сам. Я сам раздену тебя. Пожалуйста, не лишай меня такого удовольствия.

– Да, – согласилась я и принялась кусать нижнюю губу, с трудом заставляя себя не шевелиться.

Клим улыбнулся, поцеловал меня в нос и опустил вторую бретельку лифчика.

– Так? – спросил он. – Так ты хотела?

Кивнув, я все же не выдержала и заерзала под ним, умирая от ста тысяч желаний.

– Да.

– Может, перейдем на «ты»?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

Это были важные слова, они поселили во мне радость, многое упростили и позволили расслабиться. Если бы кто-нибудь еще сегодня утром сказал, что я буду лежать в объятиях Клима Шелаева, я бы посчитала этого человека безумным.

Наш первый танец, первая стычка, кольцо-цветок, лилии в саду Абакшиных, аукцион и «Коричневый Париж»… Как это было давно и как недавно… Я не хотела ни о чем думать, я не могла ни о чем думать…

Эдиты Павловны не существовало, дело было совсем не в ней…

Я задрожала, и Клим стал меня целовать… Я не знала, что поцелуи бывают такими глубокими… Я вообще ничего не знала… До него. Прошлое попросту исчезло – я родилась сегодня…

– Девочка моя…

Клим расстегнул пуговицу на моих брюках, а затем молнию, и тело стало наливаться приятной тяжестью, оно окончательно сдалось – я не смогла бы отыскать в себе даже самого маленького порыва к отказу. Я желала большего… Намного большего! Клим тяжело дышал, его ласки стали ощутимее, я видела, как светятся его глаза, как напряжено лицо. В руках, ногах, плечах таилась огромная сила, и чувствовалось, что Клим борется и с ней, и с собой.

Горячая ладонь легла на мою грудь, я закрыла глаза и… Вдруг запиликал домашний телефон: пять коротких трелей, а потом сработал автоответчик, и голос Елизаветы Акимовой нарушил тишину:

– Звоню на мобильник, но ты не отвечаешь. Неужели спишь? Я возвращаюсь с вечеринки, давай, просыпайся, мы могли бы встретиться сейчас, ау-у…

Месть не бывает сладка, я это теперь точно знала.

Клим дернулся, как от пули, и прохрипел «нет», его лицо стало страшным, на лбу образовалась глубокая морщина, губы превратились в тонкую линию. Он повернул голову и посмотрел на телефон, стоящий на журнальном столике, – телефон отчего-то не вспыхнул и не сгорел дотла, хотя такие взгляды обычно сжигают все на своем пути.

Я не была еще совсем раздета, но ощущение, словно я абсолютно голая, накрыло с головой. Тоже дернувшись, я сделала попытку выбраться из-под Клима, но он схватил меня за руку, заглянул в глаза и тихо произнес:

– Не уходи, просто не уходи.

Телефон вновь запиликал, мои губы задрожали. Клим сразу разжал пальцы и слез с меня. Проведя ладонью по лицу, он молча поднял с пола рубашку и футболку, положил и то и другое на кровать, а затем совершенно спокойно подошел к телефону и выдернул провод. Через секунду включился бы автоответчик, и я бы опять услышала голос Лизы…

Пока я одевалась, Клим стоял молча и смотрел на меня, морщина с его лба не исчезала.

– Я отвезу тебя домой.

В ответ я замотала головой.

– Я отвезу тебя домой, ты не поедешь ночью одна.

Я вновь замотала головой и резко встала. Ухо после бабушкиного удара запоздало заныло, и я ухватилась за эту боль, чтобы не думать о красивой и веселой возвращающейся с вечеринки Елизавете Акимовой.

– Все не так, как ты думаешь. Иди ко мне.

Клим подошел, попытался обнять, но я оттолкнула его руки.

– Хорошо, – он взглядом нашел сигареты на подоконнике, однако не двинулся с места. – Я вызову такси.

Я кивнула.

– Может, тебе лучше поехать к Нине? Как Эдита Павловна? Насколько все плохо?

Я молчала как партизан.

Клим вновь провел ладонью по лицу, а затем все же притянул меня к себе и запустил пальцы в мои волосы.

– Просто останься, я тебе все объясню. Услышь меня…

– Вызовите такси, пожалуйста, – тихо сказала я, – а больше ничего не нужно. И я поеду одна. Я хочу быть одна.

Клим отошел, взял телефон и вызвал такси – он отпускал меня без лишних слов и проволочек, так о чем же я сожалела, что стало ударом для меня? Почему этот удар случился? Почему я не в состоянии заставить себя посмотреть в глаза Климу? И почему так нестерпимо больно и стыдно, и сердце разрывается на куски?

Я пыталась понять саму себя, пока ждала машину, и не понимала… Я приехала отомстить, я знала о существовании Елизаветы Акимовой, у меня не было никакого права упрекать Шелаева за то, что в его жизни есть женщина… Он взрослый, я взрослая – все по-честному и на озвученных условиях. Мы никогда не испытывали друг к другу симпатии, не говоря уже о большем, отчего же так невыносимо тяжело и больно?!

Мы стояли около подъезда и ждали машину. Я – рядом со скамейкой, Клим немного левее, засунув руки в карманы брюк. Его лицо выражало спокойствие, но морщина на лбу так и не разгладилась.

Пожалуй, я была благодарна Климу за то, что он молчит, и я ненавидела его за то, что случилось… Наверное, если бы я подошла к нему и начала дубасить кулаками в грудь, мне стало бы легче. Да, точно, мне стало бы во много раз легче!

Вернувшись в дом Ланье, задержавшись перед злосчастной лестницей, я прислушалась к себе и с удивлением обнаружила, что страха нет – никакого и ни к кому. Его больше не осталось. Видимо, сегодняшний вечер и ночь оказались убийственными для меня. Пах, пах! – и пули летят в самое сердце. А я стою на краю, замученная ветрами, дождем, засухой, всеми мыслимыми и немыслимыми стихиями, стою и смотрю на развалины.

Я не могла остаться в этом доме. Больше не могла. Вот она, последняя капля, о которой говорил Бриль, – падение с лестницы и память, теперь навеки поселившаяся в голове. Не прогонишь, не перечеркнешь, не исправишь… Ухо болело, и я продолжала цепляться за эту боль, чтобы поменьше замечать другую, еще не созревшую, но уже обещающую непременный ад. «Главное, не задавать себе вопросов, – решила я, полагая, что именно в том спасение. – Не задавать ни сегодня, ни завтра. Никогда».

Меня уже не волновало, где я буду жить… Где-нибудь.

И как устроюсь на работу… Как-нибудь.

И то, что возврата не будет, тоже не волновало, я знала только одно – я больше не могу оставаться здесь. Именно эту фразу я непрерывно повторяла, пока поднималась на второй этаж, открывала дверь и перешагивала порог своей комнаты.

Собирая вещи, я заметила, что стала практичной – в дорожную сумку отправлялось только то, что было необходимо для жизни, плюс фотографии мамы и учебники с тетрадями. До малахита Тима я даже не дотронулась, ключи от квартиры Шелаева и кольцо сунула в карман быстро, чтобы они не задерживались в руках, не жгли их. Кто знает, может, портрет мамы через некоторое время и окажется у меня…

На журнальном столике я оставила записку:

«Прощайте, я никогда не была и не буду вашей собственностью. Да, я очень похожа на маму и горжусь этим. Анастасия».

Выйдя на улицу, я огляделась и пошла по направлению к парку. Рассвет я встретила на скамейке, рядом с засохшими клумбами, полуобнаженными деревьями, среди облетевшей листвы… Особых мыслей не было, и я тому радовалась, хотя и понимала, что это затишье перед черной бурей.

В семь утра я позвонила Симке и кратко рассказала о том, как меня встретила Эдита Павловна, как я спилотировала со второго этажа на первый и как память заполнила всю мою голову: «Поверь, она чуть не взорвалась». Я умолчала о Климе, о том, что чувствовала, когда он прикасался ко мне… Это пока должно было остаться тайной, с этим я еще должна была прожить определенное количество времени…

– Ты где? – взволнованно спросила Симка.

– В парке, – ответила я, рассматривая желтый сморщенный лист. – Сижу на скамейке.

– Так… Стой, где стоишь! То есть сиди, где сидишь! Я перезвоню через пять минут.

Я прекрасно понимала, что через несколько часов меня начнет разыскивать Эдита Павловна, и мне предстояло решить: ответить на телефонный звонок и попрощаться навсегда или не брать трубку. То меня тянуло в одну сторону, то в другую.

Минут через десять позвонила Симка.

– Все, – сказала она бодро. – Я нашла, где ты будешь жить.

– И где? – изумленно спросила я, даже не надеясь на то, что такая серьезная проблема может решиться столь скоро.

– У моей прабабушки! – объявила Симка. – Она согласна предоставить комнату, если ты будешь гулять с двумя пуделями. Ты же погуляешь с этими Артемонами?

– Конечно, – торопливо ответила я.

Даже если бы мне предложили выгуливать не собак, а двух минотавров, я бы согласилась.

Глава 11,

в которой я узнаю, что благородство все же существует

О Марии Ильиничне я знала немного: она считала себя страстной натурой, любила поэзию, обожала покер, и у нее был мужчина, доктор филологических наук, – «усатый дед, не терпящий возражений», так его заочно представила Симка.

– Не волнуйся, вы точно сладите, потому что мы с прабабушкой почти одинаковые, – успокоила меня подруга, когда мы подъехали к дому. – И потом, она у меня замечательная.

– Ты любишь собак, поэзию или покер? – с иронией осведомилась я.

– Ни то, ни другое, ни третье. Я люблю жизнь!

При Симке я старалась держаться и не раскисать, но больше всего хотелось остаться одной в какой-нибудь маленькой комнате, чтобы опять обнять себя за плечи и ходить, ходить из угла в угол в надежде, что воспоминания уйдут и прекратят меня мучить. Я чувствовала: они уже почти подкрались к сердцу. Практически каждую минуту я мысленно возвращалась в квартиру Шелаева, и мне мерещилось, будто Клим прикасается к моим рукам, бедрам, плечам, шее… Я помнила его гладкую кожу, напряженные мышцы, пронзительный взгляд, нежность и нетерпение… Я помнила фразы Клима, шорох рубашки, часы на тумбочке, теплую улыбку и голос Лизы…

С какой скоростью месть превратилась во что-то другое… И как можно простить себе это? Почему же в тот момент я стала безвольной, согласной на все и даже желавшей близости? «Клим теперь смеется надо мной? Он без проблем уложил в постель одну из Ланье. Он рад? Да, наверняка, и сожалеет только о том, что Эдита Павловна о случившемся не узнает».

Прабабушка Симки оказалась именно такой, как я себе представляла. Худая, высокая, с коротко стриженными седыми волосами, голубыми глазами, тонкими губами, острым подбородком и цепким взглядом. Ее лицо избороздили морщины, но это никак не влияло на общее впечатление – каждая морщина находилась на своем месте и с гордостью сообщала о прошедших годах, радостях и горестях. Одета Мария Ильинична была экстравагантно и ярко: длинная юбка до пола с орнаментами и бахромой, свободная кофта желтого цвета и зеленые махровые тапочки с большими помпонами.

– Ну, здравствуй, беженка, – произнесла она, посмотрев на меня с улыбкой. – Я знаю, в таких историях всегда виноваты мужчины, признавайся, что произошло?

– Здравствуйте, – ответила я и вздохнула.

– Прошу тебя, – протянула Симка, – не мучай Настю вопросами. Мы же договаривались. Дело вовсе не в мужчине, а…

– Да-да, – перебила Мария Ильинична, – помню, что ты мне рассказывала, но позволь, я останусь при своем мнении. Уверена, в этой истории не обошлось без рокового красавца.

Симка толкнула меня в бок, мол, не обращай внимания, сняла куртку и повесила ее на крючок. Из комнаты вышли два большущих белых пуделя (они действительно были пострижены под Артемона), сели и стали смотреть на меня.

– Максимилиан и Кристофер, – представила своих любимцев Мария Ильинична.

– Анастасия Ланье, – представилась я.

– Они добрые, – сообщила Симка.

Трехкомнатную квартиру Марии Ильиничны нельзя было назвать большой и просторной. Маленькие комнаты, старая массивная мебель, узбекские ковры, огромное количество всевозможных горшков с цветами, перегородки и бархатные шторы скрадывали пространство и уменьшали свет. Пахло цветами и восточными пряностями. Симка говорила, что Мария Ильинична уже много лет отказывается менять жилплощадь на более просторную, а также не разрешает трогать ее мебель. «Отец сто раз предлагал, но она ни в какую. И меня это радует, здесь прошло мое детство».

У Марии Ильиничны часто болели суставы, но она все же оставалась «бодрой женщиной с устойчивой жизненной позицией», так она говорила о себе. Ее подтянутость объяснялась просто – прабабушка Симки в молодости была балериной, долго преподавала и лишь в семьдесят лет «решила пожить для себя»: «Мои дорогие, на свете слишком много мужчин, а я уже не в том возрасте, чтобы игнорировать этот факт. Так можно ничего не успеть!» Она шутила и при этом оставалась верна своему доктору филологических наук.

Я чувствовала себя неловко из-за того, что вторглась в жизнь Марии Ильиничны, и надеялась найти работу и снять комнату. «Расслабься, – улыбнулась Симка. – Бабушка сказала, что ты ей очень понравилась». Свою прабабушку она называла и считала бабушкой, потому что именно Мария Ильинична возилась с ней в детстве и сейчас была как подруга.

Моя комната – небольшая и уютная – после холодных хором дома Ланье показалась самой лучшей на свете. Пропитавшись поддержкой Симки, проводив ее до остановки, пообещав держаться, выпив чаю с Марией Ильиничной, я разобрала сумку и наконец-то позволила себе слезы. Я плакала тихо, сотрясаясь всем телом, разрезая ночь с Климом на мелкие кусочки, в душе кружили такие непокой, стыд и злость, каких еще никогда не было. И утешала я себя только тем, что больше никогда, никогда не увижу Шелаева. Мы просто нигде уже не могли пересечься, я собиралась жить просто и скромно, без ресторанов с огромными зеркалами в золоченых рамах, без больших напольных ваз с метровыми розами, без меню с блюдами из морепродуктов и прочего, прочего, прочего.

– Мы больше не встретимся, – проговорила я вслух и с удовлетворением отметила, что сердце бьется ровно. Но потом я все же подскочила и принялась метаться по комнате, прогоняя настойчивый образ Клима. – Мы больше не встретимся… это хорошо… теперь неважно, что он думает обо мне… я начну новую жизнь… А как же портрет мамы?

Мобильник загудел, я подошла к столу и взяла его – звонил Матвеев. Сейчас я не была готова к общению с кем-либо, но все же ответила.

– Добрый день, Анастасия.

– Здравствуйте.

– Я хотел узнать, понравился ли вам и Симе вечер. Вчера…

– Я ушла из дома Ланье, – перебила я Матвеева, выдвинула стул и села. Подперла щеку кулаком и уставилась в окно – на провода и макушки деревьев. Максим звонил не случайно и не из вежливости, он понимал, что вчера произошло, беспокоился и желал убедиться, что у меня все в порядке. Не было никакого смысла скрывать от него правду, тем более что мне стало гораздо легче, когда я услышала ровный голос Матвеева.

– Вы собираетесь возвращаться? – после непродолжительного молчания спросил он.

– Нет. Попробую начать новую жизнь.

– Где вы сейчас находитесь?

– У друзей.

Матвеев не произнес лишних слов. Конечно, он не был человеком, который начал бы охать и восклицать: «Как же так!», «Зачем?» и так далее. Максим всегда уважительно относился ко мне, и я назвала бы его умным, справедливым, честным и… вообще очень хорошим.

– Я бы хотел с вами встретиться и поговорить. Пожалуйста, Анастасия, не отказывайте мне в этом.

– Думаю, что…

– Пожалуйста, – повторил Матвеев. – Если бы я оказался в затруднительном положении и вы бы захотели со мной увидеться, я бы согласился. Не вычеркивайте меня из жизни только потому, что вы приняли решение уйти от Эдиты Павловны.

Дипломатия Матвеева не знала границ, наверное, если бы он решил заняться политикой, то на земле все войны закончились бы разом. Заржавели бы танки и пушки, ракеты развалились на части, а количество белых голубей в небе увеличилось в сто тысяч раз.

– Я на Остоженке.

– Назовите номер дома, и я приеду.

Матвеева я ждала на улице – взволнованно и нетерпеливо, увы, я не могла подбежать к нему, уткнуться в грудь, разрыдаться и почувствовать облегчение. Но все же я нуждалась в присутствии Максима, возможно, мне не хватало его спокойствия, уверенности, понимания, терпения, сдержанности… Всего того, из чего он, собственно, и состоял. Я была уверена: Максим не станет задавать неприятных вопросов, не завалит советами и не выплеснет на меня ту жалость, от которой всегда плохо.

Когда Матвеев приехал, я подошла к его машине, открыла дверцу и села. Руки сразу стали мешать, я сцепила их накрепко и опустила на колени.

– Как вы устроились?

– Очень даже хорошо, – ответила я. – Пока поживу здесь, а дальше видно будет.

– Эдита Павловна знает о вашем решении?

– Я оставила записку.

– Настя, – Матвеев повернулся ко мне, осторожно расцепил мои руки и дружески сжал пальцы. – Настя, я хочу сказать… Ты совершила невозможное, невероятное, и должна быть готова к тому, что последует далее. Эдита Павловна потеряла Нину, теперь теряет тебя, с ней остались Кора, Семен и Лера. Твоя бабушка уже немолода, ей нужно кому-то передать Ювелирный дом Ланье. А теперь передать некому – рядом нет ни одного сильного и разумного человека. Эдита Павловна вернула тебя из деревни, потому что ты – ее единственный шанс, – Матвеев положил мою руку на свою ладонь и накрыл ее другой рукой. – Я обязан был тебе это объяснить, не хочу, чтобы потом ты пожалела о своем решении. Ничего, что я перешел на «ты»? – Он улыбнулся.

– Мне так даже удобнее и легче, – в ответ улыбнулась я. Однажды Клим мне это уже объяснял, но я никогда не задумывалась о наследстве серьезно – оно было далеко и не имело четких очертаний. Да и, честно говоря, мне всегда казалось, что Эдита Павловна бессмертна. Она будет жить даже тогда, когда установится связь с внеземными цивилизациями, – на других планетах появятся Ювелирные дома Ланье, и бабушка самолично примется летать туда-сюда и перерезать красную ленту, открывая новые филиалы. – Я не могу рассказать вам всего, но я не вернусь.

– Пусть так. Я уважаю твое решение. Судьба сама все расставит по своим местам, может, уже расставила, – философски заметил Матвеев. – А теперь давай поговорим о главном. Чем я могу помочь?

Вот так иногда случается – ты летишь в бездонную пропасть, задевая локтями и коленками острые камни и высохшие ветки, прощаешься с жизнью, вспоминаешь всю свою короткую жизнь, а потом появляется сильный, добрый человек, хватает тебя за шкирку и ставит на твердую почву. Слезы опять брызнули из глаз, я закрыла лицо руками, склонилась и расплакалась.

– Боже… – произнес Матвеев и стал меня утешать: – Все плохое пройдет, будет трудно, но все плохое пройдет, поверь мне. И, если ты захочешь вернуться, я уверен…

– Я не захочу, нет… Там все чужое и нет ничего настоящего… Кора, Лера, Семен Германович… Про Эдиту Павловну я вообще молчу. А вы что думаете обо всем этом? – я подняла голову и посмотрела в глаза Матвееву.

– Несмотря на то что Ювелирный дом Ланье мой главный конкурент, я тем не менее буду сожалеть, если он развалится. Это легенда, эпоха, традиции, многие десятилетия труда неравнодушных, а порой даже одержимых, в хорошем смысле слова, людей. До Эдиты Павловны Ювелирным домом управлял ее отец – половину своей жизни он посвятил благотворительности. Не станем также забывать, что любое предприятие – это рабочие места, Анастасия. Но право выбора за тобой, и я буду уважать его. – Матвеев отпустил мои руки, повернулся к рулю и продолжил: – Пройдет время, ты сама поймешь, что тебе нужно, а что нет.

– Я хочу начать все сначала и не оглядываться назад. А Ювелирным домом пусть управляет Кора.

– Это невозможно, все закончится разорением. Ее собственный журнал «Цвет стиля» еле держится на плаву. Кора обожает блистать, но не любит работать.

– Можно же продать кому-нибудь…

– Можно продать, разделить и так далее, но это уже не будет величайший Ювелирный дом Ланье.

– Ну и пусть.

– Чем я могу тебе помочь?

– Спасибо, но вряд ли… Мне нужна работа. Любая. Пусть будет трудная и тяжелая – неважно. Понимаете, у меня еще нет образования, опыта, и в первой половине дня я в университете…

– Да, работа нужна, – согласился Матвеев. – Вряд ли ты согласишься принять от меня деньги…

– Не соглашусь, – я замотала головой.

– Я так и знал. – Он улыбнулся широко и посмотрел на меня совершенно довольный. – Ну что ж, Анастасия, тогда приглашаю тебя на работу к себе. Согласна?

Глаза у меня точно округлились – они стали огромные, как блюдца, в груди ухнуло, я открыла рот и закрыла его. Говоря Матвееву про работу, я надеялась, что он подскажет что-нибудь, но услышанное шокировало… Я приблизительно представила реакцию Эдиты Павловны на такой поворот событий. Если бабушка узнает, что я работаю у Матвеева (а она узнает), то…

– Согласна. А кем можно?

– Например, продавцом-консультантом, ты ведь уже разбираешься в украшениях и камнях.

– Да. Отлично! – выпалила я, мечтая обнять и расцеловать Матвеева.

Если бабушка узнает, что я работаю у Максима продавцом-консультантом, ее гнев накроет планету: моря и реки выйдут из берегов, случатся сильнейшие землетрясения, многократные извержения вулканов и, возможно, потухнет солнце. Но Матвеев отчего-то этого совершенно не боялся.

– А вы… – начала я и осеклась.

– Не боюсь ли я Эдиты Павловны?

– Да.

– Нет. Речь идет о моем бизнесе, и для его успешности я имею право привлекать самых лучших продавцов-консультантов.

– А если серьезно? – улыбаясь, спросила я.

– Настя, я всегда поступал и буду поступать так, как считаю нужным. Я могу предложить тебе другую работу – перебирать бумажки и складывать их стопкой, но захочешь ли ты прятаться? Стоит ли начинать новую жизнь в таком случае? И потом, на мой взгляд, тебе все же нужно прикоснуться к ювелирному миру… Да, я так считаю.

– Но я не о себе, а о вас…

– Обо мне не нужно беспокоиться, я уже давным-давно взрослый мужчина.

Вернувшись, я забралась в кресло с ногами и подвела итоги.

Первое – Симка лучше всех.

Второе – Матвеев лучше всех.

Третье – сколько же на свете хороших людей!

Четвертое – я люблю пуделей и готова научиться играть в покер.

Пятое – у меня есть работа.

Шестое – пять минут не вспоминаю о Шелаеве. Теперь вспомнила…

«Я же решила начать новую жизнь. Он меня не обнимал, не целовал, мы не лежали с ним рядом, и он… не лежал на мне. Это все бред больного воображения. Может, неизлечимо больного воображения… И мне не было, не было хорошо!»

* * *

Симка звонила постоянно, ей почему-то казалось, что теперь в моей жизни должно происходить много интересного – с утра и до вечера. Она выслушала рассказ о встрече с Матвеевым, не поверила своим ушам, а потом сказала, что мне здорово повезло, так как в моей жизни есть такой человек. «Да, но если бы ты знала, Симка, как я счастлива оттого, что у меня есть ты…» Мы чуть не разрыдались в два голоса.

Мария Ильинична сама отправилась гулять с пуделями, по ее лукавому взгляду я поняла: она и не собиралась возлагать на меня эту обязанность. «Борщ на плите, котлеты на сковородке. Немедленно отправляйся обедать, и чтобы к моему возвращению ты уже была крепкой и упитанной», – иронично сказала она прежде чем уйти. Да, теперь, после огромного количества стрессов, я напоминала прошлогоднюю соломинку, пережившую осень и зиму.

Борщ был бесконечно вкусный, и я съела две тарелки. Котлеты, черный хлеб, огурец и даже укроп – все производило особенное впечатление, словно я раньше ничего подобного не пробовала и – о чудо! – наконец-то это случилось. Вспомнилось деревенское детство, и я пришла к выводу, что, несмотря на злобный характер тети Томы, именно там – за тридевять земель от Москвы – я была счастлива. Я не знала Эдиты Павловны Ланье и Клима Шелаева… Похоже, именно в этом заключалось счастье.

– Как там твоя бабушка? – в сотый раз позвонила Симка.

– Пока тишина.

– Нервничаешь?

– Вроде нет. А может, она вообще не позвонит.

– Позвонит, и еще к университету приедет, чтобы с тобой поговорить. Ох, волнуюсь я. Давай завтра сходим в «Берег»? И не отказывайся, ты мне обещала выбираться куда-нибудь хотя бы раз в неделю. Вечеринка за мой счет, потому что я так хочу. Ясно?

– Ладно, – согласилась я без сопротивления, представляя воинственную Симку, готовую убеждать меня часами.

– Вот и хорошо. Я все думаю над словами Матвеева… Так просто Эдита Павловна не отстанет, уверена, она уже сто раз пожалела, что ударила тебя.

– Дело не только в этом. Ко мне вернулась память…

– Да, но твоя бабушка пока об этом не знает.

Я не представляла, как можно убедить меня вернуться. Слова Матвеева оставили след и в моей душе, на долю секунды даже стало жаль Ювелирный дом Ланье – не Эдиту Павловну с ее жесткими мечтами, а огромное дело, которое жило и развивалось более ста лет. Но я была далека от этой громады, да и больше не желала видеть бабушку, Кору, Семена Германовича, Леру. Меня совершенно не тянуло обратно, и я ни о чем не сожалела. Если не считать ночи с Шелаевым. Я бы с удовольствием перечеркнула минуты, проведенные в его квартире, но они… не перечеркивались. Они не забывались и не становились ненужным прошлым – взгляды, движения, слова, улыбки пропитали меня целиком. Я помнила тяжелое дыхание – его и свое, и ощущения от прикосновений тоже не уходили из памяти… Сердце стучало то ровно, то быстро, оно болело, и чем дальше, тем сильнее.

– Это пройдет, – прошептала я и посмотрела на руки. Неужели я действительно прикасалась к Климу и прижималась к нему?

Где он сейчас? И что думает обо мне?..

* * *

В три часа я отправилась в магазин, Мария Ильинична строго-настрого запретила покупать продукты, но я не могла питаться за ее счет. Банковская карточка Ланье осталась в доме Эдиты Павловны (я больше не собиралась ею пользоваться), однако у меня были наличные, на них я и планировала продержаться первое время – до зарплаты. Мы с Матвеевым договорились, что на работу я выйду послезавтра, воображение уже рисовало большой светлый зал, стеклянные полки, лампы, дверь открывается, закрывается, заходят люди… И им нужно помочь выбрать то самое украшение, которое станет для них особенным.

Очутившись в магазине, я лишний раз оценила то, что сделали для меня Симка и Матвеев. Если бы не они, я бы, наверное, ночевала на скамейках в парках, и ничего хорошего впереди бы меня не ожидало. Я купила курицу, спагетти, кочан капусты, сливочное масло, сыр и чай. Мои мысли потянулись к Нине Филипповне, я должна была поговорить с ней и все объяснить, но пока не представляла, как это сделать получше, чтобы не разволновать, не огорчить тетю.

Я почти подошла к кассе, когда позвонила Эдита Павловна… Корзинка с продуктами мгновенно превратилась в гирю, отойдя в сторону, я поставила ее на пол, выпрямилась и смело приняла вызов.

– Да.

– Анастасия, что все это значит? – без предисловий резко и сухо начала бабушка. – Где ты находишься и как тебе пришло в голову оставить столь недопустимую записку?

В голосе Эдиты Павловны дребезжало раздражение, но все же я уловила ноты волнения, наверное, ни один из Ланье не позволял себе подобного. Особенно если учесть, что идти мне было совершенно некуда.

– Я в магазине, – честно ответила я, чувствуя, как натягиваются нервы. Прошлое уже кашляло в больное ухо, и сдерживаться, демонстрировать уверенность и спокойствие было нелегко.

– Немедленно возвращайся домой. Я хочу с тобой поговорить, Анастасия. Эта выходка нелепа и смешна. – Эдита Павловна фыркнула, словно мой поступок был настолько детским, что, по сути, вообще не предполагал дальнейшего обсуждения.

– Я не вернусь, – коротко возразила я.

– Мне надоело это слушать. Скажи, пожалуйста, где ты собираешься жить, а главное – на что? Ты же не думаешь, что я и далее стану переводить деньги на твою карточку? – голос Эдиты Павловны зазвенел металлом. – Это было бы очень глупо с моей стороны, а глупостей я не совершаю.

Железная логика бабушки вызвала улыбку, она судила обо мне по Коре и Лере. Для нее, с одной стороны, я не была такой, как они, но с другой – все же зависела от дома Ланье, и получалось, что меня можно шантажировать.

– Я оставила карточку в ящике тумбочки. Она мне не нужна. И я не вернусь – это мое окончательное решение.

– Что ж, посмотрим…

Продолжать разговор не имело смысла, убрав телефон в сумку, я направилась к кассе. Рука, еще недавно сжимавшая мобильник, дрожала, нервы дребезжали, но я чувствовала себя гораздо свободнее, чем еще пять минут назад. «Помни, Анастасия, я жду, когда ты станешь очень сильной», – вспыхнули в мозгу слова Клима.

«Может, этот день уже наступил? – подумала я, испытывая горечь, мне захотелось разрыдаться прямо в магазине. – Это не ваше дело, сильная я или нет!»

Глава 12

Кто ты, незнакомец?

Бабушка больше не звонила, видимо, она полагала, что очень скоро костлявая рука голода протянется к моему горлу и… сожмет его! Но Мария Ильинична приготовила на завтрак сырники с малиновым соусом и заставила меня их съесть. «Когда Симка была маленькая, она вечно отказывалась от творога, зато теперь лопает сырники за троих!»

– Очень вкусно, – честно сказала я, делая глоток горячего сладкого чая.

Первые полчаса в университете прошли трудновато, все думалось, что буквально каждый знает, что я покинула дом Ланье, но студенческая жизнь шла своим чередом, и никому до меня не было никакого дела.

– Не могу это учить! – Симка захлопнула учебник, села на подоконник и тяжело вздохнула. – История экономики не должна быть такой тягучей и нудной. Как жить, как жить дальше… – сморщив нос, она посмотрела в окно и тихо добавила: – Скоро зима, грустно как-то.

Я не успела ничего ответить, на этаже показалась Елизавета Акимова, что заставило меня задержать на ней взгляд.

– Только ее здесь не хватало, – простонала Симка. – Принесла же нелегкая.

Лиза была одета в коричневых тонах: узкие брюки и тонкий свитер с кожаными вставками. Она, как всегда, выглядела великолепно, но только на лице не наблюдалось привычного спокойного высокомерия – ненависть и презрение горели в ее глазах.

– Не помешаю? Не волнуйтесь, я не отниму много времени.

– А мы ничем особенно и не заняты, – пожала плечами Симка, склонив голову набок. – Что нужно-то?

– Тебя эта тема не касается, – с едкой улыбкой ответила Лиза и тряхнула копной роскошных волос, – но можешь поприсутствовать при нашем разговоре, – она кивнула на меня. – Вдруг и тебе, Сима, когда-нибудь пригодится… Я считаю, что каждый должен знать, где его место.

Лиза одарила нас усмешкой и сфокусировала взгляд на мне.

– Очень интересно, – спрыгивая с подоконника, сказала Симка.

Сохраняя молчание, я пыталась угадать, о чем пойдет речь. Вариантов было несколько, и ни один из них не радовал, я не хотела обсуждать с кем-либо ни свои поступки, ни… еще что-то. Возможно, Лиза узнала о моем побеге и собиралась позлорадствовать, мол, ты в этот дом попала случайно, но теперь-то справедливость восторжествовала. Или… Я гнала прочь мысли о дне рождения Матвеева, однако вполне могло быть, что мне собирались устроить сцену ревности. «В духе мексиканских сериалов», – приободрила я себя и задержала дыхание. «Я возвращаюсь с вечеринки, давай, просыпайся, мы могли бы встретиться сейчас, ау-у…» Воспоминание обожгло сердце, я подняла голову и проткнула Лизу взглядом.

– Я никогда не опущусь до ревности, – начала она с едкой улыбкой. – Но мне не нравится, когда кто-то… – Лиза выдержала паузу, пропитанную ядом: – Зарится на чужое, а точнее – на мое. Добрые люди рассказали мне о том, что было на дне рождения Макса после того, как я уехала…

– Мы здорово повеселились, – встряла Симка, «расправляя крылья коршуна».

– Да, время пролетело незаметно, – согласилась я, изображая непринужденность.

– Не сомневаюсь. – Лиза засмеялась, подняла руку, убрала прядь от лица и посмотрела на свой идеальный маникюр. Наверное, глядя на бордовый лак и удлиненные овальные ногти, она представляла, как с удовольствием сдерет с меня кожу, если я еще хоть раз окажусь рядом с Шелаевым. К чему сомнения? Темой разговора был Клим. – Мужчины иногда танцуют с серыми мышками, почему бы и нет? Но серые мышки не должны обольщаться на свой счет.

– Ты сейчас о ком? – спросила я, приподнимая брови.

– О тебе, – процедила Лиза. – Не приближайся к Климу, и у тебя не будет проблем.

– А можно я к нему стану приближаться, – жалобно взмолилась Симка, сцепив руки перед собой. – Шелаев мне очень понравился, он… м-м-м… возбудительный. Думаю, ты и сама это знаешь, а то бы не боялась так, что Клим тебя скоро бросит.

– Тебя не спрашивают!

Я бы очень хотела иметь уверенность и колкость Симки, но это был не тот случай… Мгновенно почувствовав глубокую ноющую боль в душе, я мысленно понеслась в ресторан: Клим вкусно пах, терся щекой о мою щеку, прижимал меня к себе, улыбался… А потом его пригласила я…

Его квартира, первый поцелуй и мой ответ на него, двуспальная кровать, часы, бретелька лифчика опускается с плеча… Я чуть не обхватила себя руками, чуть не оттолкнула Лизу и не понеслась прочь!

– Но ты же разрешила мне поприсутствовать, – ехидно ответила Симка и широко улыбнулась. Видя мое смятение, она отчаянно старалась переключить внимание на себя, давала мне передышку.

– Не думаю, что я нуждаюсь в твоем совете, – произнесла я вроде спокойно. – С кем хочу, с тем и танцую.

– Женщины делятся на две категории, – Лиза усмехнулась. – Одни вечно скачут вокруг мужчин, а другие позволяют мужчинам скакать вокруг них. Клим мой, заруби это на носу. Хватит виснуть на нем, ты не можешь быть ему интересна, потому что ничего из себя не представляешь. Просто громкая фамилия – Ланье, и все.

Лиза презрительно скривила губы, развернулась и застучала десятисантиметровыми каблуками, направляясь к лестнице.

– Ревнует, – с явным удовлетворением подвела итог Симка и счастливо вздохнула. – Нет между ними ничего, вот точно говорю. Счастьем она не светится, да и не сравнить, как Шелаев смотрит на тебя и как на нее.

– А как он на меня смотрит? – В ушах прогремела барабанная дробь.

– Хорошо и… загадочно, – Симка утвердительно кивнула.

– Я тебе не все рассказала…

Подойдя к окну, теперь я села на подоконник и погрузилась в глубокую задумчивость. Лиза действительно не светилась счастьем, но, возможно, таким людям и не дано светиться, это не значит, что они не могут испытывать определенные… чувства…

– Слушаю тебя внимательно, – Симка подошла ко мне и села рядом. – Честно говоря, я сейчас волнуюсь, боюсь услышать что-нибудь ужасное.

Качнув ногами, посмотрев сначала направо, а затем налево, я тихо произнесла:

– После того как Эдита Павловна меня ударила, я решила ей отомстить и поехала к Климу домой…

Симка медленно повернула голову и замерла, впитывая каждое слово. Очень тихо и кратко я рассказала ей всю правду, несколько подтерев из истории свои невероятные и необъяснимые впечатления, а также то, что у меня не получается забыть те прикосновения и тело иногда предательски зовет их…

– Он не любит ее, понимаешь? Вообще не любит, – выдохнула Симка, как только я замолчала. – Даже если Шелаев не прочь позлить твою бабушку, он ни за что не станет рисковать ради этого отношениями с любимой женщиной! Ты была бы ему просто не нужна и не интересна. Я вот только в такую любовь и верю!

– Может, у него другая любовь, – возразила я.

– Какая?

– Ну, удобная, практичная…

– Ты в такую веришь?

– Вообще-то нет.

– У меня голова кругом, – честно призналась Симка и спросила осторожно: – Ты жалеешь о том, что поехала к Шелаеву домой? Если бы сейчас можно было все исправить, ты бы поступила так?

Вопросы зависли в воздухе. Дрожа и звеня, они висели несколько секунд, а потом двинулись ко мне, прошли сквозь кожу и устремились в самое сердце. Вопросы были катастрофические, но я это поняла не сразу, а только тогда, когда первое «Нет!», вспыхнув, рассыпалось в пыль.

– Я бы не поехала, – ответила я и закрыла лицо руками. – Я бы не поехала, – повторила я, ощущая во всем теле немыслимую, удушающую тоску. Разум еще сопротивлялся, он закрывал двери и окна, зашторивал их, размахивал руками, отрицал и отгораживался стеной, но душа горела и требовала признания: «Мне бесконечно плохо. И нет покоя. Потому что тогда было слишком хорошо…»

– Конец света, – сказала Симка, и я с ней согласилась.

* * *

Вернувшись в квартиру Марии Ильиничны, отвоевав право на выгул пуделей и выполнив эту миссию достойно, я устроилась на кровати с мобильным телефоном и набрала номер Нины Филипповны. «Я ушла из дома Ланье, но вы не волнуйтесь, ничего страшного не случилось, я тоже решила стать самостоятельной». Приблизительно такую речь я произнесла спокойно и даже оптимистично. Тетя сказала, что не удивлена, и сразу предложила помощь. Она спросила, пью ли я таблетки, пришлось честно ответить, что нет, на что Нина Филипповна тяжело вздохнула и пообещала пожаловаться мужу. Я улыбнулась, представляя, как Лев Александрович громоподобно ругает меня и грозит приехать с проверкой.

От помощи я отказалась, но пообещала: если мне хоть что-нибудь понадобится, я непременно сообщу об этом. Потом я поведала о мировой Симкиной прабабушке и о Матвееве. А также о звонке Эдиты Павловны.

– Как жаль, как бесконечно жаль, – произнесла Нина Филипповна, – все могло быть иначе, но мама, боюсь, никогда уже этого не поймет. Из-за чего она вышла из себя?

– Я согласилась на танец с Шелаевым, – ответила я.

– У Клима с Матвеевым много общего, не зря они дружны, – скорее себе, чем мне, сказала Нина Филипповна.

– А что же между ними общего?

– Они настоящие мужчины, и, пожалуй, этим все сказано.

После разговора с тетей я еще долго повторяла ее последнюю фразу, было странно, что Нина Филипповна такого высокого мнения о Климе. То есть он, конечно, мужчина, и… безусловно настоящий. Нет, не то… Его нельзя, категорически нельзя сравнивать с Матвеевым, они разные!

Но мне всегда казалась удивительной их дружба. Разве Максим стал бы дружить с недостойным человеком? Невозможно представить такое. Значит…

Взяв в руки мобильный телефон, открыв контакты, отыскав имя «Клим», я долго сидела и смотрела на номер, просто так.

Наверное, ему неважно то, что случилось между нами, ему все равно, как я живу теперь, он сейчас с Акимовой, и, похоже, эта мука для меня никогда не закончится.

Звонок Леры вывел меня из пограничного состояния между жизнью и смертью, вздрогнув, посмотрев на экран телефона, я возвела глаза к потолку и попросила об избавлении, но, к сожалению, не было силы, способной остановить мою двоюродную сестру.

– Ты правда ушла из дома? – изумленно спросила она, как только я ответила на вызов.

– Ты же наверняка подслушала, так зачем спрашиваешь?

– Бабушка разговаривала с мамой и сказала, что ты оставила записку.

– Да, я ушла, скорее всего, мы больше не увидимся. Пока, – я сделала попытку закончить «дружественную беседу», но это не получилось.

– Подожди! Ты планируешь вернуться в деревню? Совсем ненормальная? Опять собираешься доить коров? – Голос Леры был переполнен изумлением. – Я, конечно, много дурочек видела, но такой, как ты, больше нет.

– Я остаюсь в Москве, – нарочно легко ответила я. – Собираюсь работать и учиться.

– А где ты сейчас живешь?..

– Неважно.

Некоторое время Лера молчала, а потом буквально взвилась, у меня зазвенело в ухе от ее крика:

– Ты не проживешь без бабушки и дня! Ты должна вернуться, если не хочешь, чтобы твоя жизнь превратилась в кошмар!

Невероятно, но Лера завидовала даже моей свободе, и, возможно, ее беспокоило, что я стану счастливой вдали от дома Ланье, а с этим смириться совершенно невозможно.

– Не волнуйся, я справлюсь.

– Бабушка говорит, что скоро ты сама прибежишь обратно, она называет тебя самонадеянной, своевольной и неблагодарной. Ведь одно дело устраивать показательные выступления и совсем другое – очутиться на улице, просить милостыню и еле сводить концы с концами. Как там тебе живется, Анастаси-и-и-я? – насмешливо пропела Лера.

– Спасибо, все в порядке, завтра выхожу на работу. Извини, мне некогда, я сейчас иду в ресторан… Пока, – прервав разговор, я улыбнулась и принялась сверлить взглядом мобильник, я не сомневалась, после таких заявлений на Леру обрушится огромная волна любопытства. И не ошиблась, мой номер она набрала еще три раза, а затем прислала эсэмэску: «Все равно прибежишь к бабушке как миленькая! Кем ты будешь работать и где??» Но я отвечать не стала – меня ждала Симка.

* * *

По дороге в «Берег» я пыталась хладнокровно проанализировать свои отношения с Шелаевым. Мне казалось, если разложить последний год по полочкам, то появится ясность, которая и поможет объяснить мое состояние. Есть же объяснение нервозности, волнению, отчаянию, тоске?..

Я никогда не относилась к Климу положительно, он никогда не общался со мной серьезно.

Я не испытывала к нему даже капли влечения, он рассматривал меня исключительно как средство для мести и ни в чем себе не отказывал (в смысле, у него было много женщин, во всяком случае, так говорила Лера).

Я не стремилась к нашим встречам, Клим иногда нарочно возникал поблизости, но только с целью посмеяться надо мной.

Я поехала к нему, потому что тоже хотела отомстить, а еще, наверное, потому, что испытывала острую потребность в каком-нибудь кошмаре… Поехала, чтобы забыть случившееся в доме Ланье и переключиться на другую катастрофу… Худшую. Да, рассудок мой был в тот момент явно воспален и опух, отрицать это глупо.

Дальше хладнокровие дало сбой, но я все же дотянула главную мысль до конца: между нами ничего нет, совершенно неважно, что думает Клим обо мне, он сам по себе, а я сама по себе. И если мы все же когда-нибудь встретимся, самое лучшее – вести себя как всегда, словно ничего не произошло, словно он не обнимал меня и не целовал, словно я не отвечала и не желала большего…

Распахнув дверь ресторана «Берег» я закрыла глаза и дала возможность музыке, несущейся громким бешеным ритмом по залу, проникнуть в голову и заполнить мозг (бесполезно раскладывать по полочкам то, что хоть как-то связано с Шелаевым). Почувствовав неимоверное облегчение, я устремилась к Симке, устроившейся на диване в углу и уже попивающей какой-то коктейль.

– Давай что-нибудь заказывай, – предложила она и добавила: – Надеюсь, Акимова здесь не появится, сегодня в нашей жизни ее было слишком много.

– Я возьму только кофе, нет аппетита.

– У меня тоже его нет, и я пью коктейль, – Симка, оглядевшись, кивнула на барную стойку. – Половина наших здесь.

Через полчаса я несколько размякла и принялась думать о хорошем: о предстоящей работе, о столь долгожданной самостоятельности, о ребенке Нины Филипповны, о том, что теперь могу беспрепятственно встречаться с тетей и общаться с ней столько, сколько захочу. И больше никто не станет спрашивать, где я была.

– Я, пожалуй, пойду потанцую. Ты не хочешь? – спросила Симка, пристраивая сумку поудобнее рядом с диванными подушками.

– Пока нет, может, позже.

– Завтра ты начнешь работать у Матвеева. Здорово. Интересно, что скажет твоя бабушка, когда узнает?

– Не представляю. – Я посмотрела на Симку и повторила: – Не представляю.

– Внучка Эдиты Павловны Ланье за прилавком. Новость года!

– Лера точно упадет в обморок, – с улыбкой ответила я, и в этом не было никаких сомнений.

Симка, поднявшись, направилась к барной стойке, но на полпути остановилась, обернулась, посмотрела на меня, помедлила и зашагала обратно. В ней явно произошли перемены: походка потеряла легкость, левой рукой она схватилась за правый локоть, уголки губ опустились, глаза потухли. За короткий промежуток времени она стала совсем другой – напряженной и, пожалуй, расстроенной. За годы нашей дружбы я видела Симку разной: и веселой, и грустной, и сердитой, и даже гневной, но такой… Такой я ее видела впервые. Будто из подруги ушла весна, которая всегда наполняла каждую клеточку тела. Я нахмурилась и отложила папку меню в сторону, беспокойство подкатило к горлу, даже сердце стало стучать чаще. Что случилось?

Симка села на свое место, нервно побарабанила пальцами по столу и произнесла:

– Я хочу тебе кое-что рассказать. Только, пожалуйста, не задавай вопросов, вообще ничего не говори. Потом как-нибудь… Обещай.

– Обещаю.

Глядя на Симку, я не могла ожидать хорошей новости. Подруга часто моргала, будто в глаза ей попали противные песчинки, губы побелели, пальцы сжались. Я чуть не вскрикнула: «Немедленно говори!» – чтобы узнать правду и пожалеть, успокоить… Еще несколько минут назад она была совсем другой… Это же моя Симка, что с ней?!

– Я его люблю, – сказала она, и из глаз хлынули слезы. – Я его очень сильно люблю. Борюсь с собой каждый день, стараюсь улыбаться и веселиться как обычно, но я его люблю, и это не проходит… Уже давно… наверное, с первой встречи… тогда… на вашем балу… Как-то по нарастающей получилось. – Симка вытерла ладонью слезы и всхлипнула. – Я все твердила себе, что глупости, ерунда, и я вообще никогда никого не полюблю, не может со мной такое произойти, я другая… неправильная! У всех кругом чувства, свидания, а мне не надо… Но я запоминаю каждое его слово, чем дальше, тем труднее с ним разговаривать, хотя, может, мы с ним и не увидимся больше… Как жить, если мы с ним больше не увидимся? – Губы Симки задрожали, она посмотрела мне в глаза. – Я люблю Матвеева, но кто я и кто он! Разве у меня есть хотя бы один шанс? Пусть маленький… Что мне сделать?.. Как немного приблизиться к нему?.. Вдруг у него есть женщина? У него наверняка она есть… Где взять этот маленький шанс? Где? Если я с ним заговариваю, то он отвечает коротко и сдержанно, я для него безликая или обыкновенная… Так трудно прятаться за шутки и смех. Но если не прятаться, тогда еще хуже…

Симка взяла бумажную салфетку, вытерла слезы, высморкалась и опять всхлипнула. Кровь постепенно возвращалась к ее лицу – щеки порозовели.

Было такое ощущение, точно на меня рухнула бетонная плита, я лежала под ее тяжестью, приплюснутая к земле, и делала слабые, почти безжизненные попытки подняться. Симке не стоило просить меня не мучить ее вопросами – я потеряла дар речи и способность здраво соображать. Как же я не заметила? Как не догадалась? Не поняла? Почему не сделала хоть что-то для Симки?! Я представила ее тихие страдания, шумно вздохнула, взяла со стола коктейль и выпила его почти разом. Во рту остался вкус клубники, мяты и рома. Я посчитала себя виноватой, потому что за своими проблемами проглядела Симкину, не оказалась рядом в нужный момент!

Моя подруга любит Матвеева…

Теперь я понимала масштабы бедствия, и они были огромны… На своем жизненном опыте я уже убедилась, что любовь всегда балансирует над пропастью – идешь по ниточке, по ниточке… Дует ветер, мешает, ждет падения…

– Все, я успокоилась, – произнесла Симка, слабо улыбнулась и тоже шумно вздохнула. – Ну ладно, разрешаю тебе сказать что-нибудь… Я все равно счастлива, вот не знаю, как это объяснить…

– Я сейчас тоже счастлива и несчастлива за тебя. И так рада, что ты полюбила хорошего, даже замечательного человека! Уверена, он никогда не совершал подлостей и его слову можно верить.

– Он гораздо старше меня.

– Ну и что!

– Для меня это не имеет значения, абсолютно. Я за последнее время пересмотрела все свои взгляды и принципы… Раньше, если бы ты мне сказала, что полюбила мужчину, который тебя на двадцать лет старше, я бы бросилась тебя спасать! А сейчас… Я бы многое отдала, чтобы… Максим, – Симка споткнулась на имени Матвеева, – обратил на меня внимание.

– Ты совершенно неправильно сказала: «Кто я и кто он?» Ты самая лучшая, понимаешь? Самая лучшая. И очень красивая. Я без тебя бы давно превратилась в сухую верблюжью колючку.

– Помнишь, как он приехал за нами к университету?

– Конечно.

– И как отвез меня домой… Я, пожалуй, пойду потанцую, а то сейчас совсем расклеюсь и превращусь в серую лужицу. – Симка встала. – А можно, я к тебе на работу буду приходить? Вдруг я Матвеева там увижу.

– Чего ты спрашиваешь. Само собой! – Я все же сжала ее руку, пытаясь передать хотя бы немного поддержки и участия.

Симка пошла к танцующим, а я подперла щеку кулаком и стала смотреть ей вслед. Во мне еще дрожало ее признание, не хотелось шевелиться, и невозможно было думать о чем-то другом. Матвеев не из тех мужчин, которым нравятся восемнадцатилетние девушки… ну, почти девятнадцатилетние… Он неоднократно это подчеркивал, и Кора говорила про его любовниц, что… Я принялась нервно кусать губы, пытаясь вспомнить дословно фразы Коры. Кофе я еще не заказала, поэтому с тоской посмотрела на пустой коктейльный бокал. Есть у Симки шанс или нет? «Красавец. Никто не станет с этим спорить. Говорят, он разборчив и не волочится за каждой смазливой девчонкой моложе двадцати пяти лет. Хотя любовниц у него было предостаточно», – именно это сказала о Максиме Кора на вечеринке рекламной компании «Браво-Бис».

Матвеев и не знает, что Симка его любит. Так сильно любит…

* * *

Музыка звучала в основном быстрая, и каждая новая композиция встречалась бурными возгласами студентов. Мне и самой захотелось влиться в толпу танцующих и отвлечься, но я продолжала сидеть за столиком в одиночестве. Несколько раз рука тянулась к мобильному телефону, я бездумно просматривала список контактов, доходила до Шелаева и двигалась дальше. Признание Симки теплилось во мне, задевая собственные терзания и волнения. Я понимала, что никогда не забуду ночь с Климом, а еще предстояло вести себя непринужденно при встрече с ним… Если она когда-либо произойдет… И как это делать, когда перед глазами постоянная картина: Шелаев расстегивает манжеты своей рубашки, кладет часы на тумбочку…

«– Зачем вы сняли часы?

– Они не должны прикасаться к твоей коже. Видишь, я ревную тебя даже к часам… Чтобы случайно не задеть, не поцарапать тебя».

– Не хочу его видеть. Никогда, – тихо, но твердо произнесла я, испытывая острое желание расплакаться. В душе происходили непонятные изменения, и это тревожило меня и добавляло непокоя, будто я медленно двигалась к какой-то черте, перешагнув которую…

Мысль оборвалась, я почувствовала на себе пристальный взгляд – обжигающий и нерушимый… На меня опять кто-то смотрел… И не просто так…

Медленно повернув голову в сторону вип-комнаты, а именно там в прошлый раз стоял мужчина, наблюдавший за мной, я сразу увидела рослого плечистого незнакомца… Того самого! Только теперь на нем были джинсы и светлый свитер. Мужчина стоял неподвижно, точно монумент, и открыто, не прячась, глядел на меня. Полутьма и разноцветные переливы колонн опять мешали рассмотреть черты его лица.

«Нужно отвернуться, и он исчезнет, как в прошлый раз».

Я отвернулась, досчитала до десяти, вновь посмотрела на вип-комнату.

Мужчина и не думал исчезать, он продолжал наблюдать за мной.

Кто же он и что ему нужно?

Я вновь отвернулась, опять досчитала до десяти и, догадываясь, что он видит мои действия, посмотрела в его сторону.

Нет, незнакомец больше не стоял рядом с тяжелой бархатной шторой, он… шел ко мне. Уже получалось разглядеть его лицо, одежду, фигуру… Мне сразу бросилась в глаза сдержанная улыбка, от которой защемило сердце. Без сомнения, я знала этого человека…

Глава 13

Я удивлена. Нет… Шокирована!

По коже побежали мурашки – мелкие и холодные, я подалась назад и припечаталась к спинке дивана. На миг стало страшно, но этот страх казался нелепым и даже глупым, он объяснялся шоком, а не предчувствием какой-либо беды. Нет, ко мне не приближался матерый враг, желающий стереть с лица земли Анастасию Ланье, мужчина не был пьян и не преследовал цели познакомиться с первой попавшейся девушкой – иное вело его вперед… Прошлое! Челка падала на глаза как много лет назад, сильные плечи мгновенно отгородили от меня чуть ли не половину зала, рука легла на решетчатую перегородку и замерла. Мужчина чуть наклонил голову и просто сказал:

– Привет.

Мои губы дрогнули, наверное, улыбка получилась нервной, я зажмурилась, потом открыла глаза и вцепилась в бархатную ткань подушки. Передо мной стоял Славка Шумейко, еще в школе получивший прозвище Шаман, «убивец», как его называла тетя Тома. Он дружил с Вадькой Авдониным по прозвищу Доня, они оба наводили страх на всю деревню и мутузили меня при первой же возможности. Ситуация изменилась, лишь когда я подросла и Славка воспылал ко мне юношеской влюбленностью. «Господи, да у Настьки моей даже задницы нет, чтобы вертеть! Грудь, как две пуговицы после утюга! Да за что ж нам напасть такая!» – причитала тетя Тома и грозила мне кулаком, мол, только попробуй приблизиться к нему. Но мое сердце было занято Павлом, я не представляла себе жизни без него и была то счастлива, то несчастна в зависимости от встреч и разлук.

– Это ты?

– Как видишь.

Славка здорово изменился, пожалуй, ростом и мощью он теперь походил на Бриля, только плечи шире. О, каким же огромным он стал! Загорелая кожа, некоторая неуклюжесть в движениях (наверное, ему везде приходится втискиваться или пристраиваться), ручищи, кулачищи, глазищи…

– Откуда… То есть…

– Надеюсь, мое появление можно назвать эффектным. – Он сел рядом и прищурился.

– Славка!

Наконец-то стресс пошел на спад, меня захлестнуло радостью, будто я свернула с дороги на наше деревенское поле и побежала по пшеничным волнам, раскинув руки, прямо к солнцу! Детство окружило меня со всех сторон, я уловила в воздухе знакомый аромат полевых цветов, запах костра, и в ушах раздался утренний петушиный крик. Я испытала острую потребность обнять эти ускользающие воспоминания и прижать к себе. «Чокнутая, – сказала бы Лера, прочитав мои мысли и покрутила бы пальцем у виска. – А коровьи лепешки тебя не манят?» Но меня в эту минуту манило все!

– Да я это, я. – Славка несколько смутился и отодвинул пустой бокал в сторону. – Давай, заваливай меня вопросами, должен же я получить удовольствие.

– Ты откуда взялся?

– Оттуда же, откуда и ты. – Славка засмеялся громко и искренне. – Еще в тот раз хотел к тебе подойти, но не решился.

– Господи, как же тесен мир! – выдохнула я, продолжая не верить собственным глазам.

– Угу, особенно если искать тебя…

– Ты меня искал?

– Да, но сначала…

– Пожалуйста, пожалуйста, расскажи все по порядку. – Я схватила Славку за руку и заглянула ему в глаза. – С того самого момента, как мы расстались около забора. Помнишь?

– Да уж, много воды с тех пор утекло. О том, что ты уехала с неизвестной женщиной на роскошной машине, я узнал от Дони. Уже не помню, кто сообщил ему. Дня два я еще надеялся на твое возвращение, а потом отправился к твоей тетке…

Тетя Тома сообщила Славке, что я отправилась к родственникам в Москву, где меня быстро научат послушанию и объяснят, что старших нужно уважать. Ни адреса, ни номера телефона она якобы не знала, говорила только: «Богатеи чертовы, чтоб подавились своими деньгами, чтоб поперхнулись ими и до гробовой доски кашляли!» Славка никак не мог понять, как такое случилось, каждая собака в деревне знала, что я беспросветная сирота. И к тому же весьма бедная, никому не нужная. Лилька рыдала в три ручья, подозревая тетю Тому в том, что та меня укокошила, а женщина на красивой машине – обыкновенные сплетни.

– Но потом Лилька получила от тебя письмо с обратным адресом, и стало как-то веселее. – Славка заказал нам кофе и продолжил: – Только на ее письма ты не отвечала…

– Я не знала, что они приходят, их перехватывала бабушка.

– Великая Эдита Павловна Ланье? – усмехнулся Славка.

– Откуда тебе известно, как ее зовут? Ах да, адрес!

– Да я бы и без адреса тебя нашел, фамилия Ланье весьма знаменита.

– Да уж. – Я вжала голову в плечи.

– Через год неподалеку от нашей деревни стали строить коттеджный поселок, я хотел вырваться на свободу, найти тебя, а для этого нужны были деньги…

Славка прибился к строителям и первое время таскал кирпичи, потом ему доверили работу посложнее. Он стал с бригадой переезжать с места на место, пока не оказался в Москве – именно здесь располагался офис строительной компании.

– Понятия не имею, чем я им приглянулся, а только усадили меня в кресло и завалили неподъемной работой. Образования у меня – ноль, интуиция сплошная… И еще, пожалуй, ответственность… Понятия не имею, откуда она взялась. Обложился я учебниками, внес парочку предложений из нашего деревенского опыта, с грехом пополам поступил в институт на вечернее отделение. Сто раз пожалел, что раньше тратил время на дурь всякую, – конечно, учиться надо было, мозги напрягать. Вот теперь и учусь с опозданием.

Славка отыскал дом Ланье без проблем, но когда увидел меня… Да, я стала другой, на мне уже не было выцветших треников с отвисшими коленками и драных ботинок или сарафана со штопкой и наспех пришитыми пестрыми воланами по подолу (чтобы еще годик поносить). Я тоже вытянулась, мои волосы и лицо были в порядке – наследница Ланье, что тут еще скажешь. Славка не окликнул, не подошел.

– Я подумал, зачем влезать в твою жизнь, у тебя все нормально, и слава богу. – Он достал сигарету из пачки и спросил: – Можно закурить?

Лишний раз я боялась пошевелиться, так на меня действовал наш разговор. Мы выросли, но, глядя на смятение Славки, я догадывалась, что в его душе еще остались чувства ко мне. Или он просто испытывал неловкость от встречи… Непросто же начать разговаривать после стольких лет разлуки.

– Да, я так подумал, но вычеркнуть тебя из жизни все равно не мог. – Славка щелкнул зажигалкой, закурил и небрежно отправил ее на стол. Притянул пепельницу и выдохнул дым в сторону. – У меня в Москве, кроме тебя, не было никаких близких или знакомых… Прости, но я иногда смотрел на тебя издалека. Невероятно, как ты изменилась, впрочем, и прежняя ты мне очень нравилась. – Улыбка Славки стала шкодливой и мальчишеской.

– А как поживает Лилька? – быстро спросила я, желая перепрыгнуть на другую тему и узнать хоть что-нибудь о подруге. Неловкость подкралась и ко мне, голова пошла кругом, а тут еще я увидела Симку, которая делала знаки в сторону Славки, означающие: «Кто он? Не волнуйся, я не стану тебе мешать…»

– Хорошо, вышла замуж за Доню, ждут ребенка.

– Что?!! – наверное, мои глаза вылезли из орбит, потому что Славка вновь громко захохотал.

– Да там такая любовь! Лилькина родня чуть с ума не сошла. Мешали им, запрещали, ругались, только что избы друг другу не пожгли. А наши голубки восемнадцати лет дождались, заявление тайно подали, поженились и поставили всех перед фактом.

– Родня смирилась?

– А куда ж они денутся. – Славка пожал плечами и затушил сигарету. – Теперь имя ребенку придумывают, тоже войной друг на друга идут. Лилькины хотят необыкновенное, а мать с отцом Дони – попроще. Там еще предыдущее поколение подключилось, так что все девять месяцев пройдут в боях и осаде.

Я неотрывно смотрела на Славку, ловила каждое его слово и боролась с острым желанием вновь вцепиться в него. Убрав челку со лба, помолчав немного, он спросил будто невзначай, но его голос натянулся и зазвенел как тетива:

– А ты как поживаешь? Замуж еще не собралась?

С одной стороны, я поживала плохо (Клим, Эдита Павловна…), с другой – замечательно (Симка, Матвеев, Мария Ильинична, свобода…), поэтому я ответила коротко:

– Я ушла из дома Ланье и теперь живу сама по себе.

– Правда?

– Да, не сошлись характерами. – Я скривилась и вильнула в сторону: – Как ты здесь оказался?

– Проследил за тобой как-то от университета, а потом стал заходить сюда. Ты еще раз появилась… И вот теперь. Ну я и…

– Понятно, – я медленно кивнула. – А про Тамару Яковлевну что-нибудь знаешь?

– Твоя тетя…

– Вообще-то она мне не тетя, но это неважно, потом объясню.

– Как все запутано, впрочем, чему удивляться, кто бы мне тогда сказал, кем ты станешь, я бы не поверил. Тамара Яковлевна два года назад помешалась на жадности, и к этому еще добавилась мания преследования. – Славка покачал головой. – Кому ее барахло нужно-то? Продала она дом и уехала в неизвестном направлении. Ее Колька до станции вез, рассказывал потом, что всю дорогу Тамара Яковлевна материлась и приговаривала: «Не получите вы мои денежки, не получите».

– Н-да-а, – протянула я. Тетя Тома всегда была прижимистой и суеверной, но, видимо, к старости эти недуги стали расти и крепнуть. Она держала в сундуках новые красивые вещи, купленные на деньги Эдиты Павловны, и боялась выйти в них на улицу.

– Извини, мне нужно ехать – деловая встреча в девять часов. – Славка вздохнул. – Может, мы обменяемся телефонами и… как-нибудь увидимся?

Мне стало так жаль! Я не была готова отпустить его, я бы еще проговорила часа два или три! Почему время бежит быстрее, когда хорошо, и ползет черепахой, когда плохо? Где справедливость?

У Славки теперь деловые встречи, а раньше он сидел на скамейке с Доней и щелкал семечки, косо поглядывая на меня. Все же жизнь удивительна…

– Давай, – согласилась я, и мы обменялись телефонами.

Расплатившись, Славка ушел. Я видела, как он вернулся в вип-комнату за курткой, прошагал по залу, обернулся и махнул мне рукой. Я ответно махнула. Значит, он давно был поблизости… Дежурил около университета… Славка, Славка…

– Это кто? – Симка вернулась за наш столик, села и посмотрела на меня как следователь на подозреваемого. – Ты с ним разговаривала, словно вы сто лет знакомы, и танцевать что-то не пошли.

Глаза Симки уже не были красными, она успокоилась и смотрела на меня с любопытством.

– Шаман, – честно ответила я.

Симка вытрясла из меня душу, и ресторан мы покидали совершенно уставшие, будто три часа таскали мешки с камнями, – день выдался не из легких…

* * *

Утром пудели вели себя идеально, они не тянули меня в разные стороны, не считали нужным и важным облаять всех проходящих мимо собак, не подбирали хлам с земли и не стремились принять грязевые ванны. Мысли о предстоящей работе и Славке вытеснили из головы болезненные темы (частично), я еле вытерпела математику и английский – постоянно поглядывала на часы и представляла, как начну обучаться совсем другому: продаже ювелирных изделий. Благодаря занятиям с Федором Сергеевичем Кожемякиным я не испытывала страха перед камнями, ожерельями, кольцами и серьгами, я привыкла к их сиянию, как привыкают к шкафу или дивану.

Моя работа была связана с Матвеевым, поэтому я не могла слишком часто обсуждать ее с Симкой. Теперь не могла. Его имя или фамилия застревали в горле, и приходилось молчать.

– Позвони, когда появится такая возможность, – попросила она. – Я уверена, у тебя все получится.

Однажды я была в главном салоне Матвеева, именно там я впервые увидела кольцо-цветок. Здание коричневого цвета, узкое и длинное, отделанное коричневой и золотой плиткой, вход обрамляют две колонны, окна огромные, сияющие и манящие. Бабушка, устраивая мне экскурсию по бизнесу Матвеева, желала подчеркнуть тот факт, что Ювелирный дом Ланье гораздо величественнее, богаче и значимее. Да, это было так, но такое сравнение не заставило меня надеть на голову корону. В салоне Матвеева и тогда, и сейчас я ощущала свободу и умиротворение, мне нравились прозрачные светящиеся этажерки, тянущиеся к потолку, зеркальные стойки, бархатные подушечки фирменных цветов (коричневые, зеленые и золотые) и сами украшения. Они были более современные в отличие от украшений Эдиты Павловны, в них присутствовали легкость и полет.

Матвеев встретил меня у входа и лично познакомил с управляющим и администратором, я тут же получила почетное звание ученик и была приставлена к сдержанной женщине лет сорока пяти, Марине, проработавшей у Максима около пятнадцати лет.

– Отдаю тебя в хорошие руки, – сказал он, – если что-либо понадобится, обязательно звони. И еще… Я бы хотел приехать к тебе сегодня вечером, у меня есть подарок. Хозяйка квартиры не будет против, если я поднимусь?

– Я спрошу ее, – ответила я, гадая, о каком подарке речь и почему все несколько… м-м… таинственно.

– Договорились.

Матвеев уехал, а я начала свой первый рабочий день, телефон пришлось оставить в своем шкафчике – выходить в зал с мобильником было строго запрещено. Я чувствовала себя довольно уверенно и с интересом впитывала вводную часть (знакомство с украшениями). Марина похвалила меня три раза, ее даже удивили мои познания, правда, потом она сказала: «Впрочем, это вполне объяснимо». Конечно, моя причастность к дому Ланье ни для кого не была секретом, но я подозревала, что все ломают голову: почему я здесь и какие интересы ко мне у Матвеева.

Домой меня отпустили в восемь. «Пусть информация уляжется», – произнесла Марина и впервые за вечер улыбнулась, я вздохнула с облегчением.

Собираясь домой, я взяла мобильник и увидела два вызова: звонили Эдита Павловна и Лера. Опыт подсказывал, что бабушка собирается потребовать моего возвращения, а сестра опять что-то подслушала… Я набрала Симку и кратко поведала ей о своих подвигах.

– Здорово, может, мне тоже к тебе присоседиться? Будем вдвоем делать людей счастливыми. Рубины, гранаты, жемчуг – подходи, налетай! – весело пропела она, потом спросила: – А как Матвеев?

– Хорошо… – начала я. – Сегодня приедет ко мне в гости, если Мария Ильинична разрешит. Сказал, что у него есть подарок. Наверное, поздравит с первым рабочим днем.

– Конечно, бабушка разрешит, уверена, ей даже будет любопытно, – ответила Симка и замолчала.

Я представляла ее состояние: когда хочется и одновременно не хочется говорить о человеке, которого любишь, когда надеешься и теряешь веру, когда и хорошо, и плохо и нет конца и края этим болезненным перепадам.

– Симка… – тихо произнесла я.

– Ничего… – ответила она.

– По-разному же бывает…

– Ну да…

«Я должна помочь Симке – обязательно!»

Когда я пришла, Мария Ильинична, уютно устроившись в кресле, вытянув ноги и водрузив их на табуретку, смотрела телевизор. На экране велись раскопки: из песка торчали неровные стены и отдельные камни, бородатый мужчина с обветренным лицом рассказывал об удивительных письменах, разобраться в которых пока ни у кого не получалось.

– Настюш, сделай-ка бутерброды, совсем я оголодала с этим телевизором. Поясница болит, завтра дождь будет.

Сделав бутерброды с ветчиной и сыром, намыв и порезав огурцов и помидоров, я отнесла две щедрые тарелки Марии Ильиничне.

– А можно ко мне ненадолго гость придет? – спросила я, присаживаясь рядом.

– Мужчина?

– Да.

– Ах, молодость, молодость… – многозначительно улыбнулась Мария Ильинична, подхватила бутерброд и торопливо ответила: – Пусть приходит, посмотрим на этого красавчика.

Говорить, что «этот красавчик» не является моим сердечным другом, не имело смысла – Мария Ильинична ни за что бы не поверила.

* * *

Матвеев приехал к половине десятого, сначала он внес в квартиру нечто плоское, объемное и тяжелое, упакованное в обыкновенную серую бумагу, затем спустился к машине и вернулся с букетом бордовых роз и большущим тортом. Белая коробка, обвязанная алой лентой, притягивала взгляд и вызывала слюноотделение.

Представившись, Матвеев протянул торт и цветы Марии Ильиничне, чем покорил ее раз и навсегда.

– Это вам.

– Спасибо, – выдохнула Мария Ильинична, сраженная внешним видом и галантностью Максима. – О! – произнесла она, взглянув на него внимательнее, приподняла одну бровь (наверное, сие означало наивысшую оценку) и посмотрела на меня.

«Если бы вы знали, Мария Ильинична, кто любит этого хорошего человека…» – подумала я, сдерживая многострадальный стон.

Матвеев принес подарок в мою комнату, отказался от чая, сел на стул и в первую очередь попросил отчета о работе. Больше всего его интересовали мои чувства и ощущения, а уж потом, сколько времени я провела в зале, что успела изучить и так далее. Он внимательно следил за мной, ловил каждое слово, интонацию, его лицо то хмурилось, то разглаживалось, и через десять минут у меня появилось стойкое ощущение – я сдаю экзамен, название которому пока не придумали.

Взгляд постоянно тянулся к подарку, меня очень интересовало, что спрятано под несколькими слоями оберточной бумаги и скотчем…

– Мне понадобятся ножницы, – сказал Матвеев, поднимаясь.

– А что там? – спросила я, раздобыв их у Марии Ильиничны.

Он не ответил, наклонился и аккуратно разрезал скотч в нескольких местах, затем отогнул бумагу на углах и стал ее снимать.

Раздался шорох. Упаковка отступила, открыв свету… портрет моей мамы. Портрет, еще совсем недавно висевший в квартире Шелаева.

– Клим попросил передать тебе, – сказал Матвеев и замолчал, давая мне возможность хотя бы немного прийти в себя. – Я посчитал нужным это сделать.

Протянув руку, кончиками пальцев я коснулась тяжелой рамы и встретилась взглядом с мамой. Она смотрела на меня нежно, мягко и будто говорила: «Держись, не нужно плакать…» Я улыбнулась и еле сдержала слезы. Долгое время я боялась думать о том, как мне добраться до портрета, потому что сделать это не было никакой возможности! И вот моя самая заветная мечта осуществилась тогда, когда я совсем не ожидала… Клим отдал портрет, не потребовав ничего взамен.

– Спасибо, – тихо произнесла я.

– Не за что, мое участие минимально.

Матвеев отошел к шкафу и повернулся ко мне лицом.

– Спасибо, – повторила я. – На этом портрете мама… как живая… и мы очень похожи…

– Да, очень.

Мысли путались, и я никак не могла подобрать слова, чтобы объяснить, насколько теперь счастлива.

– Вы не знаете, почему Клим подарил мне портрет?

– Потому что ты покинула дом Ланье и портрету ничего не угрожает.

– Он узнал от вас, что я ушла?..

– Да.

– Его отец любил мою маму – это не секрет, но все же… Климу не нужен портрет, правда? Мне кажется, он его раньше не отдавал вовсе не из-за Эдиты Павловны…

– А назло тебе?

Я кивнула. Мне отчего-то немедленно потребовалось доказательство того, что Клим плохой и не может у него быть ни одного положительного качества. И ко мне он никогда не испытывал добрых чувств, а его поступок это… еще какой-то спланированный ход против меня. Матвеев бы не соврал ни за что, и мне требовался ответ именно от него.

– Ты ошибаешься, Настя. Портрет Климу очень дорог. – Матвеев подошел ко мне ближе. – Не менее, чем тебе.

– Почему?

– Потому что его написал отец Клима незадолго до своей смерти, он очень хорошо рисовал.

В меня ударила молния – прямо с потолка – оранжево-фиолетовая, изломанная и страшная. Схватившись за край стола, я вновь посмотрела на маму и сжала губы. Наверное, они побелели. Клим был прав, когда не отдавал портрет, и он не врал, не дразнил меня, отказывая.

– Пожалуйста, – услышала я свой голос, – передайте Климу спасибо.

– Обязательно.

Матвеев, наклонившись, стал поднимать с пола куски оберточной бумаги, он складывал их на стол неторопливо, и эти движения успокаивали меня. Максим мог рассказать многое, но я не смела задать ни одного вопроса. А между тем мне было важно узнать, что Клим говорил ему, отдавая портрет, о чем спрашивал, когда узнал о моем бегстве из дома Ланье, считает ли он этот поступок слабостью или наоборот?..

Закончив небольшую уборку, Матвеев выпрямился, и я увидела на его шее тонкий кожаный шнурок, а на нем – камешек в форме зуба акулы. Подарок Симки выскочил из ворота джемпера и буквально притянул мой взгляд к себе.

Можно ли в один день получать столько стрессов?

Да еще если они идут один за другим?

Матвеев обещал Симке носить подарок, если та согласится на танец, но это была шутка, обмен фразами для поддержания разговора! Так или нет?

Скорее всего, у меня отвалилась челюсть, потому что Максим проследил за моим взглядом и убрал камень под джемпер. Некоторое время мы стояли и смотрели друг на друга, а потом он сказал:

– Иногда все принципы, правила и запреты катятся к черту, ты согласна со мной, Анастасия?

– Когда-нибудь я напишу на эту тему диссертацию, – ответила я, слабо улыбнувшись.

Матвеев ушел, я просидела минут десять на кровати, а потом потащила пуделей на улицу, хотя они уже гуляли.

Глава 14,

в которой меня просят одуматься

Просыпалась я тяжело и мучительно, обрывки сна вспыхивали в сознании, мешая открыть глаза. Мне снился Клим – в белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, в черных брюках и черных же начищенных ботинках. Звучала медленная музыка, я была где-то рядом и ждала, что вот сейчас, через минуту или две, он подойдет и пригласит меня на танец. А мне нужно отказать, хотя бы один раз в жизни отказать… Но он не подходил и не приглашал, ожидание становилось невыносимым, пилило душу до опилок и стружек, кололо иголочками. А потом появился Славка, я вздохнула с облегчением и улыбнулась ему. Мы закружили по солнечному залу, в ушах раздалось «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три». Только голос принадлежал не Славке, а Климу…

Открыв глаза, я долго таращилась в потолок, затем повернулась набок, положила руки под щеку и принялась смотреть на портрет мамы. Мне было о чем подумать, но когда сработал будильник в мобильном телефоне, я облегченно вздохнула, откинула одеяло, спустила ноги на пол и стала собираться в университет. Думать – очень вредно.

Мы встретились с Симкой на первом этаже около гардероба, я рассказала о портрете и получила в ответ:

– А я не удивлена. Помнишь, я даже говорила, что Шелаев не хочет отдавать тебе портрет из-за Эдиты Павловны. Мне кажется, он не такой человек… Не стал бы Клим шантажировать тебя памятью о маме.

– Ты его видела всего один раз, – возразила я.

– Да, поэтому мое впечатление беспристрастное.

– Ты сейчас похожа на профессора.

– Лиза идет, не оборачивайся. Похоже, движется к нам.

– Она сияет счастьем?

– Нет, сверкает злобой и отчаянием. – Симка лучезарно улыбнулась и невинно пожала плечами, что переводилось как: «А что? Я ни при чем. Она сама такая».

Высокомерно подняв подбородок, Лиза прошла мимо. Обернувшись около зеркала, смерила меня коронным презрительным взглядом, резко отвернулась и направилась к лестнице. Ее движения были плавны, отточены и красивы, но холодом и злостью веяло за версту.

Рассказать Симке про зуб акулы я решила за обедом, однако язык не повернулся, и на то была масса причин. Во-первых, я боялась затронуть эту тему и дать ложную надежду – Матвеев взрослый мужчина, сдержанный, не поддающийся эмоциям, поступающий так, как считает нужным. Во-вторых, ничего не понятно. В-третьих, ничего не понятно два раза. В-четвертых, не могу ли я навредить Симке? В-пятых, к обеду она перестала улыбаться, все время смотрела в окно и сосредоточенно думала. Я догадывалась о ком и хотела, чтобы Симка немного успокоилась и отвлеклась.

В три часа, когда я уже устремлялась в ювелирный салон Матвеева, позвонил Славка. Наконец-то! Я уже и сама собиралась набрать его номер, но… стеснялась. Волнительная неловкость между нами все же существовала, и справиться с ней было не так-то просто. О, какими смелыми становятся люди, когда сердце у них не екает. А если екает? Тогда все гораздо сложнее…

– Как дела?

– Хорошо, бегу на работу. У меня же теперь есть работа! – ответила я, быстро шагая к станции метро.

– Может… встретимся сегодня вечером и поболтаем? – спросил Славка, похоже, я угадала: вопрос ему дался с трудом, наверное, именно поэтому он не стал откладывать его в долгий ящик.

– Давай.

– Я не знаю, что ты любишь. Сладкое, японскую кухню, мясо? – Я почувствовала улыбку Славки и тоже улыбнулась.

– Пусть будет сладкое.

Минут пять мы разговаривали о пустяках, потом распрощались, и я зашла в метро, но сразу уехать не получилось – позвонила Эдита Павловна, чего я никак не ожидала. Мне казалось, что «каникулы» будут длиться долго, должна же я хорошенько оголодать, замерзнуть, признать свои ошибки, подготовить извинения… Однако теперь во мне присутствовала еще большая твердость, я не жалела о побеге и не собиралась возвращаться. Слишком хорошо оказалось на свободе, а удовольствия богатой жизни не имели для меня значения.

– Анастасия, – начала Эдита Павловна сухим скрипучим голосом. – Мне кажется, конфликт затянулся. Да, я повела себя резко и… возможно, в чем-то не права, но это не значит, что ты имеешь право покидать дом и жить где заблагорассудится. Ты поступила недопустимым образом. Хочу напомнить, что Клим Шелаев является врагом нашей семьи и он готов абсолютно на все, лишь бы стены нашего дома пошатнулись. Ты слушаешь меня?

– Да, – ответила я, прислоняясь к автомату с газетами. Бабушка признавала, что она немного не права, – это приравнивалось к землетрясению… Я просто не могла поверить ушам, боялась потерять сознание и упасть!

– Ты должна стать взрослее, разумнее и начать жить интересами семьи. Неужели мне нужно объяснять элементарные вещи? Ты хочешь стать похожей на Леру, быть такой же поверхностной и безответственной? Одумайся, Анастасия, я гораздо лучшего мнения о тебе. Гораздо лучшего. – Эдита Павловна старалась говорить ровно, подчеркивая слова, которые считала значимыми. Она отказалась от резкости, непримиримости и гнева, выстраивала фразы так, чтобы создавалось впечатление, будто она выбирает разумный взгляд на вещи и ждет от меня того же самого. – Не забывай, ссоры случаются в каждом доме, и всякие записки… хлопанье дверьми… Это нелепо. Я даже боюсь спросить, где ты живешь и чем питаешься? Это недопустимо.

– Эдита Павловна, я начала новую жизнь. И она мне нравится. – Выпрямившись, я поймала отдаленный гул подъезжающего поезда и поняла, что в груди уже не печет, не пылает, там – равнодушие. Горело, горело и превратилось в пепел…

– Анастасия! Я требую, чтобы ты немедленно вернулась домой! – четко и громко произнесла бабушка. – Пора прекратить этот балаган!

– Я не вернусь, – ответила я, прервала разговор и торопливо убрала мобильный телефон в сумку.

* * *

После часа инструктажа меня отправили в зал встречать покупателей. В мои обязанности входило гостеприимно произнести: «Добрый день, могу ли я вам чем-нибудь помочь?» – а дальше уже по ситуации: либо проконсультировать, либо отойти в сторону и не мешать, если посетители салона захотят побродить между полок и этажерок самостоятельно. «Главное – не мешать», – сказала Марина, отправляя меня на подвиги.

Я помогла пожилой паре (купили брошь с янтарем), будущим новобрачным (взяли обручальные кольца), молодому мужчине (выбрал кулончик с жемчугом), женщине лет сорока, совершенно не знающей, чего же она хочет (выяснилось – кольцо с горным хрусталем). Я получала удивительное удовольствие, предлагая то одно, то другое, последняя посетительница, уходя, сказала: «В ваших руках, деточка, почему-то камни становятся ярче». Марина одобрительно кивала, поглядывая на меня из-за прилавка. О да, я могу предлагать и продавать превеликое множество украшений! Я отправляю их в дальний путь – к людям! Я радовалась и даже веселилась, но… мимо одной светящейся витрины проходила с трудом. Когда-то на одной из ее полок лежало кольцо-цветок, купленное и подаренное мне Шелаевым… Оно тогда поймало меня в ловушку, заворожило, влюбило в себя. Я еще посмеялась: так вот она какая – власть драгоценностей над человеком. Белые лепестки, черные лепестки и центральный камень… «Нравится?» – спросил Шелаев. «Да», – не стала врать я.

Народ схлынул, в зале царило затишье, и я, не удержавшись, все же подошла к этой витрине и провела пальцем по гладкому краю стекла. Теперь вместо кольца на пухлой подушке лежал браслет с фианитами – не вычурный, без лишних переплетений, весьма аккуратный.

– Нравится? – раздался голос за спиной.

Резко развернувшись, я сразу встретила взгляд Шелаева. Клим стоял в метре от меня – совсем близко, чуть склонив голову набок, со спокойным выражением лица. И стоял так, будто уже давным-давно наблюдал за мной, хотя я около витрины провела совсем мало времени.

– Да, – ответила я, отчего-то не зная, куда деть руки, они словно выросли, превратились в ветки и потеряли чувствительность. Если на свете существует немая радость, то, к своему великому сожалению, я должна была признать, что испытала именно ее. Вопросы «Что сейчас делает Клим?», «Вспоминает обо мне или ему все равно?» мгновенно перестали терзать мозг.

– А я шел мимо, дай, думаю, загляну. – Его губы все же тронула улыбка. Никто и никогда, находясь в здравом уме, не мог бы предположить, что в салоне Матвеева Клим оказался случайно.

– Спасибо вам за портрет, – выдохнула я, отыскивая скрытые резервы хоть какой-нибудь, самой тощей, силы.

– За это меня благодарить необязательно.

Краска прилила к лицу, и я представила, насколько неуклюже и смешно выгляжу. Немного утихший за последние дни стыд вновь дал о себе знать, он сел на плечо и затянул свою удушающую песню.

– Наверное, вы пришли за украшением? – с вызовом спросила я, мысленно хватаясь за эту фразу двумя руками. – Вам помочь сделать выбор?

– Нет, спасибо. – Клим покачал головой и шагнул ко мне. Он был серьезен, и от этого стало страшно. – Настя, если бы я мог исправить ту ночь, я бы ее исправил, но, увы… Уже очень давно для меня существует только одна женщина, и это не Елизавета Акимова. – Он протянул руку и осторожно, словно я была бабочкой, способной упорхнуть от малейшего дуновения ветра, погладил меня по щеке. – Только одна женщина, – повторил Клим и добавил: – Ты.

Мне некуда было отступать – за спиной находилась витрина, поэтому я вросла в пол и сжалась. Клим опустил руку.

– Не хочу ничего знать, – я замотала головой. – Нет…

– Лиза – дочь моего хорошего знакомого. Уже только поэтому между нами не могло быть никаких отношений: ни коротких, ни длинных, ни удобных, ни каких-либо еще.

– Разве нельзя любить дочь своего друга? – сорвалось с моих губ, хотя я вовсе не собиралась задавать подобный вопрос.

– Можно, – Клим коротко улыбнулся. – Но я-то ее не люблю.

Уловив справа движение, я посмотрела в сторону служебного входа. Около двери стоял Матвеев и смотрел на нас неотрывно и пристально, по его лицу нельзя было сказать, что он доволен. Автоматически связав это с работой, я мгновенно занервничала.

Клим повернул голову, тоже увидел Матвеева и произнес:

– Только не сердись на Максима, мне пришлось его пытать и шантажировать, прежде чем он сказал, где тебя найти. И приходить мне категорически запретил, друг называется. – Клим улыбнулся устало, с грустью, поднял руки, сдаваясь, и громко проговорил, глядя на Максима: – Ухожу!

Я вздохнула с облегчением – Матвеев сердился не на меня…

Сделав безуспешную попытку отодвинуть подальше все прозвучавшие фразы, я выпрямилась и старательно изобразила спокойствие. «Зачем он приходил?.. Чтобы объяснить… Зачем объяснить?..» Клим задержал на мне взгляд, развернулся и направился к выходу. Я смотрела ему в спину и повторяла: «Но я-то ее не люблю…»

Подойдя ко мне, Матвеев сказал:

– Это я сообщил Климу, что ты здесь.

– Ничего страшного.

– Я ответил на некоторые вопросы Клима, потому что он… волновался.

– Представляю… как это выглядело.

Мы переглянулись, и оба улыбнулись.

– Надеюсь, ты на меня не сердишься.

– Нет, что вы.

Рядом с Матвеевым мне стало легче, слова в голове наконец-то начали ложиться ровно, но я пока не спешила над ними размышлять – в сердце сидела острая заноза, которая дергалась при малейшем движении, и вытащить ее пока не получалось. Когда я лежала на асфальте, под дождем, беспомощная, то видела, как «волновался» Клим – он сотрясал землю. Наверное, Матвееву пришлось наблюдать нечто подобное.

«Он сотрясал ее из-за тебя», – шепнул внутренний голос.

Я не нашлась, что ответить.

– Настя, я бы хотел попросить тебя об одолжении. Честно говоря, не знаю, как начать… – Максим расстегнул пуговицы пиджака, сунул руку в карман, вынул ее, на виске запульсировала вена-ниточка. – У меня нет номера телефона Симы и нет возможности увидеть ее… Ты могла бы спросить у своей подруги разрешения и… – Максим помолчал. – В случае согласия дать мне номер ее телефона?

Через секунду я поняла, что у меня все же есть сила воли, потому что я не разрыдалась посреди зала. «Симка, самая лучшая на свете, можно я дам твой номер телефона Матвееву? Можно? Ладно, конечно, обязательно…»

– Хорошо, – ответила я. – Я спрошу.

Мы смотрели друг другу в глаза и понимали, что нам обоим трудно говорить, но все можно было понять и так…

Максим уехал почти сразу, я вытерпела минуты три и отправила ему эсэмэской номер телефона Симки. «Спасибо», – пришел быстрый ответ.

– Сегодня, пожалуйста, позвоните ей сегодня… – шептала я, кружа по залу.

Как бы я ни петляла между светящихся и сверкающих этажерок, в какую бы сторону ни шла, я все время оказывалась около той витрины, где еще недавно стояла вместе с Климом.

* * *

Нина Филипповна волновалась, и я пообещала приехать в гости в самое ближайшее время. Тошнота отступила, и теперь тетя наверстывала упущенное. «Я ем много и никак не могу справиться с собой. Лев смеется, когда видит, как я уплетаю картошку с помидорами и огурцами». Голос был наполнен счастьем и весельем, и я лишний раз порадовалась за Нину Филипповну.

Разговор с тетей несколько отвлек от мыслей о Шелаеве и Симке. Моя бедная, исстрадавшаяся душа накалилась до предела, и затушить ее не представлялось возможным. Я не знала, зачем приезжал Клим, и одновременно знала это, я также верила и не верила его словам. Шелаева часто видели с Лизой, но какое мне дело до того, и почему он приезжает и объясняет мне… как там у них все?.. И главное – я рада объяснениям, прокручиваю их в голове, пытаюсь понять, правда это или ложь?

– Клим, – я тихо произнесла имя и коснулась пальцами губ. Невозможно, невозможно не вспоминать другие прикосновения…

Я не знала, когда Матвеев позвонит Симке, но буквально каждую минуту ждала от нее звонка… Она же расскажет мне, обязательно… Тук-тук-тук – будет колотиться ее сердце. От счастья. От непременного огромного счастья!

Опаздывая на встречу со Славкой, выскочив из метро, я побежала по Тверской практически вприпрыжку. Накрапывал дождь, но я не полезла за зонтом, а просто натянула капюшон до носа и запахнула полы плаща. Я нуждалась в доброй улыбке, горячей чашке кофе и, возможно, одном маленьком пирожном с клубникой или малиной. «Сяду напротив Славки, согреюсь, размякну, и все будет хорошо», – думала я, открывая дверь кафе. В нос сразу влетел запах кофе и аромат свежей выпечки – большего мне и не нужно.

Пройдя мимо круглых столиков с венскими стульями, я огляделась и увидела Славку. Он сидел около стены, почти целиком завешанной фотографиями в коричневых рамках, и дымил как паровоз. Перед ним стояла стеклянная пепельница и белая чашка.

– Привет, ты, наверное, давно ждешь? – протараторила я, снимая плащ.

– Привет. Не очень. – Славка улыбнулся и положил на мое место папку меню. – Надеюсь, ты голодная.

– Не-а, – я мотнула головой и плюхнулась в глубокое мягкое кресло. – Я буду только кофе и пирожное.

– Расскажешь про свою работу?

Мы пили кофе, ели пирожные и говорили, говорили, говорили. Неловкость почти прошла, я чувствовала себя очень уютно и комфортно, будто плохое – далеко, а хорошее – близко. Славка слушал меня внимательно, задавал вопросы и многому удивлялся. Я и сама понимала, что к жизни в доме Ланье привыкла, а нормальные люди так не живут. У них нет Эдиты Павловны, а у меня есть.

– Теперь понятно, почему ты сбежала, – кивнул Славка. – Я бы на твоем месте так долго не протянул.

– Да, я герой.

– Значит, ты свободна и можешь поехать, куда хочешь?

– Нет, у меня работа, – важно сообщила я.

– Давай ты еще что-нибудь съешь.

– В меня уже не влезает.

Славка потер щеку ладонью, схватился за сигарету и посмотрел на меня пристально, затем сразу отвел глаза в сторону.

– Я бы хотел тебе помогать, – произнес он сердито, будто опасался, что я откажу. – И это еще не все… Ты только не говори сразу «нет», пожалуйста, подумай хотя бы несколько минут… – Славка накрыл своей рукой мою и немного сжал ее. – Через три дня я уезжаю в Краснодар, скоро у нас там будет стройка, я отвечаю за этот проект. Если тебя здесь ничего не держит… То есть работу можно везде найти, а не хочешь – сиди дома. – Славка разволновался и стал говорить быстрее. – Это вовсе не то, что ты сейчас подумала… Я хочу заботиться о тебе. В общем, поехали со мной.

Он убрал ладонь с моей руки и, волнуясь, закурил. Я смотрела на тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку, и приходила в себя… Славка испытывал ко мне определенные чувства, и глупо делать вид, что это не так. Может, его чувства были всегда (жили себе тихонечко, никому особо не мешая), может, когда-то угасли, а теперь вспыхнули вновь… Славка сидел рядом – большой и сильный, и я была уверена на миллион процентов, что меня в обиду он никому никогда не даст. Сотрет в порошок любого! Но… Симка, университет… Нет, не так…

Я положила руки на стол ладонями вниз и прислушалась к биению сердца, прислушалась к себе…

Уехать было бы нечестно по отношению к Славке…

Да, так, а еще?

– Извини, – ответила я. – Но я не могу. Здесь моя жизнь, и я должна остаться. Спасибо тебе. Не сердись.

– Ну что ты, я вовсе не сержусь. – Славка шумно вздохнул. – Я не слишком надеялся… – Он с грустью улыбнулся и добавил: – Ты стала другой, но в то же время совсем не изменилась, я так рад.

– Надеюсь, ты мне это скажешь и через пять лет, и через десять, и через двадцать, – улыбнулась я в ответ.

Славка проводил меня до дома Марии Ильиничны. Поднимаясь на лифте, я так сильно сжала пальцы, что ногти впились в кожу. Слезы потекли по щекам, когда я уже на цыпочках добралась до своей комнаты и включила ночник. В одежде я забралась под одеяло, свернулась калачиком и заплакала, сотрясаясь всем телом. Я никогда, никогда не смогла бы уехать из Москвы, потому что ответ на вопрос «А что же еще меня здесь держит?» был прост и понятен. Меня держал Клим Шелаев. Он уже давно, много лет жил во мне – в каждой клетке тела, в каждом вдохе и выдохе, в каждом взгляде. А я этого никогда не признавала…

– Клим, – вырвалось из груди вперемешку с рыданиями. – Клим…

Я делала все неправильно. И боролась не с ним, а с чувствами к нему. И как же мне было больно, нестерпимо больно осознавать, что он встречается с Лизой. Как я хотела бы опять оказаться в его объятиях, и все равно, если это случится только один раз…

– Клим, – позвала я, словно он мог меня услышать.

«Уже очень давно для меня существует только одна женщина, и это не Елизавета Акимова…»

Я заплакала еще сильнее, потому что терпеть такую… любовь было уже невозможно, она заполнила меня всю, и я боялась поверить, что есть шанс… Боялась!

* * *

Не знаю, сколько я плакала – десять минут или двадцать, но стало легче. Посмотрев на часы (без десяти двенадцать), я поднялась с кровати и, всхлипывая, поплелась в ванную. Если бы Клим еще хотя бы разочек позвонил или приехал в салон к Матвееву, если бы… Включив холодную воду, я умылась и промокнула опухшее лицо полотенцем.

На кухне гудел холодильник, и я взглянула на него с благодарностью. Закрыв дверь, чтобы не разбудить Марию Ильиничну, я налила чай, включила телевизор, сделала звук тише и стала смотреть новости. Приятная девушка в синем пиджаке рассказывала о наводнении, но я ее не слушала, затем картинка сменилась, я увидела ночное шоссе и огни фонарей.

– Сегодня на Ленинском проспекте столкнулись две иномарки. Авария произошла в 23:10. Одной из пострадавших стала владелица Ювелирного дома Ланье – Эдита Павловна Ланье. Она получила серьезные травмы и в тяжелом состоянии доставлена в больницу. Также пострадали два водителя, которые тоже госпитализированы. В настоящее время устанавливаются все обстоятельства данного происшествия.

Глава 15

Не отступать и не сдаваться

Выяснилось, что еще ночью Бриль поехал в больницу, куда доставили Эдиту Павловну, о случившемся ему сообщила Кора. Он позвонил мне в восемь утра и рассказал подробности, дополняя их бранью, направленной в сторону нового водителя, нарушившего правила дорожного движения, и Семена Германовича, который уже «засуетился и начал беспокоиться о завещании».

– Если эта сволочь опять появится на пороге больницы, – произнес Бриль, – то случится еще одна трагедия. Кулак у меня тяжелый, лечить будут долго.

У Эдиты Павловны диагностировали серьезную травму позвоночника и сотрясение мозга, ситуация вдобавок усугублялась возрастом бабушки, врачи сказали, что ходить она уже не сможет.

Бриль попросил меня побыть с Ниной Филипповной до трех часов, а потом он приедет, и я, поговорив с Матвеевым, отправилась к тете. В двенадцать позвонила Лера.

– Если бы бабушка не прогнала Тима, этого придурка-водителя у нас бы не было! Он, видите ли, хотел первым пролезть! Что теперь будет? Конечно, меня перестанут воспитывать – наконец-то! Но что теперь будет? Ты не понимаешь, у нас все плохо! Ты собираешься возвращаться или нет? Я не хочу здесь торчать одна! – прокричала Лера. – Я позвонила Павлу, думала, он поддержит меня в трудную минуту, а он… он… Он сказал, чтобы я ему больше не звонила! – Лера отчаянно зарыдала. – Бабушка никогда не сможет ходить, а значит, нас перестанут приглашать в гости и в нашем доме не будет вечеринок. Все начнут нас жалеть! Ты должна вернуться немедленно!

– Успокойся, пожалуйста, – сделала я попытку остановить поток слез.

– Ну и не нужен мне Павел! На свете полно других мужчин. Между прочим, мне сказали, что у Лизки и Шелаева ничего нет. Ее хитрая мамаша там интриги плела: то больной прикинется, то еще что-то… Ах, Клим, не мог бы ты сопровождать Лизу? – приторно произнесла Лера. – И Лизка рада стараться, она по нему давно сохнет. А Шелаев, конечно, все понимал, но ему вообще все равно, кого сопровождать, да и с отцом этой дуры Клим знаком. Мне Танька рассказала – подружка Акимовой. Обе гадюки, друг друга ненавидят и дружат.

Я уже была не в состоянии воспринимать какую-либо информацию, поэтому быстро распрощалась с Лерой и пошла на кухню к Нине Филипповне.

Тетя старалась держаться, однако ее глаза покраснели, она постоянно звонила Льву Александровичу в надежде, что появились новости. Но, как сказал мне Бриль, ничего хорошего уже не будет – травмы серьезные.

* * *

Три дня я не ездила в университет, Симка сказала, что лучше пока не появляться – народ гудит, и наверняка многие начнут задавать вопросы. «Ну их, зачем тебе это все, возьмешь потом лекции у меня», – подытожила она, и я с ней согласилась. Мне не особо хотелось удовлетворять чье-то любопытство, к тому же я чувствовала себя развалиной, вековым замком без окон и крыши, с рассыпающимся кирпичом, и на это было много причин.

Славка вытащил меня в кафе в четверг. Он хотел попрощаться перед отъездом, и я была ему очень благодарна за это. Аппетит у меня теперь отсутствовал напрочь, так что я ограничилась сладким чаем. «Тебе нужно есть», – ворчал Славка и постоянно предлагал то одно, то другое. Я клятвенно обещала начать хорошо питаться с завтрашнего дня, подозревая, что и правда теперь похожа на тень одуванчика. Так про меня говорила Мария Ильинична, при этом она хмурила брови и поджимала губы: «Не пойдешь гулять с Максимилианом и Кристофером: тебя унесет ветер, собаки сгинут, а Серафима меня потом убьет».

Славка уехал в Краснодар, и некоторое время я пребывала в грусти. Но работа спасала от всех терзаний и дум, я заходила в салон, шла к своему шкафчику, переодевалась в униформу и отправлялась в зал – к людям. Матвеев приезжал каждый день и часто стоял рядом с дверью служебного входа – он поглядывал на меня, наверное, тоже опасался, что меня сквозняком сдует.

Каждый день я надеялась на то, что Максим позвонит Симке, но тот не звонил. Матвеев подходил ко мне, мы разговаривали. Я знала, что он часто общается с Брилем и в курсе всех последних новостей об Эдите Павловне.

– Сейчас беседовал со Львом, – сказал Максим в пятницу, – завтра близким родственникам можно будет навестить Эдиту Павловну. К сожалению, твоя бабушка еще разговаривает с трудом, но уже хорошо, что она в сознании и всех узнает.

– Да. Лев Александрович мне звонил утром. Нина Филипповна хочет поехать, и я, наверное, с ней.

Я собиралась навестить Эдиту Павловну, но не знала когда это лучше сделать: сейчас или позже. В моей душе не было обиды, я словно отделилась от семьи Ланье и существовала в параллельном мире. Получив портрет мамы, я как-то успокоилась, в душе все встало на свои места. Все, за исключением Клима. У него просто не было конкретного места – куда бы я ни пошла, о чем бы ни вспоминала, везде появлялся он… Мысли о нем согревали, я все чаще вынимала из сумки кольцо-цветок и смотрела на него, но почему-то не надевала.

– Я разговаривал с Климом, – Матвеев заложил руки за спину, сделал несколько шагов и остановился напротив меня. – Он беспокоится о тебе, я сказал, что у тебя все в порядке.

– Спасибо. – Я бросила на Матвеева быстрый взгляд и переключила внимание на витрину. Плетеный браслет из белого золота, тонкое ожерелье с тремя жемчужинами, еще одно ожерелье – гораздо шире, серьги… Мне было что рассмотреть и на что отвлечься.

– Хочешь, я расскажу тебе тайну? – Максим улыбался, в его голубых глазах играли огоньки.

– Да, – во мне вспыхнуло любопытство.

– Но ты же никому не расскажешь?

– Нет, обещаю, – торжественно произнесла я.

– Когда случилась авария, срочно потребовалась донорская кровь. Семен Германович отказался, Кора в этот день принимала алкоголь и потому сдать кровь не могла. Кровь сдал Клим.

– Как?

– Конечно, в больнице есть определенный запас крови, и им тоже пришлось воспользоваться, но факт остается фактом – теперь по венам Эдиты Павловны течет кровь ее злейшего врага. Бриль сообщил о трагедии, а Клим посчитал нужным предложить помощь. Лев смеется, говорит, что такая гремучая смесь вытащит с того света любого. Черный юмор врача… – Матвеев развел руками. – Вот такая штука жизнь: родственники выполнить свой долг не в состоянии, на помощь приходят враги.

– Почему же Лев Александрович мне не сказал?

– Настя, мы решили проблему, не волнуйся, а тебе нужно хорошо кушать и побольше отдыхать.

Я догадалась, что и Бриль, и Матвеев тоже в этом поучаствовали. Мне нестерпимо захотелось, чтобы Максим еще что-нибудь рассказал про Клима, и я, не удержавшись, спросила:

– А как он… Как у него дела?

Максим сразу понял, о ком я.

– Хорошо. Сейчас Клим в командировке – улетел на два дня, возвращается сегодня вечером.

Догадывался Матвеев о моих чувствах или нет? Наверное, догадывался, потому что я качнулась на пятках, мои щеки явно порозовели, а руки опять превратились в ветки. Он долго смотрел на меня, будто что-то взвешивал и о чем-то размышлял, а потом пожелал хорошего дня и, не надевая куртки, поспешил на улицу. Я видела, как Максим расхаживал перед дверью и окнами: остановился, опять пошел, потом достал из кармана мобильный телефон и набрал чей-то номер. Он нервничал, несколько раз проводил рукой по светлым волосам, его шаг делался то коротким, то длинным. А потом он убрал мобильник в карман, поднял голову и посмотрел на дождливые серые тучи – на его лице сияла улыбка.

Через полчаса, ведомая интуицией и обострившейся надеждой, я устремилась к своему шкафчику и дрожащими руками вынула телефон из кармана сумки. Два вызова от Симки и эсэмэска от нее: «Почему, почему ты не берешь трубку?.. Да, я знаю, что ты на работе, знаю. Он мне позвонил! Он мне позвонил! Это ты дала ему телефон? Боже, как я люблю тебя и его!!! Наверное я стала какой-то психической или сентиментальной…» Прислонившись спиной к шкафчику, я разрыдалась от счастья и, лишь немного успокоившись, чтобы Симка не подумала, что я совсем чокнулась, стала набирать ее номер.

– Он сказал… все его мысли только обо мне. И уже очень давно – с первой встречи. Понимаешь? Он так и сказал, честное слово. Еще говорил, что поймет, если я занята и не могу с ним встретиться… Ну, не совсем так, я не помню… Смысл такой. Будто он не хочет ставить меня в неудобное положение, если я против с ним встретиться… Почему, почему я не запомнила каждое его слово?! Наверное, потому что у меня был шок… У меня и сейчас шок! Зачем он так говорил? Он что, не понимает, как я его люблю?

– Э-э… думаю, пока нет, – улыбнулась я, подпрыгивая от счастья до небес. Симка превратилась в такую маленькую, трогательную и ранимую, что мне опять захотелось плакать.

– А теперь, пожалуйста, расскажи, как Максим взял у тебя номер телефона, – попросила она, сгорая от нетерпения. – Мне еще как-то непривычно называть его по имени, нервничаю почему-то… Разве так бывает?.. Да, бывает.

И мне пришлось в мельчайших подробностях несколько раз рассказать эту историю, что я делала с великим удовольствием.

* * *

Бриль проводил нас в палату – Нина Филипповна шагала впереди, я следом, а Лев Александрович завершал шествие. Внешне тетя казалась спокойной, но в ее глазах все же присутствовало волнение, я ловила его, когда она оборачивалась. Эдита Павловна нас позвала сама, что можно было считать добрым знаком. Я-то ладно, но мне хотелось, чтобы она помирилась с Ниной Филипповной и узнала о том, что через несколько месяцев на свет появится очаровательный малыш. Я сильно подозревала, что впервые ребенок, родившийся в семье Ланье, станет носить другую фамилию – Бриль, но пока было неясно, обрадуется этому Эдита Павловна или нет. Если она сожалеет о том, что вычеркнула дочь из жизни, в таком случае над Москвой еще могли прогреметь гром и молния… Не сейчас, попозже.

Нина Филипповна была в брюках и вязаной тунике бежевого цвета, которая прятала еще лишь немного округлившийся живот.

Эдита Павловна лежала на широкой кровати неподвижно, с закрытыми глазами, чуть приоткрыв рот. Она была бледна, на лбу виднелся большой пожелтевший синяк, изборожденный глубокими морщинами. Бабушка похудела, но все равно выглядела так же величественно, как и всегда. Длинные седые волосы занимали часть подушки и подчеркивали трагизм беспомощного положения Эдиты Павловны. Мне стало жаль ее, очень жаль.

– Мама, – позвала Нина Филипповна, бабушка медленно открыла глаза и посмотрела на нас. – Мы приехали.

Тетя села на стул и осторожно коснулась руки Эдиты Павловны. Бриль встал рядом, положив ладонь на плечо Нине Филипповне. Я тоже пристроилась рядом.

– Добрый день, как самочувствие? – бодро спросил Лев Александрович, словно он находился в своей клинике и обращался к давнему пациенту. Собственно, почти так и было, бабушка лечилась у него много лет, вот только сейчас лежала в больнице.

Губы Эдиты Павловны пошевелились, и она еле слышно сказала:

– Хорошо.

Нина Филипповна стала гладить ее руку и говорить, что все плохое пройдет, нужно лечиться, слушаться врачей и обязательно принимать лекарства. Бабушка посмотрела на дочь, перевела взгляд на меня, а затем повернула голову вправо и что-то произнесла.

– Настя, Эдита Павловна просит тебя тоже сесть, – объяснил Бриль, подошел к окну, взял стул и поставил его близко к кровати, я послушалась.

Бабушка произнесла:

– Да, – а затем медленно и хрипло добавила: – Я ждала вас. Нина… Настя… Как у вас…

– Нормально, – ответила я, встретив одобрительный взгляд Бриля. – Я учусь, все как обычно.

– Ты должна учиться, – протянула Эдита Павловна, и в ее слабом голосе промелькнули знакомые властные ноты, что в данном случае являлось добрым знаком – пока бабушка правит миром, она жива и со всем справится, в этом можно было не сомневаться.

– Мама, я должна сказать… – Нина Филипповна набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула. – У нас будет ребенок, и мы очень ждем нашего малыша…

Она с опаской посмотрела на Эдиту Павловну и замерла, ожидая ответной реакции. Щека бабушки дернулась, губы тоже дрогнули, ее зелено-болотные глаза наполнились влагой и заблестели. Я увидела, как пальцы, покрытые мелкими морщинками, сжали руку Нины Филипповны. По щеке моей тети скользнула слеза, но она ее быстро смахнула и улыбнулась.

– Я скучала по тебе, – еле слышно произнесла Эдита Павловна.

* * *

Мария Ильинична, накормив меня мясом по-французски с картошкой, успокоившись, что я не умру от голода в ближайшие три часа, отправилась на свидание с доктором филологических наук. Симка тоже сегодня встречалась с Матвеевым, и я поглядывала на часы, прикидывая, сколько времени еще осталось. По телефону мы выбрали платье – темно-серое, с широкой белой полосой от воротника к самому низу. Я лишний раз убедилась в том, какой беспомощной и эмоциональной стала Симка, – казалось, ее счастье нельзя измерить. Я воображала, как она до последней минуты будет стоять напротив зеркала и сомневаться: все ли идеально, не прилипла ли ниточка, не слишком ли яркая помада, и это добавляло радости.

Я осталась одна в трехкомнатной квартире, телефон разрядился, и я его решила не заряжать, мне остро требовалась тишина, чтобы наконец услышать все, что происходит в душе…

Я не могла не думать о Климе, и я больше не боролась с собой. Зачем, если кожа помнит его прикосновения, если я хочу, чтобы он целовал меня и я ему отвечала? Пусть он опять снимет часы и положит их на тумбочку. Пусть они брякнут об эту тумбочку! Пусть! Может, это самый лучший звук на свете, означающий, что через считаные секунды я окажусь в крепких объятиях человека, которого люблю, от которого больше не хочу убегать.

Посмотрев на портрет мамы, я открыла шкаф, взяла с полки ключи от квартиры Клима, карточку, отключающую сигнализацию, оделась и вышла на улицу. В эту минуту я верила его словам, они звучали во мне, бежали вместе с кровью по венам, подталкивали вперед, убыстряли шаг. Пусть будет, что будет… Может, он меня выгонит?.. Пусть будет, что будет…

От волнения я не сразу попала ключом в замочную скважину, когда сигнализация запищала, я заметалась в коридоре, не зная, куда сунуть карточку, я даже не сразу сообразила, что коробочка должна располагаться близко к двери. Обнаружив ее, быстро прислонив карточку, я понадеялась на то, что отряд полиции все же не приедет, не увезет меня и Клим потом не будет приглашен в отделение для знакомства со мной – грабителем века.

Сигнализация послушно замолчала.

Повесив плащ на вешалку, сняв туфли, я в полутьме босиком прошлась по квартире, дотрагиваясь до знакомых и незнакомых вещей. В кресле небрежно лежала рубашка. Я коснулась ее, отдернула руку и двинулась дальше. Ежедневник на столе, ручка, газета, начатая пачка сигарет, пепельница… Покинув эту комнату, я направилась в ту, где раньше висел портрет мамы. Теперь на стене было пусто. Остановившись около окна, я принялась смотреть во двор. Матвеев сказал, что Клим сегодня вернется из командировки, – я буду его ждать. Начал накрапывать дождь – капли летели на землю в свете фонарей.

А если он не приедет?.. Мало ли какие у него дела… А я все равно буду ждать…

Не знаю, сколько я так стояла. Наконец во двор въехала знакомая машина, открылась дверца, и я увидела Клима. Крепко схватившись за оконную ручку, я лицом к лицу встретилась с первым приступом паники, но бежать в любом случае было уже поздно.

Я так стояла, пока за спиной не раздались шаги, а потом они стихли. Я повернулась.

– Видимо, Господь услышал мои молитвы, – ровно произнес Клим.

Выдержав лишь секунду, я бросилась к нему, как бросаются со скалы в воду. Сердце колотилось немыслимо, слезы текли по щекам, слова потерялись, меня бросило в дрожь, я боялась поднять голову и заглянуть в серые глаза.

– Девочка моя. – Клим держал меня крепко и, кажется, не собирался отпускать. – Девочка моя, что же ты плачешь?.. Ну вскрыла чужую квартиру, с кем не бывает…

Уткнувшись в его грудь, я засмеялась оттого, что он рядом и между нами нет даже миллиметрового расстояния, оттого, что он понимает, как мне тяжело, и ему не все равно.

– Клим… – но у меня не хватило сил закончить фразу.

Он двумя руками поднял мою голову и стал меня целовать. Его поцелуи сразу были глубокими и нетерпеливыми – я хотела именно так…

– Я люблю тебя. Никогда не сомневайся в этом, – произнес Клим, убирая от моего лица растрепавшиеся волосы. – Никогда.

Я собиралась очень многое сказать в ответ, но лишь протиснула руки между нами и положила их на твердые плечи Клима, приблизила пальцы к шее, коснулась теплой кожи и судорожно вздохнула. Отрывки прошлого пролетели слайдами: ожерелье под подушкой, возвращение в дом Ланье, первый бал и первый танец, частная школа, последний звонок и вновь дом Ланье… Я совершила длинный путь, и он вел меня не к Эдите Павловне, не к ее богатству, он вел меня вот сюда, в эту квартиру…

– Я люблю вас… И хочу принадлежать вам, – сказала я робко и замерла.

Руки Клима опустились на мою талию и скользнули под свитер, он теперь тоже касался моей кожи, нежно гладил ее – так, что внутри ныло и горело.

– Кажется, я знаю, что нужно сделать, чтобы перейти на «ты».

Подхватив меня, Клим направился в спальню, и я, как той ночью, прижалась к нему и стала осторожно целовать его в колючую щеку. Я желала добраться до его губ, и, как только оказалась на кровати, сразу попросила:

– Поцелуйте меня, пожалуйста.

Часы брякнули о тумбочку, и я улыбнулась.

Клим сел рядом и сразу стянул с меня свитер. Сначала он положил ладонь на мое худосочное бедро, затем устремился выше, к животу, и стал гладить его. Я застонала и смутилась. Клим смотрел мне в глаза, и от этого ощущения обострялись, я чувствовала, что отдаю себя ему.

Сняв с себя рубашку, он лег рядом. Рука скользнула еще выше – к моей груди, наши губы слились, и я прижалась к Климу теснее, не желая отрываться от него ни на секунду.

– Девочка моя, – прохрипел он, и наши тела переплелись. – Как же долго я этого ждал…

Уже не было важно, что за чем следует и кто что говорит.

Я – Анастасия Ланье.

Он – Клим Шелаев.

А больше ничто не имело значения…

Эпилог

Ближе к Новому году Эдиту Павловну перевезли домой, и теперь Нина Филипповна и Бриль навещали ее каждый день, что раздражало Семена Германовича. Известие о том, что скоро в семье Ланье произойдет пополнение, вызвало у него приступ злости, но Лев Александрович продемонстрировал моему дяде большой крепкий кулак и многозначительно сообщил, что в его клинике всегда будут рады новому пациенту.

Кора практически перестала появляться дома, Лера звонила мне все чаще и чаще, по ее мнению, опять выходило, что во всем виновата я.

– Ты должна вернуться, должна вернуться, должна вернуться, – твердила она и в качестве шантажа добавляла: – Бабушка каждый день спрашивает о тебе. Как тебе не стыдно?! Мне надоели эти медсестры, не дом, а лазарет!

Я приезжала к Эдите Павловне несколько раз. Встречи проходили в присутствии Нины Филипповны, и это очень облегчало общение. Бабушка смотрела на меня внимательно, задавала мало вопросов (ей еще трудно было говорить, она быстро уставала) и щурилась, будто что-то замышляла. Ничто не мешало ее мощному мозгу придумывать новые планы и вершить чьи-то судьбы.

Переехав к Климу, я пробездельничала целый месяц, немного прибавила в весе, совсем вылечилась от болей в спине и наконец-то узнала, что такое быть самой счастливой с утра и до утра. Однажды ночью Клим потребовал кольцо-цветок, надел его мне на палец и сказал:

– Ну вот, помолвка состоялась.

Я засмеялась, уткнувшись носом в его плечо.

Мы не рассказывали о наших отношениях, но друзья и так об этом знали, а Эдита Павловна, Семен Германович, Кора и Лера… Я могла только представлять, какой случится взрыв, когда правда дойдет до дома Ланье. Но разве подобные землетрясения имели значение? Я принадлежала Климу, а он – мне, и не было силы, способной разъединить нас.

Симка тоже пребывала на седьмом небе от счастья, ее глаза лучились, и чуть ли не каждый день она говорила, что не верит в происходящее. Я видела, как Матвеев разговаривает с Симкой, как смотрит на нее. Его глаза тоже лучились. Они оба светились, как две новогодние лампочки!

Я собиралась вернуться на работу и поэтому в пятницу договорилась о встрече с Матвеевым.

– Приезжай к трем, – сказал он, и я за десять минут до назначенного часа приехала в салон.

Здесь все было по-прежнему: сияли люстры, светились стеклянные этажерки, сверкали и манили покупателей всевозможные украшения. Я подошла к витрине, которая вызывала у меня трепет, и, как и раньше, коснулась гладкого стекла. Да-да, вот здесь когда-то лежало удивительное кольцо-цветок, а теперь оно на моем пальце…

– Настя. – Я обернулась и увидела Максима.

– Добрый день.

– Я рад тебя видеть, пойдем в мой кабинет.

Переступив порог кабинета Матвеева, я удивилась. За столом сидел пожилой мужчина в черном костюме, белой рубашке и широком голубом галстуке. Увидев меня, он представился:

– Дорохов Сергей Юрьевич, заместитель генерального директора по правовым вопросам, я много лет проработал с Эдитой Павловной.

– Добрый день, – ответила я, бросив короткий взгляд на Матвеева.

– Настя, Сергей Юрьевич хочет с тобой поговорить. Извини, я тебя не предупредил, но сам не знал о его визите.

– Да, я напросился в гости неожиданно, – улыбнулся Дорохов, и вокруг его глаз плотной гармошкой образовались морщины.

Мы сели за стол. Бояться мне было нечего – рядом находился Матвеев.

– Я уже немного в курсе дела, – сказал Максим. – И прошу тебя, выслушай Сергея Юрьевича.

Дорохов наклонился, вынул из портфеля папку, открыл ее и разложил перед собой бумаги. Потом достал очки и надел их.

– Та-а-к, – протянул Сергей Юрьевич, выпрямляясь. – Сейчас я зачитаю…

– Извините, – перебила я, – а не могли бы вы просто объяснить, что написано в этих бумагах. Я хотела бы сразу понять, о чем речь.

– Хорошо, – кивнул Дорохов, оставил в покое папку и сцепил пальцы перед собой. – Эдита Павловна, в силу случившейся трагедии и состояния здоровья, к сожалению, больше не может управлять Ювелирным домом Ланье. Она уполномочила меня оформить документы и передать право управления фирмой вам, а также своей дочери – Нине Филипповне Ланье. Все просто. – Сергей Юрьевич расцепил пальцы и пожал плечами. По его мнению, вопрос был действительно пустяковый.

Поднявшись, я тут же опустилась на стул и вновь посмотрела на Матвеева, его лицо было спокойным, взгляд не выражал никаких тревог.

– Настя, тебе нужно подумать и дать ответ.

– Нет. Я благодарна бабушке за доверие, но я не могу управлять Ювелирным домом Ланье. Мне всего восемнадцать лет, я не получила диплом, и, честно говоря, дело не только в этом.

Сергей Юрьевич мягко улыбнулся.

– Эдита Павловна предполагала, что вы можете отказаться, поэтому я вас не тороплю. Время пока есть. Давайте поступим так: я оставлю бумаги, – Дорохов поднялся, – вы их изучите в свободное время, а потом позвоните и дадите ответ. – Рядом с папкой Сергей Юрьевич положил визитку. – Спасибо, что уделили мне время. – Он пожал руку Матвееву, сказал: «До свидания» и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Что вы думаете об этом? – спросила я Максима. – Я не собираюсь соглашаться и не хочу возвращаться в дом Ланье.

– А зачем возвращаться? Ты можешь жить где хочешь и управлять.

– Я сейчас… свободна, и мне не нужны эти деньги.

– Дело не в них, и если ты прислушаешься к своему сердцу, то поймешь это.

– Вы считаете, я должна согласиться?

– Настя, я не собираюсь на тебя давить, ответить «да» или «нет» – твое право. – Матвеев посмотрел на меня участливо и улыбнулся. – Если ты считаешь нужным отказаться, то сделаешь это, например, завтра, и вопрос будет решен.

– Как Эдита Павловна мне может доверять управление ювелирным домом? Я его развалю и разорю.

– В том-то и дело, что нет, – засмеялся Матвеев. – Поверь, она знает, что творит, и в данном случае поступает правильно. К тому же Нина обладает очень большими знаниями, разве вы не сможете стать одной командой?

Я вскочила и заходила по комнате. Да, дело совсем не в деньгах, совсем…

«Несмотря на то что Ювелирный дом Ланье мой главный конкурент, я тем не менее буду сожалеть, если он развалится. Это легенда, эпоха, традиции, многие десятилетия труда неравнодушных, а порой даже одержимых, в хорошем смысле слова, людей… И не забывай, что любое предприятие – это рабочие места, Анастасия…»

Разговор с Матвеевым всплыл в памяти и приобрел яркие черты. Я подумала о Нине Филипповне и представила, как мы вместе совершаем огромный труд, как шаг за шагом, наперекор всему достигаем невозможного. Невозможного для нас сейчас… И если раньше, при отце Эдиты Павловны, Ювелирный дом Ланье занимался благотворительностью, то не правильно ли вернуть те времена?.. Разве Кора вернет? Или Лера? Или Семен Германович?

Не вернут.

– Я хочу позвонить Климу, можно?

– Конечно, – ответил Матвеев, – только что-то мне подсказывает – он не станет принимать решение за тебя.

– Еще несколько минут назад я считала себя бесприданницей и желала вернуться на работу к вам.

– Жизнь удивительна и прекрасна, – ответил Матвеев.

Покинув его кабинет, я направилась к своей любимой витрине – только там я могла почувствовать некоторое успокоение. Набрав номер Клима, я услышала его голос и обрадовалась.

– Девочка моя, как дела?

– Очень сложно, – ответила я и подробно пересказала только что состоявшуюся встречу с Сергеем Юрьевичем Дороховым.

– Твоя бабушка не сдается, – засмеялся Клим. – Значит, она будет долго жить.

– Но что мне нужно ответить?

– Настя, – голос Клима стал теплым, бархатным. – Выбор ты должна сделать сама. Как решишь, так и будет. А я рядом и поддержу тебя в любом случае.

– Хорошо… я сейчас подумаю.

Опустив руку с телефоном, я прошлась вдоль витрины, посмотрела налево, направо – кругом сияли украшения… Матвеев привычно стоял около служебного входа и смотрел на меня, как казалось, одобряюще. Вспомнился момент, когда я впервые очутилась в Ювелирном доме Ланье: окружавший меня блеск сливался в облако, он то плыл ко мне, то отдалялся, то кружил. Даже послышалась музыка, похожая на зов из глубины веков, – зов будто пробивался из-под толщи земли, из-под толщи воды, из-под мраморного пола и летел ко мне…

Как говорил Бриль? «В ее венах течет кровь тех, кто устремлялся в далекие дали в поисках золота и драгоценных камней. Плохо ел, мало спал, мок под дождем и промывал тонны песка ради нескольких крупиц золота…»

Хочу я этого или нет, но я – Ланье. И Нина Филипповна – Ланье. И мы с ней теперь вместе, в одной связке.

«Не торопись, и не упадешь», – вспомнила я слова Клима, повернулась к Матвееву, встретилась с ним взглядом и кивнула.

Я не стану торопиться и буду делать все честно и правильно – у меня для этого есть целая жизнь.

Примечания

1

Об этом можно прочитать в романе Ю. Климовой «Счастье на тонких ножках». М.: Эксмо, 2011.

2

Об этом можно прочитать в романе Ю. Климовой «Действуй, Принцесса!». М.: Эксмо, 2011.

3

Об этом можно прочитать в романе Ю. Климовой «Бешеные страсти» (М.: Эксмо, 2013).

Content

Юлия Климова
Гнездо для стрекозы: дилогия

Бешеные страсти

Глава 1 Обычный день в доме Ланье

Глава 2, в которой я утоляю любопытство и нервничаю

Глава 3 Сказать или не сказать? – вот в чем вопрос…

Глава 4 Почетный гость и свидание с Тимом

Глава 5 Испорченный завтрак, или Очередной ход Клима Шелаева

Глава 6 Девять граммов вежливости

Глава 7, в которой я узнаю, что у слова «никогда» есть адрес

Глава 8, в которой я мужественно спасаю Нину Филипповну

Глава 9 Побег на край света

Глава 10 Я, Симка и «сливки общества»

Глава 11, в которой я ожидаю того, кого ждать не должна

Глава 12 Бунт на корабле

Смейся, принцесса!

Глава 1, в которой я рассказываю о своих друзьях и врагах

Глава 2 День новостей

Глава 3 На войне как на войне

Глава 4, в которой случается то, что и должно было когда-то произойти…

Глава 5 Мое бездыханное тело в руках врага

Глава 6, в которой все возвращается на круги своя

Глава 7 Тили-тили-тесто, жених и невеста…

Глава 8 Бледных поганок тоже иногда приглашают на танец

Глава 9 Память имеет свойство возвращаться

Глава 10 На перекрестке судьбы, или Куда податься бывшей наследнице

Глава 11, в которой я узнаю, что благородство все же существует

Глава 12 Кто ты, незнакомец?

Глава 13 Я удивлена. Нет… Шокирована!

Глава 14, в которой меня просят одуматься

Глава 15 Не отступать и не сдаваться

Эпилог

Примечания