Русская история. В самом сжатом очерке

От издательства

Как и в предшествующих посмертных изданиях, в настоящем издании «Русской истории в самом сжатом очерке» М. Н Покровского все три части объединены в одну книгу; в конце ее даны приложения — статья и доклад М. Н. Покровского, — которые являются существенно необходимым дополнением к «Сжатому очерку».

Текст всех трех частей печатается без изменений с 10-го издания I и II частей и 4-го издания III части «Сжатого очерка», вышедших при жизни автора и просмотренных и исправленных им для печати. В прилагаемой статье М. Н. Покровского «О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России» (см. приложение 1) все цитаты из работ Маркса, Энгельса, Ленина проверены и исправлены по последним изданиям этих работ.

Количество иллюстраций в настоящем издании значительно увеличено, большая часть их подобрана заново. Исторические карты, составленные проф. К. В. Кудряшовым (за исключением карты «Советы рабочих депутатов, стачки, аграрное движение, восстания во флоте в 1905-1906 гг.», составленной В. И. Орловым) для настоящего издания вновь пересмотрены и исправлены составителем и впервые печатаются в красках.

ПАРТИЗДАТ

М.Н.Покровский, Библиографическая справка

М. Н. Покровский родился в 1868 г. В 1891 г. он окончил Московский университет по историко-филологическому факультету и с этого времени начал свою научную, педагогическую и литературную работу.

К 1905 г. Михаил Николаевич окончательно определился как теоретик-марксист и практик-революционер. Вступив в ряды большевистской партии, М. Н. принимает активное участие в организации вооруженного восстания в качестве пропагандиста, агитатора и публициста.

В 1906—07 г. он избирается членом МК.

В 1907 г. М. Н. делегируется московской организацией на Лондонский съезд партии, где избирается членом большевистского центра.

М. Н. является членом редакций всех большевистских газет, издававшихся в Москве в годы первой революции.

После Лондонского съезда М. Н. переходит на нелегальное положение и эмигрирует за границу. Одно время в Париже М. Н. принадлежал к группе «Вперед», но с весны 1911 г. он порывает связь с этой группой.

К этому времени относятся его крупнейшие работы: «Русская история с древнейших времен» и первая часть «Очерков истории русской культуры». В этих работах дается блестящий марксистский анализ русского исторического процесса.

Во время империалистической войны М. Н., ведя борьбу с меньшевиками-оборонцами, находится в постоянной переписке с центральным органом партии «Социал-демократ».

В августе 1917 г. М. Н. возвращается в Россию и принимает участие в революционной борьбе в качестве активнейшего члена московской большевистской организации.

В октябрьские дни М. Н., являясь решительным сторонником вооруженного восстания, принимал непосредственное участие в работе замоскворецкого штаба в качестве редактора печатного органа Военно-революционного комитета.

В ноябре 1917 г. М. Н. назначается комиссаром по иностранным делам президиума Московского совета, а через неделю избирается председателем Московского совета рабочих депутатов. В 1918 г., до переезда правительства в Москву, он работает председателем Совнаркома Московской области.

М. Н. принимал участие в первой советской делегации переговорам о мире с Германией. В период внутрипартийной борьбы вокруг Брестского мира, М. Н. примыкает к «левым» коммунистам, но вскоре отходит от этой группы и до последних дней своей жизни неизменно стоит за генеральную линию партии, ведя непримиримую борьбу на два фронта со всякими уклонами.

С мая 1918 г. М. Н.—заместитель наркома по просвещению. Он явился инициатором, организатором и руководителем ряда крупнейших научных учреждений и учебных заведений СССР. Ему же принадлежит заслуга в организации первых рабочих факультетов. М. Н. — непременный участник всех научных съездов, конференцнй. М. Н. является бессменным руководителем Комакадемии, Института истории и Общества историков-марксистов, Центрархива СССР и РСФСР, Государственного ученого совета, РАНИОН и сначала единого ИКП, а после его реорганизации — ИКП истории и членом дирекции Института Ленина.

Наряду с этим М. Н. вел большую педагогическую работу как в ИКВ, так в в вузах.

В 1929 г. М. Н. избирается действительным членом Академии наук. В том же году М. Н. участвует как глава делегации советских историков и архивистов на советской исторической неделе в Берлине и на международном конгрессе историков в Осло (Норвегия).

М. Н. в то же время ведет огромную научно-исследовательскую работу, показывая пример непримиримого борца за марксистско-ленинскую теорию, за большевистскую партийность в науке, против право- и «лево»-оппортунистических извращений марксизма-ленинизма, против контрреволюционного троцкизма и буржуазных теорий (Тарле, Петрушевский, Яворский и т. д.).

Из-под пера М. Н., кроме указанных ранее, вышел ряд крупнейших марксистских исторических работ: «Русская история в самом сжатом очерке», «Очерки по истории революционного движения в России в XIX и XX вв.», «Борьба классов и русская историческая литература», «Внешняя политика России XX столетия», «Марксизм и особенности исторического развития в России», «Октябрьская революция», «Империалистская война» и др.

Под редакцией и непосредственным руководством М. Н. предпринят ряд изданий документов бывших царских архивов и архивов периода Октябрьской революции («Восстание декабристов», «Пугачевщина», серия документов по истории Октябрьской революции и т. п.). М. Н. являлся председателем комиссии ЦИК СССР и главным редактором по изданию документов «Международные отношения в эпоху империализма» и членом редакции «Истории гражданской войны». Ряд его работ переведен на иностранные языки.

Кроме того М. Н. являлся ответственным редактором и членом редакций ряда важнейших научных журналов: «Историк-марксист», «Борьба классов», «Под знаменем марксизма», «Красный архив», «Вестник-Комакадемии» и т. д.

Перу М. Н. принадлежит большое количество статей в периодической печати.

М. Н. принадлежит инициатива в организации крупнейших коллективных научных работ («Очерки по истории Октябрьской революции» и др.).

Ленин высоко ценил деятельность М. Н. Покровского в области народного просвещения и исторической науки.

Ведя огромнейшую организационную и научную работу, М. Н. ни на момент не прерывал непосредственной партийной работы, был активным участником партсъездов и конференций. После XVI съезда партии М. Н. выбирается членом Президиума ЦКК.

М. Н. состоял членом ЦИК СССР и ВЦИК ряда созывов.

В течение последних двух-трех лет, несмотря на тяжелую болезнь, М. Н. все время не прерывал своей огромной, многообразной работы.

В лице М. Н. партия и рабочий класс потеряли преданнейшего члена партии, активнейшего участника социалистического строительства, крупнейшего большевистского ученого-историка.

М. Н. Покровский скончался в Кремлевской больнице 10 апреля 1932 г.

Несмотря на тяжелое состояние, М. Н. до самых своих последних дней не переставал горячо интересоваться вопросами общественно-политической жизни.

Письмо В. И. Ленина М.Н.Покровскому

Тов. М. Н. Покровскому

Тов. М. Н.! Очень поздравляю вас с успехом: чрезвычайно понравилась мне Ваша новая книга «Рус[ская] И[стория] в сам[ом] сж[атом] оч[ерке]». Оригинальное строение и изложение. Читается с громадным интересом. Надо будет, по-моему, перевести на евр[опейские] языки.

Позволяю себе одно маленькое замечание. Чтобы она была учебником (а она должна им стать), надо дополнить ее хронологич[еским] указателем. Поясню свою мысль примерно так: 1) столбец хронологии; 2) столбец оценки буржуазной (кратко); 3) столбец оценки Вашей, марксистской; с указан[ием] страниц Вашей книги.

Учащиеся должны знать и Вашу книгу и указатель, чтобы не было верхоглядства, чтобы знали факты, чтобы учились сравнивать старую науку и новую. Ваше мнение об этом дополнении?[1]

ЧАСТИ I и II. ОТ ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО КОНЦА XIX СТОЛЕТИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К 10-МУ ИЗДАНИЮ

10-е издание «Сжатого очерка» выходит без существенных перемен по сравнению с его предшественниками. Эти перемены могли бы состоять главным образом в расширении текста, дополнении его новыми главами. Но я боялся, что это лишит «Очерк» одного из самых главных его преимуществ — быть самым сжатым изложением того, что называлось «русской историей», т. е, истории дореволюционной России. Это уже и случилось с 1-м выпуском III части, который по объему больше обеих первых частей, вместе взятых. Но там мы имеем дело с чрезвычайно важным периодом нашего прошлого и таким периодом, по которому вообще нет в марксистской литературе общего обзора в одной книжке. Для предыдущих же эпох несжатых обзоров — правда, и немарксистских — имеется весьма большое количество. И сжатость является тут несомненно достоинством, жертвовать которым нецелесообразно.

Что касается коренной переработки старого текста в прежних его рамках, то для этого также нет еще серьезных оснований. Материала нового, неизвестного автору, когда он писал свою книжку в 1920 г., конечно огромное множество. Но это сырой материал, — и повидимому довольно долго придется ждать марксистско-ленинской проработки его нашими молодыми историками, которых больше увлекают «проработки» другого рода. Некоторые вопросы составляют исключение (разинщина и пугачевщина например), но как раз по этим вопросам новые, более детальные исследования лишь подтвердили то сжатое изложение, которое могло быть дано здесь. По другим вопросам есть лишь документы и воспоминания, и всякий согласится, что на таком сыром материале основывать непосредственно «самое сжатое» изложение нельзя.

Еще менее возможно менять что-либо в общем плане и схеме книги. Первоначальный план и первоначальная схема были одобрены В. И. Лениным. Ревизия ленинизма в каком бы то ни было, хотя бы в самом частном, вопросе — дело для меня совершенно непривычное, и я охотно предоставляю его другим. Охота к этому главным образом проявлялась в вопросе о торговом капитале. Долгое время в стенах одного почтенного учреждения звучало как догмат, что торговый капитал в качестве исторической категории «выдуман Покровским»; потом, что названный Покровский «взял это у Богданова». Добрые люди очевидно никогда не читали «Развитие капитализма в России» или же только зубрили его к экзамену (лучший способ не знать какой-либо книжки). Иначе они знали бы, что именно вопрос о торговом капитале был одним из главных пунктов расхождения между Лениным и всеми революционными марксистами, с одной стороны, и народниками — с другой.

На стр. 134 III тома «Сочинений» (по 2-му изданию) мы имеем знаменитое место, которое всем противникам «торгового капитала» следовало бы заучить наизусть:

«Следовательно, в применении к России следует разрешить вопрос: связывается ли у нас торговый и ростовщический капитал с промышленным? ведет ли торговля и ростовщичество, разлагая старый способ производства, к замене его капиталистическим способом производства или каким-либо иным?»

И дальше в примечании:

«Г. В. В. коснулся этого вопроса на первой же странице своих «Судеб капитализма», но ни в этом и ни в каком другом своем сочинении не попытался рассмотреть данные об отношении торгового и промышленного капитала в России, Г. Н. — он, хотя и претендовал на верное следование теории Маркса, однако предпочел заменить точную и ясную категорию «торговый капитал» неясным и расплывчатым термином своего изобретения: «капитализации» или «капитализация доходов»; и под прикрытием этого туманного термина преблагополучно обошел этот вопрос, прямо-таки обошел. Предшественником капиталистического производства в России у него является не торговый капитал, а... «народное производство»!»

Итак для Ленина категория «торговый капитал» является «ясной и точной». Может быть Ленин тоже взял это у Богданова?

Моя оригинальность — очень относительная — заключалась в том, что из этой непреложной экономической истины, что в России «предшественником капиталистического производства» был торговый капитал, я попытался извлечь политические выводы: влияние этого самого торгового капитала на образование «Российской империи». Лишь после того как мною это ужасное грехопадение было совершено, я узнал, что Ленин почти за 20 лет до меня дал уже на этот вопрос аналогичный ответ (в 1894 г. в «Что такое «друзья народа», а первый набросок моей теории был дан мною в 1910—1911 годах); позже, когда была опубликована «Немецкая идеология» Маркса и Энгельса, стало ясно, что огромное политическое значение торговли в период разложения феодализма было известно основоположникам нашего учения примерно 80 лет назад. Все ново, что очень хорошо забыто — а особенно то, чего не хотят вспоминать...

После этого мне стало и понятно то, почему Владимир Ильич не нашел никаких принципиальных возражений против моей схемы, и стыдно за свой полемический задор в этом вопросе. В самом деле, к чему же ломиться в открытую дверь и так выпячивать злосчастный торговый капитал, что местами — нечего греха таить — он у меня закрывал феодальную сущность помещичьего государства? Немарксиста все равно не убедить к том, что Маркс, Энгельс и Ленин правы, а ни один марксист не станет спорить.

Вот почему все «риторические преувеличения» в новом издании устранены, и торговый капитал поставлен, на свое исторически законное место: не создателя государства Романовых, а их главной опоры, той основы, на которой они строили свою бюрократическую монархию, — ибо бюрократия без буржуазной подоплеки немыслима. Подробнее я обо всем этом говорю в своей статье, напечатанной в № 2 журнала «Борьба классов» за 1931 г.[2]

Кроме этих редакционных изменений и устранения некоторых отдельных ошибок в печатаемом тексте ничего нового нет. Два старых предисловия выбрасываются за их совершенной устарелостью.

15 июля 1931 г.

ВВЕДЕНИЕ. Общие понятия об истории

Для чего нам нужно знать прошлое? Древность мира, постепенное изменение жизни на земле. Кому и зачем понадобилось учение, что мир и люди не меняются? Знание прошлого дает власть над будущим. «Законы истории»; примеры правильности исторических перемен; революции прежде и теперь, революции крестьянские и революции рабочие. История как развитие классовой борьбы, классы и хозяйство; исторический материализм. Буржуазное и пролетарское понимание истории. Ближайшие цели классовой борьбы. Влияние природы; климат и развитие культуры; моря, горы и политическое развитие. Природа и хозяйство; лес, заселение Америки. Природа и хозяйство России; климат России и Западной Европы; земледельческая и промышленная Россия; разница скорости их развития; море и торговля. Степень зависимости человека от природы; французская колонизация в Сахаре; новейшее садоводство; в основе истории лежит не природа, а труд; классовая борьба и развитие техники.

Для чего нам нужно знать прошлое? К чему нам заниматься тем, что было 10, 100, 1 000, 10 000 лет тому назад? Не лучше ли узнать как следует, что теперь делается, что вокруг нас, от чего зависит наша жизнь?

Прошлое мы изучаем именно для того, чтобы понять то, что происходит теперь. На земле все развивается, т. е. все изменяется. Миллиард лет тому назад земля представляла собою огромный раскаленный шар, окруженный парами, и никакой жизни на ней не было и не могло быть. Сотни миллионов лет тому назад на земле уже зародилась жизнь. Десятки миллионов лет тому назад на земле уже была богатая растительность, огромные леса, множество всяких животных — и водяных и сухопутных. Но весь этот мир был непохож на то, что есть теперь, а между тем все, что есть теперь, развилось посредством длинного ряда непрерывных изменений именно из этого самого мира. Теперешние растения, теперешние животные — потомки тех, которые существовали на земле миллионы лет тому назад.

Как все это произошло? Не случайно, а по определенным законам. Но если мы будем наблюдать жизнь такою, какова она сейчас, то мы этих законов, т. е. правильности этих изменений, не заметим. Пока люди не изучали далекого прошлого земли, пока не открыли ископаемых остатков животных и растений, которые существовали миллионы лет назад, ученые верили, что весь теперешний мир был всегда таков, каков он есть, и сотворен сразу. Еще сто лет назад смеялись над немногими исследователями, которые решались утверждать противоположное. А эти ученые говорили то, что теперь кажется само собой разумеющимся, именно, что жизнь на земле развилась постепенно в течение огромного количества лет.

Наблюдения над остатками древнего растительного и животного мира, засыпанными сотни веков назад и таким образом сохранившимися до нашего времени, показали, как эти изменения произошли. Сказка о том, что мир был сотворен в 7 дней, исчезла без следа. И теперь ни один не то что ученый, а сколько-нибудь образованный человек не поверит, если ему сказать, что животные и растения всегда были такими же, какими мы видим их сейчас. Всякий отлично знает из книг (а кто живет в больших городах, может это видеть в музеях), что прежний животный и растительный мир не был похож на наш, что мир все менялся в течение огромного количества времени, все конечно изменяется и сейчас и будет изменяться. Таков закон природы.

Но учение о том, что мир неизменен и что все создалось сразу, поддерживалось долгое время и учеными и неучеными недаром и не только вследствие их невежества. Это учение было выгодно очень многим людям. Если на свете все вообще не изменяется, то не изменяется и человеческое общество. Оно тоже устроено раз навсегда, каково оно есть сейчас, таким оно всегда было и всегда будет. Так учили в старое время. А зачем нужно было, чтобы люди думали, что человеческое общество всегда останется таким, каково оно есть? Потому что это очень выгодно тем, кто пользовался всеми благами в прежнем обществе. Тем, в чьих руках всегда была власть, было богатство, хотелось верить, что так должно быть всегда, что богатые и знатные всегда будут наверху, а народ, рабочие, крестьяне всегда будут на них работать, всегда будут им служить. И вот они старались уверить самих себя, а в особенности подвластных рабочих и крестьян, что так и быть должно, что ничего другого быть не может.

Если изучение прошлого земли, прошлого животного и растительного мира, изучение геологии и палеонтологии разрушило сказку о том, будто мир был создан сразу и не меняется, то история и археология разрушают другую сказку, будто человеческое общество всегда было и значит всегда будет таким, каково оно есть. Человек меняется и будет меняться, как и все остальное. Одни общественные порядки возникают, другие общественные порядки рушатся, на месте их возникают новые порядки и т. д. Конца этих изменений мы предвидеть и представить себе не можем, но если мы будем наблюдать эти изменения на протяжении десятков и сотен лет, то мы поймем их правильность, узнаем законы этих изменений. И если мы не будем в состоянии наглядно представить себе, что будет с человеческим обществом через несколько тысяч, положим, лет, то мы можем знать, как, какими путями человечество будет изменяться в течение этих тысяч лет. А тот, кто предвидит будущее, господствует над этим будущим, потому что, предвидя будущее, мы можем приготовиться к нему — принять свои меры, чтобы избежать будущих несчастий и чтобы возможно лучше воспользоваться теми благами, которые это будущее нам принесет. Знать — значит предвидеть, а предвидеть — значит мочь или властвовать, Знание прошлого дает нам таким образом власть над будущим.

Вот для чего нужно знать прошлое.

Но если мы можем заметить правильность перемен, совершающихся в человеческом обществе, только путем наблюдения этих перемен в течение большого количества времени, то это не значит, что мы должны начинать наше изучение непременно с самых отдаленных времен. Мы можем итти и обратным путем. Наоборот, правильность совершающихся в человеческом обществе перемен даже легче заметить, если итти от настоящего к далекому прошлому.

Возьмите то, что теперь происходит.

Теперь во всем мире происходит революция: рабочие стремятся свергнуть власть буржуазии, т. е. власть тех, кто этих рабочих эксплоатирует, — другими словами, тех, кто наживается на их счет, заставляет их работать как можно больше, а платит им за эту работу как можно меньше, кладя в свой карман всю разницу, которая существует между ценой вещи, сделанной рабочим, с одной стороны, и платой, которую он получает за работу, — с другой. Спрашивается: что же, эксплоатация существует только в настоящее время, а раньше знатные и богатые не эксплоатировали простой народ? Нет, эксплоатация всегда была. Раньше чем возник теперешний порядок буржуазного общества с его фабриками, заводами, банками, железными дорогами и т. д., существовало феодальное общество, существовало крепостное право, и тогда не фабриканты отнимали у рабочих все то, что они вырабатывали, платя им за это гроши, а помещики отнимали у крестьянина плоды его труда, не платя ему за это совсем ничего. Были ли тогда восстания эксплоатируемых против эксплоататоров? Были ли тогда революции, похожие на теперешнюю? Были и тогда, но они были всегда неудачны. Почему? Потому что крестьяне не могли между собою столковаться, не могли сорганизоваться, т. е. образовать одно большое целое, которое действовало бы по общему плану. А почему так было? Потому что крестьяне работают каждый на своем участке, сравнительно редко помогая друг другу, а когда продают произведения своей земли, тогда уже являются соперниками друг другу. Чем меньше на рынке овощей, сена, хлеба и т. д., тем все это дороже и тем значит выгоднее каждый крестьянин все это может продать. Чем больше всего этого, тем все дешевле и тем значит каждому отдельному крестьянину за его продукты достанется меньше. У крестьянина таким образом не может развиться сознание, что все люди должны держаться вместе, что все они друг с другом связаны, не могла развиться, как говорят, употребляя иностранное слово, солидарность. Рабочие, напротив, работают на фабрике все вместе, локоть к локтю, постоянно получают помощь друг от друга в этой работе. Один рабочий ничего не может сделать без других, и всякий должен помогать каждому. В рабочем классе таким образом развивается солидарность, которой не хватает крестьянам. Вот почему рабочие лучше и легче организуются, нежели крестьяне. Вот почему рабочие революции гораздо сильнее, гораздо дружнее тех крестьянских восстаний, которые были в прежнее время. Крестьяне не могли справиться с теми, кто их эксплоатирует. Крестьянские восстанни постоянно были неудачны. Крестьянам никогда даже не удавалось овладеть властью, тогда как рабочие уже обладают властью в одной из больших стран, именно в России, и находятся на пути к этому в целом ряде других европейских стран.

Таким образом, наблюдая то, что происходит теперь, или то, что происходило сравнительно недавно, мы замечаем правильность в исторических переменах, именно, что история движется людьми определенных занятий и изменяется смотря по тому, какой класс общества делает историю, т. е. производит те или другие общественные перемены. Мы видим, что, когда массы народа состояли из крестьян, история шла иначе, чем теперь, когда во главе движения идут рабочие.

Теперь, как же образуются эти классы? Почему раньше производство все было в руках крестьян, почему в то время не только хлеб или лен или шерсть получались из деревни, где каждый работал на своем участке, но также и башмаки и платье — все это изготовлялось отдельными ремесленниками, каждый из которых сидел в своей каморке и работал у себя на дому, тогда как теперь мы имеем огромные фабрики обуви, огромные магазины готового платья и т. д.? Потому что в то время человек должен был все делать своими руками. Машин не было или почти не было. Были только машины, приводившиеся в движение водой, как например мельницы. Но таких было очень немного: 200 лет тому назад человек начал строить машины, приводимые в движение сначала паром, потом электричеством и теплотой, — теперешние керосиновые и другие двигатели. С тех пор как появились машины, стало возможно производить всякого рода вещи в гораздо большем количестве, гораздо скорее, чем это делалось раньше. Достаточно одного примера: когда хлопок очищали руками, нужен был целый рабочий день, чтобы очистить 0,4 кг хлопка; теперь, когда хлопок очищают машиной, в один день один рабочий может очистить 40 кг.

Тогда невыгодно стало работать в одиночку, потому что каждому рабочему заводить машину было бы невозможно, и рабочие стали собираться огромными массами около этих машин. Так возникло крупное производство, возникли фабрики. Те, кому принадлежали машины, предприниматели или буржуазия, и стали хозяевами всего дела. Давая возможность рабочим работать на машинах, они отнимали у них все то, что те производили, и давали им за это грошовую плату, как указано выше.

Так образовался класс рабочих, который работал не у себя дома, а в чужом доме, и не своими руками, а при помощи машин, которые ему не принадлежали. Образовался пролетариат. Значит чем объясняется возникновение того или другого общественного класса? Оно объясняется тем, как ведется хозяйство. Прежде хозяйство было мелким, всякий работал в одиночку — это было одно устройство общества. Потом стали работать все сообща, и получилось другое устройство общества. В основе всех перемен лежит таким образом перемена в хозяйстве, перемена экономическая.

Что же заставляет человека заниматься хозяйством? Это понятно само собой всякому, и не приходится над этим много думать. Достаточно посмотреть на то, что производилось в прежнее время крестьянами и производится теперь фабриками и заводами, чтобы понять это. Крестьянское хозяйство производит хлеб, мясо, шерсть, лен, всякое, одним словом, сырье, которое необходимо нам для того, чтобы питаться и одеваться. Фабрики делают из этого мяса консервы, делают одежду, делают обувь, — словом, превращают это сырье в такую форму, при которой нам удобнее им пользоваться. Все это в конце концов служит к поддержанию человеческой жизни. Человек таким образом хозяйствует для того, чтобы иметь возможность существовать. Это, повторяю, нечего объяснять и доказывать, это всякий маленький ребенок сам понимает. Но если в основе всех исторических перемен лежат перемены хозяйственные, то это значит, что работать человека заставляют его потребности, его, как говорится, материальные потребности, стремление спасти себя от голода и холода.

Таким образом в основе всей деятельности человека и всей истории лежат материальные потребности. Отсюда и то объяснение истории, которое мы сейчас даем, называется историческим материализмом. Это понимание истории принесено впервые тем общественным классом, который впервые понял солидарность общих интересов всех работников и который ведет теперешнюю революцию. Материалистическое понимание истории — это есть пролетарское ее понимание. Раньше, когда образование было в руках буржуазии, т. е. в руках того класса, который владеет орудиями производства — фабриками, заводами, железными дорогами, землей и т. д., — словом, живет эксплоатацией других, история объяснялась нам иначе. А именно: все перемены, которые происходили в человеческом обществе, объясняли из перемен, которые происходили в уме людей, имеющих власть и богатство. Изображали дело таким например образом, что вот прежде люди не размышляли над тем, почему и как сложился тот или другой порядок в обществе, а послушпо подчинялись этому порядку. Тогда и не было революций. А появились люди, которые начали критиковать это общество, т. е. находить в нем разные недостатки, и они внушили массе сомнение в том, что этот порядок правилен. Масса послушалась этих агитаторов и зачинщиков и стала бунтовать. Так, по мнению буржуазии, начались революции.

Одним словом, в истории дело представлялось буржуазии так же, как оно идет на фабрике или в магазине: хозяин рассуждает, придумывает и приказывает, рабочие или приказчики слушаются.

Нетрудно видеть ошибочность этого объяснения. В самом деле, если бы не было того, о чем мы говорили выше, если бы эксплоататоры рабочего класса, капиталисты, не отнимали бы у рабочих произведения их труда или платили бы за эти произведения столько, сколько они стоят, то какие же агитаторы смогли бы заставить эту рабочую массу бунтовать? Ведь если при помощи агитации, при помощи словесного или письменного убеждения можно поднять бунт, то можно поднять бунт среди всякого класса и стало быть с одинаковым успехом можно было бы взбунтовать и буржуазию, как рабочих. Даже буржуазию легче было бы взбунтовать, потому что она как более образованная легче может понять всякую агитацию. Почему же сейчас такой агитации поддается самый бедный и самый значит невежественный класс, а образованная буржуазия всюду против революции, и что бы ни говорили агитаторы, она их не слушает и от них отворачивается? Потому что для буржуазии эта агитация невыгодна, потому что она идет вразрез с ее материальными интересами. И вот, защищая эти материальные интересы, защищая свое право сидеть на чужой спине, сладко есть и пить, жить в хороших домах и т. д., буржуазия не только не слушает агитаторов, но, если где ей попадется в руки агитатор, она его расстреливает или вешает и яростно борется против рабочих, стремящихся к лучшей жизни.

Итак, во-первых, история движется при помощи борьбы классов, классов угнетенных, эксплоатируемых, крестьян и рабочих, с классами, которые угнетают и эксплоатируют, — с помещиками и буржуазией. Во-вторых, эта борьба классов двигается материальными интересами, т. е. в конце концов потребностью человека в пище, одежде, жилище, топливе и т. д. Люди стремятся удовлетворить эти потребности, и нужно стремиться, чтобы эти потребности удовлетворялись возможно справедливее, т.е. чтобы все земные блага между всеми распределялись в меру их потребности, — это и стремятся осуществить социалисты.

На этом примере мы видим, что мы не только настоящее понимаем из прошлого, но и прошлое объясняем из настоящего, под одним однако условием, чтобы мы наблюдали довольно большой промежуток времени. Ибо если мы будем наблюдать только то, что происходит вокруг нас, то мы многого из того, что теперь происходит, не поймем. Наблюдая то, что происходит вокруг нас, мы не видим классов, а видим только отдельные лица и можем в самом деле поверить, что вся история делается отдельными людьми. Для того чтобы видеть исторический процесс, т. е. движение истории во всем его целом, нужно от него несколько обойти и взглянуть на него со стороны.

Итак суть истории заключается в развитии, т. е. в правильном изменении, человеческого общества. Ближайшей целью этого развития, той целью, которую мы сейчас можем видеть, является социализм, т. е. переход земли и всех ее произведений, а также всех орудий производства, фабрик, заводов и т. д. и всех средств перевозок, железных дорог и т. п., в руки тех, кто работает. Это — ближайшая цель. Но и этим конечно не кончается развитие человеческого общества. Что будет дальше, как будет развиваться социалистическое общество, этого мы пока предвидеть не можем. Но когда будут точно, хорошо известны законы, по которым человеческое общество развивается, то мы в состоянии будем предсказать ход человеческого развития не только ближайших лет, но и десятков, сотен лет. Не будем однако забираться так далеко, присмотримся лучше к тому, что есть и что было.

Мы сказали выше, что в основе развития человеческого общества лежит развитие хозяйства, т. е. борьба человека с природой за жизнь, борьба за кусок хлеба и теплый угол и т. д. Совершенно ясно, что эта борьба прежде всего другого зависит именно от той природы, которая человека окружает. Для понимания исторического процесса, т. е. того способа, которым развивается история в той или другой отдельный стране, необходимо прежде всего ясно представить себе природные условия этой страны. Если мы присмотримся к тому, как распределяются по земному шару различные образованные и необразованные, культурные и «дикие» народы, мы увидим, что наиболее образованные народы населяют те части земного шара, где господствует сравнительно умеренный климат, где не бывает ни слишком жарко, ни слишком холодно. Наоборот, самые дикие народы встречаются нам или в наиболее жарких странах, где почти никакое хозяйство невозможно вследствие чрезвычайной жары, или в самых холодных странах. Первобытными племенами, наиболее близкими к человеку, каким он был сотни тысяч лет тому назад, являются, с одной стороны, эскимосы, которые обитают на полярном севере, где нет никакой растительности, где можно прокормиться только рыбной ловлей и охотой, с другой стороны, веддахи на острове Цейлоне, почти под самым экватором, и так называемые карликовые (малорослые) племена Центральной Африки. И те и другие живут в таких местах, где никогда не бывает зимы и постоянно чередуются только два рода погоды: или отчаянная жара или проливной дождь.

Но хозяйство может развиваться и в очень жарких странах, под самым экватором — только не в низинах, а высоко в горах, где гораздо прохладнее. Так в Южной Америке европейцы нашли самый образованный народ, инков, у которых было очень развитое земледелие, искусственное орошение и т, д., в области, которая теперь занята государством, так и называющимся «Эквадором», но эти инки жили на высоте 3—4 км над уровнем моря. Таким образом в расчет приходится принимать не только широту местности — находится ли она в жарком или в холодном поясе, но и ее высоту над морским уровнем — горы это или низменность.

Далее природа влияет на хозяйство не только в образе климата. Иногда тот или другой уклон хозяйства объясняется тем например, что в той или другой местности водится какое-нибудь полезное животное. Так многие племена крайнего севера Европы и Азии живут оленями; олень доставляет им и пищу (мясо), и одежду (кожа), и материал для орудий (рога) и т. д. Эти племена бродят за стадами полудиких оленей, и падеж оленей означает голодную смерть для целых семей, если не для всего племени. И так бывает не только с дикарями, а и с народами образованными: благосостояние жителей Западной Франции, берегов Атлантического океана, во многом и до сих пор зависит от сардинки — это мелкая порода селедки, тучами приходящая к этим берегам, где население и живет ловлей сардинки. Но она приходит не каждый год, и когда сардинки нет, для французских рыбаков это то же самое, что для русского крестьянина неурожай.

Не следует представлять себе дела так, что это влияние всегда и во все времена было совершенно одинаковым. Нет, люди изменяются, и по мере того как они изменяются, изменяются и их отношения к природе. Так например для первоначального населения русской равнины, не имевшего еще железных орудий, лес представлял почти непреодолимое затруднение. Прорубаться сквозь леса было крайне трудно. Пройти сквозь лес было подвигом, о котором долго потом вспоминали, и лес казался страшным местом, наполненным всевозможными чудовищами. Вспомните сказку о Соловье-разбойнике. И население России держалось в это время обыкновенно по краям леса, на границе между лесом и степью. Но вот пришли в Среднюю Россию новые поселенцы — славяне. Они принесли с собой железный топор. Когда при раскопках находят остатки славянских поселений, кладбища и т. д., их сразу же узнают по этим железным топорам. Железным топором человек врубался в чащу, вырубал деревья, строил себе «деревню» (то, что «выдрано» из-под леса). И то, что было страшилищем раньше, сделалось, наоборот, главной опорой хозяйства человека, потому что первое хозяйство поселенцев было лесное хозяйство. Главные занятия, какие мы встречаем, были: добывание меда (бортничество), охота, добывание меха или мяса зверей, а потом лесное, «подсечное» земледелие. Леса вырубали, сваливали деревья, жгли, получали в виде золы великолепное удобрение, сеяли на этом хлеб и получали таким образом урожай. Все хозяйство было таким образом тесно связано с лесом.

Вот образчик того, как изменяются отношения человека к природе вместе с переменой быта самого человека. Вот другой пример, еще более яркий: когда первые европейские поселенцы прибыли в Америку, то местное туземное население занималось исключителько охотой. Небольшие племена бродили среди огромной пустыни и били зверей. Никаких других занятий у них не было. Появились в Америке европейцы, — и в двести лет на месте этой пустыни, по которой бродили охотники, появилось одно из самых культурных государств мира с великолепно поставленным земледелием, с огромными фабриками, заводами, железными дорогами и т. д. В настоящее время Соединенные штаты — страна, которая в отношении техники, т. е. способов хозяйства, стоит едва ли не на первом месте среди всех стран мира. Вот что случилось, когда в Америку, где ее первоначальные обитатели умели только охотиться, пришли европейцы, принесшие с собой европейскую культуру, т.е. европейские навыки и приемы работы.

Если мы от этих общих примеров перейдем непосредственно к России, историей которой мы будем дальше заниматься, то мы увидим, что природные условия Восточно-европейской равнины, которую занял русский народ, отличаются большой суровостью. У нас длительная зима, короткое лето. Благодаря этому у нас сельскохозяйственные работы занимают лишь меньшую часть времени. В Средней России пахать, сеять, жать и т. д. приходится в течение пяти месяцев. Если мы возьмем соседнюю с нами Германию, то мы увидим, что там сельским хозяйством можно заниматься уже в течение семи месяцев, т. е. большую часть года можно использовать для хозяйства, тогда как у нас, в России, большую часть года земледельцам нечего делать около земли. А если мы пойдем еще дальше на запад, во Францию, на берега Атлантического океана, то мы увидим такие климатические условия, которые позволяют человеку работать и зиму — словом, круглый год. Так у бретонских крестьян[3] и даже у огородников в окрестностях Парижа круглый год на полях что-нибудь растет, и овощи прямо так и разделяются на зимние и летние. Нетрудно догадаться, что в этих странах, где можно работать на земле круглый год, производительность труда земледельца должна быть гораздо выше, чем там, где он работает только меньшую часть года. Другими словами, накопление всех благ в этих странах идет гораздо быстрее. Таким образом вследствие нашего сурового климата хозяйственное развитие России должно было двигаться медленнее, нежели в других странах, более благоприятно расположенных.

Естественно, что пока главным занятием русского народа, почти исключительным его занятием было земледелие, Россия очень отставала от других стран. Она стала их догонять только с тех пор, когда в России стала развиваться промышленность обрабатывающая, появились фабрики и заводы. А последние могут перерабатывать и привозное сырье, т. е. перерабатывать не только то, что растет в самой России, но и то, что получается издалека. Наши ситцевые фабрики перерабатывают хлопок, который вырос в Средней Азии или Америке. Торговля и промышленность таким образом чрезвычайно ускоряют развитие хозяйства и делают его менее зависимым от природных условий.

Но тут приходится сказать, что в отношении развития торговли Россия тоже была поставлена в условия менее благоприятные, чем страны Средней Европы. Еще и в настоящее время лучшим торговым путем является вода. Самым лучшим путем сообщения между отдельными странами является море. В былое время, когда не было железных дорог, оно было единственным путем сообщения. Более крупную торговлю можно было вести только морем, а сухим путем можно было перевозить только немногие, очень дорого стоящие товары, потому что перевозка на лошадях из одной страны в другую обходилась чрезвычайно дорого. Это соотношение сохранилось и до сих пор. Даже не считаясь с той дороговизной, которая установилась теперь, после войны, проехать на извозчике с вокзала к себе домой всегда стоило относительно гораздо дороже, в несколько десятков раз дороже, чем стоит проезд такого же расстояния по железной дороге.

Итак, повторяю, пока не было железных дорог, до тех пор единственным удобным и дешевым путем сообщения было море, и большое количество товаров можно было перевозить только морем, и этим объясняется, почему промышленность и торговля раньше всего начали развиваться в тех европейских странах, которым море наиболее доступно. Раньше всего начинают развиваться страны, прилегающие к Средиземному морю, берега которых изрезаны этим морем, Греция и Италия, затем в новейшее время такие страны, как Англия, расположенная на островах, как Голландия, которая так тесно связана с морем, что местами ее земля едва вылезает из-под моря; раньше она была морским дном, а другая часть недавно сравнительно была снова залита морем, так что там море и суша постоянно чередуются. Россия была очень обделена морем. Средняя Россия, где главным образом развивалась русская история, находится в 600—800 км от ближайшего моря, причем самые близкие к ней моря, восточная часть Балтийского моря и Белое море, залив Северного Ледовитого океана, зимой покрываются льдом и недоступны для плавания. Не замерзает Черное море на юге, но оно от Средней России всего дальше, уже не в 600—800, а с лишком в тысяче километров. Правда, на юг ведет несколько больших рек — Днепр, Дон, Волга, но реки эти, во-первых, зимой замерзают, во-вторых, на главной из них, ведущей к Черному морю, на Днепре, есть пороги, которые постоянно мешали судоходству[4], а самая большая из них, Волга, ведет не в море, а в озеро, которое хотя и называется Каспийским морем за его огромную величину, но из него никуда выхода нет.

Все это привело к тому, что в России торговля, а с нею промышленность развивались, как и русское земледелие, гораздо труднее, чем в других странах. России труднее было в этом отношении начать, но раз она начала, она, как увидим дальше, пошла даже быстрее других стран, потому что появление торговли и промышленности вызывает новые и новые успехи науки и техники. Это чрезвычайно ускоряет хозяйственное развитие и дает возможность человеку не только успешно обороняться от неблагоприятных природных условий, но и побеждать природу. Примером того, как это делается, мы и закончим эту часть нашего рассказа.

Северная часть Африки, как известно, занята бесплодной пустыней Сахарой, и, пока там жили кочевые арабы, никакое земледелие почти не было возможно, местами только, где случайно была вода, образовались оазисы. Но их было очень немного. Когда Северная Африка была занята французами, они принесли туда и свою технику. Они стали сверлить землю и очень скоро открыли, что в Сахаре вода, собственно говоря, есть, только очень глубоко, но при помощи артезианских колодцев, которые проникают в землю на сотни сажен, до этой воды можно добраться. Извлекши воду из земли при помощи таких колодцев, французы устроили искусственное орошение, и благодаря этому появляется целый ряд искусственных оазисов, засаженных финиковыми пальмами, дающими великолепный урожай. Финики в этих краях являются чуть ли не главной пищей, заменяя арабу все — и хлеб, и мясо, и т. д. Так благодаря превосходству европейской техники удается обратить в цветущий сад то, что люди считали осужденной навеки бесплодной пустыней.

Другой пример еще более нов и еще поразительнее. Благодаря новейшим успехам в науке люди добились возможности не только создавать растительность там, где раньше ничего расти не могло, но и создавать совершенно новые виды растительности, которых раньше не знали. Так один американский ученый садовод Бёрбанк добился новой породы грецкого ореха, который достигает полного роста и спелости в 14 лет, т. е. вдвое скорее, чем растет это дерево, добился сливы без косточек, малины с ягодами длиной до 4,5 см, — всего этого удалось достигнуть не в сотни лет усилиями многих поколений, а одному человеку, располагающему всеми современными научными средствами, в течение одной своей жизни.

Итак человек зависит от природы, и история идет скорее или медленнее в зависимости от тех природных условий, в какие поставлен тот или другой народ. Но эта власть природы над человеком не безгранична. С природой человек может справиться, и основой хозяйства является не природа. Природа — только материал для этого хозяйства. Основой хозяйства является человеческий труд; чем этот труд совершеннее, чем он более настойчив и умел, тем меньше человек зависит от природы, И нетрудно предвидеть, что в будущем, когда наука и техника достигнут совершенства, какого мы себе представить не можем, природа будет в руках человека мягким воском, из которого человек сделает все, что ему нужно.

А теперь спрашивается: то классовое устройство общества, о котором мы говорили выше, оно как-нибудь отражается на успешности борьбы человека с природой или нет?

Не только отражается, но в конце концов развитие техники, о котором мы сейчас говорили, определяется именно классовым устройством общества. То или другое устройство общества может или страшно замедлить это развитие или очень ускорить.

Приведем пример. Вот, говорят, паровая машина изобретена в Англии во второй половине XVIII века. И вовсе это не так. О действии пара люди знали еще в древности, более двух тысяч лет тому назад. Но хозяйство тогда было рабовладельческое, в распоряжении у хозяев было огромное количество сильных, мускулистых людей — их мускулы и заменяли всякую машину, И паровой двигатель, изобретенный одним тогдашним ученым, никакого успеха не имел — не привился.

Мало того. Изобретение это, давно забытое, было повторено в XVII веке во Франции. Но во Франции тогда господствовало мелкое, ремесленное производство; оно процветало, а на что ремесленнику, в его небольшой мастерской, паровая машина? Французские ремесленники совсем не заинтересовались новым изобретением, и оно заглохло. Но вот лет через 50 в Англии скопилось огромное количество рабочих рук, вследствие обезземеления крестьян жадными помещиками, и огромное количество ценного сырья, награбленного купцами-капиталистами в колониях. Стало возможно и нужно крупное производство — и в третий раз изобретенная паровая машина сразу имела огромный успех.

Но отнюдь не следует думать, что капиталистическое хозяйство предоставляет технике необозримые возможности. Ничего подобного! Капитализм, с его яростной конкуренцией между предпринимателями, с его стремлением предпринимателей к монополиям, главным образом в новейшее время, может тормозить развитие техники не хуже рабовладельческого хозяйства. Для многих читателей этой книжки будет может быть новостью узнать, что автомобиль и паровоз изобретены в одно время, автомобиль (паровой) даже немного раньше. В Лондоне уже сто лет назад начали ходить паровые автобусы. Но капиталисты-железнодорожники ужасно испугались этой конкуренции. Как? Будут быстро перевозить пассажиров по простой дороге, не по рельсам? Невозможно стерпеть! Грабеж, разорение! И бедные паровые автобусы стали всячески чернить: и мостовые-то они портят своими железными шинами (резиновых тогда не было), и лошадей-то пугают и тем причиняют несчастья и т. д., и т. д. Доходило прямо до издевательства над бедными автобусами: за сто шагов перед каждой «паровой каретой» должен был итти человек с флагом, крича всем проезжающим, что приближается страшная машина. Можно себе представить, с какой быстротой двигались после этого автобусы!

Сжили таким манером со свету первые автомобили. И только лет через семьдесят, когда изобрели керосиновые и бензиновые двигатели и стало выгодно заменить ими лошадиную тягу (в Берлине сейчас такси дешевле извозчика), автомобиль опять воскрес. Рельсовые железные дороги за это времи настолько усовершенствовались, что уже не боялись конкуренции.

Итак капитализм с его погоней за барышом и с его конкуренцией может создавать препятствия для развития техники столь же успешно, как и рабовладельческое хозяйство.

Только когда власть переходит в руки трудящихся и исчезает эта жажда наживы, нет больше препятствий для борьбы человека с природой. Наше сельское хозяйство имело самую первобытную технику, пока господствовал капитализм: промышленность и транспорт давали капиталистам такие барыши, что в сельское хозяйство капитал не шел. И лишь социалистическое государство, государство пролетарской диктатуры, могло поставить себе задачей догнать и перегнать в сельском хозяйстве Соединенные штаты. И только общество, где не будет классов, даст человеку ничем неограниченные возможности в борьбе с природой.

ЧАСТЬ I

Первые столетия русской истории

Восточноевропейская равнина десятки тысяч лет назад; человек ледникового периода. Скифы. Славяне; славянская колонизация. Хозяйственный быт древнейших славян по языку: «нож», «тенета», «соха», «жито», «мед». Рассказы иностранцев; русские предания, варяги и хозары; «основание русского государства». Первые русские «государи» — рабовладельцы и работорговцы; население древнейших городов. «Русь», «Русская правда», судебные обычаи. Образование общественных классов: «рост», «закуп», классовая борьба, ее отражение в «Русской правде». Киевские революции XI—XII вв.; вечевой строй. Причина упадка древнерусских городов; «крестовые» походы; татарское нашествие; превращение городской Руси в сельскую. Культура городской Руси; «Слово о полку Игореве», летописи. Религиозные верования; «Крещение Руси», значение христианских обрядов как классового явления; анимизм как основа христианства и язычества; анимизм как отражение борьбы за жизнь; памятники христианского анимизма.

На Восточно-европейской равнине человек появляется буквально в «незапамятные» времена, — когда вся северная половина этой равнины была покрыта толстой ледяной корой. Украина по своему климату походила на теперешнюю Архангельскую губернию, и на ее тундрах паслись стада мамонтов — доисторических слонов, покрытых густой, длинной шерстью. На этих мамонтов охотился первый обитатель нашей страны, их мясом он питался, делал себе из их костей орудия. Кроме этих костяных орудий он имел еще грубо обтесанный каменный топор и ду6ину, и этим ограничивалась вся его техника. Следы одной стоянки таких охотников на мамонта найдены среди нынешнего города Киева на несколько сажен ниже теперешнего уровня почвы. Когда это было? Во всяком случае несколько десятков тысяч лет назад, не меньше. Были ли эти охотники на мамонта предками теперешнего населения СССР? По всей вероятности нет. По мере того как менялся климат[5], становилось теплее, ледник все суживался и суживался, и жившее по южному краю ледника население должно было все дальше уходить на север и на восток, в теперешнюю Сибирь, к Ледовитому океану. Туда ушел и мамонт, и там он вымер, его останки (иногда с шерстью и мясом) и до сих пор чаще всего находят во льдах Сибири. Возможно, что вымерли без остатка и люди, которые на него охотились, а может быть их потомки и до сих пор бродят по берегам Ледовитого океана в лице теперешних самоедов и лопарей, питаясь только не мясом мамонта, а его уцелевшего младшего современника— северного оленя.

За десятки тысяч лет, протекшие с тех пор, население Восточно-европейской равнины сменилось тоже может быть не один десяток раз. После дикарей каменного века мы встречаем здесь еще остатки людей медного и бронзового веков, не знавших еще железа; потом остатки людей железного века, но и это быть может не были еще предки теперешнего населения. В V столетии до начала нашего летосчисления, т. е. за две с половиной тысячи лет до нас, мы имеем уже письменные рассказы о южной части теперешней Украины. Там тогда жили скифы, кочевой народ, занимавшийся скотоводством; остатком его являются теперешние осетины в Кавказских горах. Что было дальше к северу, греки, рассказавшие нам о скифах, хорошенько и сами не знали. Лет 800 спустя после этих рассказов мы встречаем первые известия о славянах; тут уже начинается непрерывная связь с новейшими временами, потому что на славянских языках говорит подавляющее большинство населения нашей страны[6].

Сходство языка конечно еще не может служить доказательством происхождення теперешнего населения Восточно-европейской равнины от одних славян. Теперешние французы говорят на «романском» языке, на одном из языков, происшедших от латинского языка древних римлян, но происходят они не от римлян, а главным образом от кельтов, которые были когда-то покорены римлянами и усвоили их культуру, а с нею и их язык. Мы определенно знаем, что на этой равнине одновременно со славянами жили народы и других языков, и названия разных мест, рек и даже городов до сих пор об этом напоминают. Слова «Москва», «Ока», Клязьма» — не славянские, а финские, — показывают, что когда-то здесь жили финские племена и до сих пор не вымершие, а только покоренные славянами и ославянившиеся, усвоившие себе восточно-славянский, т. е. русский язык и напоминающие о себе наружностью, чертами лица теперешнего великорусса, москвича или владимирца. Дальше на восток такие же неславянские племена, покоренные в более позднее время, сохранили еще и свой язык (чуваши, народ мари, или черемисы, и т. п.). Таким образом славянский язык еще не доказывает, что в наших жилах течет непременно славянская кровь: русский народ образовался из очень различных племен, живших на Восточно-европейской равнине, но славянское племя оказалось из всех них самым сильным, — оно и навязало всем другим свой язык. Первое время славяне занимали только небольшой юго-западный угол этой равнины, нынешнюю Западную Украину. Несколько позже они заняли среднее течение Днепра и Полесье (белоруссы являются по всей вероятности остатком древнейших славянских поселенцев), еще позже пробрались на север, к Финскому заливу и Ладожскому озеру, и наконец позднее всего заняли теперешнюю Великороссию — Московскую и смежные области. Это передвижение славян по Восточно-европейской равнине заняло не меньше 500 лет, а если считать до того времени, когда они достигли самого восточного края равнины — Уральских гор, то и всю тысячу лет. От последних шести столетий этого тысячелетня мы имеем письменные памятники — летописи, сборники судебных обычаев (на древнерусском языке, называвшиеся «правдами» и «судебниками»), наконец всякого рода договорные и жалованные «грамоты», духовные завещания и т. п. От послдних трех-четырех столетий сохранились даже и кое-какие памятники материальной культуры, преимущественно церкви и иконы, но также и остатки по крайней мере других больших зданий, дворцов и крепостей. Словом, жизнь славян с XI по XVI столетие нашего летосчисления (с XVI в. первые русские колонисты перешагнули за Уральский хребет) мы можем себе представить довольно полно и подробно. Что касается первых трех-четырех столетий славянского расселения, мы о них прямых сведений не имеем и можем судить о славянской культуре того времени отчасти по рассказам иностранцев, которые видали славян того времени (преимущественно греков и арабов), главным же образом по языку.

Человек называет предметы своего обихода, орудия, которыми он пользуется. Орудия меняются, но названия часто остаются: люди к ним привыкли, им не хочется изобретать новых слов. Прежде через уличную грязь набрасывали бревна, это было нечто вроде моста и правильно называлось «мостовой»; остатки такой деревянной мостовой нашли в московском Кремле. Теперь говорят об «асфальтовой мостовой», хотя тут ничего похожего на мост уже нет. Так по старым словам мы можем восстановить старую культуру.

Славянский язык очень наглядно показывает нам все ступени развития техники. Так мы знаем из раскопок, что раньше металлических орудий все люди имели орудия из камня, сначала грубо оббитого (так называемый палеолитический, древнекаменный период — от греческих слов «палеос» — старый, древний и «литос» — камень), потом полированного (новокаменный, неолитический период). Но славянское слово «нож» значит на том языке, откуда оно заимствовано, «кремень»: следовательно первые ножи, которые увидали славяне, были каменные. Дикарь каменного века лишь редко отваживается напасть прямо на крупного зверя, — чаще он старался завладеть им хитростью, поймать его в засаду. Упомянутые вначале охотники на мамонта загоняли его в нарочно вырытые ямы и выжидали, пока там зверь издохнет. Совершенно естественно, что древнейшее охотничье слово славян, звучащее одинаково на всех славянских языках, — «тенета». Теперешняя пахота, при помощи сохи или плуга, силою лошади либо вола, кажется нам простым занятием, но на самом деле это был результат целого ряда изобретений, плод усилий многих поколений людей, трудившихся над земледелием тысячи лет. Прежде всего изобрести такие на взгляд простые орудия, как соха или борона, не так просто было. Вместо бороны еще лет 80 назад на окраинах России можно было видеть большой сосновый сук: его отдельные ветки и заменяли собою зубья бороны. А в более древнее время такой же сук, только еще более толстый и крепкий и без веток, заменял собою соху. Такую пахоту изогнутыми суком или палкой мы еще и теперь встречаем у различных диких народов Африки, а что так же было и у славян, показывает первоначальное значение слова «соха»: сначала это слово значило именно «палка», «жердь».

Еще труднее было добыть живую силу, которая тащила бы плуг или соху. Если уж убить крупную дичину дикарю каменного века было не под силу, тем меньше мог он подчинить себе, заставить себе служить животное, как лошадь или бык, сила которого гораздо больше силы человеческой. Наблюдения над теперь живущими дикарями показывают, что скотоводство развивается у людей всего позднее, — гораздо позже, чем они начинают заниматься земледелием. Совершенно понятно, почему слово «скот» на древнеславянском языке обозначало богатство: тот, кто первый приручил животных, был настолько экономически сильнее других, что был все равно, что миллионер в буржуазном обществе. Недаром высший класс во всей Западной Европе получил в старину название «лошадятников», или «конных» (по-испански — «кабаллеро» от «кабаллус», конь; по-французски «шевалье» от «шеваль», лошадь; по-немецки — «риттер» — конный, откуда наше «рыцарь» и т. д.). Мы сейчас увидим, что обладание скотом было источником силы и влияния даже во времена вполне исторические.

Но, ковыряя землю изогнутым суком, первобытный славянин питался все же главным образом от земледельческого труда. Это видно по тому, что он слово «хлеб» — «жито» по-славянски — производил от того же корня, как и «жизнь». Хлеб был главным средством к жизни, главным видом пищи. На охоту славянин полагался гораздо менее: когда-то еще в тенета зверь попадется. Зато был мелкий зверек, которым если и не легко было завладеть, — да и не стоило, — то у которого легко было отнять вкусные и питательные плоды его труда. Этим зверьком была пчела. Добывание меда диких пчел, бортничество — одно из древнейших занятий не только славян, а всех без исключения обитателей Восточно-европейской равнины. «Мед» не только одно из древнейших славянских слов, но оно общее у славян и у финских племен, населяющих или населявших когда-то нашу страну. А бортные ухожаи, места, где водились дикие пчелы, считались великою ценностью опять-таки уже во вполне исторические времена, когда славянин давно уже имел железный топор и давно выучился пахать на лошади.

Язык таким образом рисует нам древнейших славян народом очень первобытным.

С этим вполне сходятся те описания славян, какие оставили нам греки, наблюдавшие славян в начале этого периода, в VI в. нашего летосчисления. Греки изображают тогдашних славян настоящими дикарями — грязными, полуголыми, не имеющими даже прочных жилищ, а живущими в шалашах, употребляющими отравленные стрелы и чрезвычайно жестокими: напав на какой-нибудь греческий город, они истребляли все население поголовно, пленных не брали. «Зато, — неожиданно прибавляют греческие писатели, — славяне и сами не знают рабства, и если кто, случайно уцелев, попадает к ним в плен, он живет так же, как и сами славяне». Греков это очень удивляло, потому что их собственное хозяйство держалось в это время на рабском труде, и они не могли понять, как это люди могут пренебрегать такой ценной вещью, как раб. У славян же в это время никакого правильного хозяйства еще не было, и рабского труда им негде было применить, — оттого они и пленных не брали и случайно попавшего в плен иностранца не делали рабом.

Что касается общественного устройства тогдашних славян, то о нем греки могли только рассказать, что славяне распадаются на множество отдельных маленьких племен, которые постоянно между собою ссорятся. Воспоминания об этих постоянных ссорах между племенами сохранились и в преданиях о начале «русского государства», которое летопись относила к середине IX в., — лет значит через триста после того, как появились первые известия о славянах. Но по этому преданию, основателями первых больших государств на Восточно-европейской равнине были не славяне, а пришлые народы: на юге — хозары, пришедшие из Азии, а на севере — варяги, пришедшие со Скандинавского полуострова, из теперешней Швеции. Потом варяги победили хозар и стали хозяевами на всем протяжении этой равнины.

Это предание новейшие историки часто оспаривали из соображений патриотических, т. е. националистических; им казалось обидно для народного самолюбия русских славян, что их первыми государями были иноземцы. На самом деле это не менее и не более обидно, чем то, что Россией с половины ХVIII в. управляло, под именем Романовых, потомство немецких, голштинских герцогов (подлинные Романовы вымерли в 1761 г. в лице дочери Петра I — Елизаветы, у которой не было детей). То есть это вовсе никакого значения не имело, и то, что первые новгородские и киевские князья, которых мы знаем по именам, были шведы по происхождению (что несомненно), совсем неважно. Гораздо важнее то, что эти шведы были рабовладельцами и работорговцами: захватывать рабов и торговать ими было промыслом первых властителей русской земли. Отсюда непрерывные войны между этими князьями, — войны, целью которых было «ополониться челядью», т. е. захватить много рабов. Отсюда их сношения с Константинополем, где был главный тогда, ближайший к России, невольничий рынок. Об этом своем товаре, «челяди», первые князья говорили совершенно открыто, не стесняясь; один из них, Святослав, хотел свою столицу перенести с Днепра на Дунай, потому что туда, к Дунаю, сходилось «всякое добро», а среди этого «всякого добра» была и «челядь». Кроме этого на рынок шли и продукты лесного хозяйства — меха, мед и воск. Это все князья побывали «мирным путем», собирая в виде дани со славянских племен, которые им удалось покорить. Но рабы были самым важным товаром, — о них больше всего говорится в договорах первых русских князей с греческими императорами.

Первые русские «государи» были таким образом предводителями шаек работорговцев. Само собою разумеется, что они ничем не «управляли»; в Х в. например князь и в суде еще не участвовал, только с XI столетия князья начинают понемногу заботиться о «порядке» в тех городах, которые образовались мало-помалу около стоянок работорговцев. Дошедшие до нас письменные памятники изображают именно городской быт и городскую жизнь. Население этих городов было не чисто славянским, а очень смешанным. Туда стекались торговцы и просто беглецы из разных стран, куда ходили русские купеческие караваны. Именно это смешанное население и получило раньше всего название «Руси» — от прозвища, которое финны дали шведам, приезжавшим в Финляндию через Балтийское море. Шведы составляли первое время господствующий класс этого городского населения: имена первых князей и их ближайших помощников, бояр, сплошь шведские, как мы уже упоминали. Греческие писатели приводят несколько тогдашних «русских» слов, и они все заимствованы из шведского языка. Самое слово «князь» происходят от шведского «конунг», а другое всем знакомое слово «витязь» — от такого же шведского «викинг». Но большинство городского населения было славянское, и князья с их боярами скоро среди него ославянились. В конце Х в. все князья носят уже славянские имена (Святослав, Владимир, Ярослав и т. д.) и говорят не по-шведски, а по-славянски.

О быте и нравах этих первых «русских» людей, обитателей Новгорода, Киева, Смоленска, Чернигова, Переяславля (это вместе с Полоцком, стоявшим несколько в стороне и находившимся вначале в руках особой княжеской семьи, но тоже шведского происхождения, — древнейшие «русские» города, о каких мы знаем), мы узнаем больше всего из так называемой «Русской правды», сборника судебных обычаев, самые древние из которых возникли в Х в., а окончательно составилась «Русская правда» в ХIII в. Отсюда мы и узнаем, что князь в Х в. еще не судил. Дела между горожанами решались или самосудом: когда один человек ранил или убивал другого, тот или его друзья и родственники расправлялись с виновными сами, синяк за синяк, сломанное ребро за сломанное ребро, а за убийство убийцу убивали, — это называлось «кровною местью»; или же спорящие шли на третейский суд перед 12 человеками (присяжными) и подчинялись их решению. Решение это обыкновенно состояло в том, что ударившего или убившего приговаривали заплатить пострадавшему или его семье деньгами. Дороже всего платили за тех, кто принадлежал княжескому двору, меньше всего за крестьян — то же, что и за рабов. Считали тогда на серебро, хоть и называли его иногда, по старой памяти, «скотом». Перевести тогдашние цены на теперешние очень трудно, но приблизительно выходит, что жизнь крестьянина стоила тогда рублей 500, а жизнь боярина — в 16 раз дороже. За увечье тоже платили, но конечно меньше, чем за убийство. Если убитый был раб, хозяин высчитывал, был ли это обученный какому-либо ремеслу невольник или простой чернорабочий: за обученного раба-ремесленника нужно было платить дороже, чем за свободного крестьянина.

В чем же тут состоял суд? Да вот в том, что судьи помогали столковываться сторонам, обиженному с обидчиком, и высчитывали, сколько кому платить. А наказание? О нем сначала и речи никакой не было, не считая того, что обиженный, если чувствовал себя сильным, мог ударить, а то и убить обидчика. Наказаний вначале не было, потому что городская Русь X—XI вв. еще не знала общественных классов. Наказания служат средством для господствующего класса поддержать свою власть и привилегии (преимущества).

Например в буржуазном обществе, где все основано на частной собственности, наказаниями стараются внушить уважение к собственности. Кто затронет чужое право собственности, того всячески позорят, сажают в тюрьму, осуждают на каторжные работы и т.д. Но пока класса собственников еще не образовалось, всякий охранял себя и свое достояние, как умел, или обращался к окрестным жителям и соседям и у них искал защиты. Что нужна какая-то власть, которая бы хватала, сажала, наказывала, — это не приходило в голову.

Но постепенно наверху городской Руси выделилось люди, в руках которых благодаря удачным походам и грабежам скопилось много богатства, главным образом скота (мы помним, что он вначале был очень дорог) и рабов, «холопов». Масса трудящегося населения от них зависела. Крестьяне, которых войны не обогащали, а разоряли, должны были брать у богатых взаймы, преимущественно скот, лошадей. Скот они должны были отдавать с приплодом (отсюда «рост» и наше «ростовщик», — так произошли проценты). Задолжавшие крестьяне, «закупы», если не могли расплатиться (а могли они это сделать очень редко), попадали в положение, очень похожее на холопское: ростовщик-козяин их бил, иногда и продавал, как невольников. В такое же положение попадали и городские ремесленники, даже купцы, торговавшие в кредит на занятые деньги. Образовалось два класса: богачей, во главе которых стоял князь, и городской да деревенской бедноты, угнетаемой богачами.

С появлением классов началась и классовая борьба: бедные восставали, нападали на богатых, поджигали у них дома, крали у них скот. В позднейших частях «Русской правды» (мы помним, что она составлялась в течение трех столетий) мы уже находим наказания и именно за разбой, т.е. вооруженное нападение на чужую собственность, за поджог и за конокрадство. От этих преступлений нельзя было откупиться, — за них казнили. Любопытно при этом, что приходилось запрещать платить всей деревней за разбойника; очевидно, что крестьянство смотрело на него иными глазами, чем богатые люди: ему казалось, что разбой можно откупить, как и обыкновенное убийство в те времена. Зато если разбойника не находили, т. е. деревня его укрывала, взыскивали со всей деревни, по круговой поруке. Из этих постановлений «Русской правды» мы кстати узнаем, что жертвой разбоев чаще всего становились «княжи мужи», т. е. богатые княжеские приближенные.

Никакими свирепыми наказаниями нельзя было испугать задавленную ростовщиками народную массу. И при первом же удобном случае она поднималось вся, уже не в виде отдельных «разбойников», а в виде общенародного восстания. В Киеве, — это был самый крупный тогдашний город, — мы знаем два таких восстания: одно во второй половине XI в., другое в начале ХII в. Поводом к первому были военные неудачи князей. Мы уже упоминали, что варяги (шведы) были не единственными охотниками за «челядью», не единственными работорговцами на Восточно-европейской равнине. У них были соперники, конкуренты по этой части, приходившие из Азии. Сначала это были хозары, — с ними справились еще первые варяжские князья. Потом пришли печенеги, — и с ними справились, но борьба уже обошлась не дешево: называвшийся выше князь Святослав был убит печенегами, и из его черепа печенежский князь сделал себе кубок. Когда пришла следующая волна азиатских соперников, пришли половцы, правнуки Святослава уже не в силах были с ними справиться и побежали. Население Киева тогда само взялось за оружие, но прогнало не только половцев, а и князей с их боярами. Это был однако кратковременный успех: скоро князья опять вернулись и жестоко расправились с вождями народной революции. Вымогательства ростовщиков становились все наглее и наглее, причем гнездом ростовщичества был княжеский двор: князь был первым спекулянтом, торгуя солью и т. п. На этот раз киевская беднота не дожидалась военных неудач: как только этот князь (сын свергнутого и вернувшегося за 40 лет перед тем) умер, восстание вспыхнуло вновь, и на этот раз не удалось его раздавить. Киевские богачи спаслись только тем, что поспешно призвали из другого города, из Переяславля, самого популярного тогдашнего князя, прославившегося победами над половцами, Владимира Мономаха. Тот сумел обойти народ ласковыми речами, но должен был сделать и целый ряд уступок. Вновь изданные постановления, записанные в «Русскую правду», запретили обращаться с закупом, как с холопом; закуп мог теперь искать управы на своего хозяина-ростовщика. Если купец, взявший деньги взаймы, терял их не по своей вине, а от пожара или кораблекрушения например, и не мог отдать долга, его не обращали в рабство, как это делалось раньше: он получал отсрочку для уплаты долга. Конечно все это не положило конец ростовщичеству и угнетению массы, которая от постоянных войн все беднела. Но первое время после киевской революции с этой массой считались больше, чем когда бы то ни было, и сходка киевских горожан, вече, управляла Киевом, ставила и низвергала князей, а те должны были разговаривать с вечем не как с подданными, а как со своим братом, как с равным. Князь говорил: «братья киевляне», а те ему отвечали: «брат наш».

Такие же, как в Киеве, порядки установились и в других городах — в Ростове (Ярославском), во Владимире, особенно же в Новгороде, о котором еще придется говорить особо. Но кроме Новгорода, где были и особые условия, как увидим дальше, у вечевых порядков не было никакого будущего. Тогдашние большие города жили работорговлей, — не нужно забывать этого. Они страшно опустошали этим окрестную страну. Крестьяне бежали от этих городов в чащу приволжских и приокских лесов, в теперешние Московскую и Ивановскую области. Эти крестьяне уже не были теми полудикарями, как первые славянские поселенцы; они имели уже железные орудия, умели пахать землю на лошади, сохою или плутом, они были гораздо сильнее тех финнов, которых они находили в московских лесах, и легко их покорили. В то же время для горожан они попрежнему оставались «смердами» (отсюда «смердеть» — вонять), которые годятся лишь на то, чтобы обратить их в рабство или брать с них дань. На вече смерды не имели голоса, и не было им расчета поддерживать вече. Древнерусская свобода была городской свободой, и она пала вместе с городами.

Главных причин упадка древнерусских городов было две: первой была огромная перемена в направлении и характере торговли того времени. Этот переворот известен в истории под именем «крестовых походов», потому что главной, всем объявлявшейся целью этих походов было будто бы завоевание у «неверных», т. е. магометан, Иерусалима и других «святых мест». На самом деле западноевропейские ополчения, шедшие освобождать «гроб господень», были лишь орудием в руках средневекового западноевропейского (преимущественно итальянского) торгового капитала. Южнофранцузские и итальянские купцы хотели себе пробить прямую дорогу на богатый тогда Восток, чтобы не зависеть больше от греческих, константинопольских купцов, которые держали до сих пор в руках восточную торговлю. В Иерусалиме крестоносцы удержались недолго, но Константинополем они в 1204 г. завладели прочнее. Главный покупатель русских товаров был разорен. Восточная торговля, которая шла прежде через Черное море и по Днепру, обходом в Балтийское море, пошла теперь прямо из Сирии, Палестины и Египта в Венецию и Геную, а оттуда, через альпийские горные проходы и Рейн, в Северную Европу. «Великий водный путь из варяг в греки», на котором вытянулась цепь древнерусских городов, заглох, а с ним вместе стали глохнуть и эти города.

Окончательно их добило татарское нашествие. Татары пришли оттуда же, откуда приходили хозары, печенеги, половцы, они были и сродни этим народам, и цели у них были те же — охота за человеческой дичью, — но из всех азиатских пришельцев татары были самыми сильными, лучше всех организованными. Нашествия прежних азиатов останавливались перед стенами городов, все опустошения доставались опять-таки крестьянам, «смердам». Татары умели брать города; повидимому им был известен даже и порох, еще неизвестный тогда (середина XIII столетия) в Западной Европе. Дружины русских князей не могли справиться с таким противником: все русские города попали один за другим в руки татар, кроме Новгорода. Татары не только разорили их и увели население в плен, но, упрочивая свою власть, они с корнем вырвали всюду (опять-таки кроме Новгорода) городскую свободу. Из князя они сделали своего приказчика, собиравшего дань для татарского хана, и всякое сопротивление ханскому приказчику каралось новым беспощадным разгромом. «Вече» стало значить то же, что «бунт»; «вечник» — то же, что «бунтовщик».

Татарские порядки прочно укрепились на Руси, особенно на северо-востоке, около Москвы и Владимира. Татарский способ раскладки податей (по сохам, так называемое «сошное письмо») удержался до середины ХVII столетия. Мы увидим дальше, как объединение Руси около Москвы было на добрую половину татарским делом. Но это будет еще впереди. И прямые, непосредственные следствия татарского нашествия были очень велики. Городская Русь, истощенная собственными грабежами, подбитая передвижкой мировых торговых путей с Черного моря и Днепра на Средиземное море и Рейн, была окончательно добита татарами и после татарского разгрома оправиться не могла. Россия стала той деревенской страной, какой мы привыкли ее видеть. И сложившиеся в этой деревенской Руси порядки были не похожи ни в дурную, ни в хорошую сторону на то, что представляла собой городская Русь Х и XII столетий. Князь и его боярин, работорговцы вначале, теперь превращаются в землевладельцев. Вместо того чтобы доставлять товар на невольничьи рынки, они сажают теперь захваченных ими пленников на землю, делают из них своих «смердов». Все это случилось конечно не сразу — не в один-два года, даже не в одно-два десятилетия. Задолго до татар, в XII в. боярин из ростовщика и торговца превращается в сельского хозяина: у него, по «Русской правде» есть село, в селе — приказчик и всякие рабочие. У одного князя летопись насчитывает 700 человек такой сельской челяди; про другого — галицкого князя Романа—даже поговорка сложилась: «Романе, Романе, худыми живеши, Литвою[7] ореши», потому что он литовских пленников сажал на землю и заставлял пахать. Все это однако первое время не мешало князьям и боярам разбойничать и при случае торговать награбленным, а ростовщичество даже отлично уживалось с сельским хозяйством, доставляя рабочие руки в лице закупов. Только падение городов прочно усадило боярина в его усадьбе и окончательно сделало его «барином», помещиком.

От городской Руси (историки обыкновенно называют ее «Киевско-новгородской», по двум главным городам) осталось порядочное количество письменных памятников, показывающих, что в то время в городах, особенно при княжеских дворах, люди были уже довольно развиты умственно, имели литературные, художественные интересы и т. д. Князья не только грабили, а увлекались военной славой. Их придворные поэты воспевали их подвиги и оплакивали их несчастья. Одна такая придворная поэма — «Слово о полку Игореве» — до нас дошла целиком; она рассказывает о неудачном набеге одного князя на половцев. От других подобных поэм или песен сохранились отрывки в летописях, которые велись при каждом княжеском дворе; князья ссылались на летописи, когда им нужно было доказать свою правоту или неправоту соседа. Само собою разумеется, что в этих летописях князья не только на первом месте, но и о них рассказывается все хорошее, что можно рассказать, а об их врагах — все дурное. Если даже и летописи не могли скрыть тех киевских революций, о которых говорилось выше, значит уж слишком громкое было дело, о нем говорилось в народе, и летописцу ничего не оставалось, как оправдывать своего князя, сваливать вину на его молодость, на плохих советников и т. п. Вообще летописцы всячески старались возвеличить князей; это именно из летописей Киевской Руси новейшие историки извлекли разные сказки о том, будто князья явились на Русь, чтобы установить порядок, прекратить преступления, защитить обиженных и т. д., — сказки, которые и теперь можно прочесть в плохих исторических книжках, распространявшихся царским правительством.

Это возвеличение князей объясняется не только тем, что летописцы были придворные люди, но и тем еще, что это были по большей части люди духовные, придворные священники или настоятели монастырей, основанных и щедро одаряющихся князьями. Светских грамотных людей в то время было еще мало; «Русская правда» например не знает еще письменных договоров, а священники все поголовно и тогда были грамотные; естественно, что они чаще всего являлись писателями. Но христианская церковь обязана своим существованием и процветанием в России князьям и боярам. Когда у нас начал образовываться верхний слой общества (см. выше), он гнушался старыми, славянскими, религиозными обрядами и славянскими колдунами, «волхвами», а стал выписывать себе вместе с греческими шелковыми материями и золотыми украшениями и греческие обряды и греческих «волхвов», священников.

Православная церковь конечно всячески раздувала значение этого события, так называемого «крещения Руси», но на самом деле перемена была чисто внешняя, и дело шло об изменении именно обрядов, а религиозные верования и до и после крещения оставались и тогда и гораздо позже, до наших дней, — анимизмом[8], т. е. верой в то, что весь мир населен бесчисленным количеством духов, злых и добрых, но больше злых, чем добрых, от которых зависит все, что происходит в мире, — движение небесных светил, погода, урожай, счастье и несчастье человека, — все это определяется капризной волей этих духов.

Анимизм был некогда основным верованием всего человечества и до сих пор живет в языке. Когда мы говорим «солнце встает», то мы повторяем слова человека, жившего тысячи лет назад и искренне убежденного, что солнце есть живое существо, что оно каждый вечер ложится спать и утром встает с постели. Когда мы говорим «лес шумит», «река бежит», мы этим самым изображаем их живыми существами. Но сейчас это — только слова, а когда-то человек, повторяю, действительно верил, что вся природа оживлена. Духов, которые двигают всей природой и от которых зависит существование человека, конечно страшно боялись. Их старались всячески умилостивить, и так как наивно думали, что у этих духов были те же потребности, как и у людей, старались этих духов накормить, снабдить даже одеждой, — словом, ублажить их так, чтобы им было не на что жаловаться. Когда явилось христианство, то к прежним духам прибавилось много новых, христианских, ангелов и святых. Но вообще эти верования не изменились. Продолжались и жертвоприношения, только вместо того, чтобы непосредственно отдавать духу курицу, барана, лошадь или что другое, это отдавалось духовенству, которое, предполагалось, умеет как-то ублажить соответствующих духов святых или напугать соответствующих злых духов. Христианское духовенство таким образом заменило собою тех волхвов и кудесников, которые будто бы узнавали судьбу раньше.

Древнерусский анимизм особенно ярко выразился в «житиях святых», в особенности в сборнике рассказов из жизни монахов главного древнерусского монастыря — Киево-печерского. Вся жизнь древнерусских угодников и монахов состояла из бесчисленных схваток с разными «злыми», т. е. враждебными христианству, духами, причем помощникамн монахов выступали «добрые», т.е. христианские, духи святые и ангелы. Попутно мы узнаем, что в древнерусском монастыре ничего не делалось даром и монахом нельзя было сделаться, не заплатив денег, — словом, все было пропитано таким же духом торгашества, как и вся жизнь древне-русского города.

Образование Московского государства

Русский феодализм; помещик и крестьянин; отношение населения к земле — крупные и мелкие феодалы; крестьянские повинности: «натуральное хозяйство», торговля и положение купцов. Образование феодальной монархии; почему объединение произошло около Москвы? Пути сообщения, густота населения; татары. Православная церковь; союз митрополита с татарском ханом; союз церкви и московского князя. Экономическая почва объединения; рост города Москвы; выделение ремесленников и торговцев, образование буржуазии.

К XIII в. нашего летосчисления, т. е. лет 600 назад, у нас установились те порядки, которые принято называть феодальными[9]. Сущность этих порядков заключается в том, что вся земля со всем ее населением находится во власти небольшого количества военных людей, которые со своей вооруженной челядью господствуют над трудящимися классами. Этих военных людей, собственно говоря, нельзя было назвать землевладельцами, потому что земли дикой, необработанной, покрытой лесами, было в те времена сколько угодно, и она сама по себе цены не имела. Но среди лесов и болот были рассеяны деревушки крестьян-земледельцев, отчасти крестьян-промышленников, ловивших рыбу, бивших зверя, разводивших пчел. И вот то, что вырабатывали эти крестьяне, и попадало в руки господствующих военных классов. Как в Западной Европе, так и у нас, в России, этот класс не состоял из равных людей. Чем больше деревень захватывал тот или другой феодал, по-русски выражаясь — «боярин», «барин», тем больше было его значение. У нас самые крупные из них назывались князьями, помельче — боярами, еще мельче — детьми боярскими. На западе Европы лестница была длиннее и отношения сложнее, — там мы находим «герцогов», «графов», «маркизов», «баронов» и т. д. Но суть дела была одинакова и там и тут. Более мелкие феодалы поступали обыкновенно в зависимость от более крупных. Зачем им это было нужно? Да потому что в феодальном мире все держалось на насилии, и человек послабее, даже если он был вооружен и имел вооруженную дворню, всегда мог ожидать, что на него нападет сосед сильнее его и самого его сделает рабом или по крайней мере выгонит его из усадьбы, усадьбу сожжет, а деревню с крестьянами заберет себе.

Что касается самих крестьян, то их нельзя в это время было назвать крепостными. Крестьянской крепости 600 лет назад в России быть не могло просто потому, что никаких «крепостных», прочных отношений в деревне в это время не было. Как мы сейчас указали, земли было вдоволь. Земледельцы передвигались среди необозримых лесов, вырубали участки этих лесов, сжигали их, устраивали там пашню. Когда эти места переставали давать урожай, крестьяне передвигались на другие. Таким образом население тогдашней России постоянно передвигалось с места на место. Очень редко внук крестьянина умирал на том месте, где родился дед. И даже в течение своей жизни крестьянину приходилось переменить несколько, может быть даже не один десяток пашен. При такой подвижности населения господствующему классу не было никакой выгоды закреплять это население к какому-нибудь одному месту. Крестьяне были прикреплены к земле и к владельцам только гораздо позже, когда стало тесно, земли стало меньше и появилось правильное хозяйство, — сначала переложное, потом трехпольное.

Мы сказали сейчас, что сами феодалы не были между собою равны. Но не следует представлять дело и так, что будто один из них господствовал, а другие безусловно подчинялись. Нет. Если мелкие феодалы каждую минуту боялись, что их разграбят и разорят более крупные, то и крупные могли бороться с другими крупными феодалами, только опираясь на большое количество подручных (в Западной Европе они назывались «вассалами»). Тут зависимость таким образом была обоюдная. И феодальное общество, поскольку речь шла о военном классе, нужно представлять себе как кучку людей, связанных между собой договором. Содержание этого договора было всегда одинаковым и заключалось в том, что крупные феодалы обещали мелким защиту и покровительство, а мелкие обещали по их призыву садиться на коня и явиться «людны и оружны», т. е. с вооруженными холопами, со своим собственным вооружением, когда крупный феодал (в Западной Европе он назывался «сюзереном») этого потребует. Остается прибавить, что этим вооруженным холопам (в древней Руси они назывались «послужильцами») тоже давали в распоряжение деревни, а иногда и несколько деревень с крестьянами, для того чтобы привязать их к их господину. Из этих вооруженных холопов мало-помалу составился целый класс мелких феодалов, которых позже стали называть «помещиками» и из них сложилось позднейшее дворянство. Как видим, все это — люди военные по своему постоянному занятию, они не хозяйничали, не могли и не хотели хозяйничать. Правда, у них при их избах была иногда небольшая запашка, огород, сад с яблонями, сливами и т. д., но все это шло только для собственного обихода. Ничего из этого не поступало на сторону. Точно так же и их крестьяне не продавали произведений своего труда, а платили дань своему барину натурой. Каждый двор например давал барана, пять кругов сыра, мешок пшена и т. д. Таким путем посредством натуральных поборов получали не только сырье, но и предметы промышленности. Так свой кузнец платил оброк барину топорами или делал для него и для его вооруженной челяди кольчуги, мечи и т. д. Свой плотник ставил барину избу, свой кожевник дубил для него кожи, а свой сапожник делал из этой кожи сапоги. Каждый феодал, даже мелкий, старался таким образом обойтись услугами своих людей.

Сношениям более далеким, чем в кругу ближайших сел и деревень, мешали прежде всего постоянные феодальные драки. Купцы были редким явлением в этом мире. Обыкновенно они возили с собою не предметы ежедневного потребления, а предметы роскоши: дорогие шелковые материи, дорогое оружие, женские украшения, заморские вина, заморские фрукты и т. д. Этих редких гостей феодал старался ограбить. Иные делали это прямо и просто, нападая со своей вооруженной челядью на купцов, другие, не желая резать курицу, которая несет золотые яйца, поступали предусмотрительнее, устраивая в своих владенияк таможню — по-древнерусски «мыт» — и требовали дань с каждого проезжающего купца. Проехав несколько десятков таких владений, — а ими кишели тогдашняя Европа и тогдашняя Россия, — купец обыкновенно оказывался обобранным начисто. Ясно, что большой охоты торговать такие порядки возбудить не могли; и понятно, почему слово «мытарство» стало значить «мучение».

Мы сказали, что между феодалами шли постоянные драки. В этих драках более сильные помещики уничтожали более мелких, в редких случаях конечно уничтожали прямо и непосредственно, как редко прямо и непосредственно грабили купцов. Гораздо чаще дело складывалось таким образом, что крупный феодал заставлял себе служить более мелких. Но находился феодал еще крупнее, который старался их себе поработить. Нередко этот феодал находил себе еще более сильного соперника. Так мало-помалу из феодального хаоса могло составиться нечто цельное, должна была образоваться феодальная монархия (единодержавие). Именно этим путем собирания отдельных феодалов вокруг одного и возникли крупные западноевропейские государства. Так сложилось например средневековое Французское королевство, так же образовалось и Московское царство,

Почему у нас это объединение произошло именно около Москвы? На это были конечно свои причины. Этих причин никоим образом не приходится искать в том, что московские князья были умнее и храбрее других князей и вообще других феодалов. Наоборот, это были люди, по свидетельству всех историков, серые и незаметные. Но именно поэтому им и везло больше нежели другим. Московский князь в начале того периода, о котором мы говорим, был одним из самых мелких и незначительных, но он сидел чрезвычайно удобно. Через Москву шли тогда два пути: один, более старый, из Смоленска к реке Клязьме, с запада на восток. На Клязьме стоял самый крупный тогда из городов феодальной России — Владимир. Все товары, направлявшиеся с запада во Владимирскую землю, шли через Москву. Другая торговая дорога шла с севера на юг, из Новгородской земли, которая была в те времена в более тесной связи с Западной Европой, чем какая бы то ни было другая часть России, в бывшую Рязанскую губернию, землю очень хлебородную. Отсюда тогда шел хлеб в Новгород, редко обходившийся своим собственным урожаем. И тех и других товаров на теперешний взгляд было очень недостаточно (нужно припомнить, что и торговля Западной Европы в те времена выражалась в очень небольшом количестве товаров. Так все товары, перевозившиеся из Италии в Германию через С-Готардский перевал в течение года в средние века, уместились бы в двух поездах теперешней С-Готардской железной дороги). Но важно, что все это небольшое товарное движение неизбежно проходило через Москву, т. е., другими словами, московский князь мог сбирать мыта с купцов больше, чем кто бы то ни было другой. В то же самое время, и отчасти по той же самой причине, и всякая другая натуральная дань и оброк с крестьян были у него больше, потому что крестьянское население около Москвы было гуще, чем в других местах. Это объясняется тем, что Московское княжество, запрятанное в самой середине русской земли, представляло для населения бóольшую безопасность, чем окраинные земли. К тому же московский князь, получая благодаря выгодности своего положения хорошие доходы, был менее драчливым, чем другие, и на его земле поэтому охотно селились, так как там было меньше опасностей от войны. Благодаря всему этому уже в первой половине XIV столетия московский князь получил прозвище «Калиты», т. е. мешка с деньгами. Но будучи самым богатым, он еще не был самым сильным князем. Это опять было для него выгодно. Гораздо сильнее его были в это время князья рязанские или нижегородские, а в особенности тверские. Но не нужно забывать, что все эти князья вместе с московским были тогда вассалами, подручниками татарского хана. Хан очень подозрительно относился к русским князьям и вовсе не был расположен помогать тем из них, кто сильнее, ибо сильному князю могла притти в голову мысль не слушаться татар, поднять против них восстание. С тверским князем так и случилось. Отсюда — покровительство, которое оказывал хан именно московскому князю, наиболее слабому и в глазах хана наиболее безобидному. Московский князь сделался чем-то вроде главного приказчика хана. Ему поручено было собирать дань татарскую со всех других князей. Как самый богатый он был конечно и самым надежным сборщиком дани. У него всегда были деньги. Этими деньгами он ссужал более бедных князей, и смотришь — то или другое княжество переходило в московские руки не обычным в феодальное время способом открытого захвата, а просто покупкою или залогом. Наконец благодаря той же кажущейся незначительности московского князя приобретает он себе поддержку и другой силы. Кроме татарского хана к московскому князю стала благоволить и стала его поддерживать русская церковь.

Православная церковь в России самым своим существованием обязана была князьям. Она появилась на Руси, когда крестился в конце Х в. князь Владимир, которого в благодарность эта церковь и причислила к лику святых. Церковь была в России придворным учреждением, зависимым от князя. По рекомендации князя ставились архиереи, которых он желал и которых он прогонял, когда они были ему неугодны. Князь строил монастыри, где должны были молиться за него и за его родню и распоряжался в этих монастырях, как у себя в имении. Если кто с князем мог соперничать по части влияния на церковь, то разве только веча больших торговых городов, которые распоряжались архиереями и архимандритами так же, как в других местах князья. Веча возводили их и сводили и т. п.

Татарское завоевание очень помогло православной церкви выбраться из-под этой зависимости от князя и от веча. Вече, как мы знаем, татары просто уничтожили. Что касается князя, то церковь, привыкшая быть придворной, нашла себе теперь двор гораздо могущественнее, чем двор любого из русских князей. А именно: наши митрополиты, переехавшие теперь на жительство из Киева во Владимир-на-Клязьме, завязали прямые сношения с татарскими ханами и стали получать от них жалованные грамоты (ярлыки). В этих жалованных грамотах хан обещал церкви всякие льготы, обещал не брать с нее податей, посадил митрополита судьей над всеми церковными людьми и независимо от княжеского суда, под одним только условием, чтобы церковь молилась за него, хана, и за его родню. Хан был конечно неверный — сначала язычник, потом магометанин, но православная церковь этим не стеснялась. Ханам было выгодно, чтобы в русских церквах за них молились. Они понимали, что одной силой держаться нельзя, и старались уверить население России, что им, ханам, помогает сам бог, что они — та власть, поставленная от бога, о которой говорится в писании. И русские архиереи и священники помогали хану достигнуть этой цели.

Так между православною церковью и неверными ханами возник союз, который для православной церкви оказался гораздо более выгодным, чем для татар, ибо владычество татар в конце концов было свергнуто, церковь же воспользовалась милостями хана, чтобы стать самостоятельной по отношению к русским князьям. Князьям конечно это не нравилось, и тверской князь например, восставший против татар, пытался подчинить себе и церковь. Владимирский митрополит должен был искать себе союзников и в свою очередь обратился к смирному и безобидному на вид московскому князю. Митрополит Петр переехал на жительство в Москву, которая с тех пор и стала церковной столицей России.

Московский князь опирался, с одной стороны, на свое богатство, с другой — на татар, с третьей — на поддержу церкви и сделался понемногу главой всех русских князей. Это случилось довольно быстро, в течение одного столетия. Уже в конце XIV в. тогдашний московский князь Семен Иванович, сын Ивана Калиты («калита» и значит мешок с деньгами), назывался Гордым, и летопись про него записала, что ему были отданы «под руку» все князья русские, т. е. он будто бы сделался сюзереном всей России. Это конечно преувеличение. Сюзереном всей России сделался только праправнук этого князя, Иван Васильевич, в конце XV в., но это преувеличение показывает, как смотрели на московского князя уже за сто лет раньше.

Какие же экономические условия лежали в основе этой перемены — образования из мелких отдельных владений одного целого? Очевидно, что дело не могло ограничиться объединением нескольких феодальных владельцев около одного старшего, что у этого факта должна была быть экономическая причина. Присматриваясь к переменам, какие происходили одновременно с объединением Руси около Москвы, мы начинаем видеть и эту экономическую причину. В XII в., когда впервые упоминается Москва (первое упоминание о ней имеется в 1147 г.), это была просто усадьба тогдашнего владимирского князя Юрия Долгорукого, стоявшая на крутом мысу между реками Неглинной и Москвой, там, где стоят теперь большой кремлевской дворец и Боровицкие ворота. А в конце XIV в., т. е. через 200 лет, в Москве было несколько тысяч дворов, т.е. несколько десятков тысяч населения. А в конце XVI в., еще через 200 лет, Москва, по словам одного английского путешественника, была «немного больше Лондона», т.е. была одним из самых больших городов Европы и уж конечно самым большим городом в России. Очевидно, что существование такого большого города само по себе значило, что Россия не распадается больше на множество мелких феодальных владений, ибо город с несколькими десятками тысяч населения, — которое, само собой, не могло обрабатывать землю, не пахало и должно было получать хлеб извне, — мог существовать только благодаря торговле хлебом и другим сырьем. Если бы такое сырье не подвозилось из окрестных земель, население города погибло бы с голоду или должно было бы разбрестись.

Из кого и как создавалось это население? Оно было не только в Москве. И Тверь, и Владимир, и Нижний, и Рязань, и Ярославль были в это время уже значительными городами, хотя и меньше Москвы.

Во-первых, конечно у всех крупных феодалов, будь это князь московский или тверской или рязанский, была дворня военная и невоенная, в очень больших размерах, исчислявшаяся сотнями, а может быть и тысячами людей. У более крупных чинов княжеской дворни был конечно и свой двор, и жил каждый из них в своей усадьбе. Но этого мало: вокруг двора барина собирались не только служилые люди, но и люди черные, как тогда говорили, посадские, как их еще называли, потому что они жили не в самом городе, т. е. не в поселке укрепленном стенами вокруг княжеского двора, а вокруг стен, в так называемом «посаде». Эти посадские люди были главным образом ремесленниками, теми самыми деревенскими ремесленниками, которых мы находим раньше, но которые стали постепенно своим ремеслом обслуживать не только одну свою деревню и ближайшие деревни, а и все окрестное население. Самые лучшие кузнецы, самые лучшие седельники, сапожники, портные — все они собирались вокруг двора самого крупного барина, потому что здесь были самые выгодные заказчики и больше всего можно было заработать. К услугам этих ремесленников чаще всего обращались те массы мелких феодалов, будущих помещиков и дворян, которые по бедности не в силах были заводить такую многочисленную, изобилующую всякими обученными людьми дворню, как феодалы крупные. Наконец и купцы, продавцы предметов роскоши, охотнее всего ехали конечно ко двору самых богатых князей по той же причине. Здесь больше всего было возможности сбыть товар. Здесь были самые выгодные покупатели. В Москве XIV в. мы находим уже «гостей сурожан» — купцов, которые вели сношения с Италией через генуэзские колонии в Крыму.

Таким образом в Москве, рядом с населением феодальным, образовалось и молодое городское, по-западному выражаясь, буржуазное население, состоящее из ремесленников и торговцев. Москва не походила уже на обычный двор феодального владельца. Это был город в настоящем смысле этого слова, правда, город средневековый, по своим постройкам мелкий и сплошь деревянный, по своим узким и грязным улицам больше похожий на деревню, чем на город, но уже оправдывающий поговорку что Москва — большая деревня. И, повторяю, это был не единственный город тогдашней России. Несколько таких городов мы уже называли, но к ним нужно прибавить самый большой после Москвы и в торговом отношении еще более значительный в это время — Новгород на Волхове. Борьбою этих двух больших городов, Москвы и Новгорода, и заканчивается образование Московского государства. Когда Москва победила Новгород, она стала действительной столицей всей Руси, а ее князь — старшиной, сюзереном всех русских князей.

Борьба Москвы с Новгородом

Географическое положение Новгорода; Заволочье, меха и серебро, европейские связи Новгорода; связи с «низом». Состав населения; городская демократия; крепостное крестьянство. Борьба Москвы и Новгорода из-за Заволочья; слабые стороны Новгорода, сильные — Москвы, исход борьбы — Москва становится всероссийским торговым центром.

Новгород сделался большим торговым центром гораздо раньше, нежели Москва, тоже благодаря своему выгодному географическому положению.

Новгород стоял на узле водных путей, которые вели к Балтийскому морю. Рекою Волховом, Ладожским озером и р. Невою он связан с самым восточным заливом этого последнего — с Финским, а притоками Ильменского озера, из которого вытекает Волхов, он связан с верховьями Волги, откуда по небольшим «волокам», т. е. перешейкам между реками, легко было передвигать товары к Новгороду.

В то же время сеть рек и озер к северо-востоку от Ладожского озера, Онеги, Онежского озера и т. д. связывала его с Поморьем и с областью Северной Двины. Северная Двина, так называемое Заволочье, т. е. страна, находящаяся по ту сторону волока (между Волгою и Северной Двиной), самого большого перешейка, какой знали новгородцы, стала первой новгородской колонией. Эта колония доставляла новгородцам один из самых ценных предметов внешней торговли, именно меха, которыми Новгородская область снабжала всю Западную Европу, а с другой стороны, с самого восточного конца этого Заволочья, с Урала, до которого доходили новгородские колонизаторы (основавшие между прочим Вятку), новгородцы получали серебро. Тогда драгоценных металлов было очень мало, и обладание драгоценными металлами было настолько важно, что уже это одно придавало значение тому или другому городу, даже если он не был очень выгодно расположен географически. Например в средней Германии выдвинулся совсем незначительный городишко Гослар только потому, что вблизи него в горах Гарца добывали тогда серебро и настолько в незначительном количестве, что теперь эти серебряные рудники совершенно заброшены, тогда же они имели большое значение, потому, повторяю, что драгоценных металлов в Европе до открытия Америки было очень немного, а торговый капитал в них нуждался.

Владея ценными товарами и главным орудием средневекового обмена — серебром, Новгород завязал тесные сношения с торговыми городами прибалтийской и рейнской Германии — с Ганзейским союзом. В Новгороде постоянно жили ганзейские купцы, имели там свои торговые дворы и склады. Новгород таким образом был единственный русский город того времени, находившийся в непосредственной связи с Западной Европой. Благодаря этому в Новгороде больше чувствовалось влияние западноевропейской культуры. Это отражалось и в искусстве (например знаменитые «Корсунские врата» новгородской св. Софии, главного новгородского собора, сделанные в Германии), и в религии (секты стригольников и жидовствующих, проникавшие в Новгород из Западной Европы), и в обиходе — богатые новгородцы одевались во фландрские (теперешней Бельгии) сукна, и т. д. Благодаря торговле в Новгороде раньше, чем в какой-нибудь другой части русской земли, начинает складываться торговый капитал, т. е. средство обмена сосредоточиваются в немногих руках. Такими первыми в России богачами были новгородские бояре, новгородские феодалы, землевладельцы, которые грабили не столько других феодалов, сколько богатое Заволочье, и являлись его первыми колонизаторами и завоевателями (вроде того, как впоследствии испанцы в Америке). Обменивая на деньги награбленное, эти богатые новгородские бояре давали потом деньги взаймы купцам, более мелким торговцам, которые снабжали западноевропейскими товарами лежавшие южнее русские земли, теперешние Московскую и Ивановскую области, и за это получали сырье, и особенности хлеб, необходимый новгородцам.

Новгород, укрепившийся благодаря этой торговле, как видим, тесно был связан с будущими владениями московского великого князя.

Кроме бояр и купцов, которые составили верхний слой новгородского населения, в нем еще более, чем в Москве, сосредоточилось много ремесленников, мелких торговцев, лавочников и т. д., составлявших население этого города, делившегося на пять концов, или больших кварталов. Кем они были населены, показывает их название: один назывался «Плотницкий», другой — «Гончарный» и т. п. Все это население было необходимо большому торговому городу, и по этой причине оно скоро завоевало себе самостоятельность, какой не имело население других городов, бывших столицами крупных феодалов. Боярам и купцам было выгодно, даже необходимо некоторое спокойствие в городе и его ближайших окрестностях, иначе иностранцы не стали бы туда ездить. В противоположность остальной феодальной России, в Новгороде был некоторый порядок. Дорожа этим порядком, новгородские капиталисты вынуждены были итти на некоторые уступки населению, которое было им необходимо. Такой порядок установился не только в Новгороде, но и во всех больших торговых городах средневековой Европы. Всюду необходимость более прочной торговой организации приводила к тому, что низшие классы населения, в феодальных имениях совершенно порабощенные, в городе приобретали некоторую свободу. Так образовалась французская коммуна, так образовались немецкие городские общины, возникло так называемое «магдебургское право» с разными привилегиями для горожан и т. д.

Это вовсе не значит, что новгородская земля была свободной. Наоборот, сельское население Новгородской области, именно благодаря тому, что эта область шла впереди других частей России по своему экономическому развитию, больше эксплоатировалось. В Новгородской области смерды раньше, чем в других местах, начинают становиться крепостными в настоящем смысле слова, т. е, прикрепляются к земле и к своему владельцу. Но они были крепостные не только своего барина, а и всей новгородской общины. Город Новгород был каким-то огромным барином, который сидел над всею новгородскою землею. Население этой земли таким образом вовсе не было заинтересовано в том более или менее свободном порядке, который существовал в самом городе.

Этот город хотя на словах и подчинялся князьям, на деле был республикой, он назначал и сменял своих президентов — посадников, своего главнокомандующего — тысяцкого, судей, начальников отдельных областей и т. д. Но во всех делах принимало участие только городское население в тесном смысле слова. Так было, повторяю, всюду, не только у нас в Новгороде, но и во всей Западной Европе, во всех торговых городах. Городской воздух делал человека свободным, и во многих городах существовало даже правило, что человек, проживший в городе год и день, уже в силу этого становится свободным. Но за городской чертой уже начиналась феодальная порабощенная страна.

Московская буржуазия очень завидовала новгородской буржуазии. По мере того, как Москва становилась большим городом, ее торговцам все больше и больше хотелось забрать в свои руки все барыши, какие можно было забрать на русской земле. В Москве тоже начал складываться торгоовый капитал, т. е. средства обмена начали сосредоточиваться в немногих руках. Отсюда постоянные столкновения Москвы и Новгорода, предлоги для которых были разные, но настоящая причина была одна: Москва хотела отнять у Новгорода богатое Заволочье с его мехами и серебром. В этих столкновениях перевес все более и более склонялся на сторону Москвы, потому что Москва, под предводительством московского князя, забиравшего себе «под руку» всех остальных князей, представляла собой могущественную военную силу, которая управлялась из одного центра, силу, тем более грозную, что к ее усугам была татарская конница, которой в это время боялась вся Россия, а в Новгороде ничего этого не было.

Мы уже упоминали, что сельское население Новгородской области вовсе не было заинтересовано в защите Новгорода, потому что оно ничего доброго от его господства не видело и ему было все равно, этому сельскому населению, под чьей властью быть — Новгорода и его бояр или бояр Москвы и московского великого князя. Мы видели также, что и в господствующих классах новгородского населения не было единодушия. Независимость Новгорода главным образом отстаивало новгородское боярство, опиравшееся на низы городского населения, новгородское же купечество было заинтересовано в том, чтобы поддерживать хорошие отношения с «низом» (как называлось Поволжье, потому что Волга от Новгородской области течет вниз). Торговля на «низу» была главным промыслом новгородского купечества, и всякая война с Москвою лишала новгородское купечество всех источников барышей: купечество, т. е. весь средний класс Новгорода, поэтому очень вяло поддерживало бояр. Благодаря этому после целого ряда войн Москва справилась с Новгородом, московский великий князь подчинил себе северные торговые центры (кроме Новгорода, крупное торговое значение приобрел его «пригород» Псков), сделался там таким же хозяином, как и на берегах Москва-реки, сейчас же показал, чьим орудием он был в этой борьбе, закрыв в Новгороде торговые дворы и переведя новгородских и псковских торговых людей на «низ», а на место их прислав несколько сотен московских купцов. После этого московская буркуазия стала полной хозяйкой в деле торговли на всем пространстве тогдашней русской земли. Образовалось из всех мелких феодальных владений и вольных городов на северо-западе одно огромное Московское царство.

Разложение московского феодализма. Товарное хозяйство и крепостное право.

Образование рынка; заграничная торговля и деньги. Денежное хозяйство и положение крестьян; 6арщина, «ссуда», крепостное хозяйство; монастыри и бояре; мелкие помещики. Классовая борьба в Московском государстве; публицистика, Пересветов; союз мелкого помещика и торгового капитала. Казань и Астрахань; Ливонская война; кризис поместного землевладения и переворот 1564 г.; опричнина и ее классовый смысл. Хищническое хозяйство; бегство крестьян; неурожай и голод. Беглые и колонизация южной окраины Московского государства; состав населения там; казачество, его отношение к московскому правительству; рост революционного настроения. Названный Димитрий.

Московское царство было уже гораздо более сложным целым, нежели те мелкие феодальные владения, из которых оно сложилось. Мелкие феодальные владения — удельные княжества — сплошь и рядом создавались из усадеб или монастырей, около которых были торги и довольно большие села. Вот и вся столица. Столица Московского царства, как мы уже упоминали выше, была огромным городом, огромным по-тогдашнему, одним из самых больших городов Европы в свое время. Столицы удельных княжеств могли кормиться, получая сырье кз окрестных деревень и волостей, которые немногочисленные ремесленники, жившие при дворе удельного князя или ютившиеся в слободах около монастырей, снабжали нехитрыми произведениями своего ремесла. Москва не могла существовать таким способом, она втягивала в себя огромное количество сырья, нередко из очень отдаленных мест. Это сырье часто не оставалось в Москве, а шло гораздо дальше, как было с мехами. Но даже сырье, потреблявшееся на месте, требовалось в огромном количестве, и по одной ярославской дороге в Москву ввозилось ежедневно до 700 возов со съестными припасами.

Спрашивается, как же кормился этот огромный город? Казалось бы, что тех небольших избытков, которые имелись у крестьян и которые они сбывали на рынке, должно было скоро нехватить. Нужно помнить, что тогдашнее сельское хозяйство было очень экстенсивно, как говорится теперь, т. е. очень мало доходно, потому что земля обрабатывалась плохо, не удобрялась и т. д. Тогда урожай сам третий считался уже приличным. Очевидно, что нужно было, чтобы население работало дольше, чем прежде, работало кроме пропитания себя самого еще и для снабжения городских рынков. Это — с одной стороны. С другой стороны, по мере того как Москва становилась средоточием всей русской торговли, понемногу втягивая в себя все товары, которые приходили на Русь из разных других земель (сначала, как мы видели, из Италии, потом через Новгород из Германии и т. д.), на ее рынке появлялось все больше и больше таких предметов, которые могут украсить и усладить жизнь: дорогие цветные сукна, заморские вина, разные украшения, пряности, необходимые для тогдашнего стола. Верхний слой населения, бояре и дворяне, привыкал всем этим пользоваться, но все это можно было купить только на деньги. Деньги были в княжеской казне, откуда в виде жалованья они в очень небольшом количестве попадали в карманы подручных, князя, его вассалов, но в феодальном имении деньги не росли. Теперь их можно было достать, продавая на городском рынке то сырье, которое получалось из этого самого имения.

И вот землевладелец, который раньше довольствовался тем, что получал с крестьян небольшой сравнительно натуральный оброк в виде баранов, кур, яиц и т. д., чем питался он сам и его дворня, начинает требовать сырья не только для своего продовольствия и для личных надобностей, но и для продажи. Он начинает требовать уже не определенного количества хлеба, а определенной доли урожая — ⅛, ¼, ½; он заинтересован в том, чтобы получить побольше хлеба в свои руки, потому что чем больше в его руки попадает хлеба, тем больше он будет получать и денег. Затем, помимо натурального оброка, он начинает облагать крестьян оброком денежным. Раньше всего заменяются деньгами всякие мелкие поборы, потому что мелочи барин предпочитает приобретать на городском рынке, не дожидаясь, пока их привезут из деревень. Наконец, не дожидаясь сырья, которое вырабатывают крестьяне, барин начинает сам «производить» и заводит свою запашку, чего он раньше не делал, работая разумеется не своими руками, а руками своих холопов; он сам только распоряжается хозяйством. Скоро однако и холопов ему начинает нехватать, и тогда он начинает всеми правдами и неправдами заставлять работать на этой земле крестьян.

Крестьяне, как мы помним, были подчинены барину и снабжали его всем необходимым сырьем, а также помогали ему своим физическим трудом. Но помощь эта была незначительна, и у крестьян много времени не брала. Теперь барин начинает все более и более растягивать эту натуральную повинность крестьян. Раньше например они работали на барина восемь дней в году, теперь барин требует от них два дня в неделю, потом три дня, потом еще больше. Так усиливается рядом с крестьянским оброком барщина, становясь наиболее тяжелой повинностью крестьян. Но этого мало барину. Ему хочется заполучить рабочие руки крестьян и их время целиком в свое распоряжение. И вот он пользуется тем, что крестьянская молодежь, только что поженившаяся, устраивая свое хозяйство, не может обойтись без чьей-нибудь помощи. Ей нужно обзавестись и избою, и инвентарем (скотом, земледельческими орудиями), и семенами на посев, и хлебом, чем прокормиться первое время, и т. д. Барин всем этим охотно снабжал новую крестьянскую семью и за это обязывал ее работать на себя на условиях, которые чем дальше, тем становились тяжелее. При помощи этой «ссуды» он закабалял крестьян («кабала» — долговая расписка на старом русском языке). Само собою разумеется, что крестьянам все эти новые порядки не нравились, и те старые крестьяне, старожилы, которых барин начал гонять на барщину, и те задолжавшие барину молодые крестьяне—новопорядчики, с которых он требовал оброка и барщины в больших размерах, старались уклониться от новых тягот и по мере возможности уйти от барина. Тогда барин стал обращаться к более старшим, чем он, феодалам и в конце концов к московскому великому князю и стал получать от него грамоты, разрешающие ему своих крестьян «от себя не выпускать», а тех, которые ушли, разыскивать и насильно водворять обратно. Раньше всего такими грамотами обеспечили себя монастыри. Самая ранняя, какую мы знаем, относится к Троице-сергиевскому монастырю. Монастыри вообще были лучшими сельскими хозяевами того времени. Они шли впереди и в деле образования торгового капитала. Благодаря приношениям благочестивых людей, с одной стороны, благодаря тому, что монастыри являлись местом, куда отдавали на хранение всякие ценности — с другой, монастыри сосредоточили в своих руках огромные суммы денег. На эти деньги они вели торговлю. Соловецкий монастырь например торговал солью на всю Россию, Кирилло-белозерский и Троице-сергиевский — хлебом на широком пространстве. А во-вторых, они приобретали землю, преимущественно у разорившихся землевладельцев, и на этой земле заводили первое настоящее крепостное хозяйство, с тяжелой барщиной для крестьян и с порядками очень строгими. Это были первые хорошо устроенные крепостные имения в России. Что касается остальных феодалов, то они далеко отставали от монастырей в этом отношении. Феодал был прежде всего человек военный. У него много времени брали походы. Кроме того, чем феодал был крупнее, тем больше у него было расходов на так называемое «представительство». Он должен был тянуться за другими, более крупными феодалами, содержать большой двор, как вооруженный, так и невооруженный, одеваться в роскошные платья, чтобы не ударить лицом в грязь перед другими. Наконец и он сам хотел пожить, попить и поесть не менее сладко, чем другие. Отсюда то, что он приобретал, продавая на рынке то, что производили его крестьяне, очень быстро утекало из его карманов, он еще более занимал, преимущественно у тех же монастырей, и в конце концов сам попадал в то же почти положение неоплатного дожника, в каком он держал своих крестьян. Значит крупные феодалы, высшие классы в особенности, благодаря новому хозяйству скорее разорялись, чем наживались.

Гораздо лучше удавалось хозяйство мелкому помещику, вышедшему часто из крестьян или из холопов, который жил подчас скупо и бедно, но зато сумел прибрать к рукам тех немногих крестьян, которых он держал в своей зависимости. Этот мелкий помещик обыкновенно не находил себе земли в старой распаханной волости и являлся благодаря этому своего рода колонизатором. Он основывал новые деревни и переселял туда крестьян. Но так как мелкие владельцы эксплоатировали крестьян гораздо больше, чем крупные, именно потому, что крестьян у них было гораздо меньше, то крестьяне шли к ним неохотно. Мелкие помещики с завистью смотрели на большие имения, где было много крестьян, где было много распаханной (культурной) земли и владельцы которых, «ленивые богатины», лежа на боку, опивались заморскими винами и медами, как казалось им, ничего путного не делая и только зря проживая деньги. Недружелюбно поглялывали мелкие помещики и на богатые монастыри; последние, располагая огромными капиталами, гораздо лучше привязывали к себе крестьян, чем помещики, все денежные средства которых заключались в небольшом жалованьи, в небольшой денежной сумме, получавшейся ими за военную службу, за свои походы.

Так мало-помалу феодальный класс распался на две или даже, если хотите, на три части: на крупное феодальное барство, потомков бывших князей и других крупных землевладельцев, владевших огромными вотчинами, но все более разорявшихся, и на мелкое дворянство, которое, наоборот, создавало новое хозяйство и с великим трудом, что называется, выбивалось в люди, сколачивая себе кое-какое достояние. А рядом с этими двумя классами стояло одинаково ненавистное им обоим крупное церковное землевладение. Эти три класса — боярство, церковь и дворянство — господствовали над русской деревней, а в городе все сильнее и сильнее укреплялась еще четвертая сила — это сила торгового капитала, сосредоточенная в руках немногочисленных оптовых торговцев, ведущих дело главным образом с заграницей, — гостей, которые в свою очередь держали в денежной зависимости от себя мелкое купечество и массу черного люда, лавочников, мелких ремесленников и т. д., не завоевавших себе свободу, какою они пользовались в Новгороде, и все же представлявших силу, с которой должны были считаться даже московские князья.

Вот из каких элементов создалось московское общество в XVI в. Нетрудно видеть, что отношения между этими различными классами не могли быть дружелюбные и что между ними, как раньше между феодальными владельцами, должна была возникнуть борьба, в которой должен был победить сильнейший. Сильнейшим оказался союз двух новых классов — поместного дворянство и горожан — против старой феодальной знати и церковного землевладения[10].

Из этих гораздо более сложных, чем прежде, отношений выходит целый ряд переворотов и потрясений, которыми отмечены в русской истории XVI и начало ХVII в. Так как при этом господствующие классы в это время были уже гораздо более образованные, чем раньше, среди них было очень много грамотных и привыкших излагать свои мысли на бумаге, то борьба была гораздо сознательнее, чем раньше. Раньше какой-нибудь феодал, при помощи самых грубых, достойных африканского дикаря хитростей отняв землю у своего соседа, разве только что старался замолить свой грех, построив монастырь или дав по крайней мере уже существующему жирный кусок от захваченного. Дальше этого его сознание совершенного им преступления не шла. Теперь отдельные классы, оспаривая друг у друга землю и власть над трудящимися, стараются доказать свою правоту. Примерами из иностранной истории или священного писания и т. д. стараются показать, что то, что нужно им, будто бы очень хорошо для всех. Иногда даже они начинают заступаться за угнетенных и обиженных и выступают как будто представителями народных масс и их интересов.

В XVI в. у нас появляется вдруг — что и не снилось Москве XIV в. — политическая литература, публицистика, и эта сознательность борьбы делают ее конечно еще более яркой и интересной. Как всегда бывает в подобных случаях, наиболее талантливыми в этой нарождающейся на Руси публицистике являются представители нового класса, тех, которые пробивают себе дорогу, — нового поместного землевладения и городского класса, буржуазии. От них дошли до нас самые лучшие произведения тогдашней публицистики. По этим произведениям мы можем судить о тогдашней борьбе классов, — о том, чего они желали. В половине XVI в. какой-то представитель мелкого дворянского землевладения, скрывшийся под именем Пересветова, жестоко нападает на боярство, доказывая, что бояре, «ленивые богатины», непременно доведут до гибели Московское царство и его государя. Он требует, чтобы власть была отнята у бояр, и рисует картину полицейского государства, управляющегося чиновниками на жалованьи, а не землевладельцами, с постоянной армией, также наемной и вооруженной по последнему слову тогдашнего военного искусства — «с огненным боем», т. е. огнестрельным оружием, с правильно устроенным судом, с правильным сбором налогов и т. д. Программа настолько обширная, что она осуществилась на Руси только через сто лет с лишком после Пересветова. В особенности дворянский публицист настаивал на энергичной внешней политике. Он требовал завоеваний. Прежде всего завоевания Казани, а затем вообще наступательной завоевательной войны. Мы уже упоминали, что для небогатых землевладельцев той поры не было другого источника достать денег для первоначального обзаведения хозяйством, как получая из казны жалованье.

Жалованье выдавалось за походы. Отсюда для массы «убогих воинников» походы представлялись желательными, не говоря уже о том, что во время походов можно было грабить и что последствием завоеваний был захват обширных земель, где помещики надеялись найти выход из земельной тесноты. То, что Казань действительно была завоевана вместе со всем Поволжьем до Астрахани именно в это время, показывает, что пожелания мелкодворянской массы не были пустым звуком, что с ее требованиями достаточно считались.

В то же время мы видим, что ее интересы сходились с интересами торгового капитала. Если помещику нужна была земля под Казанью, то торговому капиталу нужна была Волга как торговый путь из России на Восток, откуда тогда шли в Европу шелк и разные другие, очень ценившиеся в Европе товары. Помещики имели таким образом могучего союзника в лице торгового капитала, а этот в свою очередь держал в зависимости от себя всю массу городского населения.

Перед феодальными боярами вырастал страшный враг. Они еще продолжали держать в руках по старой памяти политическую власть, пытались опровергать дворянскую публицистику, доказывая, что наступательная внешняя политика богу не угодна, что царь ответит за пролитую кровь и что будто бы сам бог велел царю управлять государством не в одиночку, а непременно с боярами, но все это выходило очень бледно и слабо перед натиском новых общественных классов. Между тем эти последние, не удовлетворившись Казанью, начинают требовать наступательной политики и в других направлениях, в направлении западном. Захватив нижний конец большого водного пути, связывающего Западную Европу и Среднюю Азию через Волгу и Каспийское море, торговый капитал, опираясь на помещиков, начинает отвоевывать верхний конец этого пути — выход к Балтийскому морю. С этим связана большая война, которую вел Иван Васильевич Грозный, внук того Ивана Васильевича, который поработил Новгород, — так называемая Ливонская война из-за Балтийского побережья.

Но захватить Казань и Астрахань, которые находились в руках остатков татарской орды, в это время совершенно разложившейся и ослабевшей, было сравнительно легко, тогда как на берегах Балтийского моря Московское царство встретилось с сильными воинственными державами, которые были гораздо образованнее тогдашней России, — с Польшей и Швецией. Ливонская война прошла неудачно, и в этой неудаче помещики и богатое купечество обвинили прежде всего конечно бояр. Военное поражение они приписывали боярской измене. В отдельных случаях отчасти этот взгляд оправдывался. Один видный боярин, главнокомандующий московскими войсками в Ливонии, князь Курбский действительно перешел на сторону неприятеля. Неудачная война окончательно лишила помещиков надежды расширить свою землю путем внешних завоеваний. Им некуда было податься, нечего было больше захватить, кроме старых боярских вотчин внутри самого Московского царства, в то же время и торговый капитал был крайне раздражен неудачной войной, которую он тоже приписывал боярской измене или по крайней мере боярской трусости и неумелости.

В 1564 г. помещики вместе с богатым купечеством и произвели государственный переворот. Они захватили власть, а на боярство за его якобы измену обрушились жестоким террором. Целые боярские семьи были беспощадно истреблены, а земли были конфискованы и отданы в «опричину». «Опричиной», «двором» называлась та новая форма государственного управления, которую создавали помещики; суть ее была в том, что теперь управлял, на словах, лично царь, а не царь с боярами, как раньше. Боярская дума сохранилась, но она потеряла всякое значение. Господство дворянства и купечества выразилось таким образом в диктатуре, в огромном усилении царской власти. Террор не ограничивался боярством, — он распространился на целый ряд других общественных групп, связанных со старым порядком (церковь, монастыри, остатки новгородского торгового капитала и т. д.), крепко засел в народной памяти и дал повод прозвать царствовавшего тогда Ивана Васильевича — Грозным. Это конечно не значит, что Иван лично был особенно жестоким человеком и что он лично много значил в перевороте. Борьба шла не между отдельными людьми, а между классами. Но любопытно, что Иван Грозный принимал в борьбе значительное участие и принадлежал даже к числу публицистов, которые тогда выступали. В своих писаниях, письмах к бежавшему за границу Курбскому он по-своему пытается оправдать террор и доказать необходимость переворота.

Завладев властью, представители торгового капитала и среднего поместного землевладения, само собою разумеется, воспользовались этим не для того, чтобы улучшить положение крестьянской массы, хотя Пересветов в своих писаниях очень осуждает рабство и доказывает невыгоду порабощения народных масс даже с военной точки зрения, отмечая, что холоп труслив и плохо дерется. Все эти хорошие слова были теперь позабыты. Завладев богатыми боярскими вотчинами, помещики начали их грабить, доводя эксплоатацию крестьян до таких размеров, какие не снились старому боярству. У крестьян отнимали землю, превращая ее в барскую запашку, часто обирали самих крестьян в буквальном смысле слова, отнимая у них их жалкое имущество. Денежный оброк все увеличивался и увеличивался. И немудрено: прежде крестьяне какой-нибудь боярской вотчины кормили одну боярскую семью с ее челядью, а теперь эта вотчина была поделена между двумя десятками помещиков, и нужно было кормить двадцать семей с их челядью. При этом приемы обработки земли оставались старые. Сводили лес, обращали его под пашню, не удобряя земли, и, выпахав, бросали ее. Под конец XVI в. около Москвы иностранцы на месте густых лесов, о которых они слыхали, находили только одни пни, а земля была так выпахана, что большая ее часть лежала «впусте», зарастая кустарником и мелколесьем.

Разоренное крестьянство бежало куда глаза глядят. Но помещики не желали расстаться с рабочими руками и выпрашивали у правительства указ о беглых один за другим. Эти указы о поимке и возвращении беглых подали повод потом рассказывать, будто крестьяне при сыне Ивана Грозного — царе Федоре Ивановиче — были прикреплены к земле.

Торжество помещиков и купцов привело таким образом к огромному усилению эксплоатации крестьян. Появилось новое крепостное право, которое было гораздо хуже, круче прежнего феодального права. И теперь это новое, жестокое крепостное право охватило уже всю Россию. Не было таких счастливых уголков, где бы крестьяне могли от него укрыться. Недовольство крестьянской массы естественно становилось все больше и больше, тем более, что эта масса все больше и больше голодала, так как благодаря хищническому хозяйству урожай становился все меньше и меньше.

К началу следующего XVII в., при преемнике Федора Ивановича — царе Борисе Годунове, — который уже прямо был выбран на царство помещиками, так как у Федора Ивановича потомства не оказалось, — начался настоящий голод, который современники описывают в самых ужасных красках. Утверждают, что будто доходило в это время до того, что ели человеческое мясо. Так это было или нет, но во всяком случае эксплоатация помещиков становится в это время бесстыдной, как никогда, и порабощение крестьян тяжким, как тоже никогда раньше. Пользуясь крестьянским голодом, помещики теперь порабощали людей просто за кусок хлеба, да и этого куска хлеба не давало крестьянам все время, а только в рабочую пору, а затем выгоняли несчастного на все четыре стороны, предоставив ему пропитываться, как он знает. Само собой разумеется, что, несмотря на свирепые указы о возвращении беглых, бегство крестьян во все стороны еще более увеличилось в это время. Из беглых крестьян в лесах образовались целые вооруженные отряды, с которыми безуспешно старались справиться царские войска. Но наиболее предприимчивые и энергичные не ограничивались уходом в ближайшие леса, а старались пробраться до тех окраин Московского царства, где рабочих рук было еще мало, где помещики поэтому должны были дорожить крестьянином и где последнему было не очень трудно постепенно и самому сделаться чем-то вроде помещика, самостоятельным землевладельцем. В таком положении были южные окраины русского государства, юг нынешней Центральной черноземной области. Эти окраины Московского царства тогда только что еще колонизировались, только что создавались. Они были покрыты непроходимыми лесами, которые нарочно поддерживались, чтобы задерживать при помощи этих лесов набеги крымских татар, почти каждый год появлявшихся на эту окраину за живым товаром (невольниками и невольницами).

Кто посмелее, не ограничивался тем, что поселялся на этой окраине, где все-таки жилось гораздо лучше, чем в средней России, потому что здесь на одного помещика приходилось два крестьянина, и, чтобы удержать крестьян на своей земле, помещик должен был о них заботиться и не мог их очень свирепо эксплуатировать, — кто посмелее, тот не останавливался и здесь и пробирался по ту сторону пограничных лесов на совсем уже вольную землю, где власть московского царя существовала только по имени и где крестьяне были в полной безопасности от царских приставов, помещиков и от тогдашней полиции. Правда, там перед ними открывалась степь, по которой рыскали татарские орды, где было жить еще опаснее, чем на южном рубеже Московского царства. Пока одна половина населения пахала, другая стояла под ружьем и зорко вглядывалась в степь, охраняя работников от внезапного набега. Обстановка была суровая, военная, но зато жилось в этих новых местах еще более привольно, чем на южной окраине Московского царства. Здесь вдоволь было и всякого зверя и птицы в лесах, вдоволь рыбы в реках, текущих в Дон, и в самом Доне. Здесь можно было, не утруждая себя тяжелой пахотой, заниматься более легким промысловым хозяйством.

Так на юге от московского рубежа образовались вольные казацкие поселения. Все эти люди, хотя и ушли из-под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким-нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни.

Московское правительство отлично понимало, какую опасность для помещичьего государства представляет вся эта полусвободная и совсем свободная масса, скопившаяся на южной Украине. Но оно ничего не могло поделать против этого скопления. С одной стороны, для защиты от крымских татар ему нужны были эти смелые, вооруженные, привычные к бою люди, и они даже увеличивало их число, отправляя в те края ссыльных, преступников обыкновенных и так называемых преступников политических, опальных — дворы например казненных бояр и т. д. Оно старалось только по возможности не впускать этих людей обратно во внутренние области Московского государства. Казаков при царе Борисе Годунове не впускали даже в города, мешали им приобретать порох, оружие и т. д. Эта двойственная политика — с одной стороны, пользоваться вольными людьми против татар, а с другой стороны, всячески их теснить — ни к чему конечно не привела, кроме того, что казаки и всякие другие вольные люди, скопившиеся на юге, привыкли все более и более ненавидеть власть, которая сидела в Москве, и смотреть на нее, как на своего врага. В то же время, при помощи нередко этой самой власти они все усиливались и усиливались в военном отношении.

Как раз в разгар московского голода, в начале XVII в. отношения обострились до крайности, и у казаков стала носиться мысль о том, что московский царь (мы видели, что он был не наследственный, а выборный, что было новостью в тогдашней Москве) — не настоящий, а что настояшпй царь где-то скрывается, и скорее всего между казаками.

Таким настоящим царем 6ыл будто бы младший сын Ивана Грозного, исчезнувший таинственным образом лет за 10 до того времени. По правительственным документам, он погиб от несчастного случая, наколовшись на нож во время игры. А в народе рассказывали, что его будто бы велел зарезать Борис Годунов. Словом, куда он девался, никто хорошенько не знал. И вот среди казачества стали ходить слухи, что он вовсе не зарезался сам и не зарезан, а жив, и скоро нашелся мододой человек подходящего возраста и даже, как уверяли, подходящей наружности, в котором казаки не замедлили признать именно этого самого младшего сына Грозного, Димитрия Ивановича. Когда таким образом нашелся новый царь, которого можно было противопоставить «не настоящему» царю Борису Годунову, — все было готово для начала казацкой революции, для возвращения тех, кто бежал из Московского царства от гнета, насилия и голода, на старое место, но уже не в качестве рабов, а в качестве господ. А внутри страны, внутри Московского царства, массы, доведенные голодом до последнего отчаяния, только и ждали какого-нибудь избавителя и тоже вполне готовы были признать дворянского царя Бориса Годунова не настоящим, а настоящим — любого царя, который сколько-нибудь улучшит или облегчит их положение.

Крестьянская революция

Восстание против Годунова; русская эмиграция и польские помещики; казачество; ложь и правда о Названном Димитрии. Годуновское войско и Нзаванный Димитрий; стрельцы; мелкопоместные дворяне. Победы Названного Димитрия; его законодательство, указы о кабальном холопстве и о беглых. Димитрий и торговый капитал, заговор Шуйского; гибель Димитрия; Шуйский — купеческо-боярский царь. Восстание южной Украины; Болотников и крестьянская революция; раскол восставших и временное торжество Шуйского. Вторая казацкая революция; Тушино; городское движение. Классовое расслоение революции; буржуазные верхи Тушина и торговый капитал; двойная измена; низложение Шуйского и бегство «тушинского царя»; буржуазия обращается к загранице. Союз поляков с русскими имущими классами; его банкротство. Городская буржуазия становится во главе борьбы с революцией и поляками; Минин; наем помещиков; подкуп казацких верхов, с помощью казаков нижегородское ополчение берет Москву; кандидатура Романовых как результат влияния нового союзника буржуазии. Классовый смысл романовской монархии; царская власть и торговый капитал; «гости». Полицейское государство; регулярная армия. Развитие крепостного права, гнет торгового капитала в городе; восстания второй половины XVII в.; разинщина, «стрелецкие бунты». Борьба за Малороссию, экономические условия Украины: Запорожье, «уния», хлопская революция, Хмельницкий и Московское государство.

Новый царь, соперник Годунова, появился сначала на Запорожьи, в самой южной казачьей стоянке на Днепре, затем в Киеве, который тогда принадлежал не Московскому, а Польско-литовскому государству. В этом государстве он нашел себе новую поддержку. Во-первых, там скопилось много изгнанников, людей, бежавших от Годунова и его порядков. Это был частью торговый люд, частью родственники и слуги казненных Годуновым бояр и т. д. Вся эта масса эмигрангов (переселенцев) с радостью приветствовала нового царя. А затем на него обратили внимание и польско-литовские помещики. В западной России, т. е. в тогдашней Польско-литовской области, происходило такое же развитие денежного хозяйства и торгового капитала, как и в Московском государстве, только там все это началось на целое столетие раньше. Как и в Московском государстве, помещики там успели уже разориться к началу XVII в. и тоже искали новых земель. Отчасти они колонизовали, населяя своими крепостными, пустые тогда южные уезды Западной Украины. Но тамошние поселения были под постоянной угрозой татарских набегов, и только самые богатые паны-помещики, имевшие многочисленную вооруженную дворню и достаточно денег, чтобы купить пушки и друтое оружие, построить крепости и т. д., могли заниматься этой колонизацией. Во всяком случае это было делом сложным и трудным. Чем двигаться на юг, легче и проще казалось двигаться на восток, когда для этого есть возможность. И вот появление царя Димитрия Ивановича как будто давало эту возможность. Помогая новому царю, польские и западнорусские помещики надеялись этим путем получить землю и много всяких других богатств в тогдашнем Московском государстве. Они стали деятельно поддерживать Димитрия.

Мы видим разные силы, которые помогали противнику Бориса Годунова. Но самой главной силой было конечно казачество и та масса угнетенных и разоренных людей, которые с нетерпением ждали прихода казаков в Москву. Если бы не было этой силы, ничего не вышло бы. Польским помещикам не пришло бы в голову помогать Димитрию. Они просто не обратили бы на него никакого внимания. Если они стали его поддерживать, то только потому, что он сам достаточно прочно стоял на ногах и представлял собою значительную силу, которую и помещики могли использовать.

Но буржуазные историки, которым хотелось скрыть, что называемое ими «смуным» время было восстанием народной массы против ее угнетателей, хотелось дать искусственное объяснение для позднейших историков, стали рассказывать, что будто новый царь Лжедимитрий, или Названный Димитрий, как его называли, выдвигался именно польскими помещиками и католической церковью. Этим они хотели унизить его, уменьшить его значение, как будто это был какой-то иностранец, которого иностранцы привели в Москву. Так угнетатели народа и те, кто старался оправдать их черные дела, поступали всегда и после; и в самое последнее время, когда народ поднялся на последнюю борьбу за свою свободу, в 1917 г., буржуазные газеты тоже рассказывали, что это дело устроили немцы, что это все подкуплено, устроено на иностранные деньги и т. д. Как видите, всегда и во все времена происходит одно и то же. Стремятся не только поработить опять восстающий за свою свободу народ, но и всячески опозорить и загрязнить то, за что он действительно боролся.

Чьим царем на самом деле был Названный Димитрий — это он показал, как только, пришел в Москву. Случилось это не сразу. Польская военная помощь, собранные и вооруженные помещиками отряды наемных польских солдат не принесли той пользы, которой он от них ожидал. До тех пор пока войска Бориса Годунова держались твердо. Названный Димитрий терпел одну неудачу за другой, и если бы не смелость и искусство казачьих отрядов, которые сражались под его знаменем, он мог бы быть совсем уничтожен годуновской армией. Но эта армия состояла в большинстве тоже из мелких людей. Масса ее пехоты — стрельцы были набраны из небогатого городского населения и по своему промыслу и занятиям почти сливались с ним. В промежутках между походами стрельцы торговали, занимались разными ремеслами и т. д. Они были плоть от плоти и кость от кости того «черного» посадского люда, который, как мы видели, стонал от гнета торгового капитала не меньше, чем крестьянин в деревне, только иначе. А годуновская конница состояла большей частью из мелкопоместных дворян и детей боярских, тоже иногда настолько бедных, что они вынуждены были наниматься какими-нибудь ремеслами, и в их служебных списках отмечалось: «портной мастеришко». Те из них, которые ушли на южные окраины, где, как мы помним, крестьянское население было очень редко — у помещиков крепостных было очень мало, — незаметно сливались с верхним зажиточным слоем казачества, так что и разобрать было нельзя, где кончается мелкопоместный сын боярский и начинается какой-нибудь казацкий атаман. Эти дворяне и дети боярские украинских пристепных городов первые изменили Годунову. Они устроили восстание в годуновском лагере. Испуганные царские воеводы бежали. Стрельцы держались немного дольше и тверже, но затем и они перешли на сторону нового царя. У Годунова в конце концов осталось только немного нанятых им немецких солдат, но их было так мало, что они не могли спасти его престол. Брошенный всеми, Годунов не то отравился, не то умер от удара, а его семья была перебита восставшими москвичами. Названный Димитрий вступил тогда в Москву и первыми же своими указами ясно дал понять, на кого он опирается и на пользу кому пойдет его правление. Одним из таких указов «кабальное холопство», т. е. долговое, было сильно сокращено. Раньше кабала, т. е. домовое обязательство, писалась от лица целой семьи, отца с сыном например, — умирал отец, хозяином становился сын, холопство делалось таким путем наследственным; теперь кабала была действительна до тех пор, пока жив был тот, у кого были взяты деньги взаймы. Как только барин умирал, холоп становился опять свободным.

Другим указом были почти отменены издававшиеся Годуновым в таком изобилии указы о беглых. Всем крестьянам, которые ушли от своих помещиков во время голода, — а в это время крестьяне в особенно большом числе бежали от своих господ, — всем этим крестьянам разрешено было под иго своих помещиков не возвращаться, а оставаться на тех местах, где они устроились. Само собой разумеется, что помещикам, в особенности крупным, не могло это нравиться. Не очень это нравилось и богатому купечеству, особенно, когда оно увидело пришедших с Димитрием иностранцев, которые явно собирались прочно остаться в Москве и за которыми конечно должны были явиться польские торговцы с заграничными товарами и отнять у московского торгового капитала его монополию, а мы помним, как он отчаянно боролся за эту монополию еще 150 лет раньше, когда Иван Васильевич, дед Грозного, ходил завоевывать Новгород. Бояре и богатое купечество повели агитацию против Димитрия. Тот был католик. Он скрывал это, но это проглядывало во всем его обиходе. Он плохо соблюдал русские посты, русские праздники и т. п. Этим пользовались, чтобы внушить народу, что он пришел ввести в Россию католическую веру. На простой народ, который православное духовенство воспитывало в отчуждении и ненависти ко всем иноверцам (церковные поучения запрещали даже есть из одной посуды с католиками), все это действовало, но хуже всего конечно услужили Димитрию приведенные им с собою польские солдаты, Они всячески бесчинствовали, грабили и т. д. Городское простонародье, ремесленники, мелкие лавочники начали видеть, что действительно как будто начинается какое-то иностранное нашествие, и все внимательнее и внимательнее прислушивались к тому, что говорили посылаемые боярами и богатыми купцами агитаторы. Димитрий был очень уверен в себе. Победа над Годуновым очень вскружила ему голову, и он воображал, что в Москве у него соперников нет. А между тем в это время в Москве плелся боярско-купеческий заговор. Наконец в ночь на 17 мая 1606 г. заговорщики решились на выступление. Боярин Василий Иванович Шуйский, который за несколько месяцев перед этим был почти изобличен в заговоре и едва не казнен, но помилован Димитрием, во главе со своими вооруженными холопами и с другими боярами и их дворней ворвался в Кремль: Димитрия убили. А в это время московских посадских натравили на дворы, занятые польскими торговцами и польскими помещиками, которые приехали с Димитрием. Таким образом простому народу выставили все дело как восстание против иностранцев, против поляков, которые хотят будто бы поработить Россию, а на самом деле воспользовались восстанием для того, чтобы убить царя, который шел против интересов богатых помещиков и капиталистов. Ненависть этих последних к Димитрию была так велика, что они не удовлетворились даже простым убийством, а сожгли тело противодворянского царя и выстрелили костями его из пушки.

Когда это случилось, купцы и бояре выдвинули царя из своей среды. Подходящим человеком оказался вождь заговора, В. И. Шуйский. Бояре его не очень любили, потому что он в их глазах был изменником: при Грозном во время опричины он служил в этой опричине и значит помогал московским мелким помещикам истреблять бояр. Но лично, по своему происхождению он принадлежал к знатному боярству, был для бояр свой человек. Вместе с тем у него были громадные связи среди московского купечества. Ему принадлежали большие промышленные вотчины в нынешней Ивановской области, и до сих пор часть московских торговых рядов носит название Шуйского подворья, напоминая о том торговом значении, которое когда-то имела фамилия Шуйских. Именно с колокольни церкви Ильи пророка, стоящей посреди этого подворья, и подали сигнал к нападению на Кремль в ночь на 17 мая. Московское купечество поэтому с восторгом приветствовало Шуйского, и купечество всех других торговых городов — Нижнего, Ярославля, Вологды — все время его поддерживало, что он сам признавал в своих грамотах. Шуйский таким образом был царем боярско-купеческим, и даже больше купеческим, чем боярским. Это был человек жадный, крайне недобросовестный и лицемерный, много раз отрекавшийся от того, что он говорил публично. Он например сначала по требованию Годунова заявлял, что Димитрий умер и что он сам видел его мертвое тело. Потом, когда победил Названный Димитрий, он его признал царем, т. е. признал, что он солгал в первый раз, А затем, после свержения Димитрия, он опять открывает мощи убитого Борисом Годуновым Димитрия. Таким образом об одном и том же человеке он говорил три раза совершенно противоположные вещи. Он попытался вновь закрепить крестьянскую неволю. Указы о беглых были вновь восстановлены, и помещикам разрешено отыскивать всех, кто ушел из их имения, даже за 15 лет до этого времени. Но это была пустая угроза, ибо очень скоро после восшествия на престол Шуйского не помещики стали гоняться за крестьянами, чтобы вернуть их к себе, а крестьяне начали гоняться за помещиками, чтобы их убить и захватить имения, а помещики должны были бежать в Москву,

Уже осенью 1606 г. весь юг Московского государства был охвачен восстанием. Как только те войска, которые Димитрий собрал на южной окраине, узнали о его гибели, они восстали против нового правительства, как один человек. Они постоянно помнили, что в Москве низвергли их любимца. Стали ходить слухи, что все это Шуйский и его товарищи налгали (Шуйский, как мы помним, постоянно лгал) и что на самом деле Димитрий спасся и где-то скрывается. Скоро нашли человека, который взял на себя это имя, и стали убеждать, что он и есть спасшийся Димитрий, а так как царя в лицо знали очень немногие, то обман легко удался. Южное ополчение двинулось к Москве. Положение Шуйского становилось труднее день ото дня. Но тут, если изменили ему его военные силы, ему помогли его хитрость и изворотливость. Он воспользовался теми классовыми противоречиями, которые сейчас же обнаружились в лагере его врагов. Против Шуйского выступили за «Димитрия» и средние и мелкие помещики — провинциальные, а не московские — и массы крестьянства. Но крестьяне шли не только против Шуйского, а и против помещиков. Когда восставшие крестьяне начали разбивать помещичьи усадьбы, убивать помещиков, захватывать их добро, помещики димитриевой рати не могли не почувствовать в себе дворян.

А между тем крестьянское восстание разливалось все шире и шире. Если во время похода первого Димитрия против Годунова крестьяне еще почти не шевелились, то теперь они восстали всей массой. Их предводитель Иван Исаевич Болотников, беглый холоп, попавший когда-то в плен к татарам, бежавший за границу, человек смелый, предприимчивый, звал все крестьянство свергнуть гнет, под которым оно страдало, и самим встать на место помещиков, грабить у них то, что они награбили у крестьян. Между двумя этими частями восставших — дворянской и крестьянской — чем дальше, тем меньше было лада. И когда восставшие против Шуйского войска подошли к Москве, между ними произошел раскол. Шуйский пообещал помещикам всякие милости, роздал им много земель, принял их вождей в боярскую думу, и в решительную минуту они бросили своих крестьянских товарищей, и одни крестьяне и казаки оказались не в силах справиться с царским ополчением. Болотников был разбит, бежал в Тулу, и там его осадили и взяли царские войска, а казаки отступили опять к южной окраине Московского государства, но лишь на короткое время. Скоро они оправились и с помощью польских отрядов, — которые опять пришли в Московское государство, частью мстить за своих, частью просто грабить, благо дорога уже была им знакома — казаки теперь подошли к самой Москве и утвердились в Тушине, в 17 км к северо-западу от тогдашней московской заставы. В Тушино переехал на жительство и сам второй Димитрий. Около него образовался целый двор наподобие московского двора. В Тушине возникла как бы вторая столица, и выбить оттуда казаков и их польские отряды Шуйский уже оказался не в силах. Мало-помалу даже бояре начали его бросать, а многие из них не погнушались занимать должности при тушинском дворе. Во главе их был старейший из тогдашних бояр, близкий родственник вымершей московской династии, Федор Никитич Романов, которого Годунов постриг в монахи под именем Филарета и которого Димитрий сделал ростовским митрополитом. Переехав в Тушино, Филарет сделался патриархом. Так как было два царя, то естественно было и два патриарха в тогдашней церкви.

Около двух лет Московское царство жило таким образом с двумя царями: одним казацко-крестьянским в Тушине, которого в Москве называли Тушинским вором, но который в Тушине был таким же государем, как и всякий другой, и другим — в Кремле, царем помещиков и купцов. Но чем дальше, тем этим последним, становилось туже.

Прежде всего непрерывная междоусобная война очень затрудняла торговые сношения Московского государства. Из переписки городов между собою мы узнаем, что по целому году из Казани в Пермь и обратно не мог пройти ни один купеческий караван. Уже это одно должно было заставить купеческий капитал все внимательнее и внимательнее относиться к происходящему. Во-вторых, революция из деревни мало-помалу передвигалась в город. Масса городского населения, как мы видели, вначале еще поддавалась агитации помещиков и капиталистов. В Москве им удалось двинуть черный люд против первого Димитрия. Но мало-помалу и городское население, угнетаемое и эксплоатируемое торговым капиталом немногим менее, чем он эксплоатировал в деревне крестьян, начинает понимать, на чьей стороне ему нужно стоять. И вот «лучшие люди», т. е. богатые купцы, кулаки разных городов, в своей переписке с тревогой начинают сообщать друг-другу, что там-то «чернь» целовала крест Димитрию Ивановичу, а «лучшие» люди должны были разбежаться, куда глаза глядят. В крупных городских центрах, как например в Пскове, дело доходило до настоящей городской революции. Здесь масса ремесленников и мелких торговцев вместе со стрельцами и казаками захватила власть и учредила нечто вроде демократической республики, а гости, помещики и крупные купцы, которые оказалось в городе, были сначала посажены в тюрьму, а потом большей частью перебиты.

Все это показывало купеческому капиталу, что продление междоусобной войны грозит и ему полной гибелью. Спрашивается, откуда же искать помощи? Первая мысль, за которую ухватились богатые купцы вместе с помещиками, была мысль об иноземной помощи. В Московском царстве уже под самой Москвой стояли польские дружины, пришедшие «помогать» Димитрию и казакам, а на деле грабить, пользуясь междоусобной войной. Это конечно были плохие помощники тем, кто хотел прекратить междоусобную войну. Но против них можно было обратиться к польскому правительству и просить у него помощи польских регулярных войск. Так и сделали. В это время те помещики, которые перешли на сторону Тушина, также стали тяготиться своим положением. Они тоже в первый момент надеялись использовать восстание «черни» для того, чтобы сделать свои дела. Но скоро они почувствовали себя в Тушине как бы в плену у казачества и восставших крестьян. Начался двойной заговор: в Москве столковывались, как избавиться от В. И. Шуйского, который прекратить междоусобную войну не умел и не мог, в Тушине — как избавиться от Димитрия, который явно был холопским царем и из которого никоим образом нельзя было сделать царя дворянского и купеческого. Оба заговора скоро слились в один. Столковались на том, что москвичи и Северное Поволжье низложат Шуйского, а Тушино низложит Димитрия, и все вместе посадят на престол польского царевича Владислава, вместе с которыми придут в Россию польские войска и прекратят демократическую революцию.

В Польшу отправилось посольство, которое заключило с отцом Владислава, королем Сигизмундом, договор. Договор любопытен в том отношении, что это первая попытка русской конституции, т. е. первая попытка определить права и обязанности государя, закрепить их письменным договором, который был бы для него обязателен. Само собой разумеется, что эта конституция была предназначена вовсе не для крестьян и не для низов городского населения. О последних там совсем ничего не говорилось, а что касается крестьян, то о них упоминается только в том смысле, что все статьи и указы о беглых должны быть восстановлены и что крестьянам не должно быть позволено переходить из Московского государства в Польское и обратно. Но зато в этом договоре тщательно определено, как должен управлять царь — непременно с боярской думой. А в важных случаях он должен был созывать земский собор из представителей имущих классов, помещиков и купцов. Без них он не мог издавать новых законов, вся же текущая работа была в руках боярской думы.

Это уже не в первый раз имущие классы старались использовать революцию в своих интересах. Когда вступал на престол Шуйский, они также заставили его целовать крест, что он никого не будет казнить, ни у кого не будет отнимать имение иначе, как по суду, и на основании закона. Само собой разумеется, что и тогда это касалось только помещиков и купцов; там прямо было сказано: «У помещиков не отнимать их вотчины, а у гостей не отнимать их товаров и капиталов». Что касается простого народа, то с ним и после этой грамоты расправлялись, как и раньше.

На основании соглашения московских и тушинских заговорщиков с польским королем Шуйский был низложен и пострижен в монахи, Димитрий хотя и не был низложен, потому что казаки стали на его сторону, но при помощи поляков был прогнан из Тушина. Московское государство, т. е. государство помещиков и купцов, опять как будто объединилось. У него была опять одна столица — Москва. Но очень скоро заговорщики должны были убедиться, что они променяли кукушку на ястреба. Король Сигизмунд вовсе не для того дал своего сына московским людям, чтобы восстанавливать в Московском царстве порядок. Это его интересовало меньше всего. Он был представителем тогдашнего польского империализма. Польские помещики, которые, как мы уже упоминали, далеко опередили москвичей, потому что Польша шла впереди России по своему экономическому развитию почти на столетие, строили обширные планы. Мы уже видели, что им тоже нужна была земля и что они хотели с этой целью использовать еще первого Димитрия. Теперь им представятся случай гораздо удобнее первого. На московском престоле прямо оказался поляк. Они стали мечтать о том, чтобы попросту присоединить Московское государство к Польше, как они раньше, за 60 лет перед этим, присоединили к Польше Литву, которая раньше также была особым государством. Не дождавшись даже, пока новый царь Владислав приедет в Москву, они уже успели воспользоваться переменой, и король Сигизмунд стал направо и налево раздавать земли, отнимая их у тех, кто по тем или другим причинам был против нового царя, или даже без этого предлога. Московский помещик в один прекрасный день узнавал, что его земля вовсе не его, что ее где-то за тысячи километров, в Варшаве, отдали другому владельцу.

Само собою разумеется, что такие порядки помещикам совсем не нравились, да и купцы скоро сообразили, что тесная связь с Польшей обещает появление в Москве польского торгового капитала, т.-е. конкурентов, и конец той монополии, которой наслаждался до сих пор московский капитал у себя дома. Словом, очень скоро в стране началось опять брожение в высших классах против нового правительства. Само собою разумеется, что об этих экономических причинах брожения, об опасении за землю, за капитал вслух не говорили. Об этом можно прочесть только в секретной переписке московских бояр, стоявших теперь во главе государства по договору с польскими государственными людьми, а на первый план недовольные Владиславом стали выдвигать то, что он-де не русский и не православный, а католик, и что поэтому признавать его царем стыдно и не следует, как будто он не был поляком и католиком, когда выбирали его и ему присягали. Но тогда надеялись получить от него выгоду, а теперь было ясно, что толку от Владислава никакого не будет.

Главная, основная цель, которой добивались, выбирая Владислава, не была достигнута. Междоусобная война не только не прекратилась, но стала пылать еще более ярким пламенем. Поляки, достаточно сильные, чтобы захватить Москву и начать тасовать как карты имения бояр и других крупных владельцев, были совершенно не в силах прекратить демократическую революцию. У них прежде всего было слишком мало войска, а во-вторых, тут еще раз, как было при первом Димитрии, оказалось, что Тушино было сильно вовсе не польскими отрядами, как думали заговорщики против Димитрия (второго), а именно казаками. Когда царские отряды по приказанию своего правительства бросили Димитрия, то он вовсе не пал, как думали его противники, а только переехал из Тушина подальше от Москвы, но все-таки оставался во главе казацкой рати, настолько сильной, что помещики и купеческая Москва снова должна была перед нею трепетать. Даже когда он был убит, с участием заговорщиков, или без участия, неизвестно, — современные летописцы приписывают его смерть случайности, — казацкое движение не стало менее грозным, ибо у Димитрия остался сын, и казаки выдвинули его как кандидата на престол. Словом, двойной заговор против Шуйского и Димитрия ни к чему решительно не привел, и имущие классы должны были искать другого выхода из своего положения.

Перемены на верхах, — это было ясно, — ни к чему не вели. Нельзя ли было попытаться произвести перемены внизу, расколоть эту массу, которая стояла против помещиков и купцов и угрожала им? Мы видели, что эта масса не была однородной, что она состояла из людей разного положения и разных интересов. На самом верху ее стояли казацкая «старшина», атаманы и другие казацкие начальники и мелкопоместные дворяне преимущественно с южной окраины Московского государства. Это были также землевладельцы, но только мелкие, владеющие не сотнями и даже не десятками крепостных, а только десятками гектаров земли, на которой иной раз в это время не было даже и крестьян. По своему имущественному положению это было нечто вроде теперешнего кулачества. Ниже стояли ремесленники, крестьяне, холопы и т. д.

Мы видели, что уже Шуйскому удалось однажды отколоть эту верхушку и привлечь ее на свою сторону и что этим объяснялась первая и последняя победа его над ополчением Болотникова. Оставалось повторить этот опыт Шуйского. По мере того как росла демократическая революция, верхи казацкой рати начали чувствовать себя так же неуютно, как чувствовали себя бояре и дворяне, составлявшие вначале двор тушинского царя. Им также хотелось, этим верхам, положить конец междоусобной войне для того, чтобы закрепить за собой то, что им удалось захватить во время этой войны, когда все они понабрали себе вотчин и денег. Для того чтобы привлечь их на свою сторону окончательно, людям торговым, купцам, пришлось только сделать еще одно усилие, окончательно и уже широко развязав свою мошну. Нижегородский купец Минин стал собирать ополчение «для освобождения Москвы от поляков и иноверцев», и притом, — в том-то и состояла его гениальная выдумка, — стал обещать тем, кто пойдет в это ополчение, такое жалование, какого в прежнее время не получала и царская гвардия. Простым рядовым служилым людям обещали столько, сколько раньше не имели гвардейские офицеры. Немудрено, что такая мера привела, как рассказывают современники, к полному согласию между помещиками и купцами, с одной стороны, и мелкими служилыми людьми и казаками позажиточнее — с другой. Те увидели, что служить имущим классам куда выгоднее, нежели якшаться с народной массой и помогать демократической революции, которая явно шла на пользу беднякам и не сулила никому никакого богатства.

Остается только прибавить, что купцы и тут старались своих денег давать как можно меньше, а облагали чрезвычайными налогами мелкую буржуазию, «черных людей». Когда Минин говорил, что нужно «заложить жен и детей», чтобы собрать деньги на армию, то речь шла конечно не о богатых купчихах и купеческих дочках, — а вот семьи городской бедноты действительно отдавали в кабалу, чтобы уплатить налог.

Мало-помалу весь штаб тушинского лагеря перешел на сторону Минина и назначенного купечеством главнокомандующего собранной им рати — Пожарского. Восставшие массы, оставшись без вождей, не могли оказать сопротивления. Меньшинство казаков, продолжавшее поддерживать сына Названного Димитрия, вынуждено было бежать на Волгу, а там еще дальше. Перед купеческо-помещичьим ополчением был теперь только один организованный противник — польское войско в Кремле, но с ним, при помощи перешедших на сторону имущих классов казаков, справиться было нетрудно. Царь Владислав был низвергнут, — низвергнут впрочем так же, как он был выбран, только по имени, потому что лично он по своему малолетству в Москву и не приезжал. В Москве торжествовали победу православия над католицизмом, который якобы опять хотел забраться сюда, как при первом Димитрии. В это время у московского купечества появляются и первые патриотические нотки. Купечество в воззваниях призывает встать не только за православную веру, но и за свою землю и, прибавляют они, за достояние, которое нам дал господь бог. Защита родины и защита своей мошны у этих людей, как у буржуазии всех времен, сливались таким образом в одно.

Такой патриотизм, само собой разумеется, не только не мешал зоркому ограждению своих интересов, но, напротив, помогал ему. Капиталисты и помещики, находя для себя выгодным иметь царя из иноземцев, который не имел бы корней внутри страны, непрочь были в поисках царя прибегнуть к Швеции. Пожарский был именно за то, чтобы на московский престол избрать шведского принца. Но тут вмешалась та сила, без которой торговый капитал ничего сделать не мог. У перешедшего на сторону имущих классов казачества и у мелкопоместных дворян и боярских детей был свой кандидат, который приобрел популярность именно в Тушине. Это был сын тушинского патриарха Филарета Никитича Романова. Сам патриарх был в это время в Польше, куда он отправился вести переговоры с Сигизмундом, да его, как монаха постриженного, избрать на царство и нельзя было. Но у него был сын, глуповатый 16-летний юноша, который, как представитель семьи Романовых, был однакоже популярен в казацких и мелкопоместных кругах. Мелкопоместный галицкий дворянин назвал первый этого кандидата, а когда начальные люди дворянского и купеческого ополчения стали выражать свое недовольство по этому поводу, из рядов собравшихся выступил донской атаман и весьма твердо поддержал эту кандидатуру. Пожарский и его товарищи поняли, что плетью обуха не перешибешь, бросили свои мечты о шведском принце и подчинились неизбежному. Кандидат казаков и мелкопоместных дворян сделался царем. Был созван земский собор, которому оставалось только признать совершившийся факт.

Так воцарилась в России династия Романовых. Плод измены верхов революционных войск своим низам, она сама не замедлила изменить тем, кто ее выдвигал. Казалось бы, что Романовы, посаженные на царство хотя и не демократической революцией, но все же людьми, вышедшими из рядов этой революций, должны были помогать если не крестьянству и не холопам, то во всяком случае низам дворянского общества. Ничего этого не произошло. На самом деле при первых Романовых лучше всего жилось крупному торговому капиталу, крупные гости мало-помалу забрали в свои руки все управление государственными финансами, раскладывали и собирали все налоги, брали себе на откуп сбор налогов и другие выгодные предприятия и т. п. Что касается землевладения, то тут Романовым удалось восстановить то, что начал разрушать Грозный. При них и Московском царстве опять возникает крупное вотчинное землевладение. Прежде всего царская семья и ее родственники забрали в свои руки огромное количество земли, а за ними все другие, кто новой царской семье помогал и ей служил. На месте боярства, загнанного и придавленного, возникает новая аристократия, которая отличалась от прежней тем, что та вела свое происхождение от крупных феодалов, удельных князей и бояр, а эта — от новых людей, происхождения часто весьма неважного. Но с течением времени эти бояре сделались не хуже прежних, и в своих имениях с тысячами и десятками тысяч душ крестьян они снова стали чем-то вроде феодалов. Если на Руси не было полностью восстановлено то, что уничтожил Грозный, то лишь потому, что экономическое развитие далеко зашло вперед и вернуться к старому было нельзя.

В лице Минина и Пожарского одержали победу помещичье землевладение и торговый капитал. Первое время помещики и купцы, ставшие подозрительными благодаря целому ряду неудачных царей Смутного времени, зорко наблюдали за своим избранником, и земский собор, где купцам и помещикам принадлежало решительное большинство, в течение нескольких лет вовсе не расходился, да и затем собирался очень часто. Мало-помалу однакоже имущие классы прониклись доверием к новой династии, в особенности с тех пор, когда вернулся из-за границы отец Михаила Федоровича, патриарх Филарет, один из самых ловких дельцов и дипломатов своего времеии. Когда умер Михаил, его сына Алексея выбрали на престол уже без всяких колебаний и споров.

Все привыкли к тому, что семья Романовых добросовестно служит воскресшему феодальному землевладению, торговому капиталу. Она не только служила торговому капиталу, но как бы срослась с ним. Царский двор уже при Грозном принимал участие в торговых делах. Грозный давал субсидию — «бологодеть» — русским купцам, ездившим за границу. Его сын Федор Иванович был пайщиком английской компании, торговавшей в Москве. При Романовых царь, употребляя удачное выражение одного иностранца, стал первым купцом своего государства. Крупные купцы, московские гости стали прямыми царскими агентами, а торговля всеми ценными товарами — шелком, который получался из Персии, дорогими сибирскими мехами, кожами, выделанными по особому русскому способу и особенно ценившимся в Западной Европе, и т. д. — стала царской монополией. К началу следующего XVIII столетия, лет через 100 после того, как Романовы сели на московский престол, царский двор, по отзыву другого иностранца, походил на купеческую контору. Там все время толковали о разных торговых сделках, о поташе, пеньке, конопле и т. д., так что привыкшие к совершенно другим придворным разговорам иностранцы не могли в себя притти от удивления. Гости стали своего рода привилегированным сословием. Это было торговое дворянство, — вся масса мелких торговцев была у него в кабале, немного лучше той, в которой помещики держали крестьян.

Третий иностранец, — все иностранцы обращали внимание на эту особенность Московского государства, — свидетельствует, что если бы в Московском государстве вспыхнуло восстание, то гостям прежде всего свернули бы шею. Но дворянско-купеческая власть зорко смотрела за «порядком» в государстве и приняла все меры, чтобы не повторилось тех событий, какими ознаменована была «Смута», как стали дворяне и купцы называть народное движение начала XVII в. Прежде всего тщательно оберегалась самая личность царя, чтобы с нею не случилось такой неприятности, как с первым Димитрием, которого убили, или с Шуйским, которого свергли с престола и постригли. Строго запрещено было с оружием в руках приближаться к царскому дворцу, кроме конечно караульных солдат. Даже в ворота Кремля, так называемые Спасские, народ не смел входить в шапках. Одного холопа жестоко избили плетьми за то, что он осмелился провести лошадь через царский двор. Словом, к новой династии старались внушить такое благоговение всем подданным, какого не требовала к себе династия Ивана III и Грозного. Затем была хорошо организована полиция. Почти во главе всего государства был поставлен при Романовых «приказ тайных дел», и с его легкой руки всякие тайные «канцелярии» и «экспедиции» провожают нас через весь XVIII в. В XIX в. все эти тайные учреждения передаются в руки корпуса жандармов и департамента полиции. Тайный приказ с самого начала, при первых Романовых, был наделен огромными полномочиями. Даже члены боярской думы, т. е. государственного совета, употребляя позднейшее выражение, в этот приказ не ходили и дел там не ведали. Он был, значит, вне контроля этого московского государственного совета. Он был подчинен непосредственно самому царю, и чиновники его на деле имели больше власти, чем члены боярской думы.

Но такая полиция и тогда была только силой организующей, была, так сказать, мозгом этого управления. А мозгу нужны были руки, и первые Романовы позаботились о создании хорошей вооруженной силы, вполне надежной и по возможности не зависящей от народной массы. Прежнее ополчение московского царя, состоявшее из его вассалов-помещиков и из наемной пехоты, набранной преимущественно из низов городского населения, стрельцов, было малонадежно. Оно было недостаточно дисциплинировано и, как показали события начала XVII в., легко увлекалось народными волнениями. Этих стрельцов и мелких помещиков мы видим то на одной, то на другой стороне, то вместе с Тушиным, то у царя Василия. Романовы начали с того, что взяли на свою службу большое количество иноземных, наемных солдат. Мы помним, что в свое время немецкие отряды оставались последней опорой власти Годунова, когда все остальные войска перешли на сторону Димитрия. Но у Годунова было слишком мало этих немецких солдат. При первых Романовых в Западной Европе происходила огромная 30-летняя война, когда людей военного ремесла расплодилось большое количество и на рынке сколько угодно предлагалось военных рук. Из этих людей стали формироваться московские полки. Скоро однако нашли, что это чересчур дорого, с одной стороны, что это не вполне надежно — с другой, ибо эти люди служили только за деньги и за деньги же их можно было перекупить. Мало-помалу эти дорогие и не вполне надежные кадры новых войск стали пополняться людьми, взятыми из народной массы, но оторванными от нее совсем, навсегда. Это не было ополчение, которое призывалось время от времени, как прежде. Солдатом человек становился на всю жизнь. Он совсем отрывался от родной деревни, казарма для него становилась вторым домом.

«Наши братцы — туги ранцы, наши сестры — сабли востры, наши детки — пули метки», — пела солдатская песня времен Николая I.

Тут солдат привыкал думать, и ему всячески вколачивали палками и увещаниями внушали, что он обязан служить исключительно царю и что если царь прикажет, то он должен расстрелять отца, мать — кого угодно. Под начальством немецких или обученных у немцев офицеров из этих рекрутов скоро выросла регулярная армия, которая по своему вооружению, организации и дисциплине стояла бесконечно выше старого московского ополчения. Не только, имея такую армию в руках, можно было не бояться никаких внутренних волнений, но располагая таким оружием, можно было вести такую смелую и энергичную внешнюю политику, о какой едва ли можно было мечтать за сто лет до этого.

Внутреннее значение регулярной армии сказалось раньше всего. Вступление на престол Романовых не только не улучшило положения народных масс, а, наоборот, ухудшало его, потому что крепостное право, сначала колебавшееся, то распространявшееся на все новые и новые массы крестьянства, то отступавшее и выпускавшее из своих крепких когтей крестьян, в царствование Романовых окончательно установилось. В половине XVII в., за исключением северной России, где земледельческое хозяйство могло быть только подсобным и куда помещики не заглядывали, не оставалось никаких других крестьян, кроме крепостных. Только изредка мы встречаем крестьян, которые рядятся со своим барином, т. е. крестьян вольных, которых нужно принимать при помощи ссуды. Подавляющее большинство было «крепко» своим господам без всяких «ссудных записей» и рассматривалось как помещичья собственность. Например, если должен был помещик, отвечали его крестьяне. Неисправных должников ставили на правеж, т. е. били палками каждый день, пока они не отдадут долг. Так вот за помещика ставили на правеж его крестьян, так же как раньше этой участи подвергались холопы. Так что теперь между крестьянами и холопами не было уже никакой разницы.

Само собой разумеется, что не улучшилось и положение городского класса под гнетом торгового капитала, а так как содержание новых войск и вообще всей администрации требовало больших расходов, то ко всему прочему чрезвычайно увеличивались и те налоги и подати, которые лежали на низших классах населения — на крестьянах и мелких городских людях. Образцы этих налогов теперь брались отчасти, оттуда же, откуда брались образцы и новой военной силы. Так, подражавший Западной Европе царь Алексей, второй Романов на престоле, ввел соляную подать. Она вызвала бунт, но бунт этот при помощи новой воинской силы был усмирен. Также был усмирен и другой бунт, сопровождавший попытку правительства выпустить поддельные деньги, так называемые медные рубли. Тогда было в обычае не у одного только московского правительства портить монету, подмешивая к серебру медь. Народ это мало замечал, и порченные рубли ходили так же, как полноценные. Так вот мало-помалу правительство пришло к мысли выпустить совсем медные деньги, которые ходили бы как серебряные. Но это уже бросалось в глаза, и медные деньги, которых вдобавок начеканили бесчисленное количество, стали быстро падать в цене, а все товары стали дорожать. Это опять вызвало народное возмущение, но романовское правительство оказалось достаточно сильным, чтобы и с ним справиться.

Самое большое восстание, с которым пришлось иметь дело первым Романовым, это было восстание казацко-крестьянское, вышедшее с Дона, восстание Степана Разина. Оно непосредственно связано с развитием торгового капитала. Его театром было Поволожье, как раз те места, по которым пролегал самый главный торговый путь Московской Руси — Волга, связывающая Московский край с Персией, откуда получались самые ценные восточные товары, с большой выгодой перепродаваемые потом царскими гостями в Западную Европу, английским и голландским купцам в Москве и в Архангельске. Вдоль этого торгового пути скопилось множество безземельного люда — грузчики, бурлаки, всевозможные мелкие торговые служащие, а затем просто мелкие торговцы и ремесленный люд. Помещичье землевладение на приволжском черноземе быстро распространилось, и так как здешние помещики имели много земли, но обыкновенно мало крестьян, переведенных сюда помещиками из центральных областей Московского государства, то здесь была конечно самая жестокая барщина. Крестьян заставляли работать больше, чем в каком-либо другом месте, и в довершение всего тут же рядом, по соседству, был вольный Дон, казацкое гнездо, которое Романовы долго не решались ни разрушить, ни подчинить себе. Налаживая порядки внутри государства, они не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы прибрать к рукам бежавших из их царства людей, которые жили по ту сторону границы. Очередь этому пришла только позже, лет сто спустя. Донское казачество очень долго после смуты не вмешивалось во внутренние дела Московского государства. Мы помним, что в революцию начала XVII в. вооруженные силы этого казачества были расколоты и казацкое офицерство — атаманы — перешло на сторону имущих классов. Казачество было этим дезорганизовано (расстроено). Часть его попала в дворяне, остальных романовское правительство также старалось задобрить, не только не дразня их, как это делал Годунов, а, наоборот, стараясь всячески их ублажить, снабжая хлебом, и натравливая их на соседей — турок и татар. Грабежи и налеты поглощали все внимание казачества XVII в. Но когда случилось, что главная турецкая крепость, Азов, очутилась в их руках, и казачество наивно обратилось к Москве с просьбой о поддержке, — Москва отказала. Ей Азов совсем не был нужен, а нужно было только занять казаков. Казаки были выбиты из Азова, и турки настолько укрепились в нем, что эта крепость сделалась неприступным оплотом турок. Движение на юг было прекращено, казачество вынуждено было искать выхода в других направлениях, на юго-восток, и совершенно естественно оказалось на том торговом пути, который был так дорог для торгового капитала, — на Нижней Волге и Каспийском море. Казаки начали с грабежей нерусских людей — персов. Но совершенно естественно, что они нарушили и интересы русской торговли, и столкновения с московским правительством были совершенно неизбежны. А раз начав борьбу в этих местах, казаки невольно оказывались в центре всего этого мелкого, угнетенного, закабаленного люда, о котором мы говорили. Степан Разин стал наследником Болотникова. Под его предрводительством восставшие овладели Астраханью, овладели Царицыным и двинулись вверх по Волге, по направлению к Москве. Но под Симбирском их встретили новые, по-заграничному обученные московские войска и разбили наголову. Разин был захвачен в плен и казнен в Москве. Так кончилась эта новая казацко-крестьянская революция, оставившая по себе память в народных песнях, но гораздо меньше поколебавшая помещичье государство, нежели революция начала XVII в. А усмирено было восстание настолько прочно, что сто лет после Разина подобных восстаний больше не было, и надо было неслыханное усиление тяготевшего над крестьянами гнета во второй половине XVIII в. для того, чтобы разразилось почти в тех же местах новое восстание Пугачева, о котором мы расскажем ниже.

Последнюю услугу в борьбе с внутренними врагами оказало Романовым новое войско именно против старого войска. Стрельцы, смутно чувствуя, что новые порядки угрожают самому существованию стрелецкого войска, стали волноваться и воспользовались внутренними раздорами при царском дворе, чтобы на некоторое время завладеть Москвой. С ними быстро справились новые полки иноземного строя, с царем Петром, самым энергичным, самым талантливым и самым замечательным из Романовых, во главе. Когда Петр уехал за границу, стрельцы пытались восстать вторично, были разгромлены окончательно и почти поголовно истреблены Петром, который был не только самым талантливым и энергичным, но и самым жестоким из Романовых. «Что ни зубец, то стрелец», — говорила тогдашняя мрачная поговорка о том, как Петр развешивал вождей восстания на зубцах кремлевской стены, не считая тех, кто был непосредственно расстрелян на месте битвы.

Но в это время новое войско нужно было уже не только для того, чтобы усмирять внутренних врагов, но и для внешних предприятий, таких огромных и смелых, о каких не решались бы подумать сто лет назад. Уже в половине XVII столетия романовское правительство чрезвычайно ловко использовало казацко-крестьянскую революцию, происходившую на Украине. Там, в юго-восточной части Польско-литовского королевства, происходило то же самое, что было в Московском государстве. Так же развивалась торговля, капитал, под влиянием торговли на месте прежней феодальной повинности появились жестокие оброки, жестокая барщина, — словом, все средства выколачивания из крестьянина, как его называли в западной Руси, «хлопа», прибавочного продукта, который потом поступал на рынок и руками купцов распространялся по всей Европе. Польским хлебом питались и в Лиссабоне, и в Неаполе, и неурожай в Польше означал иногда голод в Италии. Как это было в Московском государстве, новые порядки особенно тяжело дали себя почувствовать в местах новой колонизации, т. е. как раз в Приднепровьи, в правобережной Украине.

А поблизости, тут же на Днепре, было казацкое гнездо — Запорожье, образовавшееся таким же путем, как и на Дону из беглых «хлопов». Естественно, что здесь повторилось то же самое, что было в Московской Руси. И как Московское государство видело казацко-крестьянское восстание в начале XVII в., так конец XVI и первая половина XVII в. были наполнены рядом казацких восстаний в Приднепровьи. Польское правительство, с самого начала располагавшее и хорошими регулярными войсками и лучшей полицейской организацией, чем было у Москвы во время Шуйского, долгое время боролось с этими восстаниями. Здесь однако и противник был гораздо более серьезный. Казаки и крестьяне Великороссии были темной, неграмотной массой. У казаков и «хлопов» западной России нашлась своя ингеллигенция в лице городского мещанства. Это городское мещанство Львова, Киева, Житомира и других украинских городов терпело от своего торгового капитала не меньше, чем московское от своего. Польское правительство было разумеется, как и московское, на стороне богатого купечества и всячески теснило и жало украинского мещанина. Но тот имел свою организацию, наподобие западноевропейской, организацию церковную: украинские ремесленники и мелкие торговцы образовали свои «братства» при церквах, с больницами, школами и т. п. Торговый капитал старался сломить эту организацию: в конце XVI в. польское правительство провело в западной Руси «унию», т. е. подчинило украинскую церковь назначенным правительством архиереям, которые в свою очередь подчинялись общекатолическому центру, римскому папе. Для народа эту казенную церковь красиво изображали как «объединение всех христиан в одной церкви» (отсюда — «уния», что и значит «соединение»). Но мещанство поняло, что уния наносит смертельный удар его организации, и воспротивилось унии всеми силами, не подчиняясь казенным «униатским» архиереям. За это на мещанские братства обрушились гонения, все больше и больше толкавшие мещан в сторону «хлопской» революции. Православная вера сделалась знаменем этой последней, а киевская духовная академия — ее умственным средоточием. Казаки и «хлопы» здесь таким образом не только страдали от гнета «панов» — помещиков и помещичьего правительства, но имели и готовое, понятное для себя оправдание своего восстания против этого гнета.

Если восстание здесь было лучше организовано, нежели в Московской Руси, то польское правительство вело себя гораздо менее ловко, чем московское. Это последнее, чувствуя свою слабость, старалось разделить и подкупить восставших. Польское, надеясь на свою силу, пренебрегало этим и одинаково жало и душило и нищего «хлопа», и зажиточного казака, и городского лавочника, и даже православного, не принявшего унии попа или архиерея. Оно сплачивало своих врагов, вместо того чтобы разделить их. Оттого казацкое восстание 1648 г., во главе которого стал один из представителей верхнего зажиточного слоя казачества Богдан Хмельницкий, одержало блестящую победу над польско-литовскими правительственными войсками. Но одержать победу до конца Хмельницкой не смог, он должен был искать союзников. Этим чрезвычайно ловко воспользовалось Московское государство: оно взяло Хмельницкого под свое покровительство и таким образом Украина, сначала левый берег Днепра с городом Киевом, перешла в руки Московского государства. Кроме волжского торгового пути, это последнее держало теперь в своих руках и другой торговый путь к Черному морю — днепровский. Но прошло много времени, прежде чем оно использовало этот новый торговый путь и прежде чем борьба за Черное море сделалась главной борьбой для московского торгового капитала. Очередная задача была другая. Наиболее близким выходом к Западной Европе было для Московской Руси не Черное море, а Балтийское. И вот в этой борьбе за Балтийское море, так называемой Великой северной войне 1700—1721 гг., в особенности оказалось ценным для торгового капитала его новое оружие — организованная на иноземный образец армия.

Государство Романовых и раскол

Типические черты нового государства. Экономический смысл существования церкви; анимизм и первоначальное накопление. Церковь и царь. «Благочестие» и торговый капитал; аскетизм и его упадок. Патриаршество; его попытка борьбы с царизмом и крушение. Старая церковь уходит в раскол; экономическое значение раскола; его политическая роль.

Первые Романовы, покорившие крестьянскую массу с помощью перешедших на сторону высших классов мелкого дворянства и части казачества, основали таким образом государство, державшееся на крепостном праве, чиновничестве и постоянной армии и просуществовавшее в России до середины XIX столетия. Только в это время, благодаря дальнейшему экономическому развитию, появлению на смену торговому капиталу капитала промышленного, этот государственный строй начинает разлагаться, падает крепостное право, под конец ослабевает власть чиновничества, под самый конец изменяет этому государству его главная опора — постоянное войско. Но, постепенно выветриваясь, романовской строй в своих остатках доживает до революции 1917 г. С монархией Романовых мы вступаем таким образом в полосу новейшей русской истории. Но для того чтобы закончить характеристику этой монархии, нужно упомянуть еще об одной стороне, которой мы до сих пор не касались. Она была не только крепостническим, бюрократическим (чиновничьим) и военным государством, но она была и первым в России государством светским. Русская церковь при Романовых стала таким же светским учреждением, как любой приказ или министерство. Архиереи сделались такими же чиновниками, как и губернаторы, а священники такими же, как участковые пристава или становые. Об этом подчинении церкви государству, которое произошло в то же время, в середине XVII столетия, нужно сказать несколько слов.

В существовании духовенства и церкви был практический смысл. Нам уже приходилось косвенно упоминать, что церковь и духовенство, в особенности монахи и монастыри, были первыми проводниками денежного хозяйства. В их руках, благодаря приношениям верующих, сосредоточились огромные средства, другие верующие давали им свои богатства на сохранение; так церковь сделалась торговым складом, а монастыри первыми банкирами, которых знала древняя Русь, а вместе с нею и вся средневековая Европа. Но объяснение, которое давали люди всем этим пожертвованиям в пользу церкви, было конечно совсем не то, которое даем мы. Для тогдашних людей экономической смысл всего этого совершенно не существовал. Они жертвовали для того, чтобы умилостивить духа, с которым умело разговаривать, с которым умело обращаться христианское духовенство. В особенности страшным моментом для человека была конечно смерть, когда он сам превращался в «духа». Не столько это был страшный момент для него самого, сколько для его родных и близких, которые не знали, чего им от этого духа ждать — добра или худа. И вот тут являлся священник, производил разные волшебные действия, произносил разные слова, кадил ладаном, пел панихиду и таким образом примирял дух умершего с оставшимися в живых родными. Умерший после этого превращался в доброго духа, и зла от него не ждали уже никакого. Вот почему при этом церковь получала особенно щедрые дары. Из имущества умершего ей давалась не только движимость, но и большие участки земли, таким образом церковь сделалась крупнейшим землевладельцем. Свое землевладение она умела увеличивать: на накопленные от своих торговых операций деньги монастыри покупали землю у помещиков, давая этим помещикам взаймы на самых тяжелых условиях, и т. д. Церковь была одним из самых свирепых эксплоататоров русского крестьянства. Не надо забывать, что первым основателем крестьянской неволи была Троицкая лавра, которая в XV в. первая выхлопотала себе право не выпускать из своих имений крестьян и первая же бросилась разыскивать этих крестьян после Смутного времени, заблаговременно обеспечив себе 11-летний срок для их розыска, т. е. стараясь вернуть назад всех крестьян, которые ушли во время «Смуты». Троицкая лавра показала этим пример другим помещикам. Но для массы населения дело было не в том, добродетельно или недобродетельно, кротко или жестоко было духовенство, а в том, что это духовенство умело ладить с тем миром святых и демонов, который создавался в воображении тогдашнего человека, и от которого, по убеждению этого человека, зависело все его благополучие.

Влияние церкви на тогдашних людей было конечно громадно. Церковные люди учили, что они все могут сделать, что собственно и государя ставят только они и что только благодаря помазанию, которое церковь дает государю, он становится настоящим государем. Он остается им до того времени, пока он служит церкви. Когда же он перестает служить, тогда он теряет все права на престол. На самом деле однако уже в XVI в. это было лишь теорией (т. е. было только в книжках), а на практике, как только объединилось Московское государство, как только оно забрало в руки большие пространства земель, торговый капитал и т. д., так оно стало подчинять себе церковь, потому что действительная власть церкви держалась, повторяю, конечно не на том, что думали о ней люди, а на том, что было у нее в руках. Уже при Грозном была сделана попытка отнять у православной церкви ее земли для того, чтобы удовлетворить земельную жажду мелких помещиков, которым начинало нехватать конфискованных вотчин старой знати, и уже Грозный одного московского митрополита, который осмелился ему перечить, Филиппа, сначала прогнал с митрополичьего престола, а потом велел задушить в том монастыре, в который он был сослан в заточение.

К концу XVI в., перед самой «Смутой», власть церкви над населением значительно уменьшилась, и писатели того времени, люди благочестивые (грамотными в это время были главным образом духовные люди, и все грамотные люди были воспитаны и обучены грамоте по церковным книгам), жаловались, что «народ» развратился. Из их рассказов видно, что развратилась имущая часть народа, потому что нарушать церковные предписания относительно постов, роскошно есть, много пить, ходить в дорогих одеждах — все эти грехи конечно могли совершать только богатые люди. Власть церкви разрушалась таким образом по мере того, как увеличивалась власть торгового капитала.

В особенности разлагающим образом действовало денежное хозяйство на аскетизм древнерусских людей. Что такое аскетизм? Все конечно слышали о разных подвигах, совершавшихся всякими угодниками древней Руси. Эти угодники назывались подвижниками, потому что «подвиг» и делал их людьми, которые угодны богу и его святым. В чем состоял подвиг? В том, чтобы человек не ел, спал на голых досках, проводил целые ночи на коленях в молитве, — словом, подвергал себя всевозможным лишениям и этим, как он верил, угождал богу. В чем же тут состояло угождение? Да в том, что те удовольствия, которых лишал себя человек, каким-то непонятным образом доставались духу, милость которого он надеялся приобрести. Человек отказывался от пищи, и эта пища, им не съеденная, была также своего рода жертвой, которую каким-то таинственных образом мог съесть дух. Само собой разумеется, что такого отчетливого представления у тогдашних людей не было, но, повторяю, для тогдашнего человека смысл поста и воздержания был именно в том, что этим он угождал богу или святому, которому он молился, а смысл, им не понимавшийся, заключался именно в том, что таким способом люди привыкали сберегать. Обыкновенно после поста наступали (в деревнях и теперь иной раз наступают) розговены, т- е. начинается дикое пиршество, когда люди едят до несварения желудка и пьют до того, что лишаются сознания. Так и до сих пор поступают все дикари, которые постятся целые месяцы и потом в несколько дней сразу нажираются доотвала. При каком хозяйстве такое воздержание может быть нужно? Конечно при «натуральном», когда нет еще рынка, когда купить человеку припасов негде, когда он должен, что называется, по одежке протягивать ножки и тщательно рассчитывать, сколько у него остается припасов до нового урожая. И вот он сжимается, что называется, затягивает себе пояс на 4—6 недель, чтобы затем в течение одной недели поесть как следует. Когда появилось торговое, меновое хозяйство — чего нехватало, можно было купить на рынке; естественно, что этот обычай утратил свой смысл, по крайней мере для зажиточных классов; и вот в то время, когда масса населения начинает поститься круглый год, — наши крестьяне долгое время после того и тогда ели как следует только в редкие праздники, — зажиточные люди все более и более небрежно начинают относиться к постам.

«Смутное время», т. е, народная революция начала XVII в., по мнению тогдашних благочестивых писателей, было наказанием, посланным богачам именно за эти грехи. И когда порядок после смуты был опять восстановлен, т. е. опять восторжествовало крепостное право, а вместе с ним восторжествовал торговый капитал, то первое время высшие классы проявляли усиленную набожность, и церковь пользовалась такой властью и влиянием, как никогда раньше. Патриарх был вторым государем.

При первом Романове этому сильно помогало еще и то, что патриарх проходился отцом государю, но это продолжалось и при втором (Алексее Михайловиче), когда патриарх Никон родней царю не приходился, так что это было не влияние лица, а влияние церкви. Само собой разумеется, что при этом в руках церкви стали собираться огромные богатства. Но скоро новое общество стало тяготиться воздержанием, на которое оно себя обрекло. Аскетическое течение опять стало ослабевать. Опять стали плохо соблюдать посты, сокращали длинную церковную службу, — выстоять ее на ногах тоже было своего рода подвигом. А главное — светская власть начала тяготиться тем влиянием, которое приобрела церковь.

Патриарх Никон, понадеявшись на казавшуюся неизмеримой силу церкви, попытался вступить в борьбу со светской властью. Но тут сейчас же обнаружилось, что сила эта была не в воображении людей, а в тех материальных средствах, которые имелись у них в руках. Церковь оказалась совершенно бессильной против государства Романовых с его огромными денежными средствами, чиновничеством, войском и т. д. Никто из церковных людей и не подумал даже встать на защиту Никона, и оказалось, что какого-нибудь настоящего сопротивления власти царя никто оказать не мог. А царь, пользуясь своими торговыми связями и денежными средствами, без труда нанял других патриархов, восточных, которые в православной церкви были старше Никона, созвал церковный собор и решением самой церкви осудил человека, который осмелился поддерживать самостоятельность этой церкви против царя. Дальнейшие патриархи после того уже не осмеливались противодействовать царской власти, а в начале XVIII в. и самое звание патриарха было упразднено. Вместо него был создан синод, т. е. собрание архиереев, а при них был поставлен надзиратель от светской власти, обер-прокурор святейшего синода, из чиновников, который в действительности полновластно распоряжался православной церковью, смещал и назначал архиереев так же, как назначали и смещали губернаторов. После этого управление православной церковью превратилось просто в одно из министерств Русского государства, или Российской империи, как она стала называться с начала XVIII в.

Но если таким образом высшие классы очень легко расстались с той напускной набожностью, которую они стали проявлять после революции, то угнетенные и задавленные торговым капиталом общественные слои, наоборот, с надеждой обращались именно к церкви, которая терпела угнетение от светского государства наравне с ними, как бы разделяя их судьбу. Само собой разумеется, что эта церковь не была той казенной официальной церковью, где всем управлял обер-прокурор. Эта казенная церковь народной церкви не признавала. Она назвала народную церковь расколом, а людей, которые оставались верными старой церкви, староверами, раскольниками. Этих раскольников государство лишало всяких прав, расколоучителей, т. е. духовенство этой народной церкви, подвергали заточению, казни и т. д., но истребить этим народной веры не могли, и она продолжала держаться целыми столетиями. Эта вера была конечно таким же темным анимизмом, как и все так называемое православие вообще. Раскольники точно так же верили в бесчисленное количество духов, святых и демонов, которые окружали человека, и при помощи всяких колдовских средств, молитв, обрядов и пр. старались приобрести власть над этими духами. Но то, что эта церковь была гонима и преследуема, придавало ей в массах уважение и сочувствие, так как эта церковь и массы являлись жертвами одной и той же силы — растущей торговой буржуазии и тесно связанного с нею помещичьего класса. В борьбе с гнетом тогдашнего торгового капитала раскольничьи общины сами скоро сделались силой, накапливающей этот же торговый капитал. Трезвые, трудолюбивые раскольники, крепко державшиеся друг за друга, выступающие сплоченно, оказались великолепными сберегателями. Обширные подпольные связи народной церкви, связавшие в одно целое Поволжье и Поморье, Белоруссию и Великоруссию, явились отличной почвой и для экономической связи. Поэтому в новейшее время раскол и представлялся народу как какая-то купеческая вера. Но его основатели в XVII в. были не купцы, а преимущественно выходцы из низов городского населения: всякого рода ремесленники, кузнецы, плотники и т. п. а также люди из тогдашней интеллигенции, т. е. преимущественно из мелкого, не чиновного духовенства. В отдельных случаях, как это всегда бывает во всяком религиозном движении, мы встречаем среди этих демократических элементов и выходцев из высших слоев общества, вроде знаменитой боярыни Морозовой, совершенно так же, как 200 лет спустя между революционными социалистами мы найдем также дочерей генералов и тайных советников. Но ни в том, ни в другом случае это не меняет характера движения как демократического.

Однако из раскола не могло выйти демократической революции вроде той, какая потрясла основы Московского государства в первые годы XVII в. Можно сказать, что в раскол люди и пошли с отчаяния от неудачи этой революции. Раскол заранее осудил Московское светское государство, объявляя его делом антихриста, но этим самым он признал, что это светское государство для него непобедимо, и раскол боролся с торгашеским государством Романовых, не нападая на него, а убегая от него, совершенно так же, как убегали раньше крестьяне от крепостного права. Правда, в отдельных случаях раскольники хватались за оружие, в тех случаях, когда государство настигало их и там, куда они ушли, и не давало им жить. Много раскольников было в войсках Степана Разина, и некоторые из разинцев защищали потом последнюю крепость раскольников на севере, Соловецкий монастырь, которую царским войскам пришлось брать оружием. И в последующих народных движениях ХVIII в., вплоть до пугачевщины, раскольники всегда играли роль сочувствующих движению и враждебных правительству элементов. Но поставить на место сложившегося крепостнического и бюрократического государства что-нибудь новое они были совершенно бессильны, да и совершенно об этом не думали. Наоборот, как мы уже указали, в политической жизни раскольничьи общины все более и более приспосабливались к этому государству и стали «великими накопителями» того же торгового капитала. Раскол таким образом должен был остаться и остался чисто духовным восстанием, напоминая в этом случае первоначально христианство, которое также кончило тем, что приспособилось к строю Римской империи и тоже не проявляло никаких попыток преобразовать самое государство.

Северная война и Российская империя

Борьба за Балтийское море; военная подготовка Московского государства; Нарва, Полтава и Ништадтский мир; захват северного конца великого водного пути, связывающего Европу и Азию. Механизм торгового и бюрократического государства; центральное и местное управление; власть помещика; подушная подать и откупа.

Борьба за Балтийское море была великим испытанием для государства Романовых. От исхода этой борьбы зависело, устоит ли эта новая постройка или она рушится и обломки ее растащат другие, более суетливые соперники. Такой конец был возможен. Торгово-феодальное государство Польша, возникшее раньше Московского, именно таким образом рухнуло в конце ХVIII в., и остатки его разобрали себе соседи. Московское государство оказалось счастливее. Та война, от которой зависело его существование, в конце концов создала чрезвычайно благоприятные условия для его дальнейшего развития и, употребляя выражение одного поэта, воспевавшего ту эпоху, выковала его, как молот кует сталь. Война эта не была случайностью и неожиданностью. Мы помним, что берега Балтийского моря пытался захватить еще Иван Грозный, и только крестьянская революция начала XVII в. заставила на время забыть об этом. Московское государство к войне готовилось исподволь и осторожно, накопляя силы и тщательно скрывая свои намерения. Царь Петр, давно уже решив войну с шведами и заключив для этого союз с Польшей и Данией, двумя другими соперниками Швеции в борьбе за Балтийское море, в то же время осыпал шведского посланника в Москве всякими любезностями, ездил к нему в гости, ласкал его детей и т. д., стараясь показать, что у шведов нет лучшего друга, чем московский царь. Несмотря на все эти меры предосторожности, хорошо подготовиться к войне Московскому государству все же не удалось. Слишком была тяжела задача. Швеция нашего времени — маленькая, очень образованная, но совершенно бессильная в военном отношении страна, которая в последние 40 лет смертельно боялась императорской России и ползала иногда у ее ног; Швеция 200 лет назад была одной из величайших, если не самой великой военной державой Европы. В течение XVII в. она вынесла знаменитую 30-летнюю войну, во время которой шведская армия заняла первое место среди европейских армий того времени. Это было наилучше вооруженное, наилучше дисциплинированное и организованное войско. Готовясь вступит в бой с этим, по-тогдашнему, исполином, Московское государство тщательно запасалось всеми новейшими, по тому времени, изобретениями. Старый фитильный мушкет Смутного времени заменился кремневым ружьем. На конце этого ружья был привинчен штык, может быть главное военное изобретение тех дней. Дело в том, что пехота XVII столетия не умела еще соединять холодное оружие с огнестрельным. Половина была вооружена огнестрельным оружием — мушкетами, а половина — копьями. Таким образом, когда войска стреляли и когда они дрались в рукопашную, одинаково половина силы пропадала даром. Штык дал возможность быть одновременно и стрелком и копейщиком и таким образом удвоил силу пехоты. Следует отметить, что шведы еще не усвоили этого изобретения, а в Москве этим воспользовались: солдаты Петра имели ружья со штыками.

Несмотря на все это, старая крепкая шведская армия оказалась сильнее молодых московских войск, и в первой же схватке, под Нарвой (1700 г.), войска Петра были разбиты наголову, от его армии почти ничего не осталось. Московское государство, казалось, на краю гибели, но на счастье Москвы шведы не считали ее своим главным противником. Привыкнув воевать на западе, они гораздо больше внимания обращали на датчан, на поляков и соединившихся с последними саксонцев. Разбив московскую армию и считая дело на востоке поконченным, шведский король Карл XII ушел со своими войсками на берега Вислы, дав Москве несколько лет на то, чтобы оправиться, использовать уроки первых лет войны и создать новую армию. Когда шведы спохватились и поняли совершенную ошибку, было уже поздно. Московские войска тем временем прочно стали на берегах Финского залива, куда Петр перенес и свою главную квартиру в стены завоеванной им шведской крепости, из которой он потом сделал новую столицу русского государства. Карлу XII пришлось прокладывать себе путь из Польши через южную границу Московского государства. Здесь, правда, он нашел себе союзника в лице украинской казацкой старшины, которая, успев разочароваться в московских царях, прочно подчинила себе украинское поспольство (крестьянство) и желала эксплоатировать его самостоятельно. Но и эта помощь не спасла шведов, и в сражении под Полтавой (1709 г.) шведская армия была разбита так же основательно, как за девять лет перед этим московская армия под Нарвой. Роли совершенно переменились. Из обороняющейся Москва превратилась в наступающую. Московское государство в царствование Романовых превратилось в российскую империю, со столицей на берегу Балтийского моря, Петербургом. Еще 12 лет после Полтавской битвы продолжалась война. Шведы находили себе еще союзников, прежде всего в лице турок, которые один раз едва не покончили с Петром и его армией во время похода в Румынию (так называемый Прутский поход 1711 г.). Но окончательные итоги все более и более определялись в пользу Петра, Наконец в 1721 г., по Ништадтскому миру, Швеция должна была признать себя побежденной, и Московское государство стало одной из великих балтийских держав. К этому времени в руках новой Российской империи было не только устье Невы с Петербургом и Кронштадтом, но и целый ряд балтийских портов: Выборг, Рига и Ревель. Северный конец великого водного пути, связывающего Европу и Азию, Балтийское море с Каспийским, был теперь прочно в московских руках. Оставалось теперь закрепить свое положение, на южном конце пути, где Москве принадлежала раньше только Астрахань. Последний поход Петра был направлен против Персии, и его задачей было: захватить Каспийское море так же прочно в руки русского торгового капитала, как перед этим была захвачена восточная часть Балтийского. Этот персидский поход Петра был менее удачен, чем Великая северная война, но все же транзитная — передаточная — торговля азиатскими товарами, главным образом шелком (который тогда ценился чрезвычайно высоко, так что торговля шелком была едва ли не главной торговлей в Европе, по выражению одного путешественника), осталась в московских руках.

Московский торговый капитал блестяще выдержал испытание и мог теперь не бояться ни Швеции, ни Польши. В последующих войнах XVIII столетия эти два некогда могущественные соперника Москвы, перед которыми бежала русская армия, один из которых завладевал даже на время Москвой, все более и более слабеют, до тех пор пока Швеция не дошла до того униженного положения перед Русской империей, о котором я говорил выше, а Польша попросту не досталась в руки московскому царю, ставшему российским императором.

В Северной войне окончательно складывается и весь механизм государства, основанного Романовыми. Мы напомним в немногих словах его социально-экономическую (хозяйственную и общественную) основу. Оно было создано сочетанием двух сил, воплощением которых были, с одной стороны, крепостное имение, с другой — купеческий капитал. Последний не организовывал сам производство. В его руках были только все средства сбыта и обмена. Торговый капитал был скупщиком готовых товаров, созданных, произведенных самостоятельно мелкими хозяйствами, крестьянами и ремесленниками. Эти мелкие хозяева сами по себе не нуждаются в скупщиках, они могли бы продавать все товары сами и весь доход положить себе в карман или могли бы сами их потребить, и поэтому их надо заставить отдавать свои произведения; гнет крепостного права отдавал всю эту трудящуюся массу в руки помещика и скупщика. Но один помещик уже в XVI в. был не в силах справиться с выжиманием из крестьян продуктов их труда. К XVIII в. и сложилась понемногу вся машина, выжимавшая из народной массы то, что та сработала; создана была сильная центральная власть, с прекрасно организованным по образцу купеческой конторы чиновничеством, с безграничными полицейскими полномочиями, со свирепым, не народным, а также чиновничьим, действующим тайно и только казнящим явно судом. В то же время в деревне крепостное право при помощи помещиков заставляло крестьян отдавать хлеб и другое сырье, выбиваемое из крестьян розгами помещичьих конюшен. Все это складывалось уже в Московском государстве XVII в., но все это было еще в хаотическом (неорганизованном) состоянии. Сильная центральная власть уже была, но она была еще окружена старыми феодальными учреждениями, которые ни на что не были нужны бюрократическому государству. Рядом с царем была боярская дума, куда люди назначались по их происхождению. Дума не смела конечно сопротивляться царской власти, но это лишнее колесо, скрипучее и медленно вертящееся, затрудняло ход всей машины. Во время Северной войны боярская дума исчезает окончательно, и на ее месте появляется сенат, составленный из чиновников, назначенных царем, совершенно не считаясь с их происхождением, и обязанных беспрекословно исполнять царские приказания. Сенат — это собрание царских приказчиков. Рядом с ним и под его контролем, из пестрой кучи московских приказов, которые возникали случайно и заведывали всем на свете — и судом, и сбором податей, и войсками, каждым понемножку, — возникает стройная система коллегий, предшественников позднейших министерств, между которыми отдельные государственные дела были распределены в строгом порядке. Была своя коллегия для суда — юстиц-коллегия, своя коллегия для сбора государственных доходов, своя — для расходов, своя — для контроля. Чрезвычайно характерным для всей системы является большое количество коллегий с чисто хозяйственным назначением. Была образована своя коллегия для управления горными заводами (берг-коллегия), фабриками (мануфактур-коллегия), своя — для заведывания торговлей (коммерц-коллегия).

Точно так же было образовано и все остальное управление государством. Города были окончательно отданы в распоряжение местного купечества. В первое время было образовано даже чисто классовое купеческое всероссийское учреждение — ратуша, нечто вроде центральной коллегии гостей, собирающих доходы со всей России. Но во время войны этот орган оказался неудобным и был заменен соответствующими коллегиями. В руках купечества осталось только управление на местах в отдельных городах. Что касается деревни, то она была отдана в полное распоряжение помещиков, в руки которых после этого переходит самая главная функция управления в деревнях. Они судят и наказывают всех крестьян, вплоть до ссылки в каторжные работы, и собирают с них новую подушную подать, введенную во время Великой северной войны, вместо разных сборов, которые достались романовскому государству от московских царей XVI в. Подушную подать платили все мужчины без изъятия и без различия возраста. Грудные младенцы и старики одинаково были ею обложены. Это таким образом не было попыткой обложить тот или другой доход. Это было просто средство получать деньги с народа самым простым и легким способом, — сосчитать число жителей мужского пола, затем разделить между ними сумму, которую должно было получить государство, главным образом на содержание армии, — подушная подать предназначалась для этой цели, — и все было готово. Что касается косвенных налогов, то в течение XVIII в. по отношению к главному из них, питейному налогу, сбору за право продавать водку, которая давала огромный доход, все более и более применялась откупная система. Крупные купцы платили государству известную сумму, а за это получали право торговать водкой в той или иной губернии. Как они ею торгуют, как спаивают народ, как они продают вместо настоящего хлебного вина скверный дурман, на это государство смотрело сквозь пальцы, лишь бы только получить то, что причитается. Откупа были одним из главных источников первоначального накопления в крепостной России — именно этому первоначальному накоплению вся система и служила у нас, в нашей стране, так же, как и в Западной Европе XVI—XVIII столетий.

ЧАСТЬ II

Промышленный капитализм

Переходные формы от торгового капитала к промышленному; система домашнего производства. Мануфактура; преимущества машинного производства. Дальнейшее развитие торгового капитала; новые предметы товарообмена; внешняя политика торгового капитала; участие России в Семилетней войне. Промышленная революция в Англии; хлебные цены и русское помещичье хозяйство; хлебный вывоз и турецкие войны. Англо-русский союз; континентальная блокада и развитие в России промышленного капитализма. Поковительственная система; развитие русской текстильной промышленности. Промышленный капитализм и крепостное право; медленный рост внутреннего рынка. Поиски внешних рынков; военная империя Николая I. Столкновение Англии и России на этом пути; Крымская война. Поиски внешнего рынка не удались, приходилось расширять внутренний; крестьянская реформа 1861 г., влияние торгового капитала; смысл «освобождения с землей». Рост налогового гнета; выкупные платежи; другие повинности. Развитие сельского хозяйства и промышленности после реформы.

Торговый капитал не организовал производства: он брал готовое. Крестьянин сеял и жал хлеб, рыбак ловил рыбу, охотник бил зверя, сапожник точал сапоги, деревенские женщины ткали холст, как умели и как научились от отцов и дедов, матерей и бабушек. Купец приходил и брал; потом он начал иногда давать сырье, чтобы вернее закабалить мелкого производителя. Получив в долг кожу, сапожник например уже никому не смел продать сделанных сапог, кроме купца, которому он был должен. Эта так называемая «система домашнего производства» в сущности мало отличалась от той системы, при помощи которой обеспечивал себе рабочие руки помещик XVI—ХVII вв.

При помощи этого простого способа можно было собрать и двинуть на рынок огромное количество товара. В конце ХVIII в. из России только за границу вывозилось ежегодно более 10 млн. м холста. Но наш деревенскнй холст конечно не только вывозился за границу: внутри самой России его продавалось в несколько раз больше. Одна Тверская губерния (входящая теперь частью в Московскую область, частью в Западную) в то же время продавала не менее 7 млн. м в год. Так как в конце XIX в. та же губерния продавала более 11 млн. м холста, то выходит, что за 100 лет производство холста тверичами увеличилось немного больше, чем в полтора раза, тогда как население Тверской губернии увеличилось с тех пор в два с половиной раза. Выходит, что полтораста лет тому назад каждый тверич вырабатывал больше холста для рынка, чем в наши дни. И состояния наживались этим путем огромные: полотняный «фабрикант» Гончаров, «фабрика» которого, как и большинства «фабрикантов» тех дней, состояла главным образом из ряда контор, где раздавали крестьянам-кустарям сырье и принимали у них готовый товар, нажил 6 млн. руб., что на золотые рубли 1914 г. составило бы миллионов 12.

Но при всем том у этой системы была и своя оборотная сторона. Самостоятельное мелкое производство чрезвычайно мало подвижно. Когда люди работают по дедовским и прадедовским обычаям, без машин, они из года в год вырабатывают одно и то же количество одинакового товара. А рынок капризен: сегодня ему нужно столько товара, а завтра или на следующий год — втрое больше. Мода еще капризнее: уже при Петре наши кустари подвергались всяческим напастям и неприятностям, вплоть до наказаний от начальства, за то, что они ткали слишком узкое полотно, в Западной же Европе требовали широкого. А им широкие берда негде было в избе поставить. И уже при Петре (начало XVIII в.) это привело к попыткам устраивать полотняные мануфактуры с сотнями рабочих, собранных в одном помещении, где можно было ткать полотно на всякие образцы и в любом количестве. Фабриками это еще нельзя было назвать, потому что работали в этих помещениях преимущественно руками, а не машинами, но это было уже крупное производство. Вслед за концентрацией (сосредоточением в одних руках) обмена началась и концентрация средств производства. Кустарь работал в своей избе и своими инструментами, рабочий мануфактуры работал в чужом помещении и на инструментах, принадлежащих его хозяину. Кустарь был самостоятельный мелкий производитель, а в рабочем мануфактуры был уже зародыш современного пролетария.

Пока только зародыш. Потому что новейший пролетарий — человек свободный, по вольному найму работающий у фабриканта, а мастеровые русских мануфактур XVIII столетия были люди несвободные: либо крепостные хозяина мануфактуры, либо арестанты, солдаты и т. п., отданные в распоряжение хозяина начальством. И для промышленного капитализма первым русским мануфактурам еще много нехватало. Прежде всего, что мы уже упоминали, нехватало машины. Это очень важно потому, что только машина дает перевес крупному производству над мелким, делает крупное производство безусловно выгоднее мелкого. Машины тем выгоднее, чем крупнее. При паровой машине в 5 сил например каждая сила обходится в 354 руб. в год, при машине в 50 сил каждая сила стоит ежегодно уже только 105 руб., а при машине в 3 тыс. сил — всего только 36 руб. Вот почему не только фабрика забивает мелкого производителя (в 1866 г. у нас в России 95 тыс. ткачей работало на фабриках, а 65 тыс. — на дому; в 1890 г. на фабриках работало уже 242 тыс. ткачей, а на дому — только 20 тыс.), но и крупные фабрики забивают мелкие и средние предприятия (с 1904 по 1909 г. число рабочих в России увеличилось всего на 7%, а число рабочих на фабриках, имевших более тысячи рабочих, на 20%; на этих огромных фабриках было занято больше трети всех рабочих — 672 тыс. из 1 788 тыс.). Но огромные предприятия XVIII в. (в России и тогда были мануфактуры более чем с тысячью рабочих) работали вручную, и это не всегда было выгоднее, чем работа кустарей. Кустарь, получавший поштучно, больше «старался», чем крепостной мастеровой, ничего за работу не получавший. И хотя на тогдашних мануфактурах употреблялись самые варварские наказания, так что, по свидетельству одного современника, вдобавок дворянина и помещика, крестьяне говорили: «в этой деревне фабрика» с таким видом, как будто хотели сказать: «в этой деревне чума», — несмотря на все жестокости, из рабочего мануфактуры все же не удавалось выбить столько «прибавочного продукта», сколько можно было выжать из кустаря. Большая часть русских фабрикантов XVIII в. или разорилась или перешла к самому легкому способу «фабрикантства», — начала раздавать сырье кустарям, т. е. превратилась в скупщиков.

Таким образом первым русским мануфактурам (их уже в 1725 г. считалось более двух сотен) нехватало не только машин, а кое-чего другого еще: свободного рабочего, который был бы заинтересован в том, чтобы работать лучше и сработать как можно больше. Сразу мы натыкаемся таким образом на коренное противоречие между торговым и промышленным капиталом. Первый был заинтересован в порабощении мелкого производителя и потому поддерживал крепостное право, второму нужен был свободный рабочий, и потому он должен был добиваться освобождения крестьян. Развитие промышленного капитализма должно было повернуть тот краеугольный камень, на котором держалось все русское общественное и государственное устройство до ХVIII в. Раньше чем создать себе собственного могильщика в лице пролетариата и для того, чтобы достигнуть этой цели, промышленный капитал должен был сам сделаться могильщиком того романовского государства, которое мы описывали в конце предыдущего очерка.

Это было совсем не так легко и просто. Не следует представлять себе дело так, что торговый капитал «кончился», а промышленный на его месте «начался». Такое представление было бы совершенно неправильно. Торговый капитал продолжал существовать в России и после того, как у нас появились не только зачатки промышленного капитализма, но и этот последний в зрелом виде, с машинами и вольным рабочим. Мало этого: торговый капитал продолжал развиваться и полного своего расцвета достиг как раз во второй половине XIX столетия, когда под его влиянием произошло одно из самых замечательных событий в новейшей экономической истории России: постройка сети железных дорог в 1860—1870 гг. Даже в начале XX в. такая влиятельная буржуазная партия, как «октябристы», представляла собою главным образом старокупеческий торговый капитал, тогда как представительство промышленного сосредоточивалось в партиях кадетов и прогрессистов. Те победы, которые одерживал промышленный капитал, были им одержаны в союзе с торговым; «свобождение» крестьян (не только от помещиков, но и от доброй части их собсгвенной крестьянской земли) в 1861 г. могло состояться только потому, что оно и торговому капиталу оказалось выгодно. А полной ликвидации крепостнического государства долго не удавалось достигнуть, потому что торговому капиталу это государство было нужно. И оно дожило до февральской революции 1917 г. Политическое торжество промышленного капитализма только на 8 месяцев опередило пролетарскую революцию.

Торговый капитал сложился у нас, в новгородско-московские времена, на вывозе предметов роскоши — ценных мехов, шелка и т. п. Предметы массового потребления стали у нас вывозиться только после Северной войны, когда Россия получила в свое обладание ряд гаваней на Балтийском море. В предшествующее время хлеб например вывозила в Западную Европу Польша, от которой близки были такие удобные балтийские порты, как Данциг и Кенигсберг. Удобство этих гаваней состояло в том, что они никогда не замерзали, тогда как Петербург, Ревель, Выборг и даже Рига оставались запертыми льдом несколько месяцев в году. Русский торговый капитал с самого начала стремился завладеть хоть одной незамерзающей балтийской гаванью, и лет сорок спустя после Северной войны Россия вновь вмешалась в огромную войну, происходившую в Западной Европе (главным образом между Англией и Францией; но на стороне первой была кроме, того Пруссия, а на стороне второй — Австрия), так называемую Семилетнюю. Целью этой войны для России было завладеть Курляндией, с ее незамерзающими гаванями Виндавой и Либавой. Курляндия была тогда «самостоятельным» государством, зависевшим то от России, то от Польши, но Польша была уже так слаба, что с нею не считались, и соперницей России была главным образом Пруссия; с нею и велась война. Русским удалось было завладеть даже одною из прусских гаваней — Кенигсбергом. Но Россия была так истощена войной, что вынуждена была заключить мир, ничего не добившись.

До этой войны Россия вывозила только сало, мачтовый лес, пеньку, воск и меха по-старому. Последняя статья понемногу теряла значение, по мере того как русские пушные богатства истощались, а на рынке появлялись все в большем и большем количестве американские меха. Воска требовалось тогда довольно много, потому что сальные свечи были очень неудобны и неопрятны, а стеариновых делать еще не умели, керосин также не умели употреблять. Поэтому во всех богатых домах, по крайней мере в «господских» комнатах, горели восковые свечи. Пеньку и мачтовый лес покупали преимущественно англичане, вообще главные покупатели русских товаров, державшие в руках всю русскую вывозную торговлю. Они же доставляли и всю мануфактуру для высших классов русского общества — от «аглицкого» сукна до почтовой бумаги, конвертов и даже облаток, которыми заклеивали письма. Произведения русских мануфактур больше распространялись среди простонародья или покупались казной (сукно для армии например, парусина и канаты для флота и т. д.). Только в конце Семилетней войны стали говорить, что для России «хлебный торг натуральнее всех», и только с первых лет XIX столетия хлебный вывоз начинает приобретать для русской торговли то значение, какое он имел до войны 1914 г. На хлебном вывозе главным образом окончательно вырос и развился русский торговый капитал.

Он с чрезвычайной ловкостью использовал при этом развитие чужого промышленного капитализма. Почему англичане до 1760 г. не покупали русского хлеба? Да потому, что у них своего было достаточно: Англия тех дней была прежде всего земледельческой страной. Но в середине XVIII в. в Англии происходит промышленная революция; благодаря обезземелению крестьян помещиками в Англии образуется многочисленный пролетариат; благодаря захвату колоний Англия получает в свое распоряжение массу ценного сырья (особенно хлопка и красок), наконец благодаря целому ряду изобретений (самопрялки, механического ткацкого станка, в особенности паровой машины Уатта) Англия становится родиной машин, и крупное производство в Англии впервые берег верх над мелким.

Под влиянием промышленного переворота в Англии начинается чрезвычайный рост городского и вообще неземледельческого населения. Пока преобладающим классом населения в Англии было крестьянство, население страны вообще росло медленно: в 1700 г. в ней считалось немного больше 5 млн. жителей, в 1750 — почти ровно 6 млн. Во второй половине XVIII в. произошел тот переворот, о котором сейчас говорилось, и к 1801 г. в Англии было уже более 9 млн. населения. За первую половину века население Англии увеличилось таким образом меньше чем на 20%, а за вторую — больше чем на 50. То же продолжалось и в начале XIX в.: за двадцать лет, с 1801 по 1820 г., население Англии увеличилось на ⅓ — с 9 млн. до 12. В то же самое время земледелием в Англии в начале XVIII в. занималось 4¼ млн. людей, а в промышленности было занято ¼ млн.; во второй половние века число земледельцев упало ниже 3 млн., а число промышленных рабочих поднялось почти до 3 млн[11]. Правда, за это время и в английском земледелии был достигнут целый ряд усовершенствований, машины и туда проникли, так что производительность английского сельского хозяйства не только не уменьшилась, а даже увеличилась, но все же прокормить быстро росшее промышленное население Англия оказывалась не в силах. Цены на хлеб стали в Англии быстро расти: в то время, как средняя цена квартера пшеницы (около 2 ц) в течение XVIII в. не намного превышала 40 шилл., в течение первого десятилетия XIX в. тот же квартер стоил уже 74 шилл., а с 1811 по 1820 г. уже 87½ шилл[12]. Правда, после этого цены несколько упали, но до последней четверти XIX столетия они все же держались выше, чем в XVIII столетии.

Как раз во второй половине XVIII столетия начинается большое оживление среди русских помещиков. Они основывают Вольное экономическое общество для обсуждения и изучения вопросов, связанных главным образом с сельским хозяйством, начинают разные опыты с новыми семенами, с удобрением и т. п., выписывают из-за границы (из той же Англии) машины и машинистов и т. д. В «Трудах» Вольного экономического общества начинают писать, что пшеница — самый выгодный товар и что России самой судьбой предназначено быть «житницей Европы» и источником пшеницы для всех западных стран. Все эти явления сейчас же отразились и на внешней политике России. Для пшеницы всего лучше чернозем южных районов. Но оттуда до гаваней Балтийского моря очень далеко, и вот Россия начинает пробивать себе дорогу на юг, к гаваням Черного моря. Во второй половине XVIII в. Россия ведет две войны с Турцией, в результате которых завладевает Крымом и Одессой (вернее, местом, на котором теперь стоит Одесса, потому что Одесса тогда только и была построена) и добивается от Турции права свободного прохода через проливы, отделяющие Черное море от Средиземного. Вопрос о проливах, из-за которого Россия ввязалась в мировую войну 1914 г., таким образом тоже был поставлен торговым капиталом.

Последствия оправдали надежды русского купца и русского помещика, только не так быстро, как они ожидали: падение хлебных цен после 1820 г., о котором упоминалось выше, несколько задержало рост русского хлебного вывоза. Тем не менее роль «житницы» Россия все же сыграла. Уже в 1801 г. она вывезла почти 114 663 т пшеницы, в 1820 г. этот вывоз удвоился, а к 1840 г. почти утроился. Дальше дело пошло быстрее: в 1850 г. было вывезено 425 892 т, в 1850 г. — 487 980 т, в 1870 г. — 1 580 717 т. К концу XIX в. (1895 г.) вывоз русской пшеницы за границу достиг колоссальной цифры: 3 882 177 т. Конечно не все это вывозилось в Англию: русская пшеница в большом числе потреблялась и Францией, и Италией, и даже Германией (хотя в последнюю преимущественно шла русская рожь, вывоз которой уже в 1880 г. дошел до 327 609 т; в 1895 г. ржи вывозилось более 1 477 214 т). Но главной покупщицей долго оставалась Англия, ввозившая в Россию, в обмен на хлеб, произведения своей промышленности. Еще в 1876 г, английский ввоз в Россию оценивался в 150 млн. старых (до 1914 г.) русских рублей, а к этому времени ввоз в Россию иностранных товаров был уже обставлен многими затруднениями в угоду промышленному капиталу.

На первых порах этот последний должен был конечно сильно страдать от английской конкуренции. Но по стечению обстоятельств англичане же своей политикой и дали могучий толчок развитию промышленности. Борьба Англии и Франции за мировое первенство не окончилась Семилетней войной. В конце XVIII в. она вновь вспыхнула, когда Англия захотела воспользоваться французской революцией, чтобы окончательно раздавить свою соперницу. Она очень обманулась: на деле Франция от революции не ослабела, как ожидали англичане, а усилилась и стала быстро экономически расти. Французский промышленный капитализм, организовавшись в империю Наполеона Бонапарта, вступил с английским в борьбу за рынки, чего англичане уж никак не ожидали: раньше у них борьба с Францией шла больше из-за колоний и морской торговли. Англия стала организовывать против Франции одну коалицию (военный союз нескольких держав) за другой, причем Россия, на которую англичане смотрели почти как на свою колонию, была конечно в центре всех этих коалиций, но наполеоновская Франция держалась долго и упорно. Две первые коалиции (сначала Россия и Австрия, потом Россия и Пруссия) были разбиты вдребезги. Наполеон взял и Берлин и Вену, а Россию принудил заключить мир (в Тильзите в 1807 г.), по которому русский царь Александр I отказался от союза с Англией и заключил союз с Францией. Наполеон обязал его присоединиться к так называемой «континентальной блокаде», т. е. дать обязательство, которого Наполеон требовал от всех побежденных им государств, не торговать с Англией. Наполеон надеялся таким путем запереть для английских товаров весь континент Европы (отсюда и название континентальной блокады) и, так сказать, сварить англичан в собственном соку.

Россия вдруг оказалась без произведений английских фабрик, к которым так привыкло русское дворянство. Последнее было очень недовольно Тильзитским миром, все время глухо ворчало, угрожало исподтишка Александру участью его отца Павла I, убитого дворянами отчасти тоже за разрыв с Англией (в 1801 г., этот пример больше всего и ободрял англичан и подстрекал их к бесцеремонному использованию России). Дворянству и стоявшему за его спиной торговому капиталу, еще больше конечно недовольному прекращением английской торговли, в конце концов и удалось-таки добиться своего: в 1812 г. Россия вновь разорвала с Францией, наполеоновская армия после своего последнего успеха — взятия Москвы — замерзла в русских снегах, против Наполеона образовалась новая, последняя, самая страшная коалиция, и английский промышленный капитализм мог наконец торжествовать полную победу. Но она обошлась ему недешево: всех прежних позиций он вернуть себе не мог, и в числе утраченных оказалось именно его положение в России.

В то время как торговый капитал совсем повесил голову от Тильзитского мира (Александр I долго не решался опубликовать постыдный для него договор, и на петербургской бирже, пользуясь этим, уверяли, что никакого мира и вовсе не заключено), промышленный капитал точно живой водой спрыснули. Избавленные от английской конкуренции русские фабрики стали расти буквально, как грибы. Особенно бумагопрядильные и бумаготкацкие: хлопчатобумажные ткани были тогда новостью и привозились в Россию исключительно из Англии. В 1804 г. таких фабрик в России было 199, большею частью мелких, с 6½ тыс. рабочих и производством на 5 млн. руб., а 10 лет спустя, в 1814 г., фабрик было 423, рабочих на них 39 тыс., а производство увеличилось вшестеро, до 30 млн. Американский хлопок (другого тогда не было) стали ввозить в Россию в таком количестве, что она обогнала по этой части чуть не все европейские страны: еще в 1809 г. его ввезли только 204 т, а в 1811 г. ввезено было в Россию хлопка уже 3 787 т. В то время как все иностранные товары бешено дорожали, хлопок стал дешеветь, и цена его упала почти вдвое, — так много навезли. Иностранцы, слышавшие от всех «порядочных людей» жалобы на континентальную блокаду и видевшие в то же время это процветание, только руками разводили в недоумении. В самом разгаре блокады французский посланник доносил своему правительству, что хоть русские и жалуются на дороговизну предметов роскоши, на падение курса рубля, но промышленность в России развивается, основалось много суконных, шелковых, прядильных фабрик; богатые помещики выписывают иностранных рабочих, которые обучают русских рабочих. Открылись также свеклосахарные заводы, умножаются водочные заводы и т. д.

Когда был восстановлен союз с Англией, правительство под влиянием дворянства, продолжавшего вопить о дороговизне иностранных товаров, разрешило было, по-старому, почти свободный ввоз произведений английской промышленности. Но тут уже завопили фабриканты и так громко, что их пришлось услышать. Они подали Александру I записку, где прямо заявляли, что Англия для них хуже Наполеона, а свободный ввоз английских товаров хуже московского пожара 1812 г. Промышленный капитал был уже настолько силен, — во многих фабриках было заинтересовано и дворянство, притом очень крупное (кн. Юсупов например имел огромные суконные фабрики), — что с ним приходилось считаться. В 1822 г. были введены высокие пошлины на заграничные товары с целью «покровительства» отечественной промышленности. С тех пор эта «покровительственная» система никогда не оставлялась совсем русским правительством, временами только несколько ослабевая (так было между 1857 и 1877 гг., причины мы увидим ниже).

Ввоз английских товаров не прекратился окончательно, — кто мог покупать дорогое, держался все-таки английского, — но сократился чрезвычайно. До пошлин 1822 г. Англия ввозила ежегодно в Россию на 3 млн. ф. ст., а в 1831 г. она ввезла меньше чем на 2 млн., притом почти ⅔ этого ввоза составляли не готовые товары, а пряжа, которая должна была пойти на изготовление материй внутри России русскими же фабриками, т. е. служила опять-таки для конкуренции с англичанами. Русская же промышленность, за стеной таможенных пошлин, росла чрезвычайно быстро. В 1824—1826 гг. в Россию ввозилось, в среднем, в год 1 212 т хлопка и 5 520 т хлопчатобумажной пряжи, а в 1848—1850 гг. — уже более 20 475 т хлопка, но пряжи зато лишь около 4 600 т. Это огромное увеличение ввоза хлопка рядом с уменьшением ввоза пряжи показывало, насколько возросла самостоятельность русской текстильной промышленности. Прежде русский ситцевый фабрикант не мог обойтись без английской пряжи, теперь в России появляются свои прядильные фабрики и растут с такой же быстротой, как раньше ткацкие. В 1843 г. в России было 40 таких фабрик, и на них работало до 350 тыс. веретен, а в 1853 г. веретен в ходу было уже до одного миллиона. К концу столетия (1891 г.) Россия по количеству веретен занимала уже первое место в Европе после Англии (в Англии 44 млн. веретен, в России — 6 млн., во Франции — немного более 5, в Германии — 5, в Австрии — 2 и т. д.).

Быстрый рост русской промышленности стал обгонять рост нашего внутреннего рынка. Так как у крепостного крестьянина барин отбирал все «лишнее», то этот крестьянин был в сущности нищим. Какой же это был покупатель? Покупателем произведений русских фабрик было главным образом городское население, но оно росло чрезвычайно туго благодаря тому же крепостному праву, привязывавшему крестьянина к деревне. Городское население России в XVIII в. составляло только 4% всего населения, в первой половине XIX в. — немного более 6%. Простым выходом было бы опять-таки освобождение крестьян. Избавленный от барской эксплоатации, располагая своим заработком, крестьянин сразу превращался в «покупателя», — история русской промышленности после 1861 г. это и доказала. Но помещики и торговый капитал не хотели еще расставаться со своей жертвой. Цены на хлеб в то время перестали подниматься, помещик и купец, глядя на высокую заработную плату тогдашнего русского рабочего (получавшего действительно больше, чем германский рабочий тех дней), боялись, что эта заработная плата чересчур уменьшит их барыши. Им и в голову не приходило, что высокая заработная плата в России — опять-таки результат того же крепостного права: большая часть наемных рабочих были отпущенные по оброку крепостные, и в их заработной плате, кроме денег на их собственное содержание, заключался еще оброк, который они должны были заплатить своему барину. Фабрикант был в этом случае умнее и расчетливее своих предшественников по эксплоатации трудящегося человека, умнее купца и помещика. Фабрикант не боялся вольнонаемного рабочего, несмотря на его дороговизну. Уже в 1825 г, половина рабочих на наших фабриках были вольнонаемные. В 30-х годах фабрикант стал освобождать на волю и своих крепостных работников, и в 40-х годах большая половина этих так называемых «посессионных» мастеровых стала свободна. Но помещик не мог расстаться со своими страхами, и нужно было, чтобы история прижала его к стене.

Пока существовало крепостное право, внутренний рынок расширяться не мог: оставалось искать внешних. Прежде многим казалось, что империя Николая I, «Николая Палкина», с ее огромной армией, казармами, шпицрутенами, рекрутчиной, преклонением перед военным мундиром, господством военщины везде и всюду, — что эта империя есть такая противоположность буржуазии, какую только можно придумать. На самом деле казарма была необходимым дополнением к фабрике: Николай Палкин «вооруженною рукою пролагал российской торговле новые пути на Востоке», по свидетельству государственного совета этого царя. Вот для чего вся Россия была затянута в военный мундир! И недаром Николай с одинаковым усердием устраивал смотры своим солдатам и мануфактурные выставки русских товаров, открывал кадетские корпуса и технологические институты, ездил на маневры и на Нижегородскую ярмарку. Сначала дело у него шло успешно: две его первых войны, с Персией и Турцией кончились победами и таким миром, который широко открывал границы этих обеих отсталых стран русским товарам. Персидским рынком удалось совсем овладеть: русский фабрикант там царил, русский червонец был ходячей монетой, русские торговые обычаи — образцом; иностранцы — англичане, немцы — на каждом шагу слышали: «так делают русские, так принято в торговле с Россией».

Уже и это иностранцам — на первом месте тем же англичанам — не могло быть приятно. Закрытие границ самой Россией для большей части английских товаров должно было раздражать англичан еще более. А когда русские, не довольствуясь Турцией и Персией, стали пробираться в Среднюю Азию и Афганистан, к границам Индии, англичане совсем забеспокоились, и в воздухе запахло войной. Так как Николай действовал грубо и резко, не скрывал своих завоевательных планов, — явно было, что Россия собирается монополизировать (сделать своей исключительной собственностью) восточные рынки для своей промышленности, — то англичанам нетрудно было найти союзников. В восточной торговле вместе с ними были например заинтересованы и французы. К тому же и торговый капитал непрочь был воспользоваться услугами «потрясающей Стамбул и Тегеран десницы», как льстиво говорилось по адресу Николая I в одной купеческой речи. Торговля хлебом дунайских стран — Венгрии, Молдавии, Валахии — через румынские порты Нижнего Дуная — Браилов и Галац, — стесняла, видите ли, хлебную торговлю Одессы и Таганрога, делала ей конкуренцию. Этого никак нельзя было допустить, нужно было зажать в кулак и Нижний Дунай. Николай ходил в 1849 г. в Венгрию под предлогом усмирения тамошней революции, но не мог там остаться. А в 1853 г. русские войска заняли Молдавию и Валахию (теперешнюю Румынию). Это послужило поводом к войне с Турцией и перекинуло в лагерь противников России Австрию, заинтересованную в свободе дунайской торговли.

Турецкая война пошла сначала для Николая успешно: русский черноморский флот уничтожил турецкий флот при Синопе, русская армия перешла через Дунай. Николай мечтал о захвате Константинополя. Русский торговый и промышленный капитал, в союзе, готовились стать хозяевами всего Востока. Этого конечно ни Англия, ни Франция, ни Австрия стерпеть не могли. Английский и французский флоты вошли в Черное море, Австрия мобилизовала свою армию, Николай объявил войну англичанам и французам, но не решился сделать того же и по отношению к Австрии, — та осталась на положении «вооруженного нейтралитета». Тем не менее военные действия русской армии за Дунаем должны были прекратиться: имея австрийцев в тылу, итти вперед было опасно. На море русский флот должен был везде отступить перед англо-французским, который был несравненно сильнее и лучше русского (был большею частью паровой, а наш — парусный). Англичане и французы высадились на русских берегах в Крыму, и после одиннадцатимесячной осады взяли Севастополь, главную русскую военную гавань на Черном море, стоянку черноморского флота, который был при этом весь потоплен.

Николай не перенес неудачи и отравился, а его сын и наследник Александр II должен был заключить мир (Парижский, в 1856 г.), по которому Россия потеряла право держать флот на Черном море. Русский капитализм должен был отказаться от надежды стать хозяином в Турции. Поиски внешнего рынка кончились крахом: приходилось волей-неволей расширять внутренний. К этому времени и значительная часть помещиков (хотя и не большинство) рассталась со своими страхами перед вольным рабочим. Дворянские публицисты даже стали высчитывать, насколько вольнонаемный труд будет выгоднее барщины. Цены на хлеб в Западной Европе в конце 40-х годов снова «окрепли», и торговый капитал, облизываясь, мечтал о том, какие огромные массы пшеницы понесутся по вновь построенным железным дорогам из самых глухих черноземных губерний к портам Балтийского и Черного морей. Проект постройки железнодорожной сети возник еще в 30-х годах, но его затормозил именно промышленный капитал, имевший при дворе Николая могущественного защитника в лице министра финансов Канкрина. Последний под разными нелепыми предлогами, — будто железные дороги разовьют в населении бродяжничество и т. п., — мешал их постройке: на деле промышленный капитал боялся, что по железным дорогам иностранным товарам слишком легко будет проникать внутрь России. Теперь, когда все равно пришлось сдаваться и в этой области, — в 1857 г. пришлось понизить таможенные пошлины в угоду Англии и Франции, — и это соображение отпало; словом, сопротивление уничтожению крепостного права было теперь несравненно слабее, чем за 20 лет раньше. А сопротивление крестьян крепостному праву все усиливалось, напоминая о пугачевщине (см. ниже). Число крестьянских волнений с 1842 по 1848 г. увеличилось в 5 раз. В конце 50-х годов, перед самым «освобождением», волнениями были охвачены 25 губерний — половина всех губерний тогдашней России.

Было бы конечно очень наивно думать, что торговый капитал и его союзник, барин-крепостник, сдадутся совсем и смиренно падут к ногам русской промышленности. В сделке, которую буржуазная история украсила громким титулом «великой реформы 19 февраля» (в этот день, 19 февраля 1861 г. по старому стилю, был подписан манифест об освобождении крестьян, но опубликован он был только 5 марта: 19 февраля пришлось на масленице, и боялись, что освобожденный народ перепьется и «взбунтуется» — таковы были представления «освободителей» об освобожденных!), старым господам досталась конечно львиная доля, а промышленная буржуазия получила лишь столько, сколько ей было совершенно необходимо и даже несколько меньше и этого. Прежде всего торговый капитал сохранил все же мелкого самостоятельного производителя, к которому привык; крестьянин был освобожден с землей и прикреплен к этой земле: он не смел уйти из деревни без согласия «мира», а так как население деревни было связано круговой порукой в деле уплаты податей (очень увеличившихся после 19 февраля, как сейчас увидим), то ему был весь интерес крестьянина не выпускать, ибо тогда каждому из оставшихся проходилось платить больше. Об этом «освобождении с землей» кричали тогда как о величайшем благодеянии для крестьян, и этот обман соблазнил иных, даже очень умных, но неопытных в экономических вопросах людей, — например знаменитого писателя Герцена (об этом еще придется говорить ниже). На самом деле и освобождения-то почти никакого не было: привязанный к своему жалкому клочку земли крестьянин остался под властью дворянства в лице мирового посредника, по приказанию которого волостной «суд», всецело от посредника зависевший, мог и выпороть «освобожденного» розгами, как и во времена крепостного права.

А главное — сохранилась та машина, которая выжимала из крестьянина «прибавочный продукт», только в усовершенствованном виде. Прежде каждый отдельный помещик выжимал этот продукт из крестьянина барщиной, либо оброком, теперь это стало делать все дворянское государство при помощи податей. Начать с того, что помещик конечно не думал отпускать крестьянина даром. Хотя на всех перекрестках кричали, что за личность крестьянина никакого вознаграждения барину не полагается, но и в этом, как во всем другом, «великая реформа» лгала. На самом деле помещики получили с крестьян более 800 млн. руб. (рубли 1861 г, были в полтора раза крупнее рублей 1914 г.) под видом выкупа за ту же землю, которая лежала под крестьянскими наделами. Земля эта искони обрабатывалась крестьянами, помещик никогда ею не пользовался, для него она была лишь средством содержания крепостных рабочих рук. Совершенно ясно, что плата за землю была именно выкупом этих сельских рабочих рук. Для еще большей ясности земля эта была оценена гораздо выше ее действительной стоимости: стоила она тогда, по тогдашним ценам, 648 млн, руб., а заплатить за нее должны были крестьяне 867 млн. Помещики получили эти деньги сразу от правительства, а крестьяне должны были расплатиться с правительством в рассрочку; это и были знаменитые выкупные платежи. Само правительство признавалось, что они были выше дохода с земли, в особенности в нечерноземной полосе: в Московской например губернии (теперь — области) гектар земли, «уступленной» крестьянину, стоил 23 р. 83 к., а заплатить за нее должен был крестьянин 43 руб. Местами (на севере, в Олонецкой губернии, теперешней Карельской АССР) выкупные платежи были вчетверо и впятеро выше дохода с крестьянского надела. Но кроме выкупных после «освобождения» была увеличена подушная подать, да содержание созданных после «великой реформы» земских учреждений тоже легло почти исключительно на крестьянские плечи.

В итоге через 15 лет после освобождения крестьянин платил казне самое меньшее на 20% больше дохода со всей земли, а очень часто в два и даже в три почти раза больше (до 270%). Иными словами, на одну уплату податей крестьянин должен был продать весь свой хлеб да еще приработать на стороне. Подати выжимали из него прибавочный продукт не менее успешно, чем оброк и барщина. Вот в чем был секрет знаменитого «освобождения крестьянина с землей».

Но ограбленный «великой реформой 19 февраля» крестьянин все же не стал пролетарием. Пролетарий — вольный работник, который идет туда, где есть спрос на его труд, а крестьянин оставался прикрепленным к своей деревне и отданным под опеку дворянской полиции в лице мирового посредника (позже — земского начальника). «Резервная армия труда», необходимая для промышленного капитализма, не была создана у нас сразу с падением крепостного права, а должна была складываться медленно и с трудом, вопреки тем условиям, при которых произошло это падение. В то же время ограбленный крестьянин далеко не сразу стал тем выгодным покупателем, который русским фабрикам, особенно текстильным, был нужен. В первые годы после освобождения наша промышленность пошла даже назад, а не вперед. Но с течением времени дело выравнялось и здесь. Одно предсказание дворянских публицистов, проповедывавших реформу перед 1861 г., оправдалось вполне: вольный труд оказался несравненно производительнее крепостного. До освобождения (в конце 40-х годов) урожай четырех главных хлебов (пшеницы, ржи, ячменя и овса) давал в России только 436 613—438 712 тыс. ц, после освобождения, в 70-х годах, — более 629 730 тыс. ц. Этот подъем производительности земледельческого хозяйства постепенно поднял и покупательную способность народной массы. После небольшой заминки промышленность, особенно текстильная, быстро пошла вперед. В 1861 г. все наши текстильные фабрики переработали с небольшим 30 951 т хлопка, а в 1881 г. они переработали уже 147 494 т, в 1891 г. — 171 994 т, в 1901 г. — более 262 088 т (высшей точки они достигли в 1910 г., когда было переработано ими 350 371 т хлопка). В то же время перед освобождением крестьян Россия имела менее 1 066 км железной дороги, а к началу 70-х годов у нас было уже более 10 668 км железных дорог, к началу 80-х — более 22 403 км, к началу 90-х — до 28 803 км. А параллельно с ростом железнодорожной сети росла и русская металлургическая промышленность (поставлявшая для этих дорог главным образом рельсы; паровозы и пр. еще долго покупали преимущественно за границей). В 1861 г. у нас было выплавлено менее 327 610 т чугуна, в 1891 г. — уже 992 210 т, а в 1901 г. — уже 2 833 825 т. В этом году наша металлургия обогнала уже некоторые большие западноевропейские страны, например Францию, как за десять лет перед этим Россия обогнала Францию в области бумагопрядильного производства.

В XX в. Россия вступила уже вполне определенно и бесспорно как страна развитого промышленного капитализма.

Крепостническое государство

Рост накопления; царская семья, ее приближенные: «фавориты» и царские духовники. Краткий очерк истории семьи «Романовых». Петр, Екатерина I, Анна и Бирон, Елизавета Петровна, Петр III, Екатерина II. Внешняя политика Екатерины II, разделы Польши; экономический смысл их. Павел; его внутренняя и внешняя политика; столкновение с дворянством и гибель. Александр I, «священный союз» и военные поселения; захват «царства Польского». Николай I, двойственность его политики, заботы об образовании и цензура; «секретные комитеты» и законы об «обязанных» крестьянах. Экономические условия этой двойственности; лицемерие Николая и дворянского общества его времени как его последствие. Политические последствия крестьянской реформы; трещина в крепостническом государстве; характеристика этого последнего; власть помещика. Варварские наказания, пытка, кнут. Канцелярская тайна. Чиновничество; его происхождение в России; его организация. «Табель о рангах», его власть. Реформа и борьба со взяткой; «новый суд», почему он был выгоднее всего для буржуазии. Земская реформа; ее классовый характер; земские налоги; приниженная политическая роль земства.

Несмотря на торжество промышленного капитализма, устройство государства до конца XIX в. в России оставалось таким, каким оно сложилось к началу XVIII в.

Царь перестал быть «первым купцом своего государства», и при царском дворе не разговаривали больше о сале и пеньке, а вели обыкновенные придворные разговоры; но «Романовы»[13], тем не менее остались великими накопителями богатств. Своих капиталов они конечно не объявляли, но упорная молва приписывала им к концу XIX столетия 700 млн. руб. (золотых) одними чистыми деньгами Достоверно известно, что в 80-х годах Александр III перевел из одного западноевропейского банка в другой 300 млн. («Романовы» все свои деньги держали конечно в заграничных банках — для безопасности). Кроме того царской семье принадлежало колоссальное недвижимое имущество, так называемые «удельные» и «кабинетские» имения: тут были и золотые прииски, и заводы и виноградники и т. д. и т. д. всего больше чем на миллиард даже тогдашних рублей. «Первый купец своего государства» превратился в первого миллиардера вселенной.

Его приближенные были первыми богачами в России, да не из последних и во всем мире. Крестьянские оброки и барщина проживались лет 100—150 назад преимущественно в Париже, и там слова «русские бояре» обратились в пословицу. Кроме разве Англии и Голландии, уже тогда грабивших огромные колонии, вряд ли в Европе были более крупные состояния, чем в России. Самые старые из них восходят еще к допетровскому времени, к XVII в. Строгоновы уже тогда были миллионерами: при Петре они имели 120 тыс. душ крепостных крестьян; так как считались только мужчины, то это означало четверть миллиона населения, вообще — целое государство; при Петре самым богатым человеком сделался его фаворит[14] «Алексашка» Меньшиков, сын мелкого ремесленника, сделавшийся генералиссимусом русской армии, светлейшим князем и «герцогом ижорским». У него считали до 90 тыс. душ крестьян и кроме того на 14 млн. (тогдашних) рублей денег и драгоценностей. При Елизавете Петровне семья ее фаворита — Разумовские — имела до 120 тыс. душ. Два царствования спустя, при Екатерине II, состояние главного ее фаворита — Потемкина — оценивалось в 50 млн. руб. (тогдашних). Потомство этой Екатерины от ее первого, по времени, фаворита Орлова — графы Бобринские, до последнего времени принадлежало к самым богатым людям в России. Карманы были набиты не только у тех, кто услаждал царское тело, но и у тех, кто заботился о царской душе, хотя те получали и поменьше. Царские духовники были все богатые люди: например у Дубянского — духовника не только последней, но и развратнейшей из Романовых, Елизаветы Петровны, — было 8 тыс. душ.

Нужно сказать, что и работы у царских духовников было немало. Разве только в уголовном отделении каторжной тюрьмы можно было найти на человеке столько грехов, сколько несли на себе «благочестивейшие, самодержавнейшие» российские императоры. Часто темные и невежественные (не все царицы XVIII в. были вполне грамотные), окруженные толпой жадных до наживы холопов, сами жадные до власти и денег, они не знали удержу. Всякое их слово было законом, перечить никто не смел. Старая, доромановская Русь знала обычаи, которые были обязательны для царя; торговый капитал, вырвав эти обычаи с корнем, помнил один завет: «не обманешь — не продашь». Ложь и обман составляли суть тогдашней торговли, ложь и обман были сутью русского «высшего» общества XVIII и начала XIX вв. Порядочные люди, даже из дворян, бежали от двора, как от чумы. Петр, прозванный льстивыми историками «великим», запер жену в монастырь, чтобы жениться на Екатерине, которая раньше была горничной одного пастора (лютеранского священника) в Эстонии. Своего сына Алексея он собственноручно пытал, а потом велел тайно казнить в каземате Петропавловской крепости. Как он усмирял мятежи, мы уже говорили. Он умер (1725 г.) от последствий сифилиса, заразив предварительно и свою вторую жену, которая пережила его только на два года. Трудно впрочем наверное сказать, что было причиной ее преждевременной смерти — сифилис или алкоголизм: дорвавшись до царского престола, эта бывшая горничная, не умевшая подписать своего имени, проводила за бутылкой весь день и большую часть ночи. Сменивший ее внук Петра (сын казненного им царевича Алексея) умер от оспы 15 лет, не успев поэтому совершить ни одного преступления. Его преемница, племянница Петра, Анна приехала с готовым штатом придворных из Курляндии, где она вдовствовала после мужа, курляндского герцога, и привезла с собою иноземного фаворита, некоего Бирона, из конюхов возведенного сначала в графы, а потом, когда Анна стала императрицей, и в курляндские герцоги. Он и его товарищи грабили Россию, как завоеванную страну. Никогда подати не взыскивались с такой жестокостью: недоимщиков ставили на «правеж», т. е. били палками, пока не уплатит, не лучше чем при Грозном. Понятие «бироновщина» на долгие поколения стало пугалом. В то же время, по рассказу английского посла (англичане зорко следили за тем, что делалось в России, и по понятной причине), «нельзя было вообразить себе, до какого великолепия русский двор дошел в настоящее царствование, несмотря на то, что в казне нет ни гроша, а потому никому ничего не платят. Все мысли ее величества отданы удовольствиям и заботе о том, какими бы богатствами и почестями осыпать графа Бирона».

Анна назначила своим наследником маленького племянника Ивана Антоновича, назначила раньше даже, чем он родился. Но бироновская шайка передралась тотчас же после ее смерти. Воспользовавшись этим, дочь Петра Елизавета при помощи роты гвардейских солдат низвергла маленького императора, ползавшего еще на четвереньках, и воцарилась сама. Но раньше, не надеясь что дело обойдется так просто, она заручилась союзом с Францией и Швецией; последняя тогда воевала с Россией, и Елизавета, за помощь, обещалась отдать шведам то, что отнял у них Петр. Когда помощь шведов не понадобилась, Елизавета без церемонии обманула их. Это была, как мы уже сказали, развратнейшая из Романовых. Ее «фаворитам» счета не было, и кто только ни побывал на этой «должности»: от французского посла Шетарли до учеников кадетского корпуса. Главным был придворный певчий из украинцев — Разумовский. Своих придворных дам она приказывала сечь кнутом на площади и вырывать у них языки за непочтительные отзывы о ее величестве. У нее было 15 тыс. платьев, а когда она умерла, в казне не было ни одного серебряного рубля; войскам жалованье платила медной монетой, да и то перелив в нее пушки.

Елизавета тоже оставила престол племяннику Петру Голштинскому, который стал после ее смерти императором Петром III. Но он усидел лишь несколько месяцев. Это был ничтожный пьяный человек, с замашками унтер-офицера. У него была жена, чрезвычайно хитрая и честолюбивая интриганка из нищих немецких принцесс, которую подыскала племяннику в жены Елизавета, надеясь на ее послушание и смирение. Она действительно притворялась скромной и преданной, торговала тем временем русскими военными секретами (во время Семилетней войны) да, кроме Елизаветы, обманывала и своего мужа, подарив ему наследника, в рождении которого он был совершенно неповинен. После отца ее ребенка при ней сменилось еще несколько фаворитов. Когда умерла Елизавета, при ней в этой должности состоял ловкий и смелый гвардейский офицер Орлов, имевший в гвардии огромные связи и огромное влияние. Петр III поссорился как голштинский герцог с Данией и вздумал воспользоваться своим положеннем как русского императора, чтобы отомстить соседу. Но русская гвардия вовсе не желала проливать кровь за голштинские интересы; Орловы (их в гвардии была целая семья) этим воспользовались. Петр спьяну еще и не разобрал, в чем дело, как был уже свергнут и арестован, а его жена стала императрицей Екатериной II (первой была упомянутая выше жена Петра).

Свергнутый Петр был тотчас же убит в Ропше. У Орловых могли найтись подражатели, от неудобного «претендента» (соперника) надо было избавиться. Насколько Екатерина была предусмотрительна, видно из того, что даже через 15 лет простой донской казак, приняв имя Петра III, смог взбунтовать половину России (см. ниже о Пугачеве). Но сейчас же пришлось вспомнить о друтом претенденте: еще жив был в Шлисссльбурге свергнутый Елизаветой несчастный Иван Антонович, выросший в тюрьме. Один гвардейский офицер Мирович вздумал разыграть роль Орлова по отношению к нему. Иван немедленно же был убит, а Мировича схватили и казнили. Вступив на престол через несколько трупов, — причем одним из них был труп ее мужа, — Екатерина начала «блестящее» царствование. Она была умнее и образованнее всех своих предшественниц, переписывалась с великими европейскими учеными и писателями того времени (Вольтером, Дидро), старалась прослыть покровительницей просвещения и делала это довольно удачно. Но по части разврата она чуть ли не обогнала самое Елизавету. У ней бывало сразу по нескольку фаворитов, один главный, другие второстепенные. Когда главным был Потемкин, второстепенных он сам и выбирал. Она умерла 67 лет, и до последних дней при ней состоял молодой офицер Зубов. Перед смертью она хотела лишить престола своего сына Павла, которого она ненавидела и который не терпел ее, но не успела этого сделать: умерла скоропостижно.

Екатерина II умерла, окруженная величайшим уважением дворянско-буржуазного общества, и память о «веке Екатерины» свято этим обществом хранилась. Имена городов — Екатеринослава (теперь Днепропетровск), Екатеринодара {теперь Краснодар), названия учебных заведений (Екатерининский институт), памятники Екатерине в Ленинграде и других местах, еще почему-то стоящие, — все это долго о ней напоминало. За что же досталась такая слава развратной и преступной женщине? Конечно не за то, что она умела читать французские книжки и разговаривать с писателями. Участь царей определялась не их личными свойствами, а тем, нужна ли была и полезна ли была их деятельность тем силам, которые создали капиталистически-крепостническое государство. Мы уже видели, что Екатерина, завоевав северные берега Черного моря, открыла русской пшенице путь в Западную Европу, дала огромный толчок вперед помещичьему хозяйству черноземных губерний. Но этим ее заслуги перед русским торговым капиталом не кончились. Она объединила в границах одного государства всю Восточно-европейскую равнину, от Балтийского до Черного моря, приняв участие в так называемых разделах Польши.

Когда-то, в XVI в., при Иване Грозном, Польша была соперницей Москвы, держала в руках весь бассейн Днепра и прогнала московские армии с берегов Балтийского моря. Казацкая революция XVII в. нанесла ей первый удар: Днепр перешел в руки Москвы, захватившей Киев. Петр взял Ригу, и другой выход из восточных областей польско-литовского государства — Западная Двина — также оказался в русских руках. После этого эти восточные области (Литва, Белоруссия и оставшаяся за Польшей часть Украины) экономически зависели не от Варшавы, а от Москвы и от Петербурга; не забудем, что это был век торгового капитала, когда торговые пути имели решающее значение.

Переход всех этих областей под политическую власть наследников Петра был только вопросом времени. Но не только восточные, а и западные области Польши были почти в таком же зависимом положении, только не от России, а от Пруссии: мы помним, что и оттуда выхода к морю не было иначе, как через чужие гавани — Данциг и Кёнигсберг. Первый был на бумаге польским, на деле это был немецкий город, «вольный» (т. е. самостоятельная республика) и больше тянущий конечно к Пруссии, а второй и прямо принадлежал пруссакам.

Польское дворянство сознавало эту свою зависимость от соседей, которые с начала XVIII в. были сильнее Польши. Польский король был тогда не наследственный — его выбирал дворянский сейм; сначала, чтобы найти себе опору против Пруссии, выбирали курфюрстов (князей) Саксонских, самых сильных государей в Восточной Германии после прусского короля. Когда во время Семилетней войны Саксония была разгромлена пруссаками, бросились к России и выбрали Станислава Понятовского, одного из фаворитов Екатерины II. Но личная близость польского короля к русской царице не помогла. Когда Пруссия предложила Екатерине поделить Польшу, Екатерина охотно пошла на этот план: слишком уж было нелепо упустить случай объединить в руках русского торгового капитала всю восточную половину Европы. Население восточных областей Польши было русское, польскими там были только помещики и чиновники, которых русское начальство на первое время не тронуло (конфисковав однако имения тех, кто сопротивлялся России; из этих имений получали свое приданое екатерининские фавориты), — словом, раздел тут не встретил сильного противодействия, страна сдалась почти без боя. Иначе дело пошло на Западе, где население было сплошь польское. Там пруссаки и помогавшие им русские наткнулись на ожесточенное сопротивление. Это повело к новым войнам и новым разделам, пока (в 1795 г., а начались разделы в 1772 г., поэтому, когда хотят определить Польшу до разделов, говорят о границе 1772 г.) польское королевство вовсе не перестало существовать как самостоятельное государство. Русскими войсками совершено было тут много жестокостей; особенной свирепостью отличался штурм Праги (предместья Варшавы на правом берегу Вислы). С тех пор началась ненависть поляков к русским. Но выиграла от этих разделов больше Пруссия, которой окончательно достался Данциг — досталась и польская столица Варшава, — и Австрия, получившая Галицию. Россия же только прибавила к украинским и белорусским губерниям Курляндию, до которой она, как мы видели, давно добиралась.

Если прибавить ко всему этому, что Екатерина и внутри империи ревностно распространяла и в ширину и в глубину крепостное право, сделала власть помещиков почти неограниченной, запретив принимать жалобы на них от крепостных, ввела крепостное право в украинских губерниях, где раньше зависимость крестьян от помещиков была не так велика, как в Великороссии, наконец подавила чрезвычайно опасное для помещиков пугачевское восстание (см. об этом ниже), мы поймем, почему дворянство и купцы ее любили, несмотря на все ее грехи. И мы поймем также судьбу ее сына. Павел Петрович не терпел своей матери, ему очень не нравилось, что придворное, помещичье общество ее любило, и он терпеть не мог помещиков и придворных Екатерины. Он был душевно-больной человек, страдал бредом преследования, ему везде мерещились заговоры и революции (как на грех, это было именно во время Великой французской революции, до холодного пота напугавшей всех государей Европы); естественно, что он видел заговорщиков и революционеров в тех, кого он терпеть не мог. Он тысячами выгонял офицеров со службы, ссылал сотнями в Сибирь «подозрительных» дворян, восстановил телесное наказание дворян, отмененное Екатериной, запрещал даже употреблять слова, которые казались ему революционными. Так он не выносил слова «представители» и выгнал однажды из своей коляски придворного, который осмелился произнести это слово. Было строго запрещено одеваться по французской моде, потому что во Франции была революция. Под конец своей жизни он построил себе посреди Петербурга укрепленный замок, окруженный рвом, и жил там, как в осажденной крепости.

Все это не помешало ему подвергнуться той же участи, какую испытал Петр III: он был убит в этом своем замке гвардейскими офицерами (11 марта 1801 г.). Но эта участь постигла его не за его сумасбродства: его младший сын Николай I был, как увидим, немногим менее жесток, а на его жизнь никто из придворных и не думал покушаться. Но Павел, ко всему прочему, вел политику, вредную для интересов дворянства и торгового капитала. То было время начала хлебной заграничной торговли и чудовищного развития барщины: помещик старался выжать из крепостного крестьянина как можно больше «прибавочного продукта». Павел вздумал ограничить барщину, издал указ, запрещающий принуждать крепостных работать больше 3 дней в неделю. Раздел Польши, мы видели, был выгоден торговому капиталу: Павел начал покровительствовать полякам, освободил сидевшего в заключении героя последней польской войны Костюшку, а генерала, взявшего Прагу, Суворова, выгнал в отставку. Все это он делал без всякого расчета, просто по своей взбалмошности, но всем этим он отталкивал от себя правящие классы русского общества. Но окончательно возбудила против него эти классы его внешняя политика. Сначала он смирно шел на поводу у Англии, в союзе с ней воевал против революционной Франции: это было приятно ему, потому что он боялся революции, и привычно для русского дворянства, которое экономически было тесно связано именно с Англией (см. предыдущую главу). Война шла в общем удачно. Суворов, которого для этого пришлось взять опять на службу, одержал несколько побед, но вдруг Павел, по чисто личным причинам, поссорился со своей союзницей и променял английский союз на французский. Русские гавани были закрыты для английских кораблей, а с Францией начались сношения. Это так возмутило высшее русское общество, что заговор сложился, можно сказать, сам собою, причем во главе его стал родной сын Павла Александр, любимый внук Екатерины, которого поэтому его отец очень не любил.

И этот царь Александр I (прозванный льстецами «благословенным») вступил на престол через труп, притом через труп родного отца. После сыноубийцы и мужеубийцы на русском троне должен был оказаться и отцеубийца. Напуганный примером отца Александр держался английского союза, пока только можно было. В союз с Францией его загнала горькая необходимость, и он поспешил от него отделаться, как только представилась возможность (см. выше). Дворянству он всячески льстил, всячески за ним ухаживал, особенно до победы над Наполеоном, которая сделала его самостоятельнее. Вообще в первую половину своего царствования он старался подражать Екатерине, между прочим и в покровительстве просвещению (при нем было основано несколько университетов — в Петербурге, Харькове и Казани; первый в России университет — Московский — был основан еще при Елизавете Петровне).

Блестящие победы (русская армия дважды, в 1814 и 1815 гг., вступала в Париж) вкружили ему голову. Он стал смотреть на себя как на главу всех европейских государей, образовал «священный союз», который современники правильно назвали «союзом лицемерия и тиранства»; он будто бы должен был содействовать поддержанию всеобщего мира, а на деле был полицейским орудием для борьбы с революцией. Все время Александр посвящал своей армии, все более и более превращаясь в «венчанного солдата», как назвал его Пушкин. Во главе государства он поставил настоящего, не венчанного, солдата — Аракчеева. Вместе с Аракчеевым он придумывал знаменитые «военные поселения», сделав поголовно наследственными солдатами несколько сотен тысяч государственных (не крепостных) крестьян. Это должно было сразу и удешевить армию, так как солдаты-крестьяне сами себя содержали, и создать особое военное сословие, отрезанное от всего остального общества и всегда находящееся в распоряжении царя против всех его врагов — внешних и внутренних. Крестьяне не желали итти в эту военную каторгу, сопротивлялись; сопротивление было подавляемо самыми жестокими мерами: тысячи крестьян были перепороты, сотни засечены до-смерти. По этому случаю Александр произнес свои знаменитые слова: «военные поселения будут, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова» (в теперешней Ленинградской области, — там начиналась полоса военных поселений).

Та же забота о первенстве в Европе привела Александра и к дальнейшим захватам на Западе. После победы над Наполеоном он потребовал себе как награды той части Польши, которая по разделам отошла к Пруссии, а Наполеоном, когда он в 1806 г. разгромил пруссаков, была превращена в самостоятельное «герцогство Варшавское» (из вежливости именно к Александру Наполеон не восстановил названия «королевства Польского»). В противоположность завоеваниям Екатерины II, эта часть Польши (среднее течение Вислы) экономически России совсем не была нужна. Напротив, она для развития промышленного капитализма в России была даже стеснительна: более развитая польская промышленность забивала великорусскую, и чуть не в конце XIX в. московские и владимирские фабриканты с воплями требовали, чтобы их оградили от конкуренции лодзинских фабрик. Но она была нужна Александру стратегически (с военной точки зрения). Врезываясь клином в Германию, ставя русскую армию на несколько переходов от Берлина и Вены, «царство Польское» делало русского императора господином всей средней Европы, а прусского короля и австрийского императора ставило от него в зависимость. Оттого Александр старался возможно прочнее усесться на Висле и всячески подлаживался к полякам, как раньше к русскому дворянству. «Герцогство Варшавское» не превратилось в несколько русских губерний, а стало особым царством (на иностранном языке это переводили «королевством»), со своим особым управлением, особым войском, только государь у этого особого царства и старого русского царства был один — Александр. Для того чтобы еще больше привязать к себе своих новых подданных, Александр дал «царству Польскому» конституцию, т. е. согласился на ограничение своей власти сеймом. Ограничение конечно осталось на бумаге, а на деле Александр нарушал польскую конституцию ежеминутно, но прошло довольно много времени, прежде чем поляки в этом разобрались, а пока что власть нового «короля» успела пустить глубокие корни. Притом до такого безобразия, как в России, произвол в царстве Польском все же никогда не доходил при Александре; сравнял польские и русские порядки только его преемник Николай I.

Заботы Александра об его власти над Европой сильно раздражали русское дворянство и буржуазию. Раздражение особенно усилилось благодаря польской политике Александра. Стали говорить, что он влюблен в Польшу, а Россию ненавидит. Даже купцы в петербургском Гостином ряду толковали, что уж если Польше дали конституцию, надо ее дать и России. Среди руского офицерства было такое озлобление, что поговаривали об убийстве Александра. Это много помогло образованию в последние годы его царствования военного заговора, известного под именем «заговора декабристов» потому, что он разразился 14 декабря 1825 г., но начался он в 1821 г., а подготовляться стал еще раньше, с 1816—1817 гг.[15]. Александр не дожил до открытой вспышки заговора, он умер 19 ноября 1825 г.

Его наследником стал его младший брат, Николай Павлович, которого мы отчасти уже знаем. Он понял ошибку Александра и повернул внешнюю политику в том направлении, в каком нужно было русскому промышленному и торговому капиталу: стал «вооруженною рукою пролагать для русской торговли пути на Востоке», Польшу сравнял с Россией, воспользовавшись неудачной польской революцией 1830—1831 гг., а в дела Западной Европы остерегался вмешиваться, хотя у него очень руки чесались раздавить и французскую революцию 1830 г. (так называемую «июльскую», низвергнувшую во Франции господство земельной аристократии, водворившейся там после падения Наполеона, и поставившую у власти крупных фабрикантов и банкиров: их управление привело к новой революции 1848 г.). Военные поселения он также не распространял дальше и Аракчеева уволил, но аракчеевские порядки сохранились во всей неприкосновенности.

Николаевское царствование было промежуточным царствованием. Промышленный капитал уже был налицо и боролся за власть с торговым, но последний пока был настолько силен, что не шел ни на одну явную уступку, стараясь закупить своего соперника тайными поблажками. Наиболее откровенным способом подкупа была внешняя политика, о которой уже говорилось. Но промышленному капиталу нужны были не только новые рынки, ему нужен был, во-первых, свободный рабочий, а, во-вторых, ему нужен был «грамотей-десятник», нужна была интеллигенция, чтобы управлять этим рабочим, организовывать промышленность и руководить ею. При Николае был основан технологический институт, возникли «реальные» гимназии, где основой преподавания были математика, физика, естественные науки, коммерческие училища; были попытки улучшить университеты, подготовляя преподавателей для них в заграничных университетах; это отчасти и удалось. Сороковые годы были блестящим временем для Московского университета. И рядом с с этим главное место отводилось классическим гимназиям, где в основу были пложены никому не нужные древние языки, главным образом латинский. Из учеников старались воспитать исправных чиновников (для чего в старших классах преподавалось законоведение) и внушить им преданность «православию, самодержавию и народности». Выучившихся в заграничных университетах профессоров держали под строгим надзором; разрешение прочесть самую невинную публичную лекцию об Александре Македонском, о Тамерлане давалось с величайшим трудом, почему разумеется всякая такая лекция становилась чуть не революционным событием. Напечатать ничего нельзя было без разрешения цензуры, что заставляло писателей прибегать к «эзоповскому» языку, а читателей учило понимать с полуслова и читать между строк. Писалась статья об австрийском министре финансов Бруке, а все знали, что речь идет о русском министре финансов Броке. Нельзя было разумеется и подумать напечатать что бы то ни было об освобождении крестьян, нельзя было даже назвать прямо крепостное право: вместо него употреблялось выражение «обязательная рента», а статья озаглавливалась «О причинах колебаний цен на хлеб в России». Все знали, что в ней говорится именно о крепостном праве и ни о чем больше.

Около крепостного права всего больше хлопотал и Николай I, но хлопотал тайком, пуще всего боясь, как бы это не огласилось и не стало известно, боже сохрани, прежде всего помещикам, а затем самим крестьянам. С первого же года своего царствования, 1826 г., он созывает один комитет по крестьянскому вопросу за другим, и все эти комитеты были секретные. В своем кабинете он украдкой показывал своим приближенным шкап: «Здесь документы, — говорил он, — с которыми я поведу процесс против рабства». Но дальше его приближенных — и то самих доверенных — никто этого шкапа не видел. Только раз он решился поговорить об этом вопросе «келейно» со смоленскими помещиками, но, наткнувшись на сопротивление, струсил и не настаивал. Вообще своим характером этот «железный» государь, «царь-рыцарь», очень напоминал пословицу — «молодец среди овец, а на молодца и сам овца». Из его хлопот по крестьянскому делу ничего разумеется не вышло, вышел только закон об «обязанных» крестьянах, позволявший помещикам не освобождать крестьян совершенно, а только отказываться от права на их личность. «Обязанные» крестьяне не могли быть продаваемы поштучно, как скот, нельзя было менять их на собак, по произволу брать во двор и т. д., но они попрежнему должны были работать на барина, платить ему оброк, то и другое только в определенном размере (определенном самим помещиком). Словом, всякий не спившийся с ума барин делал именно то самое, что ему позволял этот закон: можно спросить, кто захотел бы таскаться по канцеляриям, чтобы на бумаге закрепить то, что и так ему никто делать не мешал? Это было все равно что издать закон, разрешающий ходить ногами, есть ртом и т. д. Немудрено, что желающих воспользоваться «благами» нового закона почти не нашлось, только некоторые придворные Николая, из холопства, перевели своих крестьян в обязанные; крестьяне остались к этому благодеянию совершенно равнодушны.

Спрашивается: почему же Николай топтался на месте в этом вопросе важность которого он понимал? Конечно не только потому, что у него характера нехватало. Мы видим, что там, где хозяйственные условия требовали освобождения, как это было с крепостными мастеровыми на фабриках, освобождение и совершилось без всяких затруднений и без обсуждения вопроса семьдесят семь раз в секретных комитетах. Не характер Николая определял положение, а положение определяло характер и его самого и всего окружавшего его общества. Промежуточное положение, борьба между новым, которое стучалось в дверь, и старым, которое упорно не хотело отмирать, всех «властителей» тех дней делало промежуточными существами, которые думали и говорили одно, а делали другое, что приводило к страшному развитию в тогдашнем высшем обществе лицемерия.

Лицемерие пропитывало все николаевское общество сверху донизу. Лицемерие самого Николая воплотилось всецело в одном факте; когда в Сибири поймали шайку разбойников, долго наводившую ужас на целую губернию, губернатор предложил их казнить. Николай написал на донесении губернатора: «В России, слава богу, нет смертной казни, и не мне ее восстановлять, а дать каждому из разбойников по 12 тыс. палок». Здесь все было ложью. Во-первых, смертная казнь в России по приговору военных, чрезвычайных и т. д. судов существовала, и Николай начал свое царствование с подписания смертного приговора пяти вождям «декабристов», а, во-вторых, больше 3 тыс. палок никто, самый здоровый человек, выдержать не мог, — 12 тыс. означало верную смерть задолго до окончания наказания (в этом случае на тележке возили и били палками уже труп). Николай это прекрасно понимал конечно но не поломаться не мог. Лицемерием была пропитана вся его личная жизнь. Он был конечно так же развратен, как все его предшественники и предшественницы. У него была постоянная фаворитка, с которой его законная жена Александра Федоровна была в большой дружбе, — до того это считалось естественным. Но кроме того к его услугам был целый гарем из придворных дам и девиц (фрейлин), балетных танцовщиц и т. д. Мужья и отцы, как чумы, боялись николаевского двора; поэт Пушкин пал жертвой ужасной обстановки, которая складывалась для людей, имевших красивую жену и в то же время имевших несчастье принадлежать к придворному кругу. И вот создавший такую обстановку Николай перед людьми разыгрывал самого примерного семьянина. На людях он самым почтительным образом относился к своей «законной жене», был самым нежным отцом семейства, разыгрывал целые комедии «семейного счастья» за утренним кофе или вечерним чаем, на елке и т. п. Его холопы потом с умилением вспоминали эти картины на старости лет; это были «самые светлые воспоминания» их жизни. Это лицемерие он выдержал до самого конца: после того как он перед смертью исповедался и приобщился, в его комнату больше не пускали фаворитку, вход туда имела только императрица.

Это лицемерие, пропитавшее всю его жизнь, и делало больше всего николаевское царствование таким тяжелым и гнетущим. Под конец Николай опротивел даже тем, кто от его порядков кормился. Богатый помещик и откупщик[16] Кошелев рассказывает в своих записках, что во время Севастопольской войны он и его знакомые не особенно огорчались поражениями русской армии, надеясь, что военная веудача так или иначе положит конец николаевскому царствованию. Можно себе представить, что это было за царствование, которое даже богатых буржуа делало пораженцами! Когда Николай умер, необходимость перемены сознавали все, не исключая его ближайших помощников. Один из вернейших его слуг, князь Орлов, дрожа от страха, сел на кресло председателя главного комитета по крестьянским делам, и хотя после каждого малейшего движения вперед этого дела он в ужасе бежал к Александру II и впадал перед ним в истерику, реформа все же совершилась, и крестьяне были освобождены, насколько позволяли интересы помещиков и торгового капитала. Экономические причины и последствия падения крепостного права мы видели и к этому не будем возвращаться. Но одной экономической стороной дело не могло ограничиваться: экономическая перемена тянула за собой ряд других. Крепостническое государство представляло собою целую систему управления. Когда вынули или по крайней мере сильно пошатнули краеугольный камень — крепостное право, все здание должно было пошатнуться и дать трещины.

Крепостное право было только самым главным способом «внеэкономического принуждения» мелкого самостоятельного производителя к тому, чтобы он выдал свой прибавочный (а иногда и необходимый) продукт. Но мы уже видели и другие способы, например подати. Суть была в том, чтобы опутать мелкого производителя — крестьянина или ремесленника — такой густой сетью всевозможных стеснений и ограничений и так его запугать при этом, чтобы ему, что называется, податься было некуда. Этой цели и достигло крепостническое государство со всеми его порядками. Оно прежде всего брало все мужское население на учет, от времени до времени поверяя его наличность, это называлось «ревизиями» (что значит именно «поверка», «пересмотр»). По ревизии — первая была при Петре — крестьянин записывался за тем или другим помещиком: имение тогда и оценивалось количеством «ревизских душ» (в просторечии просто «душ»), которые к нему были приписаны. Помещик отвечал за то, чтобы приписанные к нему крестьяне не разбежались и платили исправно подушную подать. За это они отдавались в полное распоряжение помещика. Он их судил и наказывал, вплоть до ссылки в каторжную работу. А жаловаться на него крестьяне не смели под страхом жесточайшего телесного наказания; за подачу челобитной государю на помещика как «сочинитель» челобитной (тут надо припомнить, что крестьяне того времени были почти поголовно безграмотны, стало быть написать прошение не могли), так и подавшие ее крестьяне подлежали наказанию кнутом (мы сейчас увидим, что это такое) и ссылке в Нерчинск «в вечную работу». Так гласил указ «просвещенной» Екатерины II, изданный вдобавок в то время, когда она, по уверению буржуазных историков, была «либеральна» и созывала нечто вроде дворянского парламента, так называвшуюся «комиссию для сочинения нового Уложения» («Уложение», т. е. сборник законов, было издано при втором Романове, Алексее Михайловиче, отце Петра I, и потом не проходило царствования, чтобы не собирались писать нового, но из этого ничего не выходило, пока Николай I не додумался до идеи просто собрать вместе все указы, издававшиеся в разное время разными царями, и, выбрав важнейшие, назвать их «Сводом законов»).

Вооруженный всеми средствами, чтобы запугать крестьянина, помещик широко этими средствами пользовался. Ссылал он редко: невыгодно было терять рабочую силу. Но он пользовался предоставленным ему правом наказания, чтобы бить крестьянина, и бил жестоко. За малейшую провинность палки, плети и розги сыпались на крестьянскую спину сотнями и тысячами. Исконными русскими наказаниями были палки (батоги) и плетки, а розги пришли к нам с просвещенного Запада, от немецких помещиков прибалтийских губерний; те находили, что розги — наказание столь же мучительное, но будто бы менее вредное для здоровья, чем палки. Русские помещики сначала злоупотребляли этой «мягкой» формой наказания и назначали розги тысячами и десятками тысяч. Только постепенно они убедились, что розгами можно даже вернее засечь человека, чем палками. За этот опыт вероятно поплатилась жизнью не одна тысяча крестьян, но ничем не поплатился ни один помещик. Ибо хотя и не было закона, разрешавшего помещику убивать крепостных, на деле судили только за убийство в прямом смысле этого слова, из «собственных рук» барина (да и то из десяти таких дел до суда доходило одно), если же крестьянин умирал от последствий жестокого наказания, помещик всегда почти сказывался прав, а виноваты те, кто наказывал, — крепостные же кучера и лакеи. Как будто они смели ослушаться помещика!

Бить крестьян считалось таким же обычным делом, как хлестать прутом лошадь, чтобы скорее ехала. Об этом безо всякого стыда рассказывают интеллигентные помещики XVIII в., как например автор известных «Записок» и образованный сельский хозяин Болотов, который сек крестьянина пять раз подряд, чтобы тот назвал твоего сообщника в воровстве. Крестьянин упорно молчал или называл людей, не причастных к делу; тех тоже секли, но разумеется ничего не могли от них добиться. Наконец, опасаясь засечь вора до-смерти, Болотов «велел окрутить ему руки и ноги, и, бросив в натопленную жарко баню, накормить его насильно поболее самой соленою рыбою и, приставив строгий к нему караул, не велел ему давать ничего пить и морить его до тех пор жаждою, покуда он не скажет истины, и сие только в состоянии было его пронять. Он не мог никак перенесть нестерпимой жажды и объявляли нам наконец истинного вора, бывшего с ним в сотовариществе». Один раз истязаниями Болотов довел одного своего крепостного до самоубийства, а другого до покушения на убийство самого Болотова. Но совесть этого просвещенного человека, написавшего книжку «Путеводитель к истинному человеческому счастью», и тут осталась совершенно спокойна, а «сущими злодеями, бунтовщиками и извергами» оказались у него замученные им люди.

А если домашних средств помещика: розг, «кормления селедкой» и т. д. нехватало, и крепостной, не боясь всего этого, шел до покушения на помещика или чего-нибудь в этом роде, — на сцену выступал общегосударственный суд с теми же мучительствами, но несравненно крупнее. Суд этот был опять-таки помещичьим: его председатель и товарищ председателя были выборные от дворянства, а «заседатели» из крестьян (некрепостных) играли при дворянах роль сторожей и рассыльных — мели иной раз полы и т. п. До царствования Екатерины этот суд мог применять пытку. Она начиналась с того, что несознавшегося арестанта поднимали на закрученных назад руках на дыбу, причем от тяжести тела руки сейчас же выскакивали из суставов. Если эта адская боль не заставляла «признаться», его начинали бить кнутом. Не следует думать, что это было невинное орудие, которое теперь употребляют крестьяне и извозчики, чтобы подогнать лошадь. Кнут «заплечного мастера» (палача) был тяжелейшей ременной плетью, конец которой был обмотан железной проволокой и облит клеем, так что представлял собою нечто вроде гири с острыми углами. Эта остроугольная шишка рвала не только кожу, но и мускулы до костей, а тяжесть кнута была такова, что опытный «мастер» мог с одного удара перешибить спинной хребет. Это он проделывал конечно не на пытке (там это было нерасчетливо), а во время наказания: ибо кнут служил средством не только добывания истины, но и расправы с осужденными. Если на пытке и кнут не достигал цели, — применялись дальнейшие средства: раздавливали пальцы особыми тисками, сжимали голову веревкой так, что пытаемый приходил «в изумление», наконец жгли горящими вениками.

Из лицемерия перед Западной Европой, которая притворялась, что приходит в ужас от московитского варварства, хотя там торговый капитал пользовался точно такими же средствами устрашения[17], Екатерина II отменила официально пытку. Неофициально она применялась еще долго спустя, — в политических процессах, по некоторым сведениям, до 60-х годов, т. е. еще при Александре II. Это касается судебной пытки; что касается жандармов и охранки, то они, как всем известно, пытали еще в 1905—1907 гг., да вероятно и позже, так что приличие было соблюдено только на бумаге.

Но и на бумаге не нашли нужным отменять наказания кнутом, и это несмотри на то, что оно очень часто кончалось смертью наказываемого, а смертная казнь, опять-таки на бумаге, была отменена еще Елизаветой Петровной. Рассказывали, что эта императрица, идя во дворец с гвардейцами арестовывать маленького Ивана Антоновича, так трусила, что дала обет в случае удачи никого не казнить. Мы помним, что ради той же удачи она заключила договор и с врагами России — шведами. Овладев престолом, она обманула и шведов и господа бога: отперлась от своих обещаний и заменила виселицу кнутом. Результат был тот же, мучился несчастный даже больше, но зато на бумаге не было слова «смертная казнь», а только число ударов кнута. Все знали, что если это число больше двух-трех десятков — это верная смерть, а назначали и 120 ударов, да притом опытный палач мог, как мы знаем, убить и с одного удара, ежели начальство прикажет. А ежели начальство не желало смерти осужденного да тот еще был вдобавок человек богатый, мог дать взятку палачу, так он и после большого числа ударяв оставался жив и даже почти здоров. Очень гибкое было наказание и потому вдвойне удобное. Для дворян впрочем Екатерина совсем отменила кнут, — он остался только для «подлых» людей. Ее сын Павел восстановил кнут и для дворян, да кстати придумал и замену кнуту, введя для военных прогоняние сквозь строй. Осужденного вели между двумя рядами солдат, вооруженных палками; каждый должен был нанести удар, и начальство смотрело, чтобы били, как следует. Прогоняли через батальон, т. е. тысячу человек, и через полк, т. е. 4 тыс. человек, последнего, как и 100 ударов кинутом, никто не выдерживал; это опять была замаскированная, лицемерная форма смертной казни.

Все эти истязания производились публично, чтобы больше запугать народную массу. Но для той же цели судопроизводство было облечено строжайшей тайной. Не только судили всегда при закрытых дверях, но в зале заседания не было ни защитников, ни даже самого подсудимого. Перед судьями были его записанные показания да показания свидетелей, тоже в письменном виде; на основании всего этого и произносился приговор, и подсудимого приводили только для того, чтобы ему этот приговор прочесть. Тайна строжайше охранялась, выдача простой справки из дела считалась уголовным преступлением. Само собой разумеется, что нельзя и придумать лучшей почвы для злоупотреблений, чем такая обстановка; за деньги в этом суде все можно было сделать: самого явного преступника могли оставить «в сильном подозрении» и отпустить на все четыре стороны. И это совершенно естественно, если подумать: суд имел целью охранять интересы торгового капитала и капиталистов; человек, могущий дать взятку, имеет очевидно деньги в кармане, значит скорее принадлежит к тем, кого охраняют, чем к тем, от кого охраняют. Как же ему не помирволить? Как было распространено взяточничество, прекрасно знают все из литературы (из «Мертвых душ» и «Ревизора» Гоголя например; только там, по условиям цензуры времен Николая I, когда писал Гоголь, могли быть приведены лишь самые мелких случаи взяток; но в крупных делах, о которых нельзя было говорить печатно, было разумеется то же самое). Дать взятку судейскому чиновнику было таким же обычным делом, как дать на чай швейцару или дворнику: при Николае I сам министр юстиции Панин давал взятки, когда у него бывали дела, причем давал их даже в тех случаях, когда он был совершенно прав и дело по закону должно было решиться в его пользу. Привычка — вторая природа.

Тайна висела не только над судебным разбирательством, тайною была окутана вся жизнь крепостнического государства. Торговля вся построена на секретах: купцы скрывают друг от друга, от покупателей действительную стоимость товара, его происхождение, его количество и т. д. Торговые книги — святыня торгового дома, которую показывают только людям, пользующимся полным доверием хозяина. Таким же секретом проникнута и жизнь государства, опиравшегося на торговый капитал. Роспись государственных доходов, и расходов например тогда не печаталась, и ее никто не знал, кроме царя и нескольких министров. Все заседания высших государственных учреждений были закрытые, а наиболее важные из них — даже секретные: разгласить то, что происходило на таком заседании, было преступлением побольше того, чем дать судебную справку. Не допускалось огласки самых обыкновенных фактов, если они имели отношение к государственной власти и ее представителям, хотя бы самым мелким. Герцена выслали из Петербурга за то, что он написал в письме к своему отцу, что один городовой убил прохожего. Другой случай еще лучше. В день именин императрицы Александры, жены Николая I, в Петергофе устраивалась роскошная иллюминация, на которую из Петербурга съезжались тысячи зрителей; раз два парохода с такой публикой столкнулись, и один утонул. Много людей погибло, но об этом говорили шепотом; так как тут замешались именины императрицы, дело огласке не подлежало. На всякой мало-мальски важной деловой бумаге стояла надпись: «секретно». Это сохранилось до новейшего времени на бумагах дипломатических, касавшихся сношений с другими государствами: в министерстве иностранных дел до 1917 г, несекретных бумаг не было, так что, когда хотели обозначить что-нибудь действительно подлежащее тайне, то писали «только для министра» (или «для вас»), «совершенно доверительно» и т. п., потому что слово «секретно» уже ничего не выражало, — все было секретно.

Хранителем этой государственной тайны было чиновничество. Чиновничество, или бюрократия (варварское слово, составленное из двух: французское «бюро», что значит письменный стол, а также кабинет, и греческое «кратос», что значит сила: по-русски — «столоправление» или «кабинетовладычество»), составляет такую же необходимую принадлежность крепостнического государства, как варварская система наказаний или канцелярская тайна. При тайном закрытом ироизводстве все делается на бумаге. Как при демократии выдвигаются люди, умеющие говорить, а в феодальном мире выдвигались люди, умеющие хорошо драться, так при господстве торгового капитала выдвигаются люди, умеющие писать: не просто хорошо писать, не писатели, а умеющие хорошо писать «деловые бумаги», т. е. запутанным и крючкотворным языком излагавише «государственную тайну». Эта чиновничья тарабарщина сама по себе была секретом, отделявшим государственные дела от непосвященных. Не только простые грамотные люди, но начальство, не прошедшее чиновничьей школы, не понимало тех бумаг, которые оно подписывало. Никакой университет не мог непосредственно сам по себе подготовить к чиновничьей карьере: кончившего курс наук молодого человека засаживали в канцелярию за переписку бумаг, пока он постепенно овладевал тайнами «делового» слога. Прослуживший 30 лет старый крючкотворец был здесь гораздо сильнее, чем доктора всех наук. Созданный торговым капиталом и крепостным правом для их потребности, чиновник властвовал над ними своим крючкотворным секретом: слуга становился сильнее своих господ. Купец жаловался на засилье чиновника, помещик лебезил перед ним или скрежетал зубами от бессильного бешенства. «Чиновник-бюрократ и член общества суть существа совершенно противоположные», — писал один дворянин во время крестьянской реформы.

Чиновничество появляется у нас одновременно с торговым капиталом еще в московской Руси. Тогдашние чиновники, дьяки, заключали в себе уже все особенности будущего «бюрократа», как зерно заключает в себе все будущее растение. Люди совсем незнатного происхождения (первые дьяки нередко бывали и из холопов), они держали в руках огромную власть, — иностранцам главные дьяки, «думные», казались прямо «царями», — наживали огромные богатства, строили себе «палаты каменные такие, что неудобь сказаемые», — жаловалось тогдашнее купечество. В конце концов наиболее удачливые из них пролезали в знать: в смутное время, во дни царя Владислава, дьяк Федор Андронов правил государством; при первых Романовых дьяки командовали боярской думой, и при третьем Романове девушка из дьячьей фамилии сделалась царицей: первой женой Петра (которую он потом. запер в монастырь) была Лопухина, а предком Лопухиных был дьяк. При Петре чиновничество, усиленное вызванными из-за границы специалистами этого дела, окончательно сорганизовалось. Все служащие государству были распределены по «табели о рангах» на 14 классов, самым низшим был «регистратор», записывавший входящие и исходящие бумаги, а наверху всего стояли «тайные« и «действительные тайные советники«, своим названием лишний раз напоминавшие об основании, на котором держалась вся система, — «государственной тайне». Значение человека в обществе мерилось тем, какое место в табели о рангах он занимал, какой чин на нем был. Для знатнейшего дворянства дело уравнивалось тем, что оно полагало чины, не служа. Но провинциальные помещики всецело зависели от местных крупных чиновников. Назначенный из Петербурга чиновник, губернатор, мог и арестовать дворянина. Провинциальное дворянство могло поэтому защищаться от «засилья бюрократии» только коллективно: дворяне каждого уезда и каждой губернии выбирали себе предводителя, с которым и губернатор должен был считаться, а дворянские собрания имели право посылать жалобы прямо царю, минуя чиновников.

Когда Севастопольская война поставила вопрос о «реформах», реформы не могли ограничиваться крепостным правом: они должны были захватить и полицию, и суд, и «бюрократию». Последняя и оказалась тем прочным скелетом, который выдержал натиск «реформ» и сохранил в общем и целом власть за помещиками и торговым капиталом. Больше всего крепостническому государству пришлось пожертвовать в области суда. Не только промышленный, но и торговый капитал не могли не задуматься над тем, во что им обойдутся взятки при том размахе, какой должна была теперь принять экономическая жизнь страны. При сравнительно небольших прежних торговых оборотах можно было обойтись десятками и сотнями тысяч, теперь дело пахло десятками миллионов; на такое уменьшение своих барышей капиталист не мог итти. Взятке была объявлена беспощадная война. Взяточника травили везде — в газетах, журналах, комедиях, романах, повестях. Уже Николай I, — мы помним, что он одной ногой стоял в новой, капиталистической России, а другой — в старой, феодальной, — должен был допустить обличение мелких взяточников («Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя). Он же должен был отказаться от кнута (сохранив плети и «сквозь строй»), и в его же царствование, к концу, был составлен проект удобной реформы на новых началах, но у него, как водится, нехватило храбрости провести проект в жизнь. Когда отменили крепостное право, николаевский проект казался уже устаревшим. Судебная реформа Александра II пошла гораздо дальше его. Она ввела в России почти западноевропейские (т. е. свойственные развитому промышленному капитализму) формы судопроизводства. Закрытый суд сменился публичным, гласным; производство исключительно на бумаге заменилось устным судоговорением. Наконец приговор по важнейшим уголовным делам произносили не чиновники, а присяжные, взятые из среды самого общества. А для менее важных дел были введены выборные «мировые судьи».

Само собой разумеется, что о «величии» судебной реформы буржуазные писатели кричали еще громче, нежели о «бескорыстности» крестьянской. Лжи тут было, пожалуй, чуть-чуть меньше: судебная реформа была самой удачной из реформ 60-х годов, особенно, если принять в расчет, что одновременно были совершенно отменены телесные наказания по суду (только крестьянские, волостные суды, находившиеся, как мы знаем, под дворянской командой, сохраняли право употреблять розги). Но все же не нужно забывать, во-первых, что реформа вполне серьезно ограждала интересы только буржуазии: присяжными в городе могли быть только люди, имевшие определенный доход (жалование и т. п.), значительно превышавший заработную плату обыкновенного рабочего или даже мелкого служащего. В присяжные в городе попадала таким образом только буржуазия. Из крестьян в присяжные допускались только те, которые раньше занимали какую-нибудь должность в крестьянском «самоуправлении», т. е. были основательно вышколены дворянским «мировым посредником». Масса трудового крестьянства и тут была устранена от дела. Мировые судьи тоже могли выбираться лишь из людей, имевших некоторое состояние. А главное, новая форма суда, столь хваленые «устное и гласное судопроизводство», «состязательный процесс», — как нарочно были устроены для богатых. Чтобы говорить на суде публично, нужны были некоторое образование, знание судебных формальностей, наконец просто привычка. Где все это было взять рабочему или крестьянину? А в гражданском суде, где тягались о деньгах, о земле, нужно было знать законы о собственности, а законы эти оставались старые, где сам чорт ногу сломал бы. Нового уложения и тут не удосужились написать. Богатые люди могли себя от всего этого избавить, наняв адвоката, образованного юриста, который постоянно ходил по судам и знал все их тонкости. Беднякам давали защитников по назначению от суда, и это были большею частью молодые начинающие адвокаты, а старые и опытные старались кое-как спустить дело, не сулившее им «гонорара». На судебном состязании буржуа таким образом был гораздо лучше вооружен, чем небуржуа. Во-вторых, реформа не была доведена до конца, что должны были признать и буржуазные историки, а затем довольно скоро была еще и окургужена. Для важнейших дел, где было заинтересовано само правительство, дел «политических», остался попрежнему чиновничий суд с так называемыми «сословными представителями» (но представители сословий, как мы знаем, были и в старом суде); вскоре этот суд был распространен на все дела, где было замешано чиновничество. Гласность была окургужена тем, что суду было предоставлено «закрывать двери», т. е. делать разбирательство секретным. Суд с сословными представителями при закрытых дверях уже очень мало отличался от старого суда — только тем, что защитник присутствовал. Наконец была сохранена административная расправа: министр или губернатор могли ссылать в Сибирь без всякого судебного разбирательства. А полиция без всякого разбирательства колотила в участках, кого находила нужным.

Самая «европейская» из реформ Александра II сохранила таким образом достаточно «истинно-русских» черт. Еще больше их осталось в другой реформе, которой наивные люди думали окончательно сломать рога чиновничеству, — в реформе земской. До 1861 г. местные дела — полиция, суд по мелким преступлениям, содержание в порядке дорог, мостов и т. д. — были в руках купечества в городах и помещиков в деревне. Другими словами, местные дела 90% русского населения вершились дворянством. О местном хозяйстве, дорогах, постах, больницах, школах почти никто не заботился, да последних почти и не было; больницы имелись скорее в крупных имениях, устроенные «просвещенными» господами частью из фанфаронства, частью как необходимая принадлежность хорошо устроенного хозяйства. Словом, дореформенного «земства» почти никто не замечал, и когда в 1864 г. были созданы «земские учреждения», то всем казалось, что в России появилось что-то новое и даже, как казалось влюбленным в себя реформаторам, что-то совершенно оригинальное, до чего нигде в других странах не додумались. На самом деле наши земские учреждения были довольно точно скопированы с Пруссии, самой бюрократической страны в Западной Европе. Оттуда был заимствован и земский «ценз»: разделение населения для выборов в земские учреждения на три «курии», только в Пруссии эти «курии» отличалось одна от другой количеством платимого налога, иными словами — своим богатством, так что крупнейшая буржуазия имела ⅓ всех голосов (хотя принадлежавшее к ней население не составляло, может быть, и 1%), средняя буржуазия имела ⅓ (хотя из населения к ней принадлежала, может быть, ¹/10), и все остальное население, т. е. 90% жителей, — тоже ⅓. В Пруссии таким образом избрание было основано на чисто буржуазном принципе — имущественном. «Обрусение» этого принципа выразилось в том, что у нас был введен, хотя и в прикрытом виде, сословный принцип. ⅓ всех голосов получили «личные землевладельцы», т.е. дворяне-помещики, ибо других личных землевладельцев, за исключением промышленных губерний, где владели имениями и фабриканты, почти не было; ⅓ была дана «общинному землевладению», т. е. крестьянам, и ⅓ всем остальным, т. е., буржуазии. В уездных собраниях дворяне и чиновники составили благодаря этому почти ½ всех гласных, а вместе с буржуазией почти ⅔, крестьяне же — немного больше ⅓. В избрании губернских гласных, которые посылались уже не прямо населением, а уездными земствами, большинство было заранее обеспечено буржуазии, а среди этой последней — землевладельцам: в губернских собраниях дворяне и чиновники составляли уже более ⁴/5, а крестьяне — менее ¹/10. Наконец в управах, исполнительных органах земских собраний, земском «правительстве», — потому что управляли-то именно управы, действовавшие постоянно, а не собрания, созывавшиеся раз в год не более чем на 20 дней, — перевес помещиков был еще значительнее: в уезде уже они одни, без буржуазии, составляли абсолютное большинство, а в губернских управах их было 9/10, а крестьянских всего 1½%.

Зато, если мы возьмем земские налоги, мы получим картину, как раз обратную: гектар «надельной», т. е. крестьянской земли, платил 37 кол., дворянской — 19 коп., а казенной и «удельной», т. е. принадлежавшей царской фамилии, — всего 11 коп. Почти по слову евангельскому: имущему дастся, а у неимущего отнимется. К тяжести, выжимавшей из крестьянина «прибавочный продукт» после 19 февраля 1861 г., и «земское самоуправление» привесило свой фунтик. Если прибавить к этому, что помещики очень неисправно платили налоги, причитавшиеся на их долю, недоимка помещичьих земель была гораздо больше крестьянской, притом, чем барин был богаче, тем он платил хуже и тем труднее было с него что-нибудь взыскать, — картина будет полная: и в земской реформе, как в крестьянской, старый порядок победил больше чем наполовину. Земское самоуправление в сущности осталось дворянским самоуправлением, на счет крестьян. И едва ли последние могли утешаться тем, что теперь это было еще меньше самоуправление, чем раньше. Чисто крепостническое государство оказывало больше доверия помещику, чем то полукрепостническое, которое установилось в России после 60-х годов. До земской реформы местные помещики выбирали и местный суд и местную полицию; теперь выбор судей за ними остался: мирового судью выбирало уездное земское собрание, и понятно, кого оно выбирало, не считая даже того, что для избираемого обязательно было владеть имением не ниже известной ценности; мировой судья в деревне был всегда из помещиков. Но полицию центральная власть стала назначать. Прежде исправник выбирался помещиками уезда, теперь его присылала губернская власть. И по отношению к этой власти земские собрания были куда менее самостоятельны, чем раньше дворянские (оставшиеся, но исключительно как сословная организация). Те имели право подачи прошения на «высочайшее имя», эти—нет. И губернатор был поставлен определенно над ними, он должен был следить за «законностью» их решений, точно этого не мог делать суд, во всех странах являющийся именно охранителем законности.

Крепостническое государство отступило таким образом на всех фронтах очень недалеко и сейчас же прочно укрепилось на «тыловых позициях». Русская промышленность не добилась того, что получили задолго до этого английская и французская, — участия в организации страны через буржуазный парламент. Она не поручила даже того, что имела германская, — постоянного совещательного голоса в такой организации; постоянное буржуазное представительство при центральной власти дала русской буржуазии только рабочая революция 1905 г. Она не получила даже свободного рабочего. Чем же объясняется такое приниженное положение русской промышленной буржуазии сравнительно с западной? Почему она не дерзнула на большее, чем жалкие «великие реформы» 60-х годов, да и их, как увидим дальше, не умела отстоять без уступок? Тут нам надо вернуться назад, и мы увидим, что русский буржуа сначала был в своих мечтаниях даже смелее западных, но суровая действительность — действительность русского экономического развития — подрезала крылья этим мечтам.

Революционная буржуазия

Что мы называем революционной буржуазией. Роль интеллигенции в буржуазном обществе, двойственность ее положения; ограниченность ее политического кругозора. Революционное наследство русской буржуазии; пугачевщина, ее связь с развитием крепостного хозяйства. Выступление Пугачева; причины его успехов; Пугачев и казачество; Пугачев и уральские горнорабочие; Пугачев и крестьянство; программа пугачевщины. Причины ее неудачи. Волнения крестьян при Павле, Александре I, Николае, Александре II. Первые выступления буржуазной интеллигенции, масонство. Радищев; его отношение к крепостному праву, к царской власти; идеи Радищева как отражение экономического развития. Сперанский. Декабристы; русское офицерство после 1812 г.; офицерство и интеллигенция. Декабристы и буржуазия. Программа декабристов. «Союз благоденствия». Республиканское течение: С. Муравьев, Пестель; проект аграрной реформы и вооруженного восстания. Смерть Александра I, кризис в царской семье; декабристы вынуждены выступить. Их тактика; тактика Николая; почему он остался победителем. Декабристы и народная масса. Бессилие буржуазной революции в России и его причины.

До сих пор мы изображали развитие народного хозяйства и государственных форм в России так, как если бы этот процесс шел совершенно гладко, не натыкаясь ни на какие препятствия, без сучка, без задоринки, что называется. Мы видели, что процесс этот все время шел к одной цели — эксплоатации крестьянина то на тот, то на иной манер, причем сначала эксплоатировал крестьянина, отнимая у него прибавочный продукт, помещик, потом помещик вместе с торговым капиталом, а потом они это стали делать в компании с промышленным капиталом, но оставляя себе все же львиную долю. Что же сам-то крестьянин равнодушно и безропотно переносил эту все возрастающую эксплоатацию? Или он шевелился время от времени, напоминая сидевшему на его спине, что он, крестьянин, тоже живой человек, а не деревянная скамейка, и что его крестьянская спина чувствует тяжесть?

Шевелился, и так сильно, что это внушало панический страх одним и надежды — не всегда основательные — другим. Из этих надежд вышла народническая революция, о которой мы расскажем в следующей главе. А эти страхи задерживали у нас буржуазную революцию, задерживали до той поры, пока не началось в России рабочее движение, вытравившее из русской буржуазии последние остатки революционности.

Но тут надо на минуту остановиться на вопросе о том, о какой же буржуазии мы говорим, когда упоминаем о «революционности» буржуазии? Часто это понимают так, что когда-то класс капиталистов (причем не разбирают, каких именно: торговых или промышленных) был сам, непосредственно, революционен. Этого никогда не было и нигде не бывает. Революция всегда есть движение народной массы, всегда, прямо или косвенно, направлена против эксплоатации — всякая революция, не только социалистическая. Теперь рассудите, как же это эксплоататор будет звать народ на бой против эксплоатации? Этого никогда конечно не случается. Но одни эксплоататоры сплошь и рядом умеют использовать восстание эксплоатируемых против других эксплоататоров. Это особая форма буржуазной конкуренции, если хотите. Так во Франции, в конце XVIII в., промышленный капитал, при помощи крестьянской и рабочей революции, выкинул из седла старый торговый капитал, тесно связанный с земельной собственностью, а потом сам уселся на место купцов и помещиков. Но это не значит, чтобы непосредственными руководителями французской революции были фабриканты и заводчики. Французская революция 1789 г. и началась-то с восстания на одной фабрике. Вождями революции во Франции были не фабриканты, вообще не предприниматели, а промежуточный слой между предпринимателями и мелкой буржуазией, — люди, тесно связанные с промышленным капиталом, от него зависящие, но сами не эксплоатирующие непосредственно народные массы. Этот слой образованных приспешников капитала, «грамотеев-десятников», принято в России называть интеллигенцией (т. е. люди «знающие, понимающие»).

Интеллигенция тоже живет на прибавочный продукт — в этом ее связь с буржуазией. Чем быстрее и шире развивается капитализм, тем ей выгоднее, потому что тем больше интеллигентских профессий, тем шире поле для деятельности интеллигенции. Торговый капитал имел при себе, в качестве интеллигентных слуг, только врачей да канцелярскую «интеллигенцию», чиновника. Литераторы, актеры, художники были у торгового капитала на положении шутов и забавников. Вся эта интеллигенция была или мало интеллигентна (чиновники), или очень мало влиятельна в общественном смысле. Поэтому в революциях эпохи торгового капитала интеллигенция мало принимает участия; мы это сейчас и увидим. Но по мере развития промышленного капитализма, сюда присоединяются юристы-адвокаты, журналисты-газетчики, потом, по мере расширения машинной техники, инженеры и т. д. Эти уже очень нужны буржуазному обществу, и общественная роль их гораздо крупнее. Во Франции вождями революции были главным образом адвокаты и журналисты (но был и врач — Марат, были инженеры — Карно и др.). В других случаях это могли быть литераторы, учителя или даже военные. Участие военных в буржуазной революции очень заметно в Испании, в Италии и у нас в России: самое главное у нас выступление революционной буржуазии — «заговор декабристов» (см. выше стр. 93 и ниже) был сплошь военный.

Итак, непосредственным носителем буржуазной революционности является не сама предпринимательская буржуазия, а интеллигенция. Запомним это и кстати отметим, что вовсе не обязательно, чтобы интеллигенция понимала, к какому конечному исходу клонится буржуазная революция, чтобы ей ясно было, что она борется за новые формы эксплоатации против старых. Революция требует от своих деятелей увлечения, самопожертвования, по крайней мере, риска своею жизнью и положением. Но кто же увлечется картиной, как один эксплоататор прогоняет взашей другого, и кто станет из-за этого чем бы то ни было рисковать? Всей той экономической подоплеки борьбы, которую мы рассказали выше, интеллигенция просто не понимала. Она видела внешние проявления крепостнического государства, — произвол царской власти, продажность чиновничества, жестокие казни, угнетение низших классов, — и она восставала против всего этого во имя свободы. Что настоящая свобода не может быть, пока существует эксплоатация человека человеком, пока существует капитализм, этого интеллигенция долгое время не сознавала, — а когда сознала, перестала в большинстве своем быть революционной. Потому что интеллигенция, повторяем это, как и буржуазия, жила на прибавочный продукт, насильственно выжимавшийся из крестьянина или рабочего. Коммунистическая революция для нее значила, что она должна лишиться этого выгодного пайка, должна стать в одну шеренгу с работниками физического труда, отказавшись от своих прежних преимуществ. А на это могли пойти только немногие, наиболее искренние и преданные делу революционеры-интеллигенты.

Уяснив себе основные черты буржуазной революционности, перейдем теперь к тому фундаменту, на котором должна была стоять русская буржуазная революция, как и всякая другая: к народному крестьянскому движению. Мы увидим, что фундамент этот так трясся, что буржуазная интеллигенция ничего построить на нем не сумела. Он выдерживал только небуржуазное здание, так уж он был устроен.

В первой части этой книжки мы видели, что попытки крестьянской массы сопротивляться надвигавшейся на нее бешеной эксплоатации, связанной с ростом товарного хозяйства, в начале XVII в., перед появлением Романовых («Смута»), и в конце его, перед выступлением Петра I (восстание Разина), обе кончились неудачей. После Разина ровно 100 лет не было в России большого крестьянского движения. Можно было подумать, что народ в отчаянии опустил руки. На самом деле сначала «Смута», а потом Северная война так разредили население, что на долю каждого крестьянина доставалось больше земли, чем раньше (перед «Смутой» например на каждый крестьянский двор проходилось 2,7 га, а 80 лет спустя — уже 10,9; число душ в каждом дворе, правда, тоже увеличилось, но значительно меньше, не более чем вдвое). Крестьянину благодаря этому было легче переносить эксплоатацию. Но как только, ко второй половине XVIII в., население опять сгустилось, появились признаки земельной тесноты (первая ревизия Петра I дала 5½ млн. душ мужского пола, а третья, сорок лет спустя, уже почти 7½ млн., несмотря на то, что она была гораздо менее строгой, на самом деле тогдашние статистики насчитывали до 8½ млн. душ), опять начинают вспыхивать крестьянские «волнения» и к 70-м годам XVIII в. разливаются в огромный пугачевский бунт.

Причиной была не одна земельная теснота, — она только делала положение напряженным до крайности во всей России, а местные причины крестьянской революции были другие: это видно уже из того, что вспыхнула она и всего упорнее держалась на восточной окраине России, на Урале и в Поволжьи, где как раз земельная теснота не могла быть главной бедой. Но тут нужно вспомнить, что это время, вторая половина XVIII в., было временем первого расцвета русской хлебной торговли. Русская пшеница уже просилась за море, Екатерина II уже вела войны с Турцией, чтобы открыть ей дорогу, а Поволжье и Приуралье — и теперь наиболее производящие, наиболее хлебные районы. Здесь аппетит помещика к прибавочному продукту был особенно острым, а крестьян здесь было еще сравнительно мало: от этого эксплоатация крестьянства в восточной России отличалась особенной свирепостью. Здесь барщина, в других местах бравшая у крестьянина 3—4 дня в неделю, доходила иногда до 6—7 дней. Если бы у крестьянина был и большой надел, — когда ему было на нем хозяйничать? Везде уже в тогдашней России раб, крестьянин был в этих местах рабом более чем где бы то ни было, напоминая негра американских плантаций или раба в древнем Риме, у которого ничего не было своего — все барское.

В таком положении было не только земледельческое население, но и крепостные мастеровые уральских горных заводов. Это особенно важно потому, что на уральских горнорабочих и горнозаводских крестьянах (последние должны были для заводов рубить лес, подвозить руду, рыть пруды и т. п.) держалась главная сила Пугачева. Этот последний, донской, казак по происхождению, смелый и ловкий агитатор, искусный военный предводитель, — хотя и неграмотный, — действовал сначала на Тереке (Северный Кавказ), где играл видную роль, потом попал на реку Урал (тогда называвшуюся Яиком) и застал тамошнее казачество в большом волнении. Яицкие казаки жили главным образом (как отчасти и теперь живут уральцы) рыбными промыслами. Они ловили рыбу, солили ее и отправляли в Россию. Но соль была казенной монополией, а соляной откуп захватила в руки казацкая «старшина». Казацкая масса была у своего начальства как в мертвой петле; не ограничиваясь соляной податью начальство облагало казаков еще разными, уже совершенно незаконными, поборами. Казаки восставали особенно против своих атаманов-эксплоататоров. Но на помощь атаманам являлись военные команды из Оренбурга, и казаки подвергались жестокому усмирению. Множество казаков было пересечено кнутом, сослано в каторгу, отдано в солдаты. Озлобление было страшное, и когда Пугачев объявил себя «чудесно спасшимся» Петром III, казаки стали к нему стекаться со всех сторон. Когда Пугачев спрашивал первых приехавших к нему, примут ли они его, ему в один голос отвечали: «Примем, батюшка, только вступись за нас и в наших от старшин обидах помоги, мы все вконец разорились от больших денежных поборов».

Казалось бы и это восстание правительству Екатерины II было так же легко подавить, как и предыдущие. Посланный против Пугачева генерал больше всего опасался, как бы тот «не обратился в бег», не ускользнул от него (Пугачев однажды уже был арестован в качестве «Петра III» и благополучно бежал). Вместо того несколько недель спустя «обратился в бег» сам этот генерал. Как же это случилось? А потому, что навстречу Пугачеву пошло «всеобщее черни волнение», «внутрь и вне злодейство, предательство и непослушание от жителей», как писал в Петербург другой генерал, присланный на смену первому. А на первом месте «всеобщее волнение» охватило уральские заводы с их крепостным, рабочим и крестьянским населением. «При этом, — доносил из Петербурга английский посланник своему правительству, — большое количество медных пушек, отлитых на казенных литейных заводах, досталось в руки мятежников, разрушивших несколько литейных заводов, в том числе один из заводов Демидова, крепостные и крестьяне которых присоединились к бунтовщикам».

Тут неверно только, что Пугачев «разрушил» заводы: на самом деле заводы на него работали, снабжали его порохом и ядрами. Люди, умевшие лить пушки, умели из них и стрелять; вместе с ядрами и порохом Пугачев получал с заводов и артиллеристов, и они были лучше правительственных. Участие уральских горнорабочих дало пугачевцам технический перевес над войсками Екатерины II. А кочевые народы Приуралья, в особенности башкиры (которых царская администрация всячески мучила и истребляла: после одного восстания башкир было истреблено до 30 тыс.), усилили Пугачева конницей. Когда он явился со всей этой силой в Поволжье, у него была настоящая армия.

Если бы Пугачев сразу пошел на Москву, он, может быть, имел бы полный успех: в Москве и в Туле мастеровые тоже волновались, а дворянство было в совершенной панике. Но казаки заставили его остаться под Оренбургом, где сидел главный, по их понятиям, враг — губернатор, Этим он потерял время, а Екатерина выиграла. К Уралу были стянуты большие военные силы. Разбитый в нескольких сражениях Пугачев и теперь еще был страшен. Он бросился наконец туда, куда ему следовало итти с самого начала, — по московской дороге, на Казань, всюду встречаемый восторженно не только крестьянами, но даже и духовенством, которое из страха перед крестьянами встречало «Петра III» с крестами и хоругвями. Всех помещиков беспощадно истребляли — за время пугачевщины их было перевешано несколько тысяч. «В Москве, — писал один современник, — холопы и фабричные и вся многочисленная чернь московская, шатаясь по улицам, почти явно оказывали буйственное свое расположение и приверженность к самозванцу, который по словам их несет им желанную свободу».

Какую же свободу нес Пугачев? В своих «манифестах» он «жаловал» «всем находящимся прежде в крестьянстве и подданстве помещиков верноподданными рабами собственно нашей короны» — быть, поясняется дальше, «вечно казаками», «не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, во владение землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями, соляными озерами без покупки и без оброку». Это была, как видим, полная программа освобождения крестьян не только с их землей, но с возвращением крестьянам всех угодий, когда-либо отобранных от них и от казаков помещиками и откупщиками (рыбные ловли и соляные озера сдавались на откуп). Мало того, уничтожалась не только прямая эксплоатация крестьян через крепостное право, но и косвенная, через подати: кроме подушных, о которых уже упоминалось выше, рядом с рекрутчиной, манифест освобождал крестьян «от всех прежде чинимых — от злодеев-дворян, градских мздоимцев и судей — крестьянам и всему народу налагаемых податей и отягощениев». Столь коренное преобразование, уничтожавшее весь смысл существовании крепостнического государства, манифест явно не рассчитывал провести силами одной царской власти, от имени которой был написан манифест. В заключение этот последний предлагал крестьянам действовать собственными средствами, и помещиков, «противников нашей власти, возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, казнить и вешать».

Манифест не только не предполагал политического переворота, но, напротив, сохранял самодержавную власть во всей неприкосновенности. Люди, которые только что казнили своего маленького государя — помещика, должны были остаться послушными рабами большого помещика — царя. Автор пугачевского манифеста (едва ли это был сам Пугачев) видимо совершенно не понимал, зачем и почему существует самодержавие, не понимал, что невозможно сохранить коронованную верхушку крепостнического государства, разрушив весь его фундамент. Но это нельзя ставить ему в вину, когда мы знаем, что 100 лет спустя образованные люди, профессора, думали, что можно освободить народ, а царскую власть в России оставить. Зато манифест лучше этих образованных людей 60—70-х годов понимал, что освободить крестьян — значит уничтожить помещичью власть совсем, до корня, что если помещик останется, — останется хоть кусочек крепостного права.

Пугачеву удалось истребить много помещиков, но помещичьего сословия истребить не удалось. В центральную, коренную помещичью Россию его не пустили. Его войско было достаточно хорошо организовано, чтобы разбивать отдельные небольшие правительственные отряды, но справиться с целой правительственной армией Пугачев оказался не в силах. Отброшенный от Казани после ожесточенной битвы («злодеи на меня наступали с такою пушечной и ружейной пальбой и с таким отчаянием, коего только в лучших войсках найти надеялся», — писал начальству сражавшийся под Казанью с Пугачевым генерал), но далеко еще не уничтоженный, Пугачев бросился вниз по Волге, и скоро все пространство Симбирской, Самарской. Саратовской губерний (теперешние Средневолжский край и Нижневолжский край) было охвачено сплошным крестьянским бунтом. Только под Царицыным пугачевская армия получила смертельный удар. Пугачев бежал в степь, был выдан казаками и казнен в Москве 10 января 1775 г. Крестьянское восстание было подавлено с варварской жестокостью, целые деревни были «обриты» карательными отрядами. И еще долго около всех деревень бунтовавшего края красовались виселицы и колеса, на страх «злодеям и преступникам подлого состояния».

Справившись с пугачевщигой, крепостническое государство, на первый взгляд как будто еще больше обнаглело. Именно после этого Екатерина II распространила крепостное право на Украину. На самом деле она сильно трусила. Решив, что восстание разрослось от того, что на местах мало было начальства и полиции, Екатерина увеличила число губерний со всем их чиновничьим штатом, так что теперь один губернатор приходился на 300 тыс. жителей (тогда как раньше в одной Московской губернии было больше 2 млн.), создала новые полицейские органы (капитан-исправников) и т. д. Страх этот поддерживался тем, что крестьянские волнения с тех пор не затихали совсем ни на одно царствование, каждому из потомства Екатерины приходилось иметь с ними дело. Тотчас по вступлении на престол Павла были волнения настолько сильные, что приходилось посылать для их усмирения большие отряды войска с пушками. Это отчасти заставило Павла издать указ о трехдневной барщине. Вступил на престол Александр I, крестьяне опять волновались, и Александр стращал своих придворных (не соглашавшихся на запрещение продажи крестьян без земли), что волнение такого количества людей, усилившись, может сделаться опасным. Был опять издан указ — о «вольных хлебопашцах», разрещавший помещикам отпускать крестьян на волю целыми деревнями, с землей (раньше освобождать было можно только поштучно). Помещики этим указом почти не воспользовались, — они забыли пугачевщину лучше, чем царь и его двор. После вступления на престол Николая I опять были волнения, и снова указ, призывавший помещиков к «христианскому обращению» с крепостными. В это царствование волнения повторялись много раз. Однажды, в 40-х годах, в Витебской губернии (теперь входит в Белорусскую ССР и в Западную область) собралось до 20 тыс. крестьян, вооруженных ружьями, цепами, косами и собиравшихся итти на Петербург. Издавая свой никчемный закон об «обязанных крестьянах» (см. выше, стр. 93), Николай опять напоминал о пугачевском бунте. Дворяне опять и ухом не повели. Во время севастопольской войны движение приняло особенно грозный характер. Крестьяне, из которых формировали ополченские дружины, вместо того чтобы итти на неприятеля, нападали на исправников и своих господ. Это движение очень способствовало тому, что тотчас после вступления на престол Александра II крестьянский вопрос был поставлен на первую очередь. Приступая к освобождению, Александр II больше всего боялся крестьянского бунта. Он был убежден, что когда крестьяне поймут обман, поймут, что под видом «освобождения» их ограбили, они поднимутся всей массой. Отчасти его опасения и оправдались: при объявлении «воли» было более 2 тыс. крестьянских бунтов. Серьезнее этого не было со времени пугачевщины, но в одно сплошное восстание, наподобие пугачевского, эти бунты не слились. Военно-полицейская организация империи «Романовых» была теперь достаточно крепка и достаточно предусмотрительна.

Как же относилась ко всему этому революционная буржуазия, желавшая положить конец крепостническому государству? Она боялась, боялась едва ли еще не больше, чем цари и их двор. Вся история попыток революционной буржуазии свергнуть самодержавие проникнута этим страхом перед крестьянскими ножами и топорами. Они всюду мерещились этой буржуазии и сковывали ее страхом в самые решительные минуты. А после волнений 1861 г. буржуазная революционность совершенно выдыхается и гаснет, после этого о ней и говорить не приходится.

В конце XVIII в. буржуазная интеллигенция была в России еще очень немногочисленна. Она сосредоточивалась в масонских ложах и около единственного тогда в России Московского университета. Масонство — это религиозное учение, очень аристократического характера, опутанное всевозможными замысловатыми обрядами, церемониями и клятвами и доступное лишь небольшим, строго закрытым кружкам посвященных (эти кружки назывались «ложами»). Масоны не признают различий между вероисповеданиями, признают только веру в бога и считают своими родоначальниками строителей Соломонова храма. Смысл масонства заключался в том, что оно позволяло сближаться между собой людям разной веры, например евреям с христианами, что было очень удобно для торгового капитала, связывавшего разные страны, и в том еще, что своей таинственностью оно отделяло богатых и образованных людей, входивших в масонские ложи, от черни непросвещенной, попросту ходившей тогда в церковь. В России при Екатерине II во главе масонов стояли московский типографщик-издатель Новиков и профессор Московского университета Шварц. На самодержавие московские масоны и не думали посягать, они надеялись, напротив, осуществлять свои планы при помощи самодержавия, для чего и сблизились с сыном Екатерины, Павлом, которого им удалось обратить в масонство. За это Екатерина посадила Новикова в крепость (Шварц уже умер к тому времени).

Не будучи вовсе буржуазными революционерами, масоны подготовки последним путь в двух направлениях. Во-первых, в масонских ложах, наряду с вольными разговорами о религиозных предметах (по тогдашнему времени усомниться даже в превосходстве православия над другими вероисповеданиями было уже тяжким преступлением, а масоны вовсе вероисповедных различий не признавали), велись и вольные политические разговоры; а во-вторых, масонская ложа с ее таинственностью была очень удобной оболочкой и очень хорошей школой для заговора: недаром заговорщики-декабристы все вышли из масонских лож, и недаром правительство относилось к масонам с крайней подозрительностью, пока Александр I не запретил масонские ложи вовсе. Но первый, кого можно назвать буржуазным революционером в России, вышел не из масонской ложи, а был учеником французских философов и публицистов XVIII в. Это был Александр Николаевич Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790 г.).

Вся его «революция» и заключалась в издании этой книжки. Около него не было даже маленького кружка, он был совсем одинок. Суд не нашел у него ни малейшей попытки «взбунтовать» кого бы то ни было. В жизни это был самый смирный литератор, какого только можно себе представить. Посаженный в тюрьму, он горько каялся, что написал свою книгу, которую он назвал в письме к следователю «мерзительной» и «гнусной». Тем не менее Екатерина сослала его в Сибирь. За что же? Два места из «Путешествия» объяснят это. «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем, — воздух. Да, один воздух. Отнимаем у него не только дар земли — хлеб и воду, но и самый свет. Закон запрещает отнять у него (крестьянина) жизнь. Но разве мгновенно (т. е., сразу). Сколько способов отнять у него постепенно! С одной стороны, почти всесилие, с другой — немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судья, исполнитель своего решения, и по желанию своему — истец, против которого ответчик ничего сказать не может».

Так писал Радищев о крепостном праве в то самое время, когда оно, мы знаем, было особенно дорого помещику. Уже этого стерпеть крепостническое государство не могло. Но Радищев не останавливался перед маленьким государем, он добирался и до большого. Уже в одной книжке, изданной еще до «Путешествия», он объяснял своему читателю, что «самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние». «Неправосудие государя дает народу то же над ним право, какое ему (государю) дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества». Тогда это прошло Радищеву даром. В «Путешествии» он заговорил о том же во много раз смелее. Он вставил в одну из глав своей книги будто бы не им сочиненное стихотворение «К вольности», написанное так, что до революции 1905 г. его невозможно было напечатать в России. Содержание этого стихотворения посвящено вооруженному восстанию против самодержавия, — восстанию удачному, которое кончается тем, что «венчанному мучителю», царю, отрубают голову. Царь при этом называется «чудовищем ужасным», «злодеем, злодеев всех лютейшим» и т. п. Прочитав это стихотворение, Екатерина нашла его «совершенно и явно бунтовским», «криминального (т. е. преступного) намерения». Действительно, откровеннее о царях в России не говорили до Николая II; так, как Радищев, решались писать только за границей. А он издал свою книжку в Петербурге!

Нас не должно удивлять, что, попав за свою книгу в тюрьму, Радищев держал себя на допросах совсем не геройски. Мужество дается революционеру сознанием, что за ним, за его спиною стоит весь народ. Радищев и не думал обращаться к народу: книжка была напечатана в ничтожном числе экземпляров, да и написана так, что выше мы должны были немножко исправить некоторые выдержки, чтобы сделать их понятными. Это — интеллигент писал для интеллигенции. Одиночество Радищева достаточно объясняет нам упадок духа, который им овладел, когда он, одинокий литератор, лицом к лицу оказался со страшным самодержавием. Но это самодержавие получило от автора «Путешествия» такую звонкую пощечину, что она слышна была целое столетие.

Никакой связи с крестьянским движением у первого русского республиканца, — как со всею справедливостью можно назвать Радищева, — не было. Правда, в своем «Путешествии» он с сочувствием говорит об убийстве крестьянами жестоких помещиков, но это все, что у него можно найти хотя бы отдаленно напоминающего пугачевщину. Зато у Радищева были несомненные связи в другую сторону: он близко интересовался экономическими вопросами, на что его натолкнула отчасти его служба (он был начальником петербургской таможни). В показаниях он прямо упоминает о том влиянии, какое на него имела тогдашняя экономическая литература, преимущественно французская. У него были и собственные работы, например «Письмо о китайском торге», написанное им во время ссылки, в Сибири. Здесь он высказывает новую для того времени мысль о необходимости «покровительственной системы» (см. стр. 79), осуществившейся в России через тридцать лет после этого письма. «Запрещение иностранных мануфактурных произведений неминуемо родит мануфактуры дома, — говорит Радищев, — а без того внутренние рукоделия могут притти в запустение». Республиканец Радищев был таким образом в то же время одним из первых провозвестников идей промышленного капитализма в России.

Еще сильнее та же связь чувствуется у следующего по времени «буржуазного революционера», как ни странно называть так человека, за тысячу километров стоявшего от всякой мысли о насильственном перевороте, — у Сперанского. Сперанский думал действовать, как раньше Новиков и его друзья, через посредство самодержавной власти. Он был секретарем Александра I и по его поручению написал проект государственного устройства России. По его представлению, Россия должна стать из крепостнического государства буржуазной монархией с конституцией, основанной на цензе (избирателями могли быть только землевладельцы и богатые купцы), с двумя палатами, государственным советом и государственной думой. За сто почти лет (его проект относится к 1809 г.) он предвосхитил конституцию, которой наградил Россию граф Витте в 1905 г. Но конституция Витте была уступкой народной революции, а во время Сперанского никакой революции не было. Проектом Сперанского Александр хотел только подольститься к дворянству, а когда выяснилось, что последнее больше всего желает сохранить барщину, а в конституции вовсе не нуждается, Александр не только отложил проект в сторону, но и сослал Сперанского, которого дворянство терпеть не могло, потому что он был сторонником союза с Францией и разрыва с Англией. Мы знаем, что союз с Францией и континентальная система дали огромный толчок развитию русской обрабатывающей промышленности: Сперанский опять является одним из провозвестников идей промышленного капитализма. Развитие мануфактур он считал одной из главных задач государственной власти: основной задачей главного министерства, по плану Сперанского — министерства внутренних дел, была забота о развитии промышленности. Он и лично вращался в кругу богатых капиталистов: это были его первые друзья. Зато с революционерами он столкнулся впервые, когда, возвращенный из ссылки, став снова членом государственного совета, он сочинял, по поручению Николая I, обвинительный акт по делу декабристов.

И у декабристов мы не найдем никакой связи с крестьянским движением; напротив, мы увидим, что одна мысль о возможности такого движения замораживала декабристов и прекращала их собственное движение. Декабристы были на 9/10 военные, притом не солдаты, а офицеры. Военные после войны 1812 г., которую торжественно назвали «Отечественной», чувствовали себя спасителями отечества, первыми людьми в России. Пройдя победоносным походом до Парижа, везде встречая побежденное, покорное, заискивающее население, русские офицеры привыкли считать себя чуть что не хозяевами всей Европы. В то же время, повидав чужие страны, о которых раньше они только слыхали или читали в книжках (путешествовать в те времена могли только богатые люди), насмотревшись на другие, не русские порядки, они вернулись из Европы гораздо образованнее, чем пошли туда. И вот, по возвращении, этих людей отдают под команд грубому, полуграмотному солдату Аракчееву и заставляют по целым дням заниматься самих и мучить своих солдат бессмысленной казарменной учёбой, точно каких-то боевых животных, которых содержат исключительно для драки. Только худшие из них (вроде полковника Скалозуба в «Горе от ума») приспособились к новым порядкам; кто получше, ушел в отставку, наиболее смелые пришли к мысли свергнуть аракчеевщину и сделать Россию политически европейской страной. Что военные это могут сделать, порукой были все дворцовые перевороты XVIII в., совершенные гвардией, а в особенности 11 марта 1801 г., когда Павел пал жертвой именно офицерского заговора. Позже прибавились более свежие и еще более убедительные примеры: ряд революций в Испании и Италии, начатых также армией.

Если прибавить к этому, что в «Отечественную» войну вся без исключения интеллигентская молодежь надела военный мундир, мы поймем, почему офицерство и интеллигенция к 1820 г. слились и почему настроение лучшей, наиболее смелой части этой интеллигенции было революционное. Но что значило сделать Россию европейской страной? Ответ на это давал тот же экономический переворот, который переживала тогда Россия и среди которого жила тогдашняя интеллигенция. Декабристы были связаны с развивающимся промышленным капитализмом еще теснее, нежели Радищев и Сперанский. Один из наиболее видных (и один из немногих невоенных) заговорщиков, Тургенев (дальний родственник известного писателя), был замечательным по своему времени экономистом: его книга о налогах была первой в русской литературе попыткой приложить к этому вопросу идеи «классической» политической экономии, на которой воспитался и Маркс. Глава петербургского заговора (мы сейчас увидим, что заговоров было два: один в Петербурге, другой на юге России), поэт Рылеев, был предпринимателем-издателем и правителем дел «Российско-американской компании», крупнейшего торгово-промышленного предприятия тогдашней России, эксплоатировавшего Аляску в Америке, тогда принадлежавшую России. У Рылеева были обширные связи с буржуазными кругами в Петербурге. В Москве с декабристами был близок типограф и издатель Селивановский, затеявший первый в России энциклопедический словарь. Накануне 14 декабря инженер Батенков, которого заговорщики прочили в правители дел временного революционного правительства (куда должен был войти между прочим и Сперанский), «чаще всего бывал в домах купеческих, и поелику сей класс вообще не доволен стеснительными для торговли постановлениями, то обращение с ними подстрекало желание перемены». Если понять слова Батенкова буквально, то выходит, что его самого купцы подстрекали к перевороту. Едва ли это было так, но мы должны все-таки вспомнить называвшихся нами выше купцов петербургского гостиного двора, толковавших о конституции.

«Конституция», т.е. ограничение власти царя собранием «народных» представителей, вместе с отменой крепостного права были теми требованиями, которые объединяли огромное большинство декабристов. Конституция, о которой они мечтали, так же, как и та, которую проектировал Сперанский, была цензовая, т. е. народных представителей должны были посылать не все, а только имущие классы. При этом помещики должны были получить голосов в 500 раз больше, чем крестьяне некрепостные (от государственных крестьян полагался один выборщик на 500 душ), крепостные же крестьяне совсем не получали избирательных прав, они должны были довольствоваться «гражданской свободой», т. е. освобождением от крепостного состояния. Это освобождение рисовалось декабристами приблизительно в той форме, в которой оно осуществилось в 1861 г., с отобранием у крестьян части их земли в пользу помещика, причем реформа Александра II оказалась даже к крестьянам щедрее, чем декабристы: те желали отобрать у крестьян больше земли. На этом сходились те участники заговора, которые жили в Петербурге, принадлежали большею частью к зажиточным помещикам, служили в гвардии и не отличались особенной революционностью. Первое тайное общество «Союз спасения» они заставили распустить и основали «Союз благоденствия», существовавший почти открыто и не терявший надежды добиться реформы от Александра I мирным путем. Вспоминали, что ведь тот сам когда-то мечтал о конституции и высказывался против крепостного права. У Александра на письменном столе лежал устав «Союза благоденствия», но он не принимал никаких мер против него: он порядочно-таки презирал этих говорунов, и желавших политической свободы, и не решавшихся на революцию.

Но на юге, в так называемой «действующей армии», подобрался небольшой кружок людей, гораздо решительнее петербуржцев. К ним принадлежало отчасти небогатое офицерство, составившее особое общество «Соединенных славян». Отчасти это были наиболее образованные и энергичные участники тайного общества, вроде Сергея Муравьева-Апостола, единственного, который не ограничился пропагандой среди интеллигенции, а пытался распространять революционные идеи среди своих солдат (он командовал полком). Для солдат он составил особый «православный катехизис», где объяснялось, что бог вовсе не приказывал беспрекословно повиноваться всякому насильнику, как учили попы в церквах: «Христос сказал: не можете богу работать и мамоне; оттого-то русский народ и русское воинство страдают, что покоряются царям». «Какое правление сходно с законом божиим? Такое, где нет царей. Бог создал всех нас равными и, сошедши на землю, избрал апостолов из простого народа, а не из знатных и царей. Стало быть, бог не любит царей? Нет. Они прокляты суть от него, яко притеснители народа, а бог есть человеколюбец». В подтверждение приводится выдержка из «ветхого завета», где действительно говорится, что тех, кто избрал себе царя, бог не станет слушать. «Стало быть, и присяга царям богопротивна? Да, богопротивна. Цари предписывают принуждение (вынужденное) присяги народу для губления его».

Совершенно очевидно, что Муравьев-Апостол готовил своих солдат к восстанию не во имя конституции, а во имя республики: южные заговорщики были республиканцы. Таков был и их вождь, самый замечательный человек заговора, полковник Пестель. Он понимал (отчасти он мог это прямо видеть на примере Польши, см. выше), что конституция, пока на ее стороне не стоит вся народная масса, будет только ширмой, за которую будет прятаться то же самодержавие, а что народная масса, крепостные крестьяне, не соблазнится той полусвободой, полуограблением, какое ей сулили проекты большинства декабристов. Не желая раздражать последних, Пестель на словах соглашался на вознаграждение помещикам за отмену крепостного права: но зато всю землю в своем проекте, названном им «Русской правдой», он отдавал народу. Этим он надеялся привлечь на сторону новых порядков всех, кто был заинтересован в земле, т. е. всех крестьян и солдат, которые были из крестьян же. В то же время Пестель прекрасно понимал, что без самого решительного революционного боя и без террора сломить самодержавие не удастся: он готовил все к огромному вооруженному восстанию (он надеялся иметь на своей стороне целый корпус, т. е. 40 тыс. солдат), которое должно было кончиться истреблением всех «Романовых». Тогда, думал Пестель, дело будет уже прочно, и временное революционное правительство в несколько лет преобразует всю Россию.

Пестель добился того, что соглашательский «Союз благоденствия» был заменен настоящим тайным революционным обществом. Было условлено, что восстание начнется летом 1826 г., во время маневров на юге. Сигналом должно было служить убийство Александра I. Потом восставшая армия должна была двинуться на Москву и Петербург, принудить высшие учреждения империи — светское и церковное — сенат и синод признать временное революционное правительство, которое и должно было затем приступить к ликвидации старого строя. План этот рухнул задолго до назначенного времени. Вокруг Пестеля нашлись предатели, и он был арестован в начале декабря 1825 г. Еще двумя неделями раньше умер Александр I, умер совершенно неожиданно — ему не было еще и 50 лет. Заговорщики без вождя оказались лицом к лицу с совершенно новым положением.

Но в противоположном стане сумятица была не меньшая. Смерть Александра была неожиданностью не только для заговорщиков, но и для всей царской семьи. У Александра детей не было, ему должен был наследовать второй сын Павла, Константин, который был тогда наместником в Польше. Он однако незадолго перед тем отрекся от престола под тем предлогом, что он женат не на принцессе, а на простой смертной, одной польской дворянке: на самом деле его заставил отречься его старший брат, так как Констаитни своим бешеным, взбалмошным характером слишком уж напоминал покойного отца, и для него можно было опасаться той же участи. Но отречение Константина не успели опубликовать, — оно лежало в запечатанном конверте в Успенском соборе, в Москве. В глазах всех, кроме царской семьи, которая одна знала дело, Константин был наследник; когда получилось известие о смерти Александра, все присягали Константину как царю. Дело осложнялось еще тем, что и третий брат Николай Павлович уже тогда обещал будущего Николая Палкина и как раз в гвардии его терпеть не могли. А между тем благодаря отречению Константина он становился наследником: из огня да в полымя!

Заговорщики, в первую минуту ошеломленные рядом неожиданностей, увидав, что во дворце путаница не меньше, чем у них самих, приободрились. Решено было воспользоваться теперь уже не маневрами, а присягой Николаю. Солдатам было рассказано, что Константин вовсе не отрекся, а его отстраняют от престола за то, что он хочет дать России конституцию. Под рукой распустили слух, что есть завещание Александра, скрытое Николаем, которое солдатам убавило срок службы (тогда служили 25 лет), а крестьянам дало волю. Солдаты слушали с жадностью. У заговорщиков однако и в эту минуту не было ясного и твердого решения довести дело до вооруженной схватки с Николаем и теми войсками, которые остались на его стороне. 14 декабря ст. ст. (день присяги) вожди заговора вывели своих солдат на Сенатскую площадь, где стоит памятник Петру, построили их там в каре (квадратная колонна) и стали стоять, ожидая, что к ним присоединятся другие полки. Между тем весь простонародный Петербург поднялся на ноги. Необозримая толпа народа залила Сенатскую площадь и прилегающие улицы. В николаевских генералов бросали камнями и снежками, срывали с ких эполеты. Когда Николай со свитой осмелился показаться на площади, рабочие строившегося тогда Исаакиевского собора прогнали его поленьями; это сам Николай засвидетельствовал в своем дневнике. Началось то, к чему заговорщики были готовы менее всего: народная революция.

Между тем у каре, на Сенатской площади, не было даже и начальника. Рылеев показался на несколько минут, но потом ушел домой. Ему это было простительно: он был плохой военный (отставной мелкий офицер), вдобавок болен в эти дни. Но заговорщиками был назначен специальный «диктатор», гвардейский полковник князь Трубецкой, — этот совсем не осмелился показаться на площади и прятался у родственников. Сам Николай Палкин, правда, был растерян не менее, но среди его свиты нашлись опытные, боевые генералы, не потерявшие голову. На площадь привели артиллерию и конницу, которых у заговорщиков не было. Когда атаку конницы отбили (не декабристы, а те же рабочие своими поленьями), артиллерия открыла огонь картечью по каре и окружавшему народу. В несколько минут все было кончено.

Затем начались массовые аресты. Николай, после удачного подавления вооруженного восстания вновь ободрившийся, сам вел следствие и обнаружил большие жандармские способности. С первого же допроса он успел вытянуть массу имен и подробностей заговора от его участников, после неудачи растерявшихся еще более. Им ловко подавали надежду, что все кончится пустяками, что виновных, самое большее, отставят от службы или пошлют на житье в их деревни. А когда все выведали, учинили самую свирепую расправу: пятеро вождей заговора — Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, безуспешно старавшийся поднять восстание на юге, Бестужев-Рюмин и Каховский были повешены (еще и это была «милость» Николая: суд приговорил сначала их к четвертованию). Более сотни человек было сослано в Сибирь, многие на каторгу, остальные на поселение. Батенков 20 лет просидел в каземате Петропавловской крепости, что было конечно хуже всякой каторги. Тысячи солдат, участвовавших в движении, были сосланы на Кавказ, где почти все погибли, если не от пуль горцев, так от болезней.

Почему же декабристы потерпели такое поражение? В первую минуту они были гораздо сильнее Николая, у которого был сначала только один батальон пехоты. Конница и артиллерия слушались его очень неохотно: конница отступала при малейшем сопротивлении, артиллеристы долго не могли найти снарядов. Единственный популярный генерал, который у него был, Милорадович, герой «Отечественной» войны, был убит (Каховским) в самом начале, остальных солдаты так же ненавидели, как и самого Николая. Почему же декабристы всем этим не воспользовались? Ответ дали они сами: они боялись всенародного восстания, начинавшегося на их глазах. «В России республика невозможна, — говорил Рылееву декабрист Штейнгель, — и революция с этим намерением будет гибельна; в одной Москве (Штейнгель был очень близок к московской промышленной буржуазии) 90 тыс. одних дворовых, готовых взяться за нож, и первыми жертвами будут наши бабушки, тетушки и сестры». Декабристов победил на Сенатской площади не столько Николай, со своей картечью, сколько призрак пугачевщины. Ужас перед этим призраком сковал их руки в самую решительную минуту и навсегда погубил буржуазную революцию в России.

В самом деле, 14 декабря 1825 г. было первым и последним революционным выступлением буржуазии в России. Мечтать о конституции буржуазия не переставала все время, но надежды она возлагала исключительно на царское снисхождение. Она подавала царям (особенно Александру II) адреса (просьбы) насчет конституции не один раз, но когда она видела попытку революции со стороны социалистов, она в ужасе шарахалась от этих смутьянов и начинала уверять царя в своей преданности, предлагая свои услуги для борьбы с «крамолой». Для буржуазии символом веры стало то, что написал один из самых видных представителей буржуазной мысли в России, профессор Кавелин: «Всякие ограничения верховной власти в России, кроме идущих от нее самой (т. е. власти, а не России), были бы невозможны, и потому, как иллюзия и самообольщение, положительно вредны».

Почему же это так было? Просто ли потому, что буржуазия чем дальше к востоку Европы, тем подлее и трусливее, как написано в первом манифесте русской рабочей партии? Конечно и у этой подлости буржуазии сеть свое «материальное основание». Промышленному капитализму в период его образования нужен пролетариат, т. е. нужно обезземеление крестьянства, нужно «покровительство отечественной промышленности», т. е. высокие таможенные пошлины, всей тяжестью падающие на народную массу, наконец нужны внешние рынки, т. е. «потрясающая Стамбул и Тегеран десница». А для всего этого нужна сильная центральная власть, нужна монархия. А если припомнить еще, что у нас промышленный капитал никогда не правил единодержавно (как это было например в XIX в. в Англии и Соединенных штатах), а все время должен был делиться с торговым, — а тому была нужна не только монархия, а и прямо самодержавие, — то политическая трусость русской буржуазии становится более чем понятна.

Народническая революция

Отзвуки декабристского восстания при Николае; настроение интеллигенции; Третье отделение и жандармы. Дело петрашевцев. 60-е годы; интеллигенция откалывается от буржуазии; новый состав интеллигенции; «разночинцы» {стр. 121—122). Политическая программа мелкобуржуазной интеллигенции; «Великорусс». Польское восстание; Польша при Николае I; севастопольское поражение; поляки и Наполеон III; провокаторская политика Александра II. Рекрутский набор и восстание 1863 г.; международная обстановка; Россия и Пруссия; Муравьев, разгром восстания. Реакция в Польше; царская демагогия. Буржуазия окончательно отпадает от революции. Мелкобуржуазный социализм; его идеология; земская община — ее историческое значение и связывавшиеся с нею надежды. Герцен. Чернышевский. «Молодая Россия», программа социалистической революции. Каракозовщина и новый взрыв царской демагогии. Лавров; «Исторические письма», философия и история мелкобуржуазной интеллигенции; «народничество». Практика народинчества; пропаганда; чайковцы, долгушинцы. «Бунтарство», Бакунин и Парижская коммуна. «Хождение в народ»; слабая сторона «бунтарства», отсутствие экономических предпосылок для революции. Процессы и новое сближение интеллигенции с буржуазией. Причины поворота в настроении этой последней; недоконченность реформ; турецкая война. Перемена тактики «бунтарей», террор, Желябов; «Исполнительный комитет», программа народовольцев. Александр II и революция; травля коронованного зверя; Желябов как заговорщик, новая попытка царской демагогии; Лорис-Мелинов; 1 марта 1881 г.

Неудача декабристов разно подействовала на разные поколения современной этому событию русской интеллигенции. Старшее поколение или впало в совершенное холопство, как Сперанский, участием в суде над декабристами спешивший искупить свою «вину»: то, что его (без его ведома) заговорщики включили в состав членов «времениого правительства», — или предалось мрачному отчаянию, как друг Пушкина, Чаадаев, написавший свое знаменитое «Философическое письмо», где он доказывал, что у России нет будущего, что она откололась от Западной Европы и осуждена на невежество и одичание. За это письмо Николай велел объявить Чаадаева сумасшедшим. Иначе отнеслось к событию младшее поколение, те, кто были детьми или подростками в тот год, когда Николай начал свое царствование пятью виселицами. Первых их чувством была ненависть к этим висельным порядкам и к царю-вешателю.

По мере того как шло это царствование, ненависть должна была увеличиваться. Мы уже видели отчасти, в какое положение поставил Николай интеллигенцию (см. выше, стр. 93-94). И раньше был полицейский сыск, и раньше были всякие тайные приказы, канцелярии и экспедиции, но до Николая всего этого цари и их свита как бы слегка стыдились. Один Петр «работал» лично в застенке; но то была по-своему революционная эпоха, да Петр и за все брался лично: сам и корабли строил, и зубы рвал, «сам ружьем солдатским правил, сам и пушку заряжал», как поется в известной песне. Николай «сам» занимался только двумя вещами: муштровкой солдат (умел делать ружейные приемы, «как лучший ефрейтор», по отзыву одного почитателя) и полицейским сыском. Тайная экспедиция сделалась при нем «Третьим отделением собственной его величества канцелярии». Его начальник, шеф жандармов, т. е. главный начальник всех политических шпионов, был одним из первых лиц в государстве: на этот пост назначались самые близкие царю лица. Во всех больших городах были офицеры «корпуса жандармов», тщательно наблюдавшие за всей общественной жизнью. Чтобы возвысить этих шпионов в глазах общества, им дали военные чины и военный мундир. Это было хорошо в том отношении, что та «страсть к мундиру», о которой говорил Чацкий в «Горе от ума» и которая развилась под влиянием войны 1812 г., когда в каждом носившем мундир видели «защитника отечества», быстро погасла, и у молодежи 60-х например годов сменилась совсем противоположным чувством, так что люди очень почтенные терпели от молодежи только за то, что на них был военный мундир. Но какова была наглость самодержавия и приниженность так называемого образованного общества, если царские шпионы могли разгуливать среди этого общества совершенно явно, в особом, отличавшем их от всех мундире, и не рисковать, что их выгонят из собрания, побьют, наплюют и т. п.?

Предметом наблюдения «корпуса жандармов» была конечно все та же интеллигенция,: с купцами или с помещиками жандармам нечего было делать. До купцов впрочем они иногда добирались, но исключительно со стороны их кармана. В глазах же интеллигенции жандармский мундир как бы воплотил собою все николаевское царствование. Это хорошо выразилось в известном стихотворении Лермонтова: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ. И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». (Жандармский мундир только позже стал синим, сначала он был голубым, еще ярче.) А Лермонтов еще вовсе и не был революционером, и если попал на Кавказ (уезжая туда, он и написал это стихотворение), то просто за слишком «вольные» стихи, касавшиеся впрочем смерти Пушкина: при известпых нам нравах Николая это был сюжет щекотливый. Понятно, что люди, стоявшие левее Лермонтова, гораздо сильнее чувствовали на себе тяжесть николаевщины. И чем дальше, тем она была тяжелее.

С особой яркостью это сказалось на деле петрашевцев, разыгравшемся в последнее десятилетие николаевского царствования, в конце 40-х годов. Буташевич-Петрашевский был молодой литератор, очень образованный и живой, квартира которого сделалась чем-то вроде клуба, где собиралось все, что было поживее среди петербургской молодежи. На «пятницах» Петрашевского говорили о всевозможных общественных вопросах, между прочим об освобождении крестьян, о чем все время бесплодно толковали в Николаевских «секретных комитетах», и о судебной реформе (проекты которой как раз в это время вырабатывались и министрами Николая). Но больше всего гости Петрашевского увлекались модным тогда учением Фурье, французского утописта, т. е. мирного, не революционного социалиста, надеявшегося доказать миру пользу социализма путем убеждения и примера. Николаевские шпионы (конечно без мундиров) бывали на этих «пятницах», но при всем старании никакого бунта или приготовлений к бунту усмотреть не могли. Тем не менее в одну прекрасно ночь все посетители «пятниц» были арестованы и отданы под суд. Казалось бы, что тут-то уж с полным разумным основанием можно было ожидать какой-нибудь мягкой «меры взыскания»: увольнения «неблагонадежных» от службы или высылки из Петербурга, чтобы «зараза» не распрострянялась в столице, Николай велел приговорить их к смертной казни; их вывели на площадь, надели на них саваны, привязали к столбам и потом «помиловали», заменив смерть каторгой. Каторга за простые разговоры — это было слишком даже для привыкшего ко всему николаевского общества. После дела петрашевцев Николая возненавидело даже среди буржуазии все, не поглощенное исключительно жаждой наживы или стремлением приобрести милость начальства.

Со смертью Николая у всех как камень с души свалился. Буржуазия была совершенно удовлетворена скромными «великими реформами». Самые смелые в буржуазной среде решались лишь просить об «увенчании здания», т. е. о конституции, но не пришли в отчаяние, когда крепостническое государство на эту уступку не пошло. Иное было положение интеллигенции. Ей, после смерти Николая, немногим стало лучше. Цензура существовала; правда, старые русские образцы были заменены усовершенствованными французскими приемами, вместо простого красного карандаша цензора газеты и журналы гвоздили «предостережениями» и «приостановками», кое о чем стало можно писать, о чем при Николае и помянуть было нельзя, но, благодаря именно «реформам», на свет божий выплыло столько новых и интересных вопросов, что полууступок было мало и стеснение чувствовалось чуть ли не еще больше, чем прежде. Аресты шли за арестами; крупнейший публицист того времени, Чернышевский, сидел в тюрьме и скоро отправился на каторгу; самый популярный писатель тех дней, Герцен, не смел показаться в России и жил в Лондоне, ссылали за одно знакомство с ним; другой начинающий знаменитый публицист и критик, Писарев, писал свои статьи в Петропавловской крепости. Все это создавало озлобление и ожесточение, до которого далеко было и большинству декабристов. Свержение самодержавия было для всех самым насущным вопросом, а уступки, на которые пошло крепостническое государство, волнения, которыми ответило крестьянство на «освобождение», ободряли, давали надежду, что цель близка. Под каким бы знаменем ни выступала тогдашняя революционная интеллигенция, — демократическим, социалистическим, анархическим, — задача у ней в сущности была одна: повалить царизм.

Но это была по составу уже не та интеллигенция, какая выступала в 1825 г. Та была по профессии почти сплошь военная, по происхождению почти сплошь дворянская. В этой были и военные и дворяне, но и те и другие тонули в массе новых людей, которых в тогдашней литературе называли «разночинцами». Впервые этот новый слой дал себя почувствовать в деле Петрашевского, о котором мы выше упоминали. Здесь, по донесению николаевских шпионов, «с гвардейскими офицерами и с чиновниками министерства иностранных дел рядом находились не кончившие курс студенты, мелкие художники, купцы, мещане, даже лавочники, торгующие табаком». В другом месте шпионское донесение упоминает дворян, мещан, ремесленников, солдат, преимущественно же «учителей, студентов и учеников разных званий». Это потом повторялось и в процессах 60-х и 70-х годов. Если мы присмотримся к происхождению этой пестрой массы, мы чаще всего найдем детей духовенства, попов и дьяконов, чиновничества, особенно провинциального, низших офицеров, небогатых помещиков и т. п. Сельский поп, владеющий участком земли, уездный чиновник, у которого свой домик в уездном городе, помещик, владелец десятков гектаров, — все это собственники, буржуазия, но буржуазия мелкая. Правильно, научно выражаясь, «разночинец» есть мелкий буржуа или выходец из рядов мелкой буржуазии.

Революционное движение 60-х и 70-х годов есть таким образом движение мелкобуржуазной интеллигенции. Именно интеллигентность и делала его революционным. Мелкая буржуазия, по мере развития капитализма разоряющаяся, превращающаяся в пролетариат (реформа 19 февраля разорила между прочим как раз мелких помещиков, владельцев десятков душ, которым выкупная сумма не дала капитала на заведение нового хозяйства, и только их), обыкновенно недовольна, раздражена, брюзжит, ворчит, но ее раздражение не всегда направляется по надлежащему пути. Ее можно натравить и на еврея, выдав его за виновника бедствий мелкой буржуазии, — так делалось у нас на Украине и в Белоруссии; и на немца, — так с успехом делала капиталистическая буржуазия во Франции. Тогда она будет не революционной, а реакционной силой. Но когда мелкий буржуа достаточно образован, ему не так легко отвести глаза, и он хорошо видит по крайней мере своего ближайшего врага, от которого он, вот этот именно мелкий буржуа, страдает всего более. Для мелкобуржуазной интеллигенции в России времен «великих реформ» таким ближайшим врагом было крепостническое государство.

Во Франции конца XVIII в. такая же мелкая буржуазия потребовала прежде всего «политического» переворота. С провозглашением республики она стала раскалываться, и люди, мечтавшие итти дальше политической свободы и гражданского равенства, погибли от руки революционных мелких буржуа, расчистивших тем дорогу реакционной крупной буржуазии. У нас, в России, было иначе. Мелкобуржуазные демократы, пожелания которых не шли дальше учредительного собрания, были и у нас. Их идеи выразились в листке «Великорусс» выходившем (тайно, нелегально, разумеется) в Петербурге в 1861 г. Около «Великорусса» группировалась более зажиточная часть мелкобуржуазной интеллигенции, близкая к настоящей буржуазии. «Великорусс» грозился вооруженным восстанием, но в сущности с гораздо большим удовольствием обошелся бы более мирными средствами, подав например адрес царю о созыве народных представителей. На молодежь и более бедных «разночинцев» это имело мало влияния, и настоящая политическая мелкобуржуазная революция разразилась в начале 60-х годов не в самой России, а в Польше.

В Польше возбуждение гнетом самодержавия усиливалось всей силой национальной ненависти угнетенного народа к угнетавшему его иноземному правительству. Польша, как каторжник, прикованный цепью к другому каторжнику, поневоле разделяла все судьбы России, вплоть до империалистической войны 1914 г., когда она пострадала больше всех. Разгром декабристов коснулся и ее: у поляков были свои тайные общества, связанные с русскими. Но в Польше тогда была еще конституция, и Николай не мог расправляться в Варшаве так свободно, как в Петербурге. В Польше не удалось вырвать офицерскую революцию до корня, кое-что осталось, и в благоприятную минуту образовался новый заговор. Наместник Николая, цесаревич Константин, больше всего занятый дикой муштровкой солдат, этот заговор проглядел. В ноябре 1830 г. и он и русский гарнизон Варшавы оказались окруженными восставшей польской армией (мы помним, что Польша еще была особым государством, со своей армией). Константин должен был сдаться на капитуляцию. Поляки позволили ему и его войскам удалиться в Россию. В Варшаве было провозглашено низложение Романовых. Польша снова стала свободной страной. Николай конечно не помирился с этим и сейчас же двинул против поляков все военные силы, какие нашлись у него под рукой. Но небольшая польская армия, охваченная революционным энтузиазмом, под начальством офицеров, вышедших из школы Наполеона I, оказалась опасным противником. Первое наступление русских войск на Варшаву кончилось неудачей. Только с помощью пруссаков, снабжавших русскую армию порохом, провизией, перевязочными средствами, удалось Николаю справиться с польской революцией после восьмимесячной борьбы.

Завладев Варшавой (в августе 1831 г.), Николай уничтожил польскую конституцию; наместником с неограниченными полномочиями стал новый завоеватель Польши, фельдмаршал Паскевич. В Польше начали насаждать православие, самодержавие и народность (конечно русскую). Для этого раздавали конфискованные у поляков имения русским офицерам, насильно обращали в православие униатов, еще уцелевших в Польше от XVII в. (см. выше, стр. 61—62), насильно обучали в школах русскому языку и т. д. Всей тяжестью это обрушилось именно на мелкую буржуазию: крупные паны-землевладельцы или выехали за границу, пользуясь тем, что Польша была поделена между тремя государствами и у многих богатых помещиков были имения сразу и в России, и в Австрии, и в Пруссии, или сделались раболепными придворными Николая, заняв в Петербурге важные места на царской службе. Но мелкой «шляхте», мелким помещикам, небогатым горожанам некуда было деваться от Паскевича и его казаков и жандармов. В то же время экономически Польша быстро развивалась благодаря именно связи с Россией, представлявшей великолепный рынок для фабрик «царства Польского». И как ни старался Паскевич положить непереходимый рубеж между русской Польшей и окружавшими ее западноевропейскими странами, это было невозможно просто по географическим условиям: «царство» клином врезалось между Пруссией и Австрией, пограничные области которых были населены отчасти теми же поляками. При таких условиях сношения через границу были ежедневные, и польские «эмиссары» из-за границы постоянно проникали в пределы «царства». Замершее в России, революционное брожение в Польше не прекращалось ни на минуту.

Севастопольское поражение Николая, которому даже в России, как мы помним, многие втайне радовались, полякам должно было показаться зарею освобождения. В Польше знали, что победитель России, французский император Наполеон III, мечтал о восстановлении империи своего дяди, Наполеона I. Но в эту империю входило когда-то и «герцогство Варшавское». Оно было в не меньшем порабощении Наполеона I, чем позже «конституционная» Польша у Александра I. Но это уже все забылось, после Николая и Паскевича эпоха Наполеона казалась золотым веком. Если прибавить, что Наполеон III действительно обнаруживал интерес к полякам, заговаривал о них и во время переговоров о Парижском мире (см. стр. 81), и при личных свиданиях с Александром II, что в это самое время происходило сильное национальное движение в соседней Германии и в Италии, — где из нескольких мелких государств складывалось единое итальянское королевство, притом с помощью именно Наполеона III, — то надежды польского мелкого помещика — «шляхтича» и мелкобуржуазной польской массы с помощью Франции добиться свержения русского гнета будут совершенно понятны.

Александр II отнюдь не думал уступать полякам. Видя, как восстановил против себя Николай всех своим палочным управлением, своей грубостью, его сын, человек неглупый, сообразил, как некогда Александр I после Павла I, что надобно подольститься к обществу. Он старался быть ласковым и приветливым в обращении, всем старался сказать что-нибудь приятное, старался показать, что все в России идет от него. Так освобождение крестьян изображалось как дело исключительно царской милости, хотя сам же Александр отлично понимал, что крестьянам дают не то, что им нужно, что их обманывают, и, подготовляя всемилостивейший манифест, одновременно подготовлял все на случай усмирения неизбежного, по его собственному мнению, бунта обманутых крестьян. Так же точно вел он себя и по отношению к полякам. Режим Паскевича был смягчен, власть наместника несколько обуздана (Паскевич уже умер к этому времени, и наместником был другой генерал, Горчаков), в то же время Александр и мысли не допускал, что его власть в Польше или в России может быть ограничена. На почтительные просьбы русской буржуазии о конституции он отвечал довольно вежливым отказом, иногда однако ссылая слишком назойливых просителей. Но когда польская мелкая буржуазия начала революционные манифестации, его ответ был короток: первая же манифестация была расстреляна. Это случилось почти одновременно с изданием манифеста 19 февраля 1861 г, и, как обухом по лбу, ударило тех наивных людей, которые верили в доброту Александра II. В их числе был и Герцен, искренне веривший до тех пор, что Александр может стать настоящим, а не в кавычках, освободителем России, и обращавшийся к нему с соответствующими письмами. Можно себе представить, что сказал бы Герцен, если бы знал секретный приказ «доброго» царя бомбардировать Варшаву в случае повторения «беспорядков». Усмирять восстание при помощи сплошной бомбардировки городов, не разбирая правого и виноватого, этот прием изобретен вовсе не московским генерал-губернатором Дубасовым, в 1905 г. бомбардировавшим Пресню, а самим «царем-освободителем»; только последний не имел случая осуществить угрозу.

При нежелании царя ослаблять самодержавие в Польше и ослабленной в то же время власти его агента, наместника, получалось что-то вроде сплошной провокации: польское общество волновалось все более и более и то там, то сям натыкалось на русские штыки и нагайки. Александр конечно и самому себе не признавался, что он провоцирует поляков фальшивыми уступками. Ему польское движение казалось делом исключительно злонамеренных агитаторов. Чтобы выловить этих последних, он придумал вместе со своим братом Константином Николаевичем, которого он назначил наместником на место Горчакова, меру уже совсем провокационную. Тогда не было еще всеобщей воинской повинности, а время от времени производились рекрутские наборы. Так вот на 1 января 1863 г. в Польше был объявлен рекрутский набор, причем заранее было решено «забрить лоб» всем молодым людям, выделявшимся своим революционным настроением. К счастью этих молодых людей планы «доброго» царя разгласились прежде времени. Революционная молодежь, поставленная перед выбором — или быть замурованной в русские казармы, или взяться за оружие в качестве польских солдат, выбрала последнее. Намеченные к рекрутчине молодые люди бежали в леса и образовали там вооруженные отряды. Так началась вторая польская революция.

На первый взгляд она была еще безнадежнее первой. Теперь у поляков не было своей регулярной армии, — вся страна была занята русскими войсками. Польские отряды, разрозненные, плохо вооруженные, могли вести только партизанскую борьбу. Но, во-первых, сами русские войска оказывались не так уже безусловно надежными: целый ряд офицеров, возмущенных двуличной политикой Александра, выказывал сочувствие полякам, некоторых из них расстреляли для поддержания дисциплины, зато другие, особенно из поляков по происхождению, бежали в отряды восставших и стали их командирами. А затем поведение Наполеона III, который формально был в это время в союзе с Александром, становилось все подозрительнее. Он продолжал хлопотать за поляков и подбивал к тому же своих прежних союзников — Англию и Австрию. Царское правительство начинало трусить, ему уже мерещилось воскресение той коалиции, которая заставила его положить оружие под Севастополем, и оно готовилось пойти на уступки. Никогда еще русская буржуазия не была так близка к вожделенной конституции, как в эту минуту. Министру Валуеву было приказано разработать план привлечения к работам государственного совета гласных только что введенных тогда земских собраний.

Страх оказался преждевременным. В русской армии «революционная зараза» (на которую сильно рассчитывали и поляки) не пошла дальше некоторой части офицерства. Солдаты смотрели на поляков, как на всякого другого неприятеля, и добросовестно принялись истреблять «хищников», как называли они польские партизанские отряды. Англия и Австрия очень плохо поддавались увещаниям Наполеона III и дальше «дипломатического», т. е. бумажного и словесного, вмешательства не шли. Напротив, Пруссия, попрежнему заинтересованная в том, чтобы Польша не воскресла, стала на сторону Александра еще решительнее, чем это было в 1831 г. Она предложила теперь России уже не косвенную помощь припасами и т. п., как тогда, а совершенно прямую и непосредственную, — предложила свою армию для усмирения польской революции. Это прежде всего так напугало Австрию, что та совсем отказалась от содействия Наполеону III. Александра же это так ободрило, что он бросил всякую мысль об уступках. «Мятеж» решено было подавить самыми свирепыми мерами. После не менее фальшивой, чем все предыдущие милости, амнистии к восставшим стали беспощадно применять смертную казнь. В Вильну был послан один из реакцконнейших помощников Николая I — Муравьев, еще до этого прозванный «вешателем». Он вполне оправдал это, данное ему в кредит, прозвище, но и в Варшаве, где командовал генерал не со столь громкой репутацией вешали не меньше. Польша и соседние с нею бывшие польские губернии были наводнены русскими войсками, и скоро на каждото «мятежника», вооруженного охотничьим ружьем, приходилось три русских солдата с отличными винтовками. Если при этом с восстанием возились все же больше года, — в этом виновата была «ненадежность» русского командного состава, но теперь уже совсем по иным мотивам: многим было соблазнительно сделать себе карьеру в этой легкой войне, и они намеренно не «добивали» польских партизанов, оставляя сотню-другую на развод; те являлись кадром для нового отряда, и игра начиналась сызнова.

Вторая польская революция была в конце концов раздавлена, и в Польше началась дикая реакция. Управление Паскевича казалось полякам раем сравнительно с тем, что наступило теперь. Прежде польских детей насильно учили русскому языку, теперь польским детям в школе запрещали говорить между собою по-польски. Польской школы быть не могло, была только русская школа, а в русском казенном здании нельзя было говорить на крамольном польском языке. Тысячи чиновников-взяточников, прогнанных из России, появились теперь в Польше и занялись «обрусением». Поляки, и раньше ненавидевшие русских, теперь стали их еще и презирать, им начинало казаться, что все русские — продажные твари, готовые на все ради денег. Но обуржуазившееся правительство Александра II все-таки и поумнело сравнительно с николаевскими временами. Николай полагался исключительно на нагайку и штык, его сын повел более тонкую политику. Он попытался расколоть польскую народную массу, подкупив «милостями» крестьянство. В «царстве» крестьяне были свободны еще со времени Наполеона I, но земли они тогда не получили; теперь им была дана земля, отобранная у помещиков, причем расходы по «выкупу» взяло на себя государство. В западных губерниях, затронутых революцией, где крестьяне были освобождены в 1861 г., но по общерусскому способу, т. е. с большим их ограблением, «уставные грамоты» были пересмотрены и сильно изменены в пользу крестьян. Надежды Александра сделать таким путем польского холопа благонадежным холопом русского царя успехом не увенчались, переход значительной части земли в руки крестьян только дал лишний толчок экономическому развитию Польши, и она все же осталась самой революционной окраиной империи царей. Но вся попытка показала, что Александр с легкой руки 19 февраля все более и более входил во вкус демагогии, и в самой России эта царская демагогия имела больше успеха.

В самой России широкая публика не была конечно посвящена в переговоры царской дипломатии с Францией, Австрией, Пруссией и т. д. Эта публика читала в газетах грозные, как ей казалось, ноты Наполеона III, английского министра Росселя и других, видела военные приготовления, от себя присочиняла тысячу небывальщин; как всех обывателей, ее легко можно было у6едить, что на Россию готовится новое нашествие «двунадесяти языков», как в 1812 г., и когда нашествие не состоялось, а польское восстание было раздавлено, ее легко было уверить, что всему этому причиной мудрость и твердость царя Александра и его министров. Борьбу с несчастными польскими партизанами изображали как войну с какой-нибудь великой державой. В газетах ежедневно печатались военные сводки, где важно сообщалось о сражениях, в которых с русской стороны был убит один казак и т. п. У мелкой буржуазии очень сильно развит оборонческий патриотизм, и это понятно: мелкий собственник сильно страдает от неприятельского нашествия, война гонит его из его маленького угла, неприятель сожжет дом, зарежет корову, разорит одним словом. В мелкобуржуазных странах оборончество всегда процветает, пример — Франция; и на эту удочку мелкого буржуа всего легче поймать. Царские публицисты (теперь и самодержавию публицисты понадобились) отлично умели играть на этой струнке русского мелкого буржуа. Особенно отличился Катков, редактор и издатель «Московских ведомостей», тогда только что начинавший свою карьеру первого черносотенного публициста в России. В 1863 г. он умел еще сочетать патриотизм и либерализм, что особенно привлекало тогдашнего читателя, еще мечтавшего втайне о конституции и гордившегося «великими реформами» и в то же время хорохорившегося, что мы не дадим себя полякам в обиду: понадобится, всю Европу шапками закидаем! И вот Герцен потерял три четверти своей популярности из-за того, что заступался за поляков, а Катков эту популярность приобрел. Тот, кто увлекался только политическим движением, — публика «Великорусса», — в патриотическом угаре забыл на время все и даже о конституции вспомнил лишь позже. А на революционных позициях осталась лишь та часть мелкой буржуазии, которая уже тогда усвоила себе идеал социализма.

Мелкобуржуазный социализм родится на той почве угнетения и разорения мелкого собственника крупным калиталом, о которой упоминалось выше и которая лежит в основе всей мелкобуржуазной революционности. Мелкий буржуа ненавидит капитал и капиталиста иногда не меньше, чем рабочий, но ненавидит по-иному. Рабочий стремится создать общественный строй, который соответствовал бы крупному производству, созданному капитализмом. Работают все сообща, и собственность должна быть общая; но о возвращении к мелкому производству, к тем временам, когда каждый работал в одиночку, рабочий не мечтает. Мелкий буржуа мечтает именно об этом — о тех блаженных временах, когда у каждого был свой домок, своя корова, свои курочки и уточки; для него выгодно уничтожить капитализм, а под капитализмом он смутно понимает именно крупное производство. То, на чем рабочий надеется основать социализм, для мелкого буржуа — пугало; эту беду — крупное капиталистическое производство — он надеется как-нибудь избыть; мелкобуржуазная социалистическая литература в России наполнена смешными спорами о том, будет у нас капитализм или нет. И всякий добрый мелкобуржуазный социалист должен был верить, что у нас капитализма быть не может. Фабрика — очаг пролетарского социализма — казалась ему ужасным местом, губящим здоровье и жизнь населения. А идеалом его была в России сельская община.

Сельская община существовала всюду в Европе в средние века, т. е. лет 500—600 назад, и является остатком первобытного бродячего, лесного земледелия. Пашню «выдирали» из-под леса сообща; естественно, что вся «деревня» и владела очищенной землей сообща. Так как удобрения, плодопеременной системы и т. п. не существовало, все обрабатывали землю одинаково, сеяли одно и то же, жали в одно и то же время, то первобытную деревню легко было разделить на равные жеребьи. Потом переходили на новую «деревню», там повторялось то же самое. С установлением феодального строи (см. стр. 28 и след.) помещик выжимал прибавочный продукт сразу из всей деревни; это ему было удобно, и он продолжал поддерживать общинные порядки уже искусственно и после того, как бродячее земледелие сменилось мало-помалу оседлым. Впоследствии помещикам казалось, что это они и выдумали общинное земледелие, и эта точка зрения проникла в науку. В 60-х годах профессора из помещиков доказывали, что сельская община в России возникла в XVI—XVII вв. под давлением начальства. Это конечно вздор; община у нас, как и в Западной Европе (Англия, Германия, Швейцария; в последней остатки ее дожили тоже до наших дней), — остаток глубокой старины. Но с социализмом или коммунизмом она не имеет ничего общего, — это видно с первого взгляда. Коммунизм организует производство. В сельской общине такого общего производства нет и никогда не было. Всякий крестьянин работает на своей полоске самостоятельно, то, что он соберет, принадлежит ему, а не идет в общий котел. Даже равенство наделов не обязательно, в руках у одной крестьянской семьи могло скопиться несколько полосок. Но эти полоски не принадлежали ей навсегда: землю могли переделить, и ее полоски могли достаться другим, а она получить новые.

Вот это отсутствие личной и частной прочной собственности на землю, эти переделы земли в глазах мелкобуржуазной интеллигенции и были ручательством, что из общины может развиться социализм. В своем понимании социализма интеллигенция шла не от производства, а от распределения собственности. Но распределение собственности есть вторичный признак, это распределение зависит от организации производства. Мы сейчас видели, что и общинное земледелие возникло на основе лесного, подсечного земледелия (остатки древнейшей, дофеодальной общины и найдены были у нас там, где это земледелие удержалось до наших дней, в Архангельской губ. и в Сибири), т. е. на основе определенного производства. Социалисты 60-х и 70-х годов конечно не мечтали о воскрешении подсечного земледелия, это было бы слишком странно. Просто они не понимали, что между общиной и первобытными формами земледелия может быть какая-нибудь связь.

На существование общинного земледелия в России, как на факт очень важный, отличающий Россию от других европейских стран, обратили внимание впервые в 40-х годах под влиянием отчасти западноевропейских исследователей: мелкобуржуазный социализм и в Западной Европе хватался за сохранившиеся еще там кое-где остатки общины, видя в них залог какого-то великого будущего. Одна европейская страна хвасталась этими остатками перед другими. В германских странах их было больше, чем во Франции, родине социализма, и вот немцы с гордостью смотрели на французов: те, мол, только болтать умеют о социализме, а у вас-то он уже есть. Но когда один немецкий путешественник, Гакстгаузен, заехал в Россию, он увидал, что здесь не только остатки общины сохранились, но она попросту господствует во всей Великороссии. Он обратил на это внимание своих московских знакомых. Те пришли в восторг: вот она где, обетованная земля социализма-то! России и суждено обновить мир. Одних это преисполнило необыкновенной национальной гордостью, они стали смотреть на Россию и на славянские страны вообще (там везде остатков общины было больше, потому что они пережили период бродячего земледелия сравнительно менее давно) как на каких-то избранников, от которых пойдет спасение «сгнившего» Запада (к числу «язв» последнего они причисляли и «пролетариатство»). Причем в этом свете Россия показалась им великолепной со всех сторон, и русская простонародная одежда, и то, что русский крестьянин не бреет бороды, и т. д. Словом, все, кроме самодержавия Николая, а иные мирились даже с ним. И во всяком случае все мирились с царской властью вообще. Это направление в русской литературе получило название славянофильства («славянолюбства»). Эти были уверены, что России и революции никакой не нужно, — она и так хороша. Но для других, более революционно настроенных, община служила доказательством, что в России социалистическая революция более возможна и более близка, чем где бы то ни было. К этому направлению принадлежал прежде всего Герцен.

Герцен, как на Западе Маркс и Энгельс, а у нас позже Плеханов, служит доказательством, что вовсе не нужно по происхождению принадлежать к тому или другому общественному классу, чтобы стать выразителем стремлений и надежд этого класса. И Маркс и Энгельс родились в буржуазных семьях, что не помешало им стать основателями пролетарского социализма. Плеханов был сын помещика, что не помешало ему стать родоначальником рабочего социализма в России. Для распространения какой-нибудь идеи важно, в какой среде она распространяется, кто является ее последователем, а не то, в чьей голове она зародилась. И Маркс, и Энгельс, и Плеханов не были рабочими, но влияние-то имели только на рабочих, буржуазия их учения не приняла. Герцен был сын богатого помещика и сам богатый человек; это сказывалось на многих его взглядах, объясняет многие его ошибки. Во время крестьянской реформы например он, как упоминалось, наивно верил в добросовестность Александра II и его сотрудников, верил, что те действительно хотят освободить крестьян не в кавычках. Он писал Александру и его жене письма по этому поводу и воображал, что эти письма имеют какое-то действие. Но он был живой и чуткий человек. В 1848 г. он был в Париже; картина борьбы французского пролетариата с капиталом, особенно расстрел парижских рабочих в июне этого года, произвели на него неизгладимое впечатление. «За такие минуты ненавидят десять лет, мстят всю жизнь, — писал Герцен об июньских расстрелах. — Горе тем, кто прощает такие минуты». Эти минуты и сделали его социалистом. Но социализм пролетариата, революционный коммунизм был слишком далек и чужд для этого богатого барина. Мелкобуржуазный социализм был все-таки ближе и понятнее. Герцен и сделался провозвестником мелкобуржуазного социализма в России.

«Жизнь русского народа до сих пор ограничивалась общиной; только в отношении к общине и ее членам признает он за собой права и обязанности, — писал Герцен французскому историку Мишле в 1851 г. — Вне общины все ему (русскому народу) кажется основанным на насилии... Общинная организация, хотя и сильно потрясенная, устояла против вмешательства власти; она благополучно дожила до развития социализма в Европе. Это обстоятельство бесконечно важно для России... Из всего этого вы видите, какое счастье для России, что сельская община не погибла, что личная собственность не раздробила собственности общинной; какое это счастье для русского народа, что он остался вне всяких политических движений, вне европейской цивилизации, которая, без сомнения, подкопала бы общину и которая ныне сама дошла в социализме до самоотрицания. Мы, русские, прошедшие через западную цивилизацию (т. е. русская интеллигенция, хочет сказать Герцен), мы не больше, как средство, как закваска, как посредники между русским народом и революционной Европой. Человек будущего в России — мужик, точно так же как во Франции — работник».

Эта мысль, впервые высказанная Герценом, что русская община не есть гарантия от революции в России, как думали славянофилы, а, наоборот, доказательство того, что именно в России должна начаться социалистическая революция, прочно вошла в сознание русской интеллигенции 60-х и 70-х годов. Знаменитый публицист следующего за Герценом поколения, Чернышевский, сам принадлежавший уже к мелкобуржуазной интеллигенции (он был сын священника в г. Саратове), пытался доказать ее научными и философскими доводами. «Начало развития и конец, — говорил он, — всегда бывают похожи друг на друга: человеческое общество началось коммунизмом и должно к коммунизму притти. В России это начало, по медленности ее развития, застряло до XIX в., но это вовсе не значит, что нам не суждено увидеть конца. Наоборот, мы его увидим скорее: «история, как бабушка, очень любит младших внучат». Это ничего, что мы не пережили промежуточного периода между первобытной общиной и социалистической коммуной, что у нас не было капитализма, как в Западной Европе. Страны, которые позднее других начинают свое экономическое развитие, пробегают зато весь путь развития гораздо быстрее, прыгая, так сказать, через целые периоды. Так и Россия может перепрыгнуть капиталистический период и попасть сразу в социалистический».

Чернышевский представлял себе эту социалистическую революцию в России довольно еще отдаленной. На практике, а не в теории, он тяготел более к политической демократии, — низвержение крепостнического государства, господства помещиков и самодержавия царя было для него ближайшей задачей. Для этого он надеялся использовать крестьянское движение, которое после Крымской войны (стр. 82) не утихало ни на один год, а после 19 февраля вспыхнуло ярким пламенем. Чернышевский составил для крестьян прокламацию (одну из первых в России, если не считать пугачевских манифестов), которую ему не удалось распространить. Несмотря на это, за эту прокламацию Чернышевского сослали на каторгу. При этом, так как на суде доказательств, что прокламацию написал именно Чернышевский, было мало, прибегли к подлогам и лжесвидетелям. Александр II обо всем этом прекрасно знал и тем не менее приговор утвердил. В этой прокламации Чернышевский призывал крестьянство готовиться к вооруженному восстанию против помещиков и царя и организоваться для этой цели, выжидая благоприятной минуты.

Но среди его последователей нашлись люди, которые не могли и не хотели ждать; они выпустили воззвание, еще более революционное, чем «Барским крестьянам» Чернышевского, и шедшее притом в своих лозунгах гораздо дальше.

Это были авторы прокламации «К молодой России», вышедшие из рядов тогдашнего студенчества. Тогдашнее студенчество было не такого состава, как позднейшее, перед революцией 1917 г. Буржуазных сынков в нем было мало, ибо купцы еще не видели потребности отдавать детей в университет, а дворянские дети еще предпочитали военную службу. Главную массу студенчества составляли дети второстепенного чиновничества, а самой дельной и работоспособной частью были семинаристы, дети сельских попов, дьяконов, прошедшие духовную школу, семинарию, но, вместо того чтобы самим стать попами и дьяконами, повернувшие в университет. Это была молодёжь почти нищая, — многие семинаристы приходили в Москву держать экзамены пешком за сотни километров, — энергичная, трудолюбивая и сильно озлобленная. Боясь результатов собственных «реформ», боясь того, что они чересчур демократизируют общество, смешают все сословия, правительство Александра II искусственно старалось закрепить университет за привилегированными классами, не ниже среднего чиновничества; для этого оно повысило плату за учение и уменьшило число стипендий, которые прежде именно беднякам и давали возможность учиться. На этой почве начались в Москве, а особенно в Петербурге, студенческие беспорядки, кончившиеся арестами и ссылками. Это довершило образоввание в студенческой среде революционного настроения.

Из студенческого кружка и вышла прокламация «Молодая Россия». Ее основной чертой, которая больше всего напугала современников, даже таких, как Герцен, было требование «немедленной революции, революции кровавой и неумолимой, революции, котория должна изменить радикально все, все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка». Прокламация заканчивалась восклицанием: «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» Герцен утешал своих читателей, что, усыхав эти слова, русский народ и не подумает «схватиться за топор». Что через 60 лет народ схватится при этом лозунге за винтовку и пулемет и произведет со сторонниками «нынешнего порядка», т. е. буржуазного строя, именно ту расправу, которой грозилась «Молодая Россия», этого Герцен не предвидел. Прокламация любопытна еще тем, что она предугадала и многие отдельные меры, осуществленные победоносной революцией наших дней. Так «Молодая Россия» требует дарового обучения в школах всех ступеней, полного и безусловного равноправия женщин, социализации земли, уничтожения частной торговли, «этого узаконенного воровства», и заведения общественных лавок. Но «Молодая Россия» не говорит о национализации промышленности — и в ней нет и намека на плановое хозяйство: ее писали мелкие буржуа, ненавидевшие капитализм, но не имевшие понятия о пролетарском социализме, — марксистской литературы и даже «Коммунистического манифеста» они не знали.

Из студенческого кружка вышло не только первое социально-революционное воззвание, — из такого же кружка вышел и первый социально-революционный подвиг, первое дело русской революции в 60-х годах. После 14 декабря интеллигенция в России ни разу не бунтовала практически, весь ее бунт был на словах и на бумаге. Бунтовал крестьянин, на этом крестьянском бунте основывались надежды интеллигенции, но как она экономически жила трудом крестьянских рук, так и политически она рассчитывала в борьбе с самодержавием на мужицкий топор. Революционное студенчество 60-х годов первое порвало с этой барской привычкой. Кружок, образовавшийся в Москве около Каракозова, сначала тоже ограничивался непосредственно «социалистическими» мечтаниями о заведении общественных фабрик, мастерских и т. п. Но его вождь хотел какого-нибудь подлинного революционного дела. Как и Пестель, он понимал, что низвержение самодержавия неотделимо от гибели самодержца. Только у Пестеля гибель Александра I и всех Романовых составляла часть обширного революционного плана, который он надеялся выполнить с 40 тыс, солдат, Каракозову же пришлось этой частью и ограничиться, так как у него, кроме пары собственных рук, никаких сил в распоряжении не было. 4 апреля 1866 г. он стрелял в Александра в Петербурге, в Летнем саду, но неудачно: царь остался цел и невредим. Каракозов был, как говорили тогда, подвергнут пытке, осужден и казнен.

Неудача покушения Каракозова дала роскошную пищу для царской демагогии. Каракозов был дворянин, а человек, хваставишйся, что он остановил руку «цареубийцы», и во всяком случае помогавший арестовать Каракозова, был крестьянин. Сейчас же всюду затрубили, что господа в отместку за освобождение крестьян хотели убить царя, а освобожденный царем крестьянин его спас. Отовсюду посыпались приветственные адреса, на все лады восторгавшиеся «чудесным спасением». А под шум «народного негодования» начался неистовый белый террор. Людей стали арестовывать и ссылать такими массами, как не бывало со времени заговора декабристов. Свирепый «вешатель» Муравьев сделан был петербургским диктатором. То, что осталось еще от мелкобуржуазного политического движения, было теперь добито, немногие журналы, еще не порвавшие с преданиями Чернышевского, были запрещены; в ссылку отправились люди, не имевшие ничего общего не только с революционным социализмом, но и с «Великоруссом», люди просто порядочные, не кричавшие «ура», когда расстреливали и вешали поляков, и не восторгавшиеся холопски каждой «реформой», милостиво подаренной своему народу Александром II. В числе этих людей был профессор военной академии полковник Лавров, тогда мирно занимавшийся философией и математикой. Ссылка его встряхнула, заставила задуматься над общественными вопросами и сделала мало-помалу из мирного математика самого влиятельного русского публициста после Чернышевского, крупнейшего представителя русского мелкобуржуазного социализма, который Лавров, можно сказать, создал как целую стройную систему. Правда, так как Лаврову очень скоро пришлось перейти на положение Герцена, бежать за границу, его произведения в полном виде стали доступны широкому кругу читателей только после его смерти (в 1900 г.). Но, во-первых, кружки передовой молодежи умели доставать и нелегальную заграничную литературу. А, во-вторых, основные мысли Лаврова, насколько их можно было излагать «цензурно», сумел распространить последователь Лаврова, очень талантливый критик и публицист Михайловский.

Первое свое произведение однако Лавров успел издать еще в России. Это были «Исторические письма», статьи, казавшиеся сухими, научными и теоретическими; так как при этом под ними не было подписи Лаврова, цензура их пропустила. Между тем молодежь читала их с жадностью, для нее они сделались своего рода евангелием. Чему же она научилась из этих писем?

Всего легче это понять, сравнив «лавризм» с марксизмом. Для марксистов в основе всей истории лежит то, что всю историю делают народные массы, трудящиеся массы, рабочие, крестьяне. Делают они историю своим физическим, производительным трудом. Производительный труд и есть тот фундамент, на котором строится все остальное — государство, литература, наука, искусство и т. д. От того, как организовано производство, из чего и как сделан фундамент, зависит вся постройка: у феодального общества, в основе которого лежит мелкое производство, — одна форма государства, одна наука, одно искусство, у промышленно-капиталистического общества — все это другое. Для Лаврова в основе лежит то, что думают не массы, а «критически мыслящие личности», т. е. интеллигенция. История для него сама по себе никакого смысла не имеет. Смысл в нее вносит тот, кто ее изучает, — сам историк. От того, какие цели он себе ставит, каков его идеал, зависит и его понимание истории. «Если мыслитель верит в настоящее или будущее реальное осуществление своего нравственного идеала, то вся история для него группируется около событий, подготовлявших это осуществление», — говорит Лавров.

Само собой разумеется, что если этот «мыслитель» — живой человек, а не сухая деревяшка, он не может ограничиться одним размышлением над историей, он постарается внести в нее свой идеал, т. е. повлиять на ход истории. Вот как представляет себе Лавров это влияние: «Идеал зарождается в мозгу личности, потом переходит из этого мозга в мозги других личностей, разрастается качественно в увеличении умственного и нравственного достоинства этих личностей, количественно в увеличении их числа, и становится общественной силой, когда эти личности сознают свое единомыслие и решатся на единодушное действие». Итак, ничтожное меньшинство делает историю. А массы, а большинство? «Большинство было обречено на однобразную, утомительную и непрерывную мирную работу для чужой пользы, не имея досуга для работы мысли, и потому оставалось неспособным для употребления своих громадных сил для завоевания себе права на развитие, на истинно-человеческую жизнь».

Не массы делают историю — они лишь удобрение для истории. На этом тучном удобрении вырастает урожай «критически мыслящих личностей». Но это удобрение живое, и «критически мыслящая личность» не может этого не сознавать. «Член небольшой группы меньшинства» должен себе сказать: «Каждое удобство жизни, которым я пользуюсь, каждая мысль, которую я имел досуг приобрести или выработать, куплена кровью, страданиями или трудом миллионов. Прошедшее я исправить не могу, и как ни дорого оплачено мое развитие, я от него отказаться не могу». «Зло надо исправить, насколько можно, а это можно сделать лишь в жизни. Зло надо изжить. Я не сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если не употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и в будущем. Если я развитой человек, то я обязан это сделать».

Такое понимание истории получило в нашей литературе название «народничества». На самом деле народу тут отводилось последнее место: он страдает, он трудится, а думают за него и спасают его «критически мыслящие личности». Это понимание истории именно буржуазное, и от того буржуазного понимания истории, о котором мы говорили во введении к этой книжке (см. стр. 9), оно отличается лишь тем, что крупная предпринимательская буржуазия нагло пользуется трудом и страданиями масс, находя их совершенно «естественными», а «критически мыслящих личностей» величает «смутьянами» и «злонамеренными агитаторами», тогда как Лавров и народным массам и этим личностям сочувствует. Это показывает, что народничество есть учение, возникшее не среди класса предпринимателей, а среди класса, который чувствует на себе гнет предпринимателей, но от предпринимательского образа мыслей отказаться не может. Народничество есть общественное мировоззрение мелкобуржуазной интеллигенции, — мировоззрение «грамотея десятника», не позабывшего мужицкой избы, где он вырос, сознающего свою вину и свой долг перед народом, но все-таки командующего этим народом и смотрящего на народ сверху вниз.

Народническое мировоззрение окрашивает все революционное движение 70—80-х и половины 90-х годов, а в 90-х оно становится основой программы одной из двух больших революционных партий — партии социалистов-революционеров. Понадобился октябрь 1917 г., чтобы все поняли, что социалисты-революционеры — тоже буржуазная партия, несмотря на всю свою былую революционность. Но «Исторические письма» Лаврова сказали об этом давным-давно. Вот отчего «народничество» так мало увлекало народ, рабочих и крестьян. А когда оно проникло наконец в деревню, то лучше всех понял его там кулак — сельский мелкий буржуа. Все это теперь ясно всем. Но когда вышли «Исторические письма», этого не понимал никто. Марксизма тогда в России не было и в помине. Социалистами люди делались не потому, что им была ясна историческая неизбежность социализма, а потому, что им было стыдно эксплоатировать чужой труд, делались под влиянием личного нравственного убеждения. Таким людям теория «критически мыслящих личностей» отлично объясняла все дело.

Но если теории Лаврова легли в основу народнической программы на долгие годы, то тактика народнической революции была выработана не Лавровым. Последний, несмотря на то, что царское правительство нашло его достойным ссылки, запрещало его сочинения и т. д., был в жизни самым мирным и скромным кабинетным ученым. Революционная деятельность рисовалась ему в виде исключительно пропаганды. Критически мыслящие личности, плодящие путем поучения и примера другие критически мылящие личности, во все большем и большем числе, во все более широких кругах народной массы, — вот как понимал Лавров деятельность революционера. Под влиянием его книг и возникают понемногу в Петербурге и провинции кружки пропаганды: кружок Чайковского (во время гражданской войны главы архангельского «правительства»), кружок Долгушина и др. Про первый из них его настоящий вождь, знаменитый впоследствии анархист, кн. Кропоткин, говорит, что «вначале этот кружок не имел в себе ничего революционного». Долгушинцы призывали «доказать, что мы искренни, что наша вера горяча и наш пример изменит лицо земли». Все это перед лицом той грубой действительности, какую представляла собою воцарившаяся после 1866 г. реакция, походило больше на проповедь первых христиан перед лицом Римской империи, нежели на революционное народное движение. Революционной молодежи нужно было не это, и если ее учителями в том, как надо понимать жизнь, были Лавров и Михайловский, то учителями того, что нужно делать, как действовать, были другие люди, прежде всего был Бакунин.

Бакунин, в молодости артиллерийский офицер, ставший эмигрантом еще задолго до смерти Николая I (раньше Герцена), за границей бывший одним из вождей германской революции 1848 г., попавший затем в австрийскую тюрьму, выданный Австрией России, где Николай посадил его в Шлиссельбург, а Александр II сослал в Сибирь, откуда Бакунину удалось бежать в 1861 г., некоторое время разделял надежды многих тогдашних интеллигентов, что в России свобода может притти «сверху». Расправа Александра II с поляками в 1863 г. вылечила его от этих иллюзий. А участие в западноевропейском рабочем движении — преимущественно итальянском и швейцарском — окончательно вернуло его на путь революции, где он был уже в 1848 г. По натуре он был впрочем революционером всегда, какие бы иллюзии им ни владели. Бакунин был народник в более прямом смысле, чем Лавров: для него народ, народная масса были прямым источником революции. Народу не нужно никаких критически мыслящих личностей. «Учить народ? — спрашивал Бакунин, — это было бы очень глупо. Народ и сам лучше нас знает, что ему надо. Напротив, мы должны у него научиться и понять тайны его жизни и силы, — тайны немудреные, правда, но недостижимые для всех, живущих в так называемом образованном обществе».

Итак пропаганда не нужна. «Не учить мы должны народ, а бунтовать. Но народ бунтовал всегда. Бунтовал плохо, врозь, бесплодно. Надо сделать так, чтобы бунты его удавались. Надо внести в беспорядочное бунтарство план, систему, организацию». Тут критически мыслящие личности, только что выгнанные в дверь, возвращаются в окно. Кто же это будет организовывать революцию? Разумеется интеллигенты, «преданные, энергичные интеллигентные личности, в особенности искренние, не честолюбивые и не тщеславные друзья народа, способные служить посредниками между революционной идеей и народными инстинктами». Эти личности, правда, должны составлять «не армию революции, — армией должен быть всегда народ, — а нечто вроде революционного главного штаба». Но ведь штаб управляет армией. Специалисты революции, профессиональные революционеры и должны были дать «командный состав» революционного народа. Откуда возьмутся эти специалисты? В Западной Европе они существовали уже целыми поколениями, главным образом в итальянских, отчасти и французских тайных обшествах. В России Бакунин больше всего рассчитывал на «грамотный мир беспардонных юношей», т. е., попросту говоря, на студенчество. И в этом он оказался совершенно прав.

Студенчество продолжало волноваться и после 1866 г.; материальные условия его существования нисколько не изменились. Что ни год, то происходили «университетские беспорядки» — из-за устройства общественной кухмистерской, библиотеки, кассы взаимопомощи и т. п. Но революционные центры, подобные каракозовскому кружку, образовывались среди всеобщей запутанности и разброда с большим трудом. Наиболее энергичная часть молодежи уезжала за границу, где дышалось легче, иные и поневоле, например женщины, которых не пускали в русские университеты. Здесь, в Швейцарии, в Цюрихе, Берне, потом Женеве, они не только находили свободно лавристскую и бакунистскую литературу, но могли вступить и в непосредственное общение с вождями, слушать лектции Лаврова, бывать на собраниях, где говорил Бакунин. Между «лавристами» и «бакунистами» происходили ожесточенные споры, раз дошедшие до рукопашной, и побеждали, видимо, бакунисты. Воздух тогдашней Европы был насыщен революцией.

Рабочее движение 60-х годов, послужившее почвой для Интернационала, внушало огромные надежды. Во Франции Вторая империя трещала по всем швам; Наполеон III шел на уступки, но они никого уже не удовлетворяли. Земля везде тряслась, чувствовалось приближение чего-то огромного. События принимали оборот, несколько напоминающий 1914 г. и следующие годы, только в меньших гораздо размерах. Летом 1870 г. дело дошло до войны между Францией и Пруссией, — войны, начатой под разными предлогами, по ведшейся в сущности из-за того самого Саарского угольного бассейна, о котором все теперь знают благодаря Версальскому миру. Ни старая промышленность Франции, ни только что начавшая развиваться молодая промышленность Германии не могли обойтись без саарского угля. Франция была разбита, сам Наполеон III попал в плен к немцам, Париж был осажден и взят, и среди парижского населения, истомленного голодом и лишениями, озлобленного подлою жадностью буржуазии, которая начала вымогать с бедняков просроченные долги, квартирную плату и т. д., едва замолкли выстрелы, вспыхнуло восстание, годовщину которого мы все теперь празднуем (18 марта 1871 г.). Парижская коммуна прожила только два месяца, но эти два месяца управления подлинного народа, рабочих, ремесленников, мелкой интеллигенции, после с лишком двадцатилетней (с 1848 г.) диктатуры буржуазии, были настоящей весной европейского революционного движения.

На русскую революционную молодежь 70-х годов Парижская коммуна произвела неизгладимое впечатление. Она, эта молодежь, считала себя прямым наследником борцов парижских баррикад. «Мы работаем на своей родине для той же великой цели, для достижения которой погибло в 1871 г., на баррикадах Парижа, столько ваших братьев, сестер, отцов, сыновей, дочерей и друзей, — читаем мы в адресе посланном в 1878 г. от имени одесских рабочих рабочим французским. — Вы правы были, когда в 1871 г. вы говорили, что сражаетесь за все человечество». Что парижская революция была разбита — нисколько не пугало: чудовища капитализма сразу не повалишь. Притом революция должна была победить не на западе Европы, а именно в России; на этот счет у Бакунина давно уже было готово объяснение. Рабочие Европы, по его мнению, слишком обуржуазились благодаря хорошему заработку и кое-какому образованию: здесь «рабочий люд отличается от буржуазного люда только положением, отнюдь не направлением». Что направление определяется именно положением, что рабочий класс делают революционным именно объективные условия его существования, этого Бакунин, как и все мелкобуржуазные социалисты, не видел. Для него, наоборот, русский крестьянин, нищий, темный и невежественный, является прирожденным революционером, прирожденным социалистом. Он бунтует постоянно; выражением этого мужицкого бунта служит разбой, который нужно только уметь использовать для революции. «Когда оба бунта, разбойничий и крестьянский, сливаются, порождается народная революция. Таковы были движения Стеньки Разина и Пугачева».

Надежды на возобновление разинщины и пугачевщины и двинули «в народ» массы молодежи, которая накоплялась мало-помалу в университетских городах и которой не сиделось в пропагандистских кружках. Это огромное по своему времени движение «в народ», охватившее тысячи молодых людей, было началом нового революционного подъема, отделенного шести-семилетним промежутком от крушения каракозовщины и достигшего своего расцвета в «Земле и воле» и в «Народной воле» — двух революционных обществах конца 70-х годов. Во главе шли непосредственные учениики Бакунина, как раз к этому времени вернувшиеся из-за граннцы: правительство запретило им учиться в Швейцарии и, насильственно возвратив их на родину, тем самым усилило, разумеется, кадры пропагандистов и «бунтарей».

Бунтарское движение было направлено непосредственно не против правительства, а против буржуазного строя вообще, причем, нет надобности говорить, строй этот представлялся молодым революционерам не более ясно, нежели Бакунину рабочее движение. Под буржуазией разумелись вообще «эксплоататоры» — всякое начальство и всяческие хозяева, представление о социальных врагах революции, как их тогда мыслили, хорошо отразилось в известной песне — «Отречемся от старого мира» (возникшей как раз в конце того периода), где в одну кучу свалены и «царь-вампир», и дворяне, и богатые купцы. Все это «злодеи проклятые». Политикой в собственном смысле эта молодежь занималась менее всего, — возможные политические результаты революции, конституция, парламент и т. п. признавались ею делом прямо вредным. Это ведь приближало Россию к буржуазной Европе, а та была мало революционна, как мы видели, именно вследствие своей буржуазности.

«Бунтари» бредили примерами Разина и Пугачева, даже направлялись нарочно в те места, где разразилась разинщина и пугачёвщина, но революция, которую они несли в народ, очень отличалась от этих народных революций старого времени. Те были очень узкие по своим задачам, но именно благодаря этой узости очень определенные: они, в особенности пугачевщина, были направлены к одной цели — истреблению помещика. «Бунтари» не сделали ни одной попытки направить движение против какого-нибудь определенного врага. Они толковали о несправедливости буржуазного строя вообще, о жадности и жестокости эксплоататоров; народ слушал их с интересом, но ждал, — что дальше? Что нужно делать? На это «бунтари» не давали определенного ответа. Они все ждали «стихийного» движения, не понимая того, что «стихийными», т. е. слепыми, бессознательными, как стихия, как вода, как огонь, как ветер, прозвала народные революции буржуазия, чтобы их опорочить. На самом деле именно народные движения никогда не бывают слепыми, народу, нужен ясный, отчетливый, хорошо им понимаемый лозунг. Такого лозунга «бунтари» не сумели найти. Лозунг «земля и воля» мало трогал крестьянина, так как ему казалось, что волю ему в 1861 г. все-таки дали. А землю можно было отнять только у помещика, но напасть на помещиков «бунтари» не решались призвать народ. Не решались потому, что они сами были слишком близки к этому классу: многие из него вышли, другие находили себе убежище в усадьбах либеральных помещиков, и все возлагали на «либералов» смутные надежды, хотя всячески презирали либералов за их нереволюционность.

При таких условиях проповедь «бунтарей» не дала бы больших последствий, даже если бы время было выбрано для нее более благоприятное. На самом деле, теперь даже и пугачевщина не сумела бы раскачать крестьянство, потому что положение крестьянства в эти годы не ухудшилось, а, напротив, улучшилось. Как бы ни был ограблен крестьянин при «освобождении», снятие с него барщины очень отразилось на производительности его труда: производство зерна на душу населения в черноземных губерниях увеличилось более чем в два раза (с 4 гл до 9 гл), для губерний степных и поволжских (куда именно и ходили бунтари, влекомые воспоминаниями о Разине и Пугачеве) и даже на выпаханном черноземе Рязанской, Тамбовской (теперь входящих в Московскую область) и тому подобных губерний до начала 80-х годов производительность земледельческого труда продолжала увеличиваться. А обида, причиненная крестьянам 19 февраля, начала уже забываться, да как раз в многоземельных восточных губерниях, где ждали пугачевщины, была менее чувствительна. Прямым воззванием к нападению на помещиков и кулаков вероятно удалось бы вызвать местные бунты («бунтарям» не удалось вызвать ни одного), но не было никакой вероятности, чтобы в 70-х годах эти бунты слились во всероссийскую революцию.

Дав ничтожные результаты в той массе, которая состояла будто бы из «прирожденных социалистов», «революционеров по природе», хождение в народ дало совершенно неожиданный результат, вызвав брожение среди буржуазной интеллигенции. «Хождение в народ» кончилось массовыми арестами и такими грандиозными судебными процессами, каких еще никогда не бывало в России. По самому громкому из них на скамье подсудимых явилось сразу 193 человека. Если бы это были 193 рабочих или крестьянина, на это еще, может быть, не обратили бы внимания: народ ведь всегда ходит кучами. Но 193 молодых людей, представлявших собою цвет тогдашней молодой интеллигенции, у каждого из которых были товарищи, почитатели, родные, знакомые, — это должно было всколыхнуть сверху донизу все образованное общество. А это был не один такой процесс: в Москве был процесс «50-ти», были и другие. Вдобавок начальство, наивно убежденное, что интеллигенция после 1863—1866 гг. окончательно запугана, устроило эти процессы публично, надеясь сразу и щегольнуть своим беспристрастием и еще раз пугнуть буржуазию теориями «бунтарей». Но оно должно было очень скоро убедиться, что общественное мнение этой буржуазии именно на стороне «бунтарей», а отнюдь не на стороне начальства.

Промышленный капитализм в 1861 г., как мы помним, не одержал полной победы: он должен был пойти на компромисс, на соглашение с крепостническим государством. Он не получил вполне свободного рабочего, не получил полной свободы и для себя. Организация государства, в том числе организация всего государственного хозяйства, оставалась в руках чиновничества — создания и верного друга и союзника торгового капитала.

В первую минуту, особенно под влиянием 1863 и 1866 гг., промышленный капитал смирился и не бунтуя принялся за накопление. Ему все-таки было теперь куда расти, — николаевская стена была пробита. Но «великие реформы» были очень узкой одеждой, сшитой отнюдь не «на рост», и буржуазное общество скоро снова почувствовало себя тесно. В нем начало распространяться глухое недовольство, и когда перед ним, изможденные тюрьмой (некоторые просидели по четыре года), появились люди, в сущности безобидные, несмотря на свои страшные слова, виноватые в сущности лишъ в том, что они, не стесняясь, ругали начальство, буржуазное общество с сочувствием смотрело на них и не без злорадства на начальство. Что, мол, допрыгались?

Этот поворот в настроении «общества» начальство давно смутно предчувствовало. Как оно понимало в свое время, что обманывает крестьянина, так догадывалось оно, что промышленная буржуазия и тесно с нею связанная интеллигенция не удовлетворяются полууступками «великих реформ». Но у него готов был подарок для готового раскапризничаться ребенка, этим подарком надеялись сразу осушить его слезы и приручить строптивую буржуазию прочно и надолго. Этому подарку — его вынули еще раз из кармана в 1914 г. — было имя Константинополь.

Мы помним, чем руководилась внешняя политика Николая I: не чувствуя себя в силах расширять внутренний рынок для русской промышленности, освободить крестьян, Николай считал посильной для себя задачей завоевание внешнего рынка, прежде всего на Ближнем Востоке. Его сын, освободив крестьян, но не совсем, раздвинув границы внутреннего рынка, но не широко, должен был, — хотел он этого или нет, сознавал или не сознавал, все равно, — итти по следам Николая. Сначала он выбрал для завоевания области, далекие, казалось, ото всех соперников России, — Среднюю Азию, непосредственными соседями которой были китайцы и афганцы. После ряда войн, очень легких в военном отношении для России, к середине 70-х годов туркестанские узбеки стали русскими подданными. Для приличия только оставили двух маленьких местных князьков, хивинского хана да бухарского эмира, от времени до времени ездивших на поклон в Петербург и украшавших своим азиатским великолепием выезды и разные другие церемонии русских царей. Завоевание Средней Азии имело громадное значение для развития русской промышленности. Она стала первой русской колонией; среднеазиатский хлопок в 1914 г. покрывал больше половины всей потребности в хлопке русских ситцевых фабрик. Но это значение Средней Азии было понято не сразу, сначала добыча казалась мелкой, и правительство Александра II метило выше.

Александр II никогда не мог примириться с тем, что он подписал унизительный для царской России Парижский мир. Он называл это «минутой трусости» и не переставал мечтать, как от этого мира отделаться. Причиной поражения в 1856 г. было то, что русский царизм был тогда одинок, у него не было ни одного союзника. Александр решил этой ошибки не повторять. Сначала он держался союза со своим главным вчерашним врагом — Французской империей. Польша их поссорила и Польша же дала нового друга в лице Пруссии; его решено было держаться крепко. Пруссия и Россия были экономически не менее тесно связаны, нежели в начале XIX в. Россия и Англия. Пруссия была главной потребительницей русской ржи: ввоз ее в Пруссию за 14 лет, с 1861 по 1875 г., увеличился с лишком впятеро; в то же время по ввозу в Россию Пруссия стояла на первом месте, из нее ввозилось две пятых всех заграничных товаров, получавшихся Россией в середине 70-х годов. Выбор союза не был таким образом произвольным делом Александра и его министров, в сторону именно Пруссии их толкала экономическая необходимость. Но от этого союз был только прочнее.

В 1870 г., во время франко-прусской войны, Россия оказала Пруссии огромную услугу: Франция уже совсем столковалась с Австрией, побитой пруссаками в 1866 г. и жаждавшей мести. Но Александр II мобилизовал свою армию, и австрийцы не посмели шевельнуться. Благодаря России французы были разгромлены, а Пруссия превратилась в Германскую империю.

Александр оказывал все эти услуги конечно не даром, — от Германии сейчас же потребовали уплаты по прусскому векселю. Прежде всего при ее помощи Александр добился в 1871 г. отмены унизительного для него Парижского договора 1856 г. Россия снова получила право строить и держать военные корабли на Черном море. Но черноморский флот был лишь средством; целью было подчинение Турции и захват проливов, ведущих из Черного моря в Средиземное, т. е. захват Константинополя.

И вот два года спустя, в 1873. г., Россия заключила с Германией тайное соглашение, которым Германия обязывалась, в случае нападения кого-либо на Россию, прислать последней на помощь 200-тысячную армию. Соглашение это было чрезвычайно секретное, в Берлине и Петербурге о нем знали только шесть человек, включая сюда и самого царя, а с другой стороны, германского, — императора Вильгельма. Оно никогда не было напечатано и было открыто лишь после Октябрьской революции 1917 г. Цари умели хранить свои секреты! В то же время русским консулам в Турции было разослано, тоже разумеется совершенно секретное, предписание немедленно начать собирать самые подробные сведения о турецкой армии, в каком она состоянии, какая ее численность, как она расположена, как пополняется запасными, — словом, до мельчайших подробностей, до того, что консулы должны были разузнавать, где живут турецкие батальонные и ротные командиры.

С первого раза может показаться, что уж слишком много предосторожностей принималось — для чего же? Чтобы разгромить какую-то несчастную Турцию. Но дело в том, что Александру, как и его отцу, приходилось иметь дело не с одной Турцией, и, наученный горьким отцовским опытом, он решил обезопасить себя со всех сторон. Во-первых, за спиной Турции стояла опять Англия. Уже движение русских в Среднюю Азию настроило англичан весьма подозрительно: ведь оттуда рукой подать до Индии. А прямой путь из Англии в Индию вел после прорытия Суэцкого канала (1870 г.) через Средиземное море. Попытка России утвердиться на берегах этого моря, на месте смирной и безобидной Турции, должна была довести англичан до белого каления. Правда, на стороне англичан не было теперь Франции, — после разгрома 1870 г. она и думать не могла ни о какой войне, и раздавившие коммуну французские реакционеры готовы были лизать пятки Александру II, помогавшему разгромить Францию. Но на сторону Англии могла встать Австрия. Для ее промышленности Балканской полуостров и Турция были главным рынком: австрийские товары занимали там, после английских, первое место, покушение русского капитализма на турецкий рынок было для капитализма австрийского ударом в лицо.

С Австрией Александр начал переговоры еще в том же 1873 г., и тогда же с нею было заключено соглашение (конвенция), опять-таки разумеется совершенно секретное, в общей форме. Но когда дело дошло до подробностей, начались споры, которые тянулось почти четыре года и принимали иногда весьма острый характер. Во время одного из таких столкновений Александр II должен был убедиться, что если Германия и пошлет против кого 200 тыс. войска на помощь России, то не против Австрии. Тогда в Петербурге пошли на уступки, и в марте 1877 г. столковались на таком разделе Европейской Турции (шедшей тогда до Дуная): Австрия занимает Боснию и Герцеговину, Россия — Болгарию от Дуная до Балкан. О видах России на Константинополь от Австрии пришлою скрыть (сама сделка скрывалась от всего мира). Россия призналась только, что желает еще получить Батум в Малой Азии.

Если с Австрией приходилось жульничать, то с Англией совсем разговаривать было нельзя: английские реакционеры (в те дни у власти почти везде в Европе стояли реакционеры) и их лидер Дизраэли приходили в бешенство при одной мысли, что Россия может оказаться на месте Турции. Но, обеспечив себя со стороны Австрии, воевать все-таки можно было: Англия на сухом пути не была страшна; если бы ей вздумалось повторить севастопольскую войну, Россия могла ей теперь ответить ударом из Средней Азии на Индию. Худо ли, хорошо ли, «дипломатическая подготовка» похода на Константинополь была закончена. Считалась законченный и военная подготовка. Русская армия имела теперь артиллерию прусского образца — того самого, который обеспечил победу пруссаков над французами в 1870 г. В 1872 г. и русская пехота получила новое оружие — действительно одно из лучших в мире в те времена (берданку); правда, его не успели раздать всем полкам, но на такую дрянь, как турки, и старое годилось, — думали генералы Александра II. А отборные части, гвардия, гренадеры, те корпуса, что стояли на западной границе против Австрии (дружи, дружи, а камень за пазухой держи), уже имели берданки. В 1874 г. была введена всеобщая воинская повинность, что в несколько раз увеличило число запасных.

Оставалось подготовить общественное мнение русской буржуазии. Тут у Александра был большой опыт. Разумеется «царь-освободитель» не мог выступить в качестве завоевателя. Русские и в Среднюю Азию шли, во-первых, для того, чтобы оборониться от набегов степных кочевников (которые с оседлыми узбеками не имели ничего общего), а, во-вторых, для того, чтобы «освободить» местное население от деспотизма туземных ханов: во знамение этого немедленно же, как только русские войска вступили в Хиву, там было отменено рабство. Русские газеты с умилением это описывали. «Царем-освободителем» должен был вступить Александр II и в Константинополь. Кого «освобождать» — было ясно: Европейская Турция была населена славянами православного вероисповедания, значит «единоверными и единокровными» русским, а турки были мусульмане, неверные. Для простого народа этого было бы вероятно и достаточно. Но Александр хотел иметь на своей стороне и «образованное общество», — тут дело было сложнее. Нужно было показать яркую картину «угнетения», с одной стороны, «борьбы за свободу» — с другой; к тому же и для Европы нужно было иметь хороший предлог к вторжению в Турцию. И вот на сцену было поставлено в 1875 г. герцеговинское восстание.

В настоящее время не может подлежать сомнению, что восстание в Герцеговине (самая северо-западная область тогдашней Турции, около австрийской границы) было организовано из Австрии и из Сербии, тогда маленького, полусамостоятельного княжества, где полным хозяином распоряжался русский консул. В поводах для народных волнений недостатка здесь не было; турецкая администрация и турецкие помещики так же изводили крестьян в этих краях, как занимались этим администрация и помещики в России, а по части организации австрийские и сербские агенты были искуснее «бунтарей». Турки принялись «усмирять» восставших с таким же варварством, как делали это войска и полиция Александра II в 1863 г. в Польше. Пожар разгорался. Устроили восстание еще в Болгарии, — турки расправились с ними еще свирепее. Наконец сербский князь не мог уже сдержать негодования своих подданных: Сербия объявила войну Турции. Русское правительство делало самый невинный вид, — оно ни в чем не участвовало. А в России тем временем газеты и славянское благотворительное общество в Москве вели энергичнейшую агитацию. Производились сборы в пользу пострадавших от «турецких зверств», в концертах исполнялись песни и романсы, где трогательно описывались страдания братьев-славян. Когда началась сербско-турецкая война, русское правнтельство официально «предостерегало» Сербию, а неофициально во дворце наследника престола, будущего царя Александра III, заседал комитет, руководивший организацией сербской армии. Десятки гвардейских офицеров отправлялись в Сербию в качестве инструкторов и военных специалистов. Во главе их стал завоеватель Средней Азии, генерал Черняев, которому за это официально было выражено порицание. А в газетах везде красовался его портрет, как героя борьбы за «освобождение славян от турецкого ига». Газетная шумиха подействовала даже и на некоторых «6унтарей», отправивишхся добровольцами в Герцеговину и Сербию, — так что помимо всего прочего правительство Александра II имело и ту выгоду, что несколько расстроило и ослабило революционное движение.

Гнусность всей этой комедии станет нам ясна, когда мы вспомним, во-первых, что война с Турцией была решена еще В 1873 г., а герцеговинское восстание началось только в 1875, а, во-вторых, что Герцеговина была отдана Австрии по декретному договору. Наивной публике самым нахальным образом втирали очки. Отлично знали, что и герцеговинцы и сербы будут раздавлены турками, но это-то и нужно было, чтобы разжечь общественное мнение в России. Когда сербская армия была разбита, ни один «разумный человек» среди российской буржуазии и интеллигенции не сомневался, что мы должны воевать. Александр II отправился в Кишинев, где были сосредоточены русские войска, предназначенные для действия против турок, и там, в апреле 1877 г., торжественным манифестом объявил войну Турции.

До сих пор все шло, как по нотам. Дальше пошло не так гладко. Русское правительство могло обманывать свою публику, у которой на глазах были цензурные бельма. Но обманутъ англичан, у которых, как всегда, шпионская организация была доведена до совершенства, было не так легко. Отлично осведомленные относительно военных приготовлений России, англичане готовились со своей стороны. Когда русские гвардейские офицеры ехали в Сербию, английские офицеры наполняли турецкую армию, организовывали ее, обучали, делали из турок европейских солдат. Особенно важно было, что из Англии турки получили оружие последнего образца и боевые припасы в неограниченном количестве. Новое турецкое ружье было не хуже русской берданки, артиллерия же турок была вооружена стальными дальнобойными пушками, тогда как русские пушки были еще медные, как у пруссаков в 1870 г. Между тем у нас, рассчитывая встретить за Дунаем нестройную, кое-как вооруженную орду, двинули сначала более плохие войска, вооруженные еще старым ружьем, — лучшие береглись, как мы знаем, для «союзницы» — Австрии. Результатом был ряд поражений русской армии и в Болгарии, и за Кавказом, в Малой Азии, стоивших русским войскам огромных жертв. Пришлось бросить на поле битвы те отборные силы, которые береглись на случай европейской войны, — гвардию и гренадеров, — и лишь с их помощью к началу 1878 г. турки были сломлены. Русские войска действительно были перед Константинополем, но в каком виде! Оборванные, почти босые, почти без патронов, опустошаемые болезнями, — от сыпного тифа умерло больше народа, чем было убито в сражениях. Последние резервы были истрачены, а между тем европейская война как раз надвигалась. Пушки английского флота защищали Константинополь; и то же время австрийцы, поняв, на что метит Александр II, поняв, что и их он обманул секретным договором, где Россия обещалась не итти дальше Болгарии, круто повернуло от России к Англии. Опять, как в 1855 г., Австрия мобилизовала свою армию. А лучшие силы России лежали в тифу или в могиле. Приходилось заключать мир, не достигнув цели.

Игрушка, которой хотели соблазнить капризное дитя — русскую буржуазию, — оказалась сломанной и запачканной. Дитя ее не приняло и еще больше надуло губы. Война окончилась в сущности русской победой — Россия получила Батум в Азии, ставший скоро очень важной русской гаванью, и фактически заняла Болгарию, номинально (на словах) превратившуюся в самостоятельное княжество, только князем был назначен племянник Александра II, а его министрами были русские офицеры. Но это было так далеко от надежд, возбужденных самим же правительством Александра, что Берлинский конгресс, на котором была ликвидирована война, был принят русской буржуазией как поражение и позор. Редко когда правительство Александра II было так непопулярно, как в эту минуту.

Для революционного движения, прерванного войной, нашлась почва, благоприятней которой трудно было казалось представить, — но совсем не та, на какую оно рассчитывало. Мелкобуржуаззный социализм надеялся поднять крестьянство, — оно не шелохнулось. Но правительство стало травить социалистов, и это приобрело социалистам сочувствие буржуазии, той самой буржуазии, которую социалисты походя ругали. Это было так неожиданно, внушало такие новые надежды, но в то же время требовало перестройки всего фронта.

Перестройка требовалась тем более, что народнический социализм был в тупике. Теперь, когда полиция насторожилась и в тысячу глаз выслеживала «злоумышленников», итти дальше прежним путем пропаганды было невозможно. Нужно было или сложить руки или придумать какие-то новые способы действия. Способы эти подсказывались общим мировоззрением «бунтарей». Если революции делали «критически мыслящие личности», то очевидно, что и сила реакции, сила правительства держалась тоже на личностях, только иного свойства.

И если критически мыслящие личности нужно было всячески размножать, число реакционных личностей нужно было уменьшать, нужно было их истреблять по возможности. Перемена тактики у «бунтарей» и выразилась в переходе от пропаганды к террору — к истреблению отдельных членов правительства и прежде всего его главы, Александра II.

Буржуазная литература, которая и сочувствовала «бунтарям» и в то же время до-смерти боялась всего революционного, изображала обыкновенно дело так, что террором «бунтари» занялись под влиянием полицейских преследований, — так сказать, полиция «довела» их до того, что они стали стрелять в губернаторов и устраивать подкопы под царские поезда и дворцы. Это объяснение очень естественно для буржуазии, которая смотрит на революцию как на какую-то болезнь, как на какое-то повальное сумасшествие и хочет себе объяснить: отчего же это люди сошли с ума? Нам не приходится задавать себе этого вопроса, революционный метод борьбы мы считаем совершенно нормальным (естественным), и нам нужно только объяснить, почему же люди выбрали именно тот, а не другой революционный метод. Это объяснение дали сами «бунтари» на том своем съезде, где они решили перейти к террору (в Липецке, летом 1879 г.). Партия должна сделать все, что может, — говорил на этом съезде вождь нового направления «бунтарей» Желябов: если у нее есть силы низвергнуть деспота посредством восстания, — она должна это сделать, если у нее хватает силы только наказать его лично, — она должна это сделать, если у нее нехватило сил и на это, — она обязана хоть громко протестовать. Но сил хватит, без сомненья, и силы будут расти тем скорее, чем решительнее мы будем действовать.

Итак к террору «бунтари» перешли тогда, когда убедились в невозможности поднять массовое народное восстание. Тот же Желябов в другой раз, в частном разговоре, выразил эту мысль еще и так: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать, иначе вырождение нации наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело». Из этого видно между прочим, что «народники» считали либералов способными что-то сделать. Только по трусости либералы не решалось выступить. Что буржуазия по своему классовому положению не может выступить в пользу народной массы, что «вырождение» нации и есть результат буржуазной эксплоатации, что, словом, революцию нужно делать и против буржуазии, а не только против царя, — этого народники упорно не хотели понять, хотя Михайловский и пытался объяснить им это. Террором надеялись раскачать буржуазию, вывести ее из состояния трусливого оцепенения, а правительство надеялось довести до такого оцепенения. И в том и в другом ошиблись.

Внешняя история террористического периода народнической революции была такова. В 1878 г. образовалось из остатков, уцелевших от преследования бунтарских кружков, общество «Земля и воля». Уже образование тайного общества было уступкой новым условиям, — прежде «бунтари» считали совершенно несоциалистическим образование большой заговорщической организации: они должны были действовать в одиночку или небольшими «общинами». Но «Земля и воля» еще не стала определенно на террористический путь: большинство в ней составляли «деревенщики», которые продолжали стоять за агитацию в народных массах, но только по-иному, не путем «хождения в народ», а путем поселения в народе, с целью длительной планомерной революционной обработки одной какой-нибудь местности. Из поселений опять ничего не выходило, а террор напрашивался сам собой: уже в апреле 1879 г. «Земле и воле» приходилось решать вопрос о покушении на Александра II, причем сторонники покушения, не скрываясь, заявили, что оно будет произведено, выскажется за него большинство или нет. «Деревенщики» были так возмущены, что послышались голоса: «надо донести». Но доносить на товарищей никто конечно не пошел, покушение на Александра было совершено (Соловьевым) и не удалось, а в «Листке «Земли и воли» стали прямо проводиться террористические идеи. Летом того же года состоялся упоминавшийся нами съезд, причем террористы собрались сначала отдельно в Липецке и, столковавшись там, приехали на общепартийный съезд в Воронеж. После воронежского съезда партия «Земля и воля» распалась: «деревенщики» образовали партию «Черный передел» (т. е. общий передел всех земель — лозунг, понятный крестьянству, был наконец найден), а террористы — партию «Народная воля», открыто порвавшую с народническими традициями. «Народная воля» не восставала против буржуазии и эксплоатации вообще, а ставила себе определенную задачу — путем заговора добиться политического переворота, низвержения царской власти и созыва учредительного собрания.

Центром заговора был Исполнительный комитет партии «Народная воля», составившийся из нескольких десятков наиболее решительных террористов. Задачу личной, так сказать, борьбы с властью Исполнительный комитет взял непосредственно на себя, постановлением 26 августа 1879 г. решив «все силы (террора) сосредоточить на одном лице государя». Исполнение этого смертного приговора Александру II и наполнило собою всю работу «комитета» до 1 марта 1881 г. Александр, нужно сказать, сделал все, чтобы оправдать в глазах всякого разумного человека такой приговор. На «бунтарское» движение этот достойный сын Николая Палкина умел ответить только самыми беспощадными преследованиями. Цари обыкновенно «миловали» осужденных, — даже Николай «помиловал» декабристов и петрашевцев. Мы помним, как Александр превзошел отца: он увеличил наказания осужденным по делу «193-х». Прежде ссылали просто в Сибирь — он стал ссылать в самые глухие, почти необитаемые углы Сибири, где только привычные туземцы могли жить, а горожан-интеллигентов ждало верное вымирание. А на террористические покушения он ответил полевым судом. Стали вешать так, как не вешал и Николай: с августа 1878 г. по декабрь 1879 г. было казнено 17 человек. Вешали без всяких серьезных доказательств, по простому подозрению, на основании найденной при обыске террористической прокламации например. Сочувствие интеллигенции и отчасти даже буржуазии было теперь еще больше на стороне революционеров, чем во время больших процессов, А на ряд покушений против Александра общество смотрело с любопытством, как на травлю какого-нибудь зверя. От прежней — в 60-х годах — его популярности теперь уже ничего почти не оставалось.

Но травля, хотя бы и коронованного, зверя — еще не революция. Это прекрасно понимал вождь народовольцев Желябов. То была самая крупная личность всей народнической революции. Сын крепостного крестьянина, хорошо помнивший крепостное право, — «воля» пришла, когда Желябову было 11 лет, — потом нищий-студент, женитьбой вошедший в богатую буржуазную семью, Желябов в своем лице соединял все элементы движения: народную массу, интеллигенцию и буржуазию. Народник он был, с самого начала, посредственный, в период «движения в народ» большой роли не играл, хотя по делу «193-х» был привлечен. Но как организатор заговора он сразу стал на первое место. Его деятельность, как члена Исполнительного комитета, всего лучше можно охарактеризовать словами его врагов — жандармов. «Он поступал во всем, как учитель, и рассматривал свои обязанности как призвание, а свою деятельность как святой долг», — писал о Желябове одни жандармский генерал. «Он безусловно требовал, чтобы каждый разделял его точку зрения. Когда во время подготовительных работ для александровского покушения[18]один из заговорщиков заснул, утомленный ночной работой рытья мины, Желябов собирался убить его из револьвера; он его рассматривал как провинившегося часового... Имя великого организатора стало популярным: то был страшный Желябов, великий организатор новых покушений в местностях и условиях самых разнообразных и неслыханных. Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих... На следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное рассудительное хладнокровие: он входил в малейшие детали и вступал в спор с судьями и прокурором; в тюрьме он чувствовал себя в нормальном состоянии и моментами проявлял веселость».

Один из самых замечательных русских заговорщиков, — в этом отношении рядом с Желябовым можно поставить в прошлом только Пестеля, — Желябов был однако гораздо больше, чем просто заговорщик. Он придавал рабочему движению такое значение, как очень немногие народники. В России стачка есть факт политический, говорил Желябов. Его постоянно можно было видеть в рабочих кружках. Он основал «Рабочую газету» и составил вместе с некоторыми товарищами программу рабочих членов партии «Народная воля». В этой программе определенно говорилось о будущем республиканском строе России («царская власть в России заменяется народоправлением»), чего вообще народовольцы избегали, не желая отпугивать буржуазных либералов; провозглашалась национализация земли («вся земля переходит в руки рабочего народа и считается народной собственностью»). Другой силой, на которую Желябов надеялся опереться, было войско, с которым он пытался заводить связи через офицеров. Тут уже было не без надежды на буржуазию, в других случаях эта надежда проглядывала еще резче. Желябов советовал не писать об аграрном вопросе, чтобы не отпугнуть либеральных помещиков, «левых земцев». Приглядевшись к программе рабочих-народовольцев, мы и там найдем то же самое. Классовые противоречия затушевываются, рабочим внушается надежда на «поддержку в отдельных лицах из других сословий, в людях образованных, которым также хотелось бы, чтобы жилось свободнее и лучше»; «рабочий народ не должен отвергать этих людей: выгодно добиться расширения свободы рука об руку с ними».

Промежуточное положение народнической интеллигенции между буржуазией и народными массами портило таким образом всю ее тактику. Воззвать прямо и открыто к массам против всего старого строя, бросить эту массу на помещика и купца и народовольцы не могли, не умели, как не умели они представить себе политического переворота без участия «либералов», без содействия буржуазии. Отнюдь не желая быть только пугалом, при помощи которого буржуазия может застращать царя до того, что он «даст конституцию», народовольцы на деле дальше этой роли пугала пойти не могли. В довершение всего сказывалось, что и пугала-то не так уже боятся. Целый ряд покушений на Александра (самым крупным был взрыв Зимнего дворца 5 февраля 1880 г., устроенный рабочим Халтуриным, о котором нам еще придется говорить, как о создателе одной из первых в России рабочих организаций) кончился неудачей: царь не получил ни царапины. Он осмелел и принялся за свою любимую методу, за демагогию. Поставленный им во главе борьбы с «крамолой» Лорис-Меликов, вешавший так беспощадно, как еще никто, начал в то же время заигрывать с «образованным обществом», сменил непопулярного министра просвещения Толстого, отпустил на свободу несколько человек, которых полиция держала зря, и подавал даже смутную надежду на какую-то «конституцию».

Никакой конституции Александр конечно давать и не думал, если бы даже Лорис-Меликов серьезно мечтал о чем-нибудь подобном. Но «образованное общество» поймалось на удочку и ждало с разинутым ртом.

Не находя опоры внизу, видя измену «либералов», народовольцы напрягли последние силы. Желябов в последний раз показал свои гениальные организаторские способности. Александр был обложен со всех сторон: на одной улице его ждала бомба, на другой — мина. Но царю как будто еще раз повезло. 28 февраля 1881 г. он записал в своем дневнике, что накануне арестованы трое самых важных, повидимому, заговорщиков, «в том числе Желябов». И он знал это имя! Вероятно он считал себя теперь в полной безопасности. Но заговор настолько созрел, что мог итти и без вождя. Страница дневника, помеченная 1 марта, осталась пустой: вечером этого дня царствовал уже Александр III.

Рабочее движение

Александр III. Значение эпохи «80-х годов». Экономическая обстановка: новый аграрный кризис, возрождение «правительственной системы». Влияние обстановки на крестьянство: «отрезки», «отрубники», пролетаризация крестьянства и неудачная борьба с нею правительства. Возрождение крепостного права: контрреформы Александра III и роль в них земства. Университетский устав 1884 г. и студенческое движение. «Восьмидесятники». Промышленный пролетариат; промышленный подъем конца XIX в. Происхождение и состав русского пролетариата. Условия существования пролетариата в 80-х годах, жилище, пища, профессиональные заболевания. Правовые условия, судебная защита интересов рабочего и условия оплаты труда. Стачки; эпоха Николая I; крестьянская реформа и пролетариат. Стачки 70-х годов и революционное движение. Рабочие союзы; Халтурин. Промышленный кризис начала 80-х годов; морозовская стачка и ее влияние. Фабричное законодательство Александра III в теории и на практике. Промышленный подъем 90-х годов и новая волна забастовок. Русский марксизм; Плеханов. Группа «Освобождение труда»; первые социал-демократические организации в России; социал-демократы и народовольцы. Экономическая агитация и политическая борьба, союзы борьбы за освобождение рабочего класса.

Казнь Александра II дорого обошлась «Народной воле». Желябов и Перовская, самые замечательные по силе воли и организаторским талантам члены Исполнительного комитета, были повешены непосредственно после 1 марта, как «цареубийцы», вместе с главным техником террористической организации Кибальчичем и рабочим Тимофеем Михайловым. Другой Михайлов, Александр, как организатор, соперничавший с Желябовым, был арестован еще раньше. Уцелевшие члены партии были слишком слабы, чтобы попытаться повторить 1 марта над Александром III; прошло шесть лет, прежде чем подобралась для этой цели группа молодых людей с А.И. Ульяновым во лаве, но им не пришлось пойти дальше попытки, стоившей жизни им всем, а сын Александра II остался цел.

Если дело шло только о том, чтобы напугать Александра III, то это было достигнуто в размерах, каких только можно желать.

Новый царь вступил на престол в состоянии полной растерянности, — он плакал, соглашался и с теми, кто говорил, что надо дать конституцию, и с теми, кто уверял, что от конституции Россия погибнет, давал самым разным людям самые разнообразные поручения, так что ближайшие к нему тогда министры решили на время отойти в сторону и подождать, пока царь придет в себя. Но от царского испуга было так же мало толку, как в свое время, в начале правления Александра II, от царской «доброты».

Александр III был весьма мало готов к тому, чтобы стать во главе империи с 90 млн. населения. С детства его не готовили в цари, — у него был старший брат, который умер уже взрослым. Унаследовав от этого брата положение «наследника» вместе с его невестой (недавно умершей Марией Федоровной), Александр уже не мог наверстать упущенного по части подготовки к будущему своему званию. Впрочем при его способностях едва ли помогла бы и подготовка. От него тоже остался дневник, — несколько толстых томов, где он день за днем описывает, что он ел, пил, когда ложился спать, у кого был в гостях, кто у него был в гостях. Если бы его кучер или лакей вели дневники, они вероятно были бы в том же роде, только имена были бы другие. Из дневника видно между прочим, что Александр II глубоко презирал сына и в свою политику отнюдь его не посвящал: ни о договоре с Германией, ни о тайном соглашении с Австрией наследник ничего не знал. Под конец жизни, когда, овдовев, Александр II женился на своей фаворитке, княжне Долгоруковой, отец и сын совсем отдалились друг от друга. Пока отца травила «Народная воля», мы находим сына ежедневно то в балете, то у цыган, и частенько он признается в своем дневнике, что он лег спать в 3—4 часа утра с тяжелой головой. Привычка пить не оставила Александра III и на престоле, только он стеснялся теперь кутить открыто, в компании других великих князей и офицерства, как раньше, а напивался в одиночку, «по-фельдфебельски», или в компании своего главного телохранителя, генерала Черевина. От алкоголизма он и умер, нажив себе хроническую болезнь почек, еще молодым — в 1894 г., не дожив и до 50 лет, несмотря на свое богатырское телосложение.

Только при Николае II Россия узнала, что на русском престоле может быть еще большее ничтожество, чем Александр III: раньше казалось, что ниже пасть династия «Романовых» уже не может. А между тем царствование этого тупого, ограниченного, пьяного человека «составило эпоху», как говорится: «80-е годы» темной полосой пересекли историю русской интеллигенции и русской культуры вообще. Что-то остановилось, что-то переломилось. Нельзя было бы придумать лучшего доказательства, как мало значит личность в истории и на каком ложном пути стояли народовольцы, тратя лучшие революционные силы на травлю коронованного зверя. Определенный отпечаток эпохе Александра III дала не его личность, а внешние, объективные условия, в которых находилась тогда Россия.

То была пора перелома в русском народном хозяйстве, а вместе с тем и во всей народной жизни. В чем состоял этот перелом? Для понимания этого нужно вернуться немного назад.

Мы видели, что неудачная попытка завоевать заграничные рынки для русской мануфактуры, окончившаяся Севастопольской войной (см. стр. 81), не прекратила работы русского народного хозяйства для заграницы. Только на заграничный рынок шли теперь не произведения русских фабрик, а продукты русского земледелия (см. стр. 77). Россия стала тем, о чем мечтал русский помещик в первой четверти столетия: житницей Европы. Но это значило, что благосостояние этого помещика, а вместе с ним и торговой буржуазии, т. е. всего, что командовало в крепостническом государстве, зависело от положения на всемирном хлебном рынке. Пока были «крепкие» цены на хлеб, помещик и купец чувствовали себя прекрасно; слегка поеживался фабрикант, но промышленная буржуазия пока что могла и потесниться: не ее было время. Но с начала 70-х годов цены на всемирном хлебном рынке начинают «слабеть». В 1871 г. центнер русской пшеницы при вывозе за границу стоил 8 р. 78 к., а центнер ржи — 4 р. 76 к., а в 1896 г. за центнер пшеницы давали уже только 4 р. 51 к., а за центнер ржи — 3 р. 29 к.

В этих цифрах — вся «философия истории» эпохи Александра III. В последней трети XIX в. повторился тот «аграрный кризис», под знаком которого прошло все царствование Николая I. Но повторился при обстановке гораздо более тяжелой для русского сельскохозяйственного предпринимательства, так как в империи Николая I обмен, торговля играли гораздо меньшую роль, чем в империи его внука. В 1840 г. Россия не вывезла и 330 тыс. т хлеба, а в последнее пятилетие царствования Александра III она вывозила ежегодно 7 207 418 т — в 22 раза больше. Весь «баланс» — приток денег из-за границы в страну — держался теперь на вывозе хлеба. Уменьшение цены хлеба вдвое (для самого дорогого вида хлеба — пшеницы) означало, что нужно или вдвое увеличить русский хлебный вывоз или вдвое сократить потребности тех, в чьи карманы шло заграничное золото, получаемое за хлеб. Легко ли было согласиться на это русскому помещику и его другу купцу, — сообразит всякий. Надо было как-то изворачиваться.

Уже в 70-х годах правительство Александра II стало принимать энергичные меры, чтобы искусственно увеличить приток золота в страну и задержать его отлив. В 1877 г. пошлину на ввозимые в Россию иностранные товары стали брать золотом, а не бумажками, как раньше. Так как курс бумажного рубля был тогда на ⅓ ниже номинальной цены, то это означало повышение пошлины на ⅓. Россия вновь возвращалась к «покровительственной системе», которую она отчасти оставила в 1857 г. Покровительство «отечественному» производству достигало двух целей: во-первых, меньше товаров покупалось за границей — туда золото не уходило. Англия в 70-х годах ввозила к нам на 10 млн. фунтов стерлингов (около 100 млн. золотых рублей 1914 г.), а в 80-х — уже только на 7 750 тыс. фунтов стерлингов. А, во-вторых, высокие барыши, обеспеченные благодаря «покровительству» русским промышленникам, принимали деньги из-за границы уже в виде капиталов, вкладывающихся иностранцами в русские предприятия. До конца XIX в. русская промышленность получила из-за границы, прямо и косвенно, до полутора миллиардов золотых рублей. Но для достижения этой цели пришлось поднять таможенные пошлины на чугун, — берем для примера, — с 5 до 45 коп. золотом. Только тогда русская промышленность была достаточно «ограждена», чтобы французские, бельгийские, английские капиталисты «полюбили» Россию.

Кто уплачивал эти повышенные пошлины? В конечном счете — конечно крестьянин; в каждой подкове, в каждой косе, в каждом топоре, которые он покупал, была вложена доля этой «покровительственной» (не для крестьянина) пошлины. Но этого мало: крестьянин платил не только за себя, а и за государство и за помещика. Государство давало заказы фабрикам и платило по ним дороже, чем раньше, а деньги брались из податей, из крестьянского кармана. В то же время крестьяне при освобождении получили меньше земли, чем было под их наделами при крепостном праве. В черноземных губерниях, где земля была дорога, у крестьян было отрезано до 30% надельной земли — почти треть. На так обрезанном наделе крестьянин хозяйничать, разумеется, не мог: ему приходилось приарендовывать часто свою же бывшую землю у помещика. Последний этими отрезками держал в мертвой петле крестьянина, тем более, что отрезаны были с большим умением те именно участки, без которых крестьянину никак обойтись было нельзя: пастбище или дорога на пастбище, на водопой, луг, лес и т. п. Словом, крестьянин должен был арендовать свою же бывшую землю у бывшего барина на тех условиях, какие последний захочет поставить. Барин пользовался этим прежде всего, чтобы доставить себе дешевые рабочие руки: «отрезки» отдавались главным образом за «отработки» — за каждый гектар арендованного луга крестьянин должен был скосить гектар, а то и два и три, луга барского. Затем, повышая уже денежную арендную плату, помещик вознаграждал себя за ту дороговизну, какую создавала «покровительственная система». Это особенно практиковалось на черноземе, где крестьянин был производителем хлеба и приарендовывал землю для посева: в Саратовской губернии например арендные цены поднялись в 8—10 раз в 80-х годах по сравнению с 60-ми; даже в Смоленской губернии они увеличились в полтора с лишком раза. И это — при уменьшившихся ценах хлеба: если раньше крестьянин за гектар должен был отдать 16 кг ржи, теперь он должен был отдать за него 49 кг.

Итак падение хлебных цен со всеми своими последствиями означало, прежде всего другого, чрезвычайное усиление платежного гнета для крестьянина. То «всероссийское разорение», которое связывали обыкновенно с неурожаем и голодом 1891 г., на самом деле было подготовлено всем предшествующим десятилетием. Уже в 1884 г. из 9 млн. крестьянских дворов Европейской России 2,5 млн. не имели лошадей; и это обезлошадение шло дальше, все ускоряясь: крестьяне Орловской губернии (теперь входит в Центральную черноземную область) за 11 лет (1888—1899 гг.) потеряли 20%, пятую часть своего рабочего скота. Крестьянская реформа упрямо хотела задержать пролетаризацию крестьянина и очень кичилась своим «освобождением с землей» (см. стр. 82); аграрный кризис 80-х годов стал превращать крестьянина в пролетария с такой быстротой, что всякие законы, которые этому противопоставлялись, разлетались как паутина. Правительство крепостнического государства, — Александр III в этом отношении ничем не отличался от своих предшественников, — принимало всякие меры, чтобы привязать крестьянина к земле и предупредить превращение его в пролетария: пересмотрели и уменьшили выкупные платежи (1881—1883 гг.), отменили подушную подать (1882—1883 гг.), стесняли до крайности крестьянские разделы (1886 г.), наконец объявили крестьянский надел неотчуждаемым (1898 г.). Ничто не помогало: расслоение деревни на пролетариат и мелкую сельскую буржуазию, на «бедноту» и «кулаков», шло неудержимо, и его должны были признать даже народнические писатели, как ни неприятно им было видеть проникновение трижды проклятого капитализма в сельскую общину. «Я долго стоял у околицы погоста, всматриваясь в наружный вид деревни, — писал один из них еще в 1880 г. — Какое разнообразие однако! Тут — куча изб, очевидно дряхлых, двухоконных, крытых соломой... Здесь, напротив, новые, трехоконные избы, с большими проулками между ними, крытые тесом, а между ними мелькали даже зеленые железные крыши с флюгерами на трубах».

К концу XIX в. Россия имела десятимиллионную армию чистого пролетариата, т. е. людей, кормившихся только от заработной платы, не считая вдвое большего количества деревенской бедноты, которая, имея еще кое-какое хозяйство, уже не могла бы существовать, не прирабатывая на стороне. Правительство Александра III разумеется этому не помогало, пытаясь сохранить «самостоятельность» крестьян путем разных экономических поблажек. Среди них было между прочим и образование «крестьянского банка», которым воспользовалось в первую голову конечно кулачество; банк давал крестьянам суду на покупку земли, но не полностью, так что нужно было приплачивать, и за огромные проценты — 7,5—8,5 — словом, это было очевидно не для бедноты; банк очень помог тому расслоению деревни, которое намечалось уже само собою, естественным путем, и ранее. А для крестьянской массы в распоряжении начальства оставалось только одно средство — внеэкономическое принуждение. Александр III частично восстановил крепостное право, подчинив крестьян (в 1889 г.) почти произвольной власти земского начальника, назначавшегося по рекомендации местных помещиков из «потомственных дворян». У крестьянина теперь опять был «барин», во многих местах «земкого» так прямо и стали звать. Новый барин, как и старый, мог сажать крестьян в холодную по своему усмотрению, а пороть — через волостной суд, который был подчинен земскому начальнику. Некоторые стали пороть так усердно, что вызвали крестьянские беспорядки и угодили в конце концов под суд. Но в общем сопротивление новому крепостному праву шло не из деревни.

Либеральная буржуазия, сильно струхнувшая после 1 марта 1881 г. (она помнила последствия каракозовского выстрела и ждала теперь в десять раз худшего), делала вид, что это восстановление крепостного права было каким-то насилием и над ней, буржуазией. Это было конечно одно лицемерие: мысль о земском начальнике была подсказана правительству именно земством, тогдашним средоточием всяческого либерализма, любимым дитятком «Русских ведомостей», «Вестника Европы» и прочих буржуазно-либеральных органов. Когда Александр III, хотя и издавший (29 апреля 1881 г.) манифест о незыблемости самодержавия, но в начале своего царствования все время бродивший вокруг да около чего-то вроде «куцой конституции», предоставил земствам высказаться о реформе местного управления, земства единогласно отвергли мысль о «всесословной волости» (т. е. об уничтожении в местном управлении всяких привилегий для помещиков) и весьма единодушно поддержали другую мысль: о необходимости «во главе волостного управления поставить лицо, облеченное значительною властью, независимое по своему положению, представляющее гарантию необходимых нравственных и умственных качеств, способное дать защиту сельскому населению от обид и притеснений и принять на себя ответственность за порядок и спокойствие в волости». Министр внутренних дел Александра III, знаменитый граф Толстой (тот самый непопулярный министр народного просвещения, которого Лорис-Меликов в свое сремя уволил, чтобы подольститься к «обществу»), предложив земского начальника, шел навстречу земству, радетели которого напрасно проливали потом крокодиловы слезы.

Таким же лицемерием было и негодование «земских либералов» по поводу реформы самого земства, проведенной в 1890 г. по почину того же Толстого (сам он не дожил до издания нового «положения»). Мы видели, что земство и раньше было помещичьим, что выборы в него и раньше были основаны на сословном цензе, только замаскированном в имущественный, так что дворяне-помещики в земстве решительно преобладали (см. стр. 102—103). В 1890 г. эту маскировку сняли, так что дворяне получили право голоса в земстве как дворяне, а не под прикрытием «личного землевладения», и перевес их над другими сословиями был еще несколько усилен главным образом за счет крестьян. Примером может служить Богородский уезд Московской губернии (теперь входит в Московскую область): по «Положению 1864 г.» там было 44 гласных, в том числе 19 от сельских обществ, а по «Положению 1890 г.» осталось 16, в том числе от «сельских обществ» всего 4 (позже помещики добились 24 гласных, но пропорция осталась та же: от «сельских обществ» — только 6).

Рядом с этим огромным увеличением власти помещика в земстве ограничения прав самого земства, на которые имеют привычку плакаться буржуазные либералы, говоря о реакции Александра III, не имеют никакого значения. Что в самом деле значит, если губернатор имел чуть-чуть больше власти над определением земских служащих, чем до 1890 г., когда крестьяне в действительности совсем потеряли представительство в земских учреждениях, ибо их «представители», избранные под огромным давлением земского начальника, само собою разумеется, избирались в качестве только кандидатов, а утверждал их гласными (в количестве одного из трех) тот же губернатор. Вот это была действительно реакция. Из буржуазных кругов реакция захватила в сущности только крайнее левое крыло, непосредственно связанное с революционным движением — и очень конечно немногочисленное. Сюда относится закрытие журнала «Отечественные записки», где писали Михайловский и под псевдонимами некоторые «нелегальные», да увольнение двух-трех университетских профессоров полевее, настолько впрочем далеких от революции, что виднейшие из них (Муромцев например) стали впоследствии украшением кадетской партии. Да и те пострадали главным образом на профессиональной почве — из-за попыток борьбы с новыми университетскими веяниями, воплотившимися в университетском уставе 1884 г.

Но острием своим этот устав был направлен вовсе не против профессуры, а против студенчества. Студенты, и раньше лишенные всяких прав, теперь окончательно были уподоблены гимназистам, начиная с мундира, в который их облекли (чтобы удобнее было следить за ними в публичных местах; начальство сообразило, что иметь две пары одежды, форменную и неформенную, будет для студента-бедняка не по карману, да последнюю и прямо запрещено было носить), и продолжая надзором за ними инспектора, субинспекторов и педелей, вмешивавшихся до мельчайших подробностей во всю студенческую жизнь, протекавшую кроме того под бдительным контролем полиции, без разрешения которой студентом и нельзя было сделаться. В результате, переходя из тимназии в университет, студент часто не без удивления замечал, что в гимназии было куда свободнее и «либеральнее». Замечательно, что профессора, в наши дни отказавшиеся принять от советской власти самый демократический устав высшей школы, какой только бывал когда-нибудь в мире, полицейщину Александра III приняли без всякого сопротивления, из приличия поварчивали в частных разговорах там, где нужно было похвастаться либерализмом, но, за полудюжиной исключений, со студентами сами начали обращаться, как с гимназистами.

Студенчество и было единственным отрядом буржуазии, крупной и мелкой, со стороны которого правительство Александра III под конец наткнулось на сопротивление. Из студенческой среды вышла единственная террористическая попытка, не связанная с «Народной волей» — покушение А. И. Ульянова и др. (сплошь студентов) на Александра III 1 марта 1887 г. А осень этого года видела первые крупные «студенческие беспорядки», начавшиеся в Москве из-за совершенно нелепой травли студентов инспектором Брызгаловым, но захватившие целый ряд городов. Не только педели и субы оказалась бессильны в борьбе с московскими «беспорядками», но и городовых нехватило на это дело, — и впервые на улицах Москвы начались настоящие бои студентов с казаками, вызванными для «усмирения», — бои, отличавшиеся от будущих, следующего десятилетия, рабочих забастовок только тем, что в студентов еще не стреляли, казаки действовали больше нагайками, но пускали иногда в ход и пики и шашки. Расправа не испугала студентов, и «беспорядки» с тех пор повторялись в Москве и других городах примерно каждые два года — до конца 90-х годов, когда они стали ежегодными.

Интеллигентская молодежь, восставшая против Александра III и его режима, видела в последнем разумеется только его политическую сторону. Она видела реакцию и деспотизм, видела, что одиночные попытки сопротивляться деспотизму кончались гибелью сопротивляющихся, — и приходила в отчаяние. От этого «80-е годы» и остались в памяти русской интеллигенции такой темной полосой, как мы уже упоминали. «Восьмидесятник» — это человек разочарованный, уныло опустивший руки, погрузившийся в тину обывательского существования. Это настроение в литературе нашло себе выражение в драмах Чехова: Иванов, доктор Астров, дядя Ваня — это все различные типы «восьмидесятников». Между тем как раз эпоха Александра III заложила прочный фундамент для русского революционного движения. Опиравшееся раньше только на тонкий слой мелкобуржуазной интеллигенции, тщетно искавшее себе опоры в крестьянстве, с 80—90-х годов это движение начинает впервые чувствовать за собою широкие народные массы в лице промышленного пролетариата.

Развитие промышленности в России при Александре III внешним образом связано с тем поворотом к «покровительственной системе», который мы уже видели и в основе которого лежал аграрный кризис — падение хлебных цен на мировом рынке в последней четверти XIX в. На самом деле связь промышленного подъема и аграрного кризиса 80—90-х годов более глубокая. Тут можно проследить, как одна и та же причина различно действует на различном уровне экономического развития. При Николае I аграрный кризис задерживал проникновение буржуазных отношений в деревню, мешал ликвидации крепостного права, потому что падение хлебных цен попросту сокращало русский хлебный вывоз, уменьшало работу для рынка помещичьего имения. Теперь, когда крестьянство было «освобождено», кризис хлебных цен заставлял его все больше и больше выбрасывать хлеба на продажу, т. е. увеличивал производство для рынка. В пятилетие 1871—1875 гг. Россия вывозила ежегодно 3 164 тыс. т хлеба, а в 1896 г. она вывезла 8 458 786 т. Но, отдавая рынку часто необходимое для себя, крестьянин должен был и больше покупать на этом рынке: продав весь свой урожай осенью, он вынужден был покупать хлеб весной. Крестьянское хозяйство все более становилось денежным, и то разложение деревни, то расслоение крестьянства, о котором мы говорили выше, еще усиливало это стремление крестьянского хозяйства стать денежным. Изучая крестьянские бюджеты, т. е. доходы и расходы каждого крестьянина, статистика 80-х годов заметила, что как раз у самых бедных крестьян, безлошадных, и у самых богатых, имевших более 4 штук рабочего скота на семью, большая часть доходов и расходов была денежная, т. е. что они больше продавали и покупали на стороне, нежели производили и потребляли в собственном хозяйстве.

Разорение крестьянина создавало внутренний рынок: к такому странному для народника положению приводила цепь рассмотренных нами явлений. И этот рост внутреннего рынка шел так быстро в последнее 20-летие XIX в., что русская промышленность могла вырасти почти вчетверо, не нуждаясь во внешних рынках: в 1877 г. все наше производство оценивалось в 541 млн. металлических рублей, а в 1897 — в 1 816 млн. Даже за одно только десятилетие 1887—1897 гг. производство русских фабрик выросло почти втрое для металлургии (со 113 млн. до 311 млн. руб.) и слишком вдвое для текстильной промышленности (463 и 946 млн. руб.).

Одновременно с промышленностью рос, хотя и медленнее, как и нужно было ожидать, промышленный пролетариат: в металлургии в 1887 г. было занято 103 тыс. рабочих, а в 1897 г. — 153; в текстильном деле — 309 тыс. в 1887 г. и 642 тыс. — в 1897 г.

Откуда набиралась эта армия? Общий ответ мы уже дали: из разорившегося крестьянства. Как в XVIII в. в Англии, так в конце XIX в. в России фабрика была магнитом, притягивавшим к себе деревенскую бедноту, притягивавшим иногда издалека; уже около 1880 г. на текстильных фабриках Москвы только меньшинство рабочих, около 40%, были уроженцы Московской губернии (причем из Московского уезда всего 29 человек на тысячу): большинство, почти 60%, было из соседних губерний — Калужской, Смоленской (теперь входящих в Московскую и Западную области) и т. п. Большая их часть еще не раскрестьянилась окончательно, — сохранила свое хозяйство в деревне, куда и уходила на летние работы; но уже значительная часть, более четверти (29%), работала на фабриках круглый год. Совершенно естественно, что среди этих «неотлучающихся» первое место занимали наиболее квалифицированные рабочие: среди слесарей «неотлучающихся» было 60%, среди самоткачей — 43%, среди граверов — 41%; наоборот, ручной ткач был всего ближе к крестьянину: из шерстяных ткачей круглый год работало на фабрике только 9%, среди бумажных — даже всего только 4%. Совершенно естественно также, что эти «неотлучающиеся» были и самой образованной частью фабричного пролетариата; средний процент грамотных был для них выше 50 (51,2), — большая половина их были грамотные, тогда как вообще грамотных среди рабочих было немного более трети (36,3), а среди бумажных ткачей, наименее еще «раскрестьянившихся», — даже только одна пятая (21,3). Грамотность — первая ступень к сознательности; грамота — техническое средство для того, чтобы стать сознательным. Больше трети рабочих-мужчин этим средством уже обладали, — могли прочесть газету, книжку, могли прочесть и прокламацию. Около фабрики складывался уже у нас тот слой городского грамотного населения, который был опорой демократического движения в Западной Европе. К «грамотному миру беспардонных юношей» о котором мечтал когда-то Бакунин, развитие русского промышленного капитализма сделало большую прибавку,

Остается сказать, что этот слой был и довольно устойчивым: почти у половины всех московских текстильных рабочих начала 80-х годов (у 42,8%) и отцы уже работали на фабриках. Это были, так сказать, «наследственные пролетарии». Открывший это наблюдатель, всецело находившийся вероятно под впечатлением обычного народнического предрассудка, что в России «капитализма быть не может», а стало быть она застрахована и от «язвы пролетариата», — собрав все вышеприведенные нами факты, не мог не заключить, что «фабричный пролетариат у нас не за горами». На самом деле фабричный пролетариат был уже налицо.

В каких условиях жил этот новый для народнической России общественный слой? Да в таких же, в каких всегда живут рабочие в периоды «первого расцвета» промышленного капитализма, когда промышленная буржуазия празднует свою «весну». Весной в России мокро и холодно, — грязь и слякоть русской промышленной «весны» доставались конечно прежде всего на долю пролетария. Только наиболее ценные для хозяина, наиболее квалифицированные рабочие имели в начале 80-х годов особые помещения для жилья; серая рабочая масса спала там же, где работала. На московских ткацких фабриках ткачи «почти всегда» спали в мастерских, на своих ткацких станках. На таком стане, 2 м в длину и 1¾ в ширину, спала целая семья. Подстилкой служила собственная одежда или же «какой-то грязный и рваный хлам», кошмы, рогожи и т. п. Хозяева уверяли доктора, который все это описал, что рабочие так «любят» жить, что в отдельную спальню рабочего будто бы и не заманишь[19]. Но благодаря пыли в ткацких было столько блох, что даже терпеливый русский рабочий не выдерживал и летом убегал просто на двор. В других местах, спасаясь от блох, рабочие устраивали себе нечто вроде гнезд — ящики под потолком, на 2½ м от полу, которые они сами называли «скворечницами».

Так жила масса. Но и рабочая «аристократия», имевшая для жилья не только отдельную казарму, но и отдельную каморку в казарме для каждой семьи, была весьма далека от буржуазного существования. В большей части фабрик Владимирской губернии (теперь Ивановской области), — писал два года спустя тот же доктор, которому мы обязаны сведениями о жизни московских текстилей 80-х годов (он стал позже фабричным инспектором, — и это сказалось на тоне его описаний), — «грязь и дурной спертый воздух составляют необходимую принадлежность рабочих спален». А вот как он же описывает рабочую «каморку» тех дней — одну двухоконную, а иногда и однооконную комнату, заселенную двумя семьями, — получить целую комнату на семью не могли мечтать даже «аристократы»[20]. «При входе, по обеим сторонам двери, в простенках стоят кровати, прикрытые занавесками и принадлежащие двум семьям; далее, вдоль стены, устроены спальные места для малолетних каждой семьи, причем иногда и у последних имеются также кровати, но большею частью они спят на полу. В этих же местах обыкновенно висят и зыбки с грудными детьми; наконец в простенках, по обеим сторонам окна, у каждой семьи имеется свой стол, за которым она обедает. В углах, у окон, висит обыкновенно несколько образов, непременно с лампадкой у каждого; а по стенам — лубочные картинки, с изображением почти всегда членов царской фамилии; между этими картинками висят иногда дешевые стенные часы. В некоторых каморках есть даже и цветы на окнах и занавески».

Когда мы будем потом читать, как рабочие 9 января 1905 г. шли к Зимнему дворцу с хоругвями и иконами разговаривать с царем, нам полезно будет припомнить эту обстановку русского рабочего жилища старого времени, с иконами и царскими портретами. Этот набожный и верноподданный пролетариат и ел конечно так же плохо, как жил. Везде в кухнях отмечается «невообразимая грязь». В рабочих столовых была такая теснота (иногда обедали в два ряда — у самого стола, сидя, взрослые, а сзади них, стоя, дети) и стоял такой густой пар и от кушанья и от самих оседающих, что нельзя было «даже разобрать сразу, что тут делается». В такой обстановке рабочий в те времена, — когда жизнь была вчетверо дешевле, нежели даже в 1914 г., до войны, — питался не лучше, нежели после империалистской войны, среди войны междоусобной и блокады. Обычную его пищу составляли вяленая вобла, солонина, часто с душком, а если свежее мясо, то в виде «гусака», — т. е. вырезанных из убитого быка внутренностей. Это в те дни, когда килограмм хорошей черкасской говядины стоил в Москве 20 коп. Притом все это рабочие должны были покупать не на «вольном рынке», а в фабричной лавке. Как видим, буржуазия, после так горячо негодовавшая на «нелепую хлебную монополию», на стеснения «свободы торговли», в свое время, в своих интересах, умела устраивать монополию на съестные припасы — для своих рабочих. Только монополизованные советской властью продукты продавались населению по твердым ценам — много дешевле, нежели на вольном рынке — на Сухаревке; а тогда фабричная монополия доставляла рабочему съестные припасы по цене много дороже тогдашней Сухаревки. Так в Коломне на фабриках ржаную муку продавали по 7—8 коп. килограмм, а в лавке в той же Коломне она стоила всего 6 коп. килограмм; соль — по 4—5 коп. килограмм, а в колониальных лавках соль продавалась по 3 коп. килограмм; сахар — по 70 коп. кило, а в лавке он стоил 55 коп. килограмм. При этом, так как рабочие столовались артелями, а во главе каждой артели был староста, который, по отзыву фабричных инспекторов, «являлся ростовщиком», то добрая часть рабочих грошей, 10—15% со всего закупаемого, доставалась еще и этому старосте.

Плохо питаясь, живя в ужасных условиях, рабочий страдал конечно всяческими болезнями: на московских текстильных фабриках туберкулез у женщин-работниц доходил до 134 на тысячу. Но к этим болезням бедности присоединялась еще одна «эпидемия» исключительно пролетарская — «травматическая эпидемия», так называли ее иногда, мрачно шутя, врачи, — повальная болезнь ран и увечий. Вот, со слов фабричного инспектора (уж конечно не старавшегося «обидеть» фабриканта), картинка быта тогдашней фабрики, объясняющая нам эту «эпидемию». На Даниловской мануфактуре «в опальне, или палильне, между двумя машинами со множеством зубчатых колес, вращающихся в разных направлениях, существует проход всего примерно в полметра, через который в течение суток проходят, нет сомнения, сотни рабочих, и в том числе малолетние; малейшая неосторожность, особенно при господствующем шуме и жаре в этом отделении, один нетвердый шаг или толчок, — и человек в этом проходе легко может зацепиться за ту или иную шестерню и быть изуродованным». Всего лучше, что футляры для покрытия опасных механизмов были на фабрике, но они «лежали сложенные на полу без употребления».

Для «травматической эпидемии» были таким образом самые роскошные условия. В каких размерах свирепствовала эта «эпидемия», покажут немногие цифры, которые мы берем из отчета другого фабричного инспектора, не московского, а владимирского. На Соколовской мануфактуре за два года среди ткачей было 67 изувеченных на тысячу человек, среди чесальщиков — 250, среди слесарей — 535, среди токарей — 625 на тысячу. А среди котельщиков число это доходило до 750; за два года только один рабочий из 4 уцелел от поранений. В среднем «наиболее тяжелым повреждениям — переломам — подвергались 4 человека из 100 рабочих», «разорванные и колотые раны» получали 5 на сотню, повреждение глаз — 9 на 100 и т. д. Но далеко не на всех фабриках легко было добраться до таких точных цифр. Хозяева не любили, когда им напоминали об этой оборотной стороне «блестящего развития русской промышленности», и в больничных ведомостях многих предприятий нельзя было найти ни одного случая профессионального фабричного увечья, — зато странным образом среди полного мира (а революцией еще и не пахло) оказывались десятки «ран от огнестрельного и холодного оружия». На Коломенском машиностроительном заводе таких «раненых» в мирное время за год нашлось 677 человек.

Но эти «мирные раненые» свидетельствуют не только о нежной чувствительности фабрикантских нервов, а и кое о чем другом. Как это, в самом деле, изувеченного хозяйской машиной рабочего можно записать в «раненые огнестрельным оружием»? Ведь он пожалуется на это в суд и убытков потребует? Ведь он же свободный человек, не крепостной? Русские пролетарии 80-х годов не были уже крепостными, это верно, но и свободными они были весьма относительно, во всяком случае не в том смысле, в каком свободны были западноевропейские рабочие.

Тот наблюдатель, который описывал московские текстильные фабрики в самом начале 80-х годов, когда он не был еще фабричным инспектором, указывает на очень своеобразное отношение московских мировых судей (мы помним, что они были сплошь из буржуазии) к искам фабричных на их хозяев. Иски эти в 4 случаях из 5 встречали отказ — и это несмотря на то, что «большинство рабочих боялось всяких судов, а потому почти безответно подчинялось произволу своих хозяев», так что до суда доходили конечно только самые вопиющие дела. Это конечно блестяще рисует деятельность мирового суда, перед которым тоже умилялись российские буржуазные либералы; но в то же время это показывает что собственно злоупотребления буржуазных судей лишь в малой степени отягчали участь рабочего: в основе эта участь объясняется именно тем, что рабочие должны были «безответно подчиняться произволу» фабрикантов. А это объясняется в свою очередь тем что экономически рабочий всецело зависел от милости или немилости своего хозяина. Прежде всего хозяин платил рабочему его заработную плату, когда хотел. Из осмотренного в 1882/83 г. москсвским фабричным инспектором 181 промышленного заведения только на 71 фабрике существовали какие-нибудь правила насчет расплаты с рабочими; «таким образом, — говорит этот фабричный инспектор, — остается более 100 фабрик, т.е. значительное большинство, на которых расплата совершенно неопределенна и зависит вполне от воли и от кармана хозяина». А другой фабричный инспектор, владимирский, свидетельствовал в то же время: «Очень часто случается, что рабочий, поступая на фабрику, не знает даже, сколько хозяин положит ему за работу».

Он нередко не знал, сколько он получит, даже и окончив эту работу. Ибо, не считая себя обязанным платить рабочему определенную плату в определенные сроки, хозяин требовал от рабочего сверхестественной аккуратности, немилосердно штрафуя его за всякую оплошность. За прогул одного рабочего дня вычиталось два дня, а за одну треть дня — как за целый день. За уход с работы до срока найма вычиталось при расчете за 6—12 дней, и даже за месяц (на подавляющем большинстве фабрик расплата была ежемесячная — из 181 московской фабрики, упоминавшейся выше, только на трех существовала утвердившаяся впоследствии всюду двухнедельная расплата). «Поводы к штрафованию весьма многочисленны и значительны, и следовательно попасть под эту крупную неустойку (речь идет о 10 руб.) для каждого рабочего — дело весьма возможное, — писал московский инспектор в своем отчете. — Так например одним рублем штрафа наказывали тех из рабочих, которые почему-либо явились в контору не в одиночку, а несколько человек разом, а во второй раз такие нарушители удаляются даже совсем с фабрики с уплатой упомянутой неустойки (т. е. по 10 руб.). На фабрике Михеева (суконной) до сих пор повидимому сохранился вполне взгляд на рабочих, как на крепостных людей: так деньги на обеих фабриках (Войта и Михеева) выдаются лишь два раза в год, но и при этом лишь те, которые нужны для податей (а остальные потребности удовлетворяются фабричной лавкой); выдаются они кроме того рабочим отнюдь не на руки, а посылаются по почте сельским старостам и волостным правлениям. Таким образом рабочие круглый год остаются без денег, уплачивая между тем по расчетным книжкам крупные штрафы на своей фабрике, которые будут у них вычтены при окончательном расчете в конце года». «Не существует. повидимому границ для разнообразных поводов, по которым на той или иной фабрике взимаются штрафы», — говорит тот же инспектор в другом месте и приводит такие примеры. На фабрике Пешкова можно было видеть два объявления; одно гласило: «Кто поступил на фабрику, тот не имеет права выхода за ворота, за нарушение правила — штраф 1 рубль»; другое: «Так как фабричные позволяют себе беспокоить хозяина — просить денег, то предупреждаю: выдача денег ближе 20 ноября не будет (обычный срок прошел 22 октября), осмелившийся спросить раньше будет разочтен совсем». «Единственный, может быть, предел заключается в слишком сильном неудовольствии рабочих, которое выражается там и сям столкновениями, вызывающими необходимость вмешательства местной администрации». Где был бессилен буржуазный суд, всегда находивший иски рабочих «недостаточно обоснованными», там решала дело стачка.

Стачка была кошмаром царского правительства с тех самых пор, как появилась в России крупная фабричная промышленность. Уже в 30-х годах (мы помним, что это было как раз начало развития в России промышленного капитализма) главный друг и защитник фабрикактов, министр финансов Канкрин, должен был успокаивать царя Николая I, доказывая ему, что в России невозможно рабочее движение, которое тогда широко развернулось в Англии и во Франции. «Там, — писал Канкрин, — рабочие люди совершенно бездомные, ничего у них кроме заработной платы нет, поэтому, когда наступает промышленный кризис и начинается безработица, им ничего не остается, как выйти на улицу — бастовать; у нас же рабочие — те же крестьяне, у каждого свой клочок земли, нет работы на фабрике или фабрикант очень уменьшит плату, рабочий просто уйдет к себе в деревню и превратится из фабричного в земледельца». Несмотря на эти рассуждения, стачки были знакомы и фабрикам николаевского времени. Правда, причины рабочих «беспорядков» у нас были мало похожи на то, что вызывало рабочее движение в Западной Европе. Так в 1844 г. произошли большие волнения на бумагопрядильне Лепешкина, в Дмитровском уезде Московской губернии (теперь области). Толпа рабочих в несколько сот человек двинулась к Москве, и понадобился значительный отряд войска, пехоты и казаков, чтобы ее остановить в 12 км от московской заставы. Но расследование дела показало, что рабочие, сплошь крепостные одного и того же помещика Дубровина, который их закабалил Лепешкину на несколько лет, взяв заработную плату вперед, восстали собственно не против фабриканта, а против своего барина, который, закабалив их, стал отбирать у их семей в деревне наделы.

Это было, таким образом, в сущности крестьянское восстание, но характерно, что вышло оно не из деревни, а из фабрики и во главе движения стал фабричный Тит Дмитриев. Явно, что мнение Канкрина насчет полной безвредности русского рабочего было преувеличено, и покровительствуемые им фабриканты прекрасно это понимали. Московский табачный фабрикант 40-х годов Жуков составил подробную инструкцию для своей фабрики, где у него рабочие были подчинены чисто военной дисциплине под надзором «украшенного крестами и медалями отставного унтер-офицера». Рабочие должны были шпионить друг за другом и доносить о поступках один другого. Для этого им не разрешалось выходить с фабрики в праздники по одиночке, но в то же время не разрешалось ходить и большой толпой, чтобы «не внушить им ни малейшей мысли о превосходстве перед кем бы то ни было в силе физической». Зато по той же причине в контору фабрики рабочие допускались не иначе, как по одному — обычай, потом привившийся и распространенный, как мы знаем, на некоторых фабриках в 80-х годах.

«Царь-освободитель», Александр II, как видим, имел все основания бояться пролетариата не меньше, чем его родитель. Этим страхом перед пролетарием проникнута вся «великая реформа» 19 февраля 1861 г. В одном из первых же распоряжений правительства по крестьянскому делу в 1857 г. секретно сообщалось губернаторам, что крестьянам должна быть оставлена их усадьба (об «освобождении с землей» тогда еще не решались говорить, боясь раздражить помещиков), «в видах предотвращения вредной подвижности и бродяжничества в сельском населении». Губернаторы должны были даже «принять меры к возможному обеспечению оседлости батраков», т. е. не только не допускать возникновения новых пролетариев, но и по возможности посадить опять на землю тех, кто уже раньше успел стать пролетарием. Когда позднее, под давлением интересов помещиков нечерноземной полосы и торгового капитала, взял верх проект «освобождения с землей», созданные для проведения этого проекта «редакционные комиссии» били своих противников, не по разуму жадных до земли помещиков, именно этими «высочайше указанными началами», не допускавшими «образования класса свободных, но бездомных, безземельных работников». Образование такого класса, учили жадных землевладельцев «редакционные комиссии», приведет к «ничем не сдержанной борьбе между двумя сословиями»: «правительство, имея в виду историю (читай: пугачевщину) и настоящее положение вещей в других государствах (т. е. рабочее движение в Западной Европе), без сомнения не может допустить подобных последствий». «Уклонение от указанного высочайшею волею пути» может «довести до результатов самых гибельных».

Но законы экономического развития были сильнее «высочайшей воли». Несмотря на все старания правительства Александра II предупредить возникновение пролетариата, уже к концу 60-х годов этому же самому правительству пришлось иметь дело с рабочим движением в самом Петербурге. «В начале текущего лета, — писал в 1870 г. министр внутренних дел губернаторам, — вольнонаемные фабричные люди, занимающиеся работами на одной из самых обширных фабрик близ Петербурга, устроили между собою стачку для того, чтобы вынудить хозяев фабрики увеличить заработную плату. По этому поводу было назначено следствие, и затем дело обращено было к судебному разбирательству, исход коего в свое время был опубликован в столичных газетах. Стачка рабочих Невской бумагопрядильной фабрики, как явление совершенно новое, до сего времени не появлявшееся в среде нашего рабочего населения, обратило на себя высочайшее внимание, и государю императору благоугодно было повелеть мне поручить гг. губернаторам, чтобы они имели самое строгое и неослабное наблюдение за фабричным и заводским населением, и в особенности за всеми теми неблагонадежными личностями, которые могут иметь вредное влияние на толпу, так как без сомнения возникновение стачек между рабочими должно быть положительно приписано влиянию лиц, стремящихся перенести эту чуждую русскому народу форму выражения неудовольствия на нашу почву с целью посеять смуту и производить беспорядок и волнения». Но министерство ошибалось как относительно «новизны» «чуждой русскому народу формы выражения неудовольствия» на русской почве, так и относительно причин этого явления. Еще раньше этого министерского циркуляра[21] московский губернатор доносил московскому генерал-губернатору (т. е. царскому наместнику в Москве), что рабочие «беспорядки» имели место еще в 1869 г. на фабрике Коншина в Серпухове, и что причинами были неаккуратные расчеты, произвольные штрафы, чрезмерно длинный рабочий день и «обязательный для рабочих забор съестных припасов из амбаров самих фабрикантов с повышением притом цен против рыночных на забираемые припасы». Царские чиновники, таким образом за 25 лет до возникновения массового рабочего движения в России отлично знали, чем это последнее может быть вызвано. Но они были бессильны перед буржуазией. Для устранения всех, прекрасно замечавшихся им, злоупотреблений и вымогательств предпринимателей московский губернатор не находил другого средства, как увещевать этих предпринимателей через городских голов (которые были всегда сами из буржуазии конечно). А Васька слушал да ел.

В первой половине 70-х годов стачки встречаются нам все чаще и чаще, во всех концах России — и на Кренгольмской мануфактуре около Нарвы, и в Костроме, и в Москве, и на юге России, и в Виленской губернии (теперь входящей в состав Польши). Основная причина была одна и та же всюду — борьба из-за заработной платы, причем рабочие добивались не столько увеличения этой платы, сколько чтобы им вообще платили за их работу, что некоторые предприниматели делали, как мы знаем, весьма неаккуратно, да еще забирали себе добрую долю заработанного их рабочими в виде штрафов. Протест против штрафов и встречается нам поэтому неизменно при всех забастовках до середины 80-х годов. Всего по газетам можно насчитать за время с 1835 по 1875 г. до 20 тыс. бастовавших рабочих, — на деле их было конечно гораздо больше, потому что в провинции, газеты не смели писать о забастовках, а столичная печать еще не освоилась с мыслью, что «в России стачка есть факт политический». Но тяжелое положение рабочих было хорошо известно в среде тогдашних революционеров-народников, и, несмотря на то, что им еще не приходила в голову мысль о рабочей революции как таковой, рабочий был для них одной из главных надежд общенародного революционного движения. Конечно главной опорой революции будет крестьянин, думали народники, но рабочего легче поднять, легче раскачать. И мы постоянно находим тогдашних «пропагандистов» и «бунтарей» среди рабочих. У «чайковцев» и у «долгушинцев» были рабочие кружки — у первых среди ткачей и металлистов Петербурга. Особенно энергично работал там П. А. Кропоткин. В 1875 г. целая группа молодых интеллигентных девушек, раньше учившихся в швейцарских университетах (Бардина, Любатович, сестры Фигнер, Каминская и др.), поступила на московские фабрики в качестве работниц и повела там деятельную пропаганду между ткачами. Как и большинство революционеров этой поры, они были скоро арестованы и отданы под суд вместе с рабочими, которых им удалось распропагандировать (так называемое «дело 50-ти», разбиравшееся в «особом присутствии сената» в 1877 г.). Здесь-то один из рабочих, ткач Петр Алексеев, и произнес свои знаменитые слова, ставшие почти пословицей: «Поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах».

Когда царское самодержавие услыхало эту угрозу из уст рабочего, а не революционера-интеллигента, — первая политическая рабочая манифестация уже была налицо. В Петербурге революционеров-рабочих было так много, что они решили выйти на улицу, устроить как бы смотр своим силам. Так получалась демонстрация у Казанского собора 6 декабря 1876 г. Рабочие — а вместе с ними петербургские «бунтари» — рассчитывали собрать до 2 тыс. человек; на деле сошлось не более 200—250 рабочих (с одного завода пришла целая мастерская в 40—45 человек). Плеханов, тогда молодой студент, произнес речь, было развернуто красное знамя, но тут подоспела полиция, и маленькая кучка революционеров была рассеяна. О сопротивлении никто конечно и не думал, — да и не 200 человекам было низвергнуть царскую власть: первые рабочие-революционеры не были так наивны, чтобы об этом думать. Восстание «миллионов рабочего люда» было еще далеко впереди. Но то, о чем революционеры-интеллигенты 60-х годов только говорили (в «Молодой России», см. стр. 131—132), в руках петербургских рабочих следующего десятилетия стало делом: красное знамя социалистической республики было развернуто на улицах русской столицы.

Революционные настроения среди рабочих были не только в Москве и Петербурге. В том же 1871 г. харьковский губернатор доказывал царю, что «низший класс городского населения», «подкапываемый социальными учениями» (губернатор хотел сказать «учением социализма»), во многом утратил «прежнюю неприкосновенность религиозных верований и патриархальность семейных отношений». «Класс фабричных рабочих... требует усиленного надзора и не представляет залогов устойчивости против распространения новых учений, — писал губернатор. — В среде этого населения революционная пропаганда встречает постоянное сочувствие, и в случае какого-либо движения в смысле перехода от теории к действию класс харьковских рабочих в огромном большинстве своем не представит отпора возмутителям. В этом отношении заслуживают особого внимания подслушанные агентом полиции в среде фабричного населения разговоры об обременительности податей, о неизвестности, куда и на что тратятся деньги, забираемые с народа, о бесконтрольности правительства и тому подобные суждения, неслыханные в простом народе еще несколько лет тому назад».

Такие «суждения» были общи всем тогдашним революционерам — тут еще ничего нового не было. Но рабочие уже в 70-х годах умели внести в движение нечто новое, свое.

С 1878 г. стачечное движение в Петербурге разрослось особенно широко. Бастовал целый ряд фабрик и заводов[22], особенно много шума наделала стачка на Новой бумагопрядильне (той самой, что уже в 1870 г. так напугала начальство), очень большой, особенно по тогдашнему времени, фабрике — с 2 тыс. рабочих. Это были все люди, недавно пришедшие из деревни, полукрестьяне, мало сознательные: тем не менее и на этой фабрике был уже революционный кружок. Каков был уровень той массы, к которой этим революционерам приходилось обращаться, видно из заключительного акта забастовки: она кончилась тем, что бастовавшие ходили с прошением к «наследнику» — будущему императору Александру Александровичу. Ходили безрезультатно конечно, — будущий Александр III не захотел вмешиваться в «деликатный» вопрос об отношениях рабочих к их хозяевам; но все же, нужно сказать, челобитчиков и не расстреляли, как это случилось позже, 9 января 1905 г., с другими такими же челобитчиками. Николай и тут сумел превзойти своего папашу. Но если забастовка не оказала видимого влияния на правительство (мы скоро увидим, что под шумок оно очень и очень учитывало требования рабочих), она не прошла даром для русского рабочего движения: под влиянием петербургской волны забастовок 1878—1879 гг. возникает в России первая революционная пролетарская организация — Северно-русский рабочий союз.

Политические объединения рабочих встречаются нам и ранее; одним из самых заметных был «Южно-российский союз рабочих» в Одессе, Ростове и Керчи в половине 70-х годов. И уже в его целях и задачах мы встречаем кое-что новое; союз ставил себе целью: а) «пропаганду идеи освобождения рабочих из-под гнета капитала и привилегированных классов и б) объединение рабочих Южно-российского края для будущей борьбы с установившимся экономическим и политическим порядком». Союз таким образом соединял пропаганду и организацию — две стороны дела, которые у революционеров-народников стояли особняком. Пропагандой они занимались ради распространения своих идей, а организовывали они заговоры. Попыток организовать массы мы у них почти не встречаем, и это потому, что они, как мы знаем, приписывали массе стихийную революционную силу, которую надо только пробудить, а потом уже само пойдет. К заговору же они прибегали, только разочаровавшись в этой силе, и тогда масса становилась для них лишь запасным складом, откуда они черпали человеческие силы для заговора. Что орудием переворота должна стать организованная масса, это для 70-х годов было весьма свежей мыслью, навеянной несомненно работой среди пролетариата, но вышла эта мысль из интеллигентской головы: устав написан дворянином Заславским (которого за участие в образовании союза сослали на каторгу).

«Северный союз русских рабочих» (1878—1879 гг.) ценен именно тем, что его программа и его устав вышли целиком из пролетарских кругов — при явно отрицательном к ним отношении тогдашней петербургской революционной интеллигенции. Основатель союза, столяр Степан Халтурин, из вятских крестьян, в свою очередь долгое время явно иронически относился к работе зтой интеллигенции, которая только «своего брата, чинарей (т. е. чиновников), жарит» и тем мешает рабочим организоваться. «Чистая беда, — говорил Халтурин, — только что наладится у нас дело, хлоп, шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться». Это вовсе не значило, что Халтурин был «мирным просветителем», хотя о просвещении он отнюдь не забывал: одной из главных его забот было собирание книг и распространение их между рабочими; между прочим «Северному союзу» принадлежит честь открытия первой в России библиотечной сети, по плану, о котором теперь так много говорят. Районные библиотечки «Союза» (само собою разумеется нелегальные) обменивались книгами: какой нехватало в одном районе, доставляли из другого. Но эти просветительные заботы отнюдь не мешали Халтурину мечтать о рволюционном перевороте. Только он представлял себе этот переворот не так, как рисовали себе его интеллигенты-народовольцы, в виде «стихийного взрыва» после какого-нибудь особенно эффектного террористического акта, а в форме всеобщей забастовки, т. е. в той именно форме, в какой это действительно произошло в октябре 1905 г. Халтурин в своих представлениях о революции шел на четверть столетия впереди своего времени.

Но к еще большей чести Халтурина — он прекрасно понимал, что для его времени, для 70-х годов, всеобщая стачка была еще мечтой. И то, чего он действительно добивался в ближайшее время, была еще не всеобщая забастовка всех рабочих, а только объединение, организация наиболее передового слоя. К этой цели и стремился «Северный союз». Цели этой организации были политически-революционные: в этом была связь Халтурина с революционно-интеллигентскими кругами, очень его ценившими. У этой же интеллигенции «Союз» взял и определение ближайшей задачи на другой день после переворота: «учреждение свободной народной федерации общин, основанной на полной политической равноправности и с полным внутренним самоуправлением на началах русского обычного права». Но это все, что осталось в программе союза «от Бакунина». И к этой бакунинской голове довольно плохо прилажен длинный хвост, всецело составленный Халтуриным и его товарищами, ибо обо всем этом революционеры-интеллигенты не только не говорили, но и говорить считали неприличным. Тут были и «свобода слова, печати, права собраний и сходок», и «замена армии народным вооружением», и отмена косвенных налогов, и установление прямого, сообразно доходу и наследству, и фабричное законодательство, — словом, в грубых чертах набросок того, что впоследствии у социал-демократов получило название «программы-минимум». Для составления этого наброска Халтурин занимался делом совершенно праздным в глазах тогдашней революционной интеллигенции, — изучением европейских конституций. Сам Халтурин в свою очередь считал праздным занятием споры о судьбах русской поземельной общины, которым усиленно предавалась тогда эта интеллигенция. «Неужели это действительно так важно?» — спрашивал он Плеханова.

Но «Северному союзу» пришлось испытать на себе и оборотную сторону массовой работы в условиях тогдашней России. Союз насчитывал своих членов еще только сотнями, а уже в его среду пробрались провокаторы, и через несколько месяцев после возникновения союза последовал провал. Халтурин не был им захвачен, он уцелел от арестов, но крушение любимого дела произвело на него огромное впечатление. Он пережил разочарование, очень похожее на разочарование, какое вынесли интеллигенты из свсего «хождения в народ». И, как и те, под влиянием этого разочарования он стал сам террористом. Ему принадлежит одно из крупнейших дел «Народной воли» — попытка взрыва Зимнего дворца 5 февраля 1880 г. Благодаря своему «рабочему званию» он проник во дворец в качестве столяра и прожил там несколько месяцев, по горстям нося к себе в комнату динамит, который он хранил в своей постели. Полиция кое-что пронюхала, и опасение, что все раскроется, заставило ускорить взрыв, когда, по мнению Халтурина, далеко не все еще было готово. Узнав, что Александр II остался цел, Халтурин заболел с горя, но это новое разочарование не заставило его оставить террора. Как террорист он и погиб на виселице в 1882 г., после убийства киевского прокурора Стрельникова — одной из главных царских ищеек на юге России.

Но полиция могла сколько угодно задерживать образование рабочих организаций (после гибели «Северного союза» на юге возникла еще одна, анархистская, имевшая бурный, но очень кратковременный успех; ее впрочем трудно назвать «организацией»; главным средством борьбы для нее был фабричный террор), стихийное забастовочное движение полиция тем менее могла остановить, что обострившийся после короткой передышки (1878/79 г. — благодаря военным заказам) промышленный кризис давал фабрикантам возможность так прижимать рабочего, как это они не могли делать ранее даже в России. Сокращение производства под влиянием кризиса делало предпринимателя самодержцем над жизнью тысяч людей: «не хочешь работать на моих условиях, — ступай, куда знаешь, у меня рабочих и так больше, чем нужно». Безработица, как всегда, шла вслед за кризисом. «Первым делом зайдешь на какой-нибудь завод либо фабрику, всюду только и слышишь, что рассчитывают, — писала «Рабочая газета» народовольцев в конце 1880 г. — Например у Голубева, у Лесснера рассчитали четвертую часть всех рабочих; у Путилова, у Нобеля, на Балтийском — третью часть; у Растеряева, на Патронном, у Петрова — половину; завод Берда совсем стал, а было в нем 1 500 рабочих. То же и на фабриках. Выходит значит, что и постоянным питерским рабочим некуда деться, а тут на несчастье неурожай нагнал из провинции не мало рабочего люда. Как теперь поглядишь на все это, так тебе и видно станет, почему на некоторых улицах проходу нет от нищих, почему полиция, хоть и высылает нищих тысячами из города, все же не может очистить улицу от них».

Кризис захватил всю первую половину 80-х годов, и за шесть лет (1881—1886) историки русского рабочего движения насчитывают 48 крупных стачек, в которых участвовало более 80 тыс. рабочих. Самой памятной из них осталась знаменитая «морозовская стачка» — забастовка в январе 1885 г. на фабрике Тимофея Морозова в Орехово-Зуеве, фактический первый успех русского рабочего движения, как увидим ниже, хотя окончилась она кажущейся победой фабриканта. У Морозова, как и всюду, пользуясь кризисом, резко уменьшили заработную плату (сразу на 25%); в то же время администрация фабрики получила от хозяина приказ так немилосердно штрафовать рабочих, что из каждого рубля еще 25% оставалось в хозяйской кассе уже в виде штрафа. Штрафотвали за все: за курение был положен штраф от 3 до 5 руб., за один прогульный день вычитали 3-дневный заработок и т. д. Для сдельной работы поставили такие условия, что, по признанию самого хозяина на суде, иной ткач зарабатывал не более 2 р. 50 к. в месяц. Сверх того еще вычитали за все: и за баню, и за освещение каморок, и за уголья для самовара; с обитателей каморок брали плату поголовно, так что за каждого ребенка в семье приходилось платить.

При таких условиях забастовка должна была вспыхнуть стихийно, сама собой, — тем более, что у Т. Морозова, свирепого эксплоататора, рабочие, можно сказать, привыкли бастовать: первая забастовка у него на фабрике была еще в 1865 г. Но отличительной особенностью морозовской стачки 1885 г. было именно то, что она не была стихийной. Во глазе ее стояли сознательные рабочие Мосеенок и Волков; первый был старым борцом петербургского рабочего движения конца 70-х годов и за участие в петербургских стачках побывал в ссылке, в Восточной Сибири. Волков, как увидим ниже, сумел так осмысленно передать требования рабочих, что из волковской «тетради» кое-что прямо перешло в русские фабричные законы 80-х годов. Стачка была проведена с большой выдержанностью и настойчивостью, начавшие забастовку ткачи сумели «снять» с работы сначала ткачих, потом прядильщиков, потом красильщиков; все предприятие стало. Мосеенок и Волков уговаривали товарищей не делать никаких насилий, но раздражение пролетарской массы против администрации было слишком сильно, и квартиры главных подручных Морозова порядочно пострадали. Движение было настолько грозно, что владимирский губернатор вызвал на место два батальона пехоты и полк казаков (рабочих бастовало до 8 тыс. человек). Но рабочие и перед лицом войска не пошли на условия фабриканта (Морозов начал сдаваться, увидав дружный натиск рабочих). 11 января (забастовка началась 7-го) они устроили шествие с красным знаменем, а когда уполномоченные рабочих после этого были арестованы, отбили их из-под ареста. Только после ряда побоищ, с казаками и пехотой и ареста 600 человек геройское сопротивление стачечников было сломлено. Работы возобновились с 14 января, но к ним приступило только 800 человек из 8 тыс.

От таких событий слишком пахло рабочей революцией, чтобы правительство Александра III, вообще бравшее не столько храбростью, сколько хитростью, не забеспокоилось. В феврале того же 1885 г., т. е. под непосредственным впечатлением именно морозовской стачки, министерство внутренних дел писало министру финансов (который ведал тогда и фабриками: министерство торговли и промышленности открыто было гораздо позже этого времени): «Исследование местными властями причин стачек рабочих обнаружило, что они (стачки) грозили принять размер серьезных волнений и произошли главным образом вследствие отсутствия в нашем законодательстве общих постановлений, на основании коих могли бы определяться взаимные отношения фабрикантов и рабочих». Далее шли разговоры о вещах, хорошо нам знакомых: о «несоразмерно высоких штрафах», которые «часто служили в руках фабрикантов способом искусственного понижения заработной платы» (тут только имени Тимофея Морозова нехватало), и «высоких ценах в фабричных лавках», и «недостатке точности при составлении условий» и т. д., — все отлично знакомое не только нам, но и царскому правительству еще с 1870 г., как мы видели. Теперь, после волны забастовок конца 1870 и начала 1880 г., бесправие рабочих начинало быть опасно для самого правительства; чтобы Александр III чувствовал себя безопасно на престоле, нужно было дать какие-то «права» рабочим.

На путь фабричного законодательства правительство Александра III вступило еще в 1882 г., но первый шаг его был настолько робкий, что со стороны фабрикантов он ничего не встретил кроме презрений. Законом 1 июля этого года была ограничена эксплоатация малолетних на фабриках, и для надзора за исполнением закона учреждена была инспекция. Но, во-первых, закон решились ввести в действие только через два года, с 1 мая 1884 г. Во-вторых, фабричному инспектору никакой власти дано не было, он мог только ездить, смотреть да составлять протоколы, из которых ничего не выходило (мы помним, что мировые судьи были на стороне фабрикантов). Немудрено, что, когда являлся инспектор, на иных фабриках ему небрежно отвечали, что ни о каком законе ничего не знают. А один московский фабрикант не стал даже слушать инспектора, прервав его словами: «Вы меня извините, господин, мне пора в город в амбар ехать, а вы расскажите свое какому-нибудь молодцу в конторе; они мне потом все передадут, будьте спокойны». Страх за собственную шкуру заставил Александра III и его министров подойти к фабрикантам смелее: впервые посягнули на отношения хозяев не к детям (там начальственную опеку можно было объяснить малолетством опекаемых), а к взрослым рабочим. Закон 3 июля 1885 г. запретил ночную работу для женщин, а ровно год спустя охрана коснулась труда всех рабочих, всякого пола и возраста. Главная суть закона заключалась в ограничении хозяйского произвола по части расплат, штрафов и т. д., т. е. того, на что неизменно жаловались рабочие при всякой забастовке, обращавшей на них внимание начальства. Сравнивая отдельные статьи закона с требованиями морозовских рабочих в январе 1885 г., мы еще раз убеждаемся, как сильно эта стачка подействовала на начальство; целый ряд требований целиком перешел в закон: расплата каждые две недели, предупреждение о расчете за две недели, удовлетворение рабочего «особым вознаграждением» за неправильный и несвоевременный расчёт, сокращение штрафов до такого размера, чтобы они никак не брали более 5% заработной платы (вместо 25, практиковавшихся у Морозова) и т. д.

Но если фабриканты в первую минуту и встревожились от похода на их «права», они скоро должны были успокоиться. Во-первых, инспектора были назначены в таком количестве (в Московской например губернии двое, инспектор с помощником, на 2 тыс. фабрик), что наблюдать за фабрикантами всерьез они разумеется не могли. Затем над инспектором были поставлены фабричные присутствия, где были представлены фабриканты, а «ра6очие разумеется отсутствовали» (точные слова инспектора Московской губернии Янжула) и где решающее значение имели голоса оберполицмейстера и жандармского генерала. Еще спасибо, что последнему от министерства внутренних дел (мы помним, что почин фабричного законодательства Александра III принадлежал именно этому министерству) было предписано поддерживать рабочих, — так в лице жандарма фабричный инспектор находил кое-какую опору. Но зато скоро, с назначением министром финансов биржевика Вышнеградского, инспектора перестало поддерживать его собственное ведомство. Вышнеградский прямо обещал фабрикантам, что он превратит фабричных инспекторов в «становых приставов», т. е. мелких полицейских чиновников, обязанных помогать хозяину смотреть на фабрике за «порядком».

При этом положение рабочего по отношению к государству оставалось прежнее: рабочий попрежнему оставался бесправным, как и все подданные Александра III, попрежнему он лишен был права коалиций, не мог образовывать союзов, попрежнему стачка оставалась преступлением, за которое по суду сажали в тюрьму, а в административном порядке ссылали в Сибирь. Даже скромное право иметь своих представителей, рабочих «старост», — на чем настаивали между прочим забастовщики 80-х годов, — было «даровано» после того уже, как рабочее движение давно переросло подобные скромные требования, в 80-х годах даже и об этом рабочие в России «не смели и думать». Правительство Александра III обнаруживало крайне наивный «экономический материализм», воображая, что если оно чуть-чуть (и то на бумаге) улучшило чисто материальное положение рабочего, в самом узком понимании этого слова, то никакие «социальные учения» уже больше рабочего не соблазнят. Оно должно было очень скоро разочароваться: к началу 90-х годов стачечное движение не только не ослабело, а, наоборот, стало гораздо шире и ярче.

К этому времени как раз в полной мере сказались последствия той таможенной политики правительства, о которой говорилось в начале этой главы (см. стр. 152). Огражденная чудовищными пошлинами от иностранной конкуренции, наша промышленность обнаружила необыкновенную способность роста. В 1885 г. в России было выплавлено только 507 795 т чугуна, в 1895 г. — уже 1 420 103, а в 1898 г. — уже 2 227 747. Потребление хлопка русскими фабриками составляло 131 043 т в 1888 г. и 273 468 в 1898 г. В начале 80-х годов старые петербургские металлические заводы не знали, что делать, и распускали рабочих, а с конца того же десятилетия была совсем иная картина. «До 1887 г. на юге России работало только два железоделательных завода — Юза и Пастухова. С этого года заводы начинают расти, как грибы. За короткое время возник целый ряд чудовищных чугуноплавильных заводов: Александровский, Каменский, Гданцевский, Дружковский, Петровский, Мариупольский, Донецко-юрьевский, Таганрогский и др. Число рабочих на чугуноплавильном заводе Юза — около 10 тыс., на прочих немного меньше. В 1899 г. на юге было 17 больших чугуноплавильных заводов с 29 действующими доменными печами и 12 вновь строящимися». Так изображает дело один современный наблюдатель.

С прекращением кризиса прекратилась конечно и безработица. Но мы очень ошиблись бы, если бы вообразили, что предприниматели, начав снова «зарабатывать» хорошие деньги, сразу смягчинись и подняли, по собственной доброте, заработную плату своих рабочих. Ничего подобного. Заработная плата, правда, поднялась ко второй половине 90-х годов значительно: на московской фабрике Цинделя средний годовой заработок рабочего-мужчины в 1886 г, составлял 235 руб, а в 1896 г. — 270 руб. (при понизившейся цене хлеба, т. е. значит реальная, действительная, заработная плата поднялась выше, чем номинальная: за то же количество рублей теперь можно было купить больше). На Юзовском заводе Екатеринославской губ. (теперь Сталинский район) наименьшая заработная плата (для чернорабочего) была в 1884—1885 гг. 40 коп. в день, а в 1897 г. — 70 коп. Наибольшая плата в 80-х годах составляла 3 р. 70 к. в день, а в 1897 г. — 6 руб. Но этот успех был достигнут только благодаря чрезвычайно энергичной стачечной борьбе, которую вели рабочие в течение всего последнего десятилетия XIX в.; если в начале 80-х годов за пять лет можно было насчитать 80 тыс. забастовщиков, то в одном 1895 г. бастовало 43 тыс. человек, а за 1895—1899 гг. их число достигало почти полумиллиона (434 тыс. человек).

А параллельно с экономическим забастовочным развивалось и революционное движение среди рабочего класса, развивалось медленнее, чем экономическое: массовые политические забастовки увидал только XX в., — но все же гораздо живее, чем когда бы то ни было за все предшествующие периоды революционного движения в России. В первой половине 70-х годов были отдельные рабочие-революционеры и отдельные революционные кружки; во второй половине этого десятилетия были уже рабочие организации, ставившие себе политические задачи. В 80-х годах кружки кишели во всех промышленных центрах России, а организации складывались в политическую партию пролетариата. Об образовании этой партии придется подробнее говорить в следующей главе настоящего «Очерка» — по поводу подготовки первой рабочей революции в России, 1905—1907 гг. Но очерк рабочего движения до этого момента был бы не полон, если бы мы не сказали, что к 90-м годам рабочий класс не только вел борьбу во много раз более энергично, чем раньше, но и что он мог ее вести теперь не вслепую, а вполне сознательно: к 90-м годам у нас уже была выработана и разработана теория классовой борьбы пролетариата, существовал русский марксизм.

Имя Маркса давно и хорошо было знакомо в России. I том «Капитала» был переведен на русский язык раньше, чем на какой-нибудь другой. Многие революционеры-народовольцы знали Маркса лично, переписывались с ним; но его идеи, ими очень ценившиеся и уважавшиеся, были для них чистой «теорией», т. е. чем-то таким, что к русской действительности неприложимо, что к нам, русским, отношения не имеет. В самом деле, «ведь у нас нет капитализма. У нас социализм пойдет не от фабрики, а от сельской общины». И народники повторяли это так настойчиво, что сам Маркс на минуту поколебался, и если и не признал, что из русской общины выйдет социализм (как уверяпи народники, пристрастно толкуя одно письмо Маркса), то все же недостаточно решительно отмежевался от этого мнения. Правда, что русской общины Маркс совсем не знал иначе, как в изображении народников, а тут она походила на что угодно, только не на действительную русскую общину. Правда и то, что необходимой предпосылкой образования в России социализма на почве общины он считал побелу соцалистической — рабочей — революции в Западной Европе.

Между тем народническое движение попало в совершенный тупик. До середины 70-х годов оно все надежды возлагало на крестьянина, — тот их не оправдал. Переход к террору в сущности предполагал надежды на буржуазию, которая должна была поддерживать террористов. Но буржуазия попряталась в кусты почти поголовно после 1 марта. Никакого общественного класса, способного поддержать революцию, народники, с их точки зрения, больше не видели. Правда, Халтурина и его товарищей нельзя было не видеть, — но что же из этого? Капитализма в России нет, пролетариата быть не может, — что может дать революции рабочий?

Очевидно, что нужно было взять быка за рога и пересмотреть вопрос — действительно ли в России капитализма нет и пролетариата быть не может? Смелым человеком, который взялся за этот краеугольный камень народничества и попробовал его перевернуть, был Георгий Валентинович Плеханов (1857—1918 гг.).

Знакомый нам оратор на Казанской площади 5 декабря 1876 г., потом редактор органа революционного народничества — «Земли и воли», Плеханов не пошел за террористическим меньшинством землевольцев и после воронежского съезда организовал «Черный передел». Пропагандист уже тогда был в нем сильнее революционера-бойца; позже, во время революции 1905 г., это обнаружилось еще ярче. Но пропагандист Плеханов был исключительной силы: это был самый умный, самый образованный, самый талантливый русский публицист конца XIX в. Неудача «Черного передела», пропаганда которого среди крестьянства имела еще меньше успеха, нежели «хождение в народ» десятью годами раньше, привела к тому, что Плеханов уехал за границу. Здесь он лицом к лицу увидал европейское рабочее движение. Вот она где, та масса, на которую может опереться политическая революция! Но, говорят, у нас ничего подобного нет и быть не может. Так ли это? Воспоминания, — Плеханов был один из самых деятельных работников среди петербургского пролетариата середины 70-х годов, — подсказывали как будто иное. И уже тогда, как он сам рассказывает в своих воспоминаниях о петербургском рабочем движении, у него зародились сомнения насчет общины. Близкое знакомство с марксистской литературой в подлиннике, на месте, еще больше укрепило эти сомнения. Плеханов собрал весь статистический материал, какой был тогда, подошел к нему с настоящим, научным марксистским методом — и пришел к убеждению, что «капитализм может стать и становится полновластным хозяином России». Подверг такому же исследованию общину — и нашел, что «надеяться на ее дальнейшее самостоятельное развитие так же странно, как странно надеяться на долговечность и дальнейшее размножение вытащенной на берег рыбы. Дело не в том, на какой крюк насажена рыба, а в том, приспособлены ли ее дыхательные органы к окружающей атмосфере. Атмосфера же современного денежного хозяйства убивает нашу архаическую (устаревшую) форму землевладения, подкапывает ее в самом корне».

Вывод был ясен, Россия — такая же страна, как другие европейские страны, только более отсталая, но быстро догоняющая опередивших ее соседок. «Злобой нынешнего дня является у нас капиталистическое производство». Но «фабрикант немыслим без рабочего... Развитие буржуазии предполагает развитие рабочего класса; исторический рост капитализма представляет собою двухсторонний процесс, причем на каждой из его сторон группируется соответствующий общественный класс». Чем больше в России фабрик, тем больше в ней пролетариев: и на этот-то класс, класс русского будущего, и должна опереться русская революция. «Одна лишь рабочая партия способна разрешить все те противоречия, которые осуждают теперь нашу интеллигенцию на теоретическое и практическое бессилие». «Пока у нас нет рабочей партии, городские революционеры поневоле обращаются к «обществу», так что фактически являются его революционными представителями. Народ отодвигается на задний план»... От этого рознь и раздоры между «сельскими» и «городскими» революционерами, т. е. между «деревенщиками» и террористами. «Не то было бы, если бы политическая борьба в городах приняла главным образом рабочий характер. Тогда городские и сельские революционеры различались бы между собою лишь по месту, а вовсе не по сущности своей деятельности, и те и другие были бы представителями народного движения в различных его видах, и социалистам не было бы необходимости жертвовать своею жизнью в интересах чуждого их взглядам «общества» (т. е. буржуазии).

Таковы, в самой конечно сжатой форме, те взгляды, которые развил Плеханов в своей книге «Наши разногласия» (вышедшей за границей в 1884 г.), подводя итоги своим спорам как с пропагандистами-народниками, так и с террористами из «Народной воли». Действительно он был теперь по ту сторону водораздела между «Народной волей» и «Черным переделом», на совершенно новой почве, на которую еще не вступала нога русского революционера, но по которой потом русская революция дошла до октября 1917 г. В «Наших разногласиях» даны уже все почти основные идеи, которыми питалась русская марксистская лигература до самого конца XIX в.: Струве, Булгаков, Туган-Барановский и др., в которых наивная молодежь 90-х годов видела апостолов марксизма, на самом деле только пересказывали и пережевывали Плеханова, недоступного для этой молодежи в оригинале («Разногласия» были изданы легально в России только в 1905 г.). Лишь «Искра», уже в XX в., пошла дальше.

Еще годом раньше выхода в свет «Разногласий», в 1883 г., около Плеханова сплотилась небольшая кучка эмигрантов-революционеров, по большей части литераторов, образовавшая на основе плехановских идей группу «Освобождение труда», первую марксистскую революционную организацию русских людей, хотя и не в России. К группе кроме самого Плеханова принадлежали Дейч, Аксельрод и Вера Засулич (пятый член группы — Игнатов скоро умер). Но издания группы «Освобождение труда», — она могла действовать из-за границы только литературно, — почти не проникали в Россию. За попытку провезти эти издания в сколько-нибудь большей массе Дейч был сослан в Сибирь. На родину попадали отдельные экземпляры, не особенно дружелюбно встречавшиеся старыми народовольцами, с геройским упрямством пытавшимися раздуть еле-еле тлевшие остатки движения, пошедшего на убыль уже сразу после 1 марта. («Три с лишком года, протекшие со времени дела 1 марта, характеризуются упадком революционной энергии в России», — писал Плеханов Лаврову в июле 1884 г.). Провал в этом же году последнего состава Исполнительного комитета окончательно раздробил движение, оставались отдельные кружки народовольцев, дожившие до середины 90-х годов, и медленно складывались на фоне рабочего движения марксистские кружки, не столько под влиянием группы «Освобождение труда» (хотя уже в 1885—1886 гг. петербургская группа «Рабочий» была в непосредственной связи с Плехановым, участвовавшим в издававшейся группою газете), сколько ощупью набредая на те же идеи под влиянием капиталистической действительности, говорившей громче всякой пропаганды. Только лет через 10 после образования группы «Освобождение труда» образуются почти одновременно в Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, Одессе и т. д. первые социал-демократические организации. Название «социал-демократический», тогда резко подчеркивавшее марксистский характер нового движения, — потому что официально из всех социалистических партия мира только германская социал-демократия положила в основу своей программы ученье Маркса, — вошло в употребление не сразу. Первое время его сознательно опускали, чтобы не «отпугнуть бессознательную массу». Так глубоко вкоренилось народничество в революционеров даже еще начала 90-х годов. Ибо «социал-демократия» обозначала тогда соединение социализма и политической борьбы (на эту тему была написана первая брошюра Плеханова марксистского периода — «Социализм и политическая борьба»), а социалисты 70-х годов считали участие в политической борьбе смертным грехом, достойным только буржуазии. Единственной целью, достойной его, народник-революционер считал немедленную социалистическую революцию. Говорить о демократической республике, о всеобщем избирательном праве и т. п., чем наполнена была программа-минимум немецкой социал-демократии, считалось неприличным. Только «Народная воля» отрешилась от этого предрассудка, но зато «Народная воля» почти свернула и социалистическое знамя, как мы выдели, лишний раз показывая этим, как несоединимы были социализм и политическая борьба для революционеров народнического периода.

И первые социал-демократы, выступившие среди русского пролетариата, не были вовсе не правы, не выдвигая на первый план свои марксистские лозунги. Ибо даже первые рабочие-марксисты подходили к пропаганде новых идей с чисто народническими приемами. «Один марксист в Нижнем-Новгороде говорил, что не может рабочего считать социал-демократом прежде, чем он не изучит всего Маркса», — пишет один историк и ближайший участник первых шагов пролетарского движения в центральной России. «На брошюры, а тем более на листки он смотрел с презрением и считал их не только не полезными, но даже вредными; просто, все рабочие должны читать «Капитал». Ход развития рабочего движения он представлял так, что постепенно будет увеличиваться число рабочих, изучивших Маркса: они будут привлекать к этому изучению всех новых членов; со временем вся Россия покроется такими кружками, и у нас образуется рабочая партия».

Мы видим, как живуча была теория «критически мыслящих личностей»: ведь наш «марксист» начала 90-х годов был попросту «лавристом»!. К слову сказать, и сам Лавров знал первый том «Капитала» едва ли не наизусть. Рабочие-революционеры, менее начитанные, просто не разбирались на первых порах в споре между народниками и марксистами. «Когда в один и тот же кружок протестантски настроенных рабочих приходили представители, члены двух направлений, то рабочие задавали себе вопрос, почему это те и другие как будто хотят устроить все к лучшему, а между тем у них у самих чувствуется какое-то несогласие», — пишет в своих воспоминаниях один из членов тогдашних кружков. «Для рабочих интеллигент или студент представлялись какой-то неоспоримой истиной. И когда рабочий слышал, что один начинает оспаривать то, что говорит другой, то он становился в какой-то тупик, и некоторые из начинающих рабочих просто отходили прочь, говоря: да они и сами не знают, что нужно делать. Более же определенные рабочие конечно не отходили прочь, но под влиянием этих споров стали задаваться вопросом, как бы сделать так, чтобы не было разногласий. С этой целью некоторые отдельные рабочие делали наивные попытки уговорить интеллигентов не спорить между собою, так как это вредит общему делу пробуждения рабочих. Убедившись же, что из этого ничего не выйдет, решили позвать тех и других для того, чтобы выслушать, в чем заключается разница взглядов как одной группы интеллигенции, так и другой. С этой целью в декабре 1893 г, на моей квартире был устроен диспут... Перед нами были изложены взгляды как народовольцев, так и социал-демократов. Разницу мы усмотрели только в том, что народовольцы хотят немедленно вести агитацию, как нам показалось, за немедленный переворот, а социал-демократы говорили, что нужно сперва вести более глубокую пропаганду». Понадобилось второе собрание, чтобы рабочие поняли разницу. На этом втором собраний выяснилось, что все присутствовавшие рабочие, за исключением одного, соглашались с социал-демократами, «ввиду этого мы пришли к выводу, чтобы народовольцы в кружках вели социал-демократическую пропаганду». Это, на первый взгляд до-нельзя странное, требование имело совершенно неожиданный результат: лучшие из народовольцев стали писать прокламации, совершенно удовлетворявшие марксистов, а потом и вовсе слились с последними в одну группу. Так объективная сила пролетарского движения (ибо конечно тут дело было не в том, что рабочие «приказали», а в том, что интеллигенты желали быть понятными рабочим) выпрямляла все кривизны интеллигентского мышления, прокладывая дорогу пролетарскому миросозерцанию сквозь самую густую чащу народнических предрассудков.

Но понятно, что при таком уровне даже рабочих «протестантов», т. е. революционеров, к серой массе приходилось подходить чрезрычайно осторожно. Что на стенах жилищ этой серой массы висят иконы и царские портреты, это знали не только фабричные инспектора, — пропагандисты знали это еще лучше. Начинать поэтому приходилось с экономической агитации. К такой агитации давал повод каждый случай притеснения рабочих на фабрике; этих случаев не приходилось искать днем с огнем, как мы знаем, а особенно энергично было использовано первыми русскими социал-демократами то стачечное движение, о котором говорилось выше.

В Петербурге каждая крупная забастовка давала повод к появлению листка, грубо отпечатанного при помощи гектографа, написанного нарочно печатными буквами, чтобы даже малограмотный рабочий мог прочесть. Иногда на фабрику попадало всего два экземпляра такого листка, остальные успевали подобрать сторожа и городовые, но и это считалось уже успехом и для фабрики не проходило даром. Листки писались лучшими впоследствии публицистами социал-демократической партии; особенный успех имел майский листок 1896 г., написанный Н. Лениным: этому листку многие рабочие приписывали успех огромных по-тогдашнему забастовок в июне этого года на петербургских текстильных фабриках, когда бастовало до 30 тыс. рабочих сразу, — после чего правительство должно было пойти на новую уступку, издав закон 1897 г. о сокращении рабочего дня.

Но «экономический» характер этой агитации вовсе не означал, что марксисты отказывались от соединения социализма и политической борьбы. Напротив, те меры, при помощи которых начальство боролось с забастовочным движением, создали почву, по которой экономическое движение само собою переходило на политическую почву. За экономические листки сажали в тюрьму и ссылали не хуже, чем за любую народовольческую прокламацию. Н. Ленин сейчас упомянутый майский листок писал в тюрьме, там же он написал молоком целую брошюру о стачках. Рабочих, непосредственно руководивших забастовками, высылали «на родину» под надзор полиции, с волчьим паспортом, а то и ссылали в Сибирь. И забастовочное движение давало великолепный повод объяснить массе, за что борются революционеры с самодержавием. Листок, написанный петербургским рабочим Бабушкиным, так объяснял товарищам рабочим, «что такое социалист и политический преступник»: «Нас грабит хозяин, сторону которого держит правительство. Социалисты — это те люди, которые стремятся к освобождению угнетенного народа из-под ярма капиталистов-хозяев. Называют же их политическими преступниками потому, что они идут против целей нашего варварского правительства, которое защищает интересы фабрикантов». Как свидетельствует цитированный выше историк и участник московского движения, такая «экономическая» агитация приводила не только к тому, что рабочие начинали «высказывать самым резким образом республиканские взгляды», но начинали даже понимать, почему бога нет...

К половине 90-х годов в Петербурге, а затем в Москве и других городах начинают складываться «Союзы борьбы за освобождение рабочего класса», организации интеллигентские по своему основному составу, но прочно спаянные с рабочей массой. Период, когда в революционных кружках были отдельные рабочие, а среди рабочих — отдельные, там и сям разбросанные кружки, был позади. Петербургский «Союз борьбы», во главе которого тогда рядом стояли Н. Ленин и Л. Мартов, явился зародышем, из которого развилась российская социал-демократическая рабочая партия — и притом скорее большевистская ее половина, ибо Ленин и тогда был большевиком, единственным из нелегальных марксистских публицистов, резко отмежевывавшимся от «легального» марксизма Струве и К°, чего не находил возможным делать даже Плеханов. Для Ленина и тогда рабочее движение было началом рабочей революции. «Теперь русский революционер, опираясь на стихийно пробуждающийся класс, может наконец выпрямиться во весь рост и развернуть свои богатырские силы», — писал в те дни Ленин.

Как и кем писалась русская история до марксистов

Читателям «Русской истории в самом сжатом очерке» захочется конечно пополнить свои знания чтением более обширных сочинений по русской истории. За парою исключений, им придется иметь дело с книжками, написанными буржуазными учеными. Никак не следует думать, что эта буржуазность выражается только в кое-каких искажениях, в умолчании кое о чем невыгодном для буржуазии и т. д., — словом, в таких ухищрениях, которые очень легко раскрыть и к которым очень легко присмотреться. Нет, у буржуазии есть собственное историческое миросозерцание, которым проникнуты все сочинения по истории, написанные буржуазными учеными. Последние были глубоко убеждены в правильности этого миросозерцания и проводили его в своих сочинениях с полной искренностью, просто даже не понимая нередко, что можно смотреть на историю, можно объяснить исторический процесс иначе. Искренность и убежденность тона многих буржуазных историков может сбить с толку любого неподготовленного начинающего читателя-марксиста, а иной раз даже и очень подготовленного, — ниже мы увидим, как например Плеханов незаметно для себя самого усвоил себе буржуазное понимание русского исторического процесса.

Для правильного использования буржуазной литературы по русской истории уяснить себе основные черты буржуазного исторического миросозерцания очень поэтому важно.

Буржуазия командовала над рабочими при помощи аппарата, называемого государством. При посредстве государства она создавала пролетариат, обезземеливая крестьянство («великая реформа 1861 г.», столыпинский закон 9 ноября 1905 г. и т. п.). При посредстве государства же она заставляла пролетариат себе служить (законы против стачек, закон о найме на сельскохозяйственные работы и т. п.). Наконец, когда ей приходилось отстаивать свои барыши от покушений буржуазии других стран, тот же государственный аппарат сгонял рабочих в ряды войск, заставлял их во имя выгод «отечественных» эксплоататоров убивать пролетариев, мобилизованных эксплоататорами противной стороны.

Совершенно естественно, что создание государственного аппарата казалось буржуазии самой главной, основной частью исторического процесса, — так сказать становым хребтом истории. Все буржуазные книжки по русской истории почти без исключения рассказывали историю государства. Немногие исключения отражали собою или точку зрения мелкой буржуазии или точку зрения докапиталистического феодального общества. И о той и о другой мы скажем ниже несколько слов: для нас особенно интересны мелкобуржуазные русские историки, потому что никто ближе их не подошел к историческому материализму. Это, если хотите, наши ближайшие предки. Пока достаточно сказать, что ни мелкобуржуазная, ни феодальная точка зрения не получила права гражданства в русской университетской науке. Все русские профессора-историки с их курсами стоят на буржуазной точке зрения: а так как изучающему русскую историю прежде всего и чаще всего придется иметь дело с профессорскими курсами и диссертациями, то с этой точкой зрения необходимо познакомиться поближе и пообстоятельнее.

Историки, писавшие в ХVШ и начале XIX столетия, были под влиянием тогдашних экономических условий, — на них и их писаниях отразилась идеология, создавшаяся крепостным хозяйством. Крепостное право, как показывает само название, это что-то очень крепкое, прочное, устойчивое. Барин-крепостник был убежден, что его крестьяне, «его люди» ему «крепки навек», «вечные подданные». Хозяйство свое этот барин вел по-старине, по примеру предков: если находились в крепостное время чудаки, заводившие машины и разные другие сельскохозяйственные усовершенствования, то их нововведения успеха обычно не имели, и сами они оставались одиночками. А когда стремление поднять производительность труда в русском помещичьем хозяйстве стало массовым явлением, помещикам пришлось ликвидировать крепостное право.

Итак это последнее должно было внушать людям мысль о крепости, неподвижности всего существующего. Крепостное хозяйство делало русского помещика консерватором («охранителем»). Величайший русский историк этого периода Карамзин был великим консерватором и в политике: когда Александр I вздумал было ввести в России цензовую конституцию, Карамзин яростно против этого восстал; самодержавие в России, казалось ему, должно быть так же «крепко», как и помещичья власть. Он написал «Историю государства Российского» в уверенности, что государство, подобное империи Александра I, существовало в России испокон веку, со времени Владимиров и Ярославов. Оно только по временам «приходило в упадок», делилось на части, подпадало под татарское иго: причиной были недостатки тех или иных государей, князей, — виноваты были плохие хозяева, но хозяйничали они, управляли государством всегда одним и тем же манером, как одним и тем же манером всегда хозяйничали крепостник-помещик и его предки. Разорившиеся любители новшества были грозным предостережением и для других помещиков и для их государя.

История государства превращалась таким образом у Карамзина в историю государей, — государство собственно еще не имело истории. От этого сочинение Карамзина потеряло теперь всякое значение даже для буржуазных историков. Сохранили цену только его примечания, где Карамзин собрал фактический материал, для своего времени, т. е. для первой четверти XIX столетия, когда писалась его «история», огромный и не вовсе утративший значение даже и теперь. Но определяющее влияние на новейшую русскую историческую литературу сохранили только писатели, стоявшие на почве уже промышленного капитализма.

Промышленный капитализм, с его быстрым на виду у всех ростом крупного машинного производства, с его кризисами и т. п., должен был, наоборот, внушать человеку мысль об изменчивости всего существующего. Утвердившаяся в начале промышлленно-капиталистического периода Европы философия Гегеля исходила из понятия, что все течет, все непрерывно изменяется. Это было огромным шагом вперед — шагом, подготовляющим исторический материализм. Но буржуазные писатели применили это понятие прежде всего к своему богу, государству: для самого Гегеля государство было именно чем-то божественным. К хозяйству это понятие непрерывного изменения, развития было применено ими лишь гораздо позже, под прямым или косвенным влиянием марксизма. На первых порах все буржуазное хозяйство в целом казалось буржуазному историку таким же «вечным» и «крепким», как историку крепостной эпохи государство.

Вопрос, не встававший перед Карамзиным, как возникла и развивалась государственная власть в России, был таким образом поставлен у нас под влиянием гегелевской философии. Ответ на это был в духе гегелевской социологии, т. е. общего учения Гегеля о развитии человеческого общества. А это развитие рисовалось Гегелю в таком виде: древнейшей формой объединения людей была семья, — древнейшей властью была власть отца, патриарха, старшего в роде. Человеческая личность тогда совершенно поглощалась семьей, вне семьи человек не имел никакого значения. Когда русским историкам впоследствии приходилось объяснять своим читателям эти первобытные порядки, им достаточно было указать на то, что все обозначения, какие люди дают друг другу в крестьянском быту, взяты из семейного словаря: обращаясь к равным, крестьянин говорит — «братцы», к старшему — «дядя» или «тетка», к совсем старому — «дедушка», «бабушка». Или припомнить, что к имени у нас всегда присоединяется отчество — человека зовут по отцу, т.е. по семье. Принадлежность к семье определяет положение человека в обществе.

Но мало-помалу семья начинает разлагаться (какие были экономические условия этого разложения — этим вопросом не задавались). Личность выделяется из семьи. Мир семей превращается в хаос отдельных личностей, борющихся или соединяющихся друг с другом во имя своих личных интересов. «Родовой быт» переходит в «гражданское общество». Типом такого гражданского общества историкам-гегельянцам (последователям Гегеля) представлялось общество феодальное, где, казалось им, каждый отдельный помещик, «рыцарь», «дворянин», действует на свой страх и риск, вступая от себя лично в те или другие отношения с другими такими же помещиками. Того, что под этой «отдельной личностью» стоит коллектив, сельская община, буржуазный историк не замечал, а когда из феодального лагеря ему указали на этот факт, он стал от него отпихиваться, уверяя, что общины никакой сначала не было, что ее создала «личность» — помещик или помещичье государство. Это обстоятельство, нами уже упоминавшееся, — очень выразительный пример того, как общее миросозерцание историка отражается на его взглядах по отдельным вопросам и как, изучая даже какую-нибудь подробность исторического процесса по той или другой книжке, необходимо знать общие взгляды автора этой книжки.

Но мало-помалу «феодальный хаос» стал невыносимым для самих феодалов. Мир «отдельных личностей» начинает складываться, смыкаться в новое целое, но уже совершенно не похожее на семью, — образуется централизованное государство.

Это третий и для Гегеля последний период развития. Государственная власть организует хаос «гражданского общества», делит последнее на сословия, прикрепляя каждого к определенному занятию и т. д. Из хаоса возникает дисциплинированное целое, где личность теряет свою свободу как личность, приобретая ее вновь как часть государственного коллектива. Из этого следовало, что конечной целью развития государства должна быть буржуазная демократия, потому что в самодержавной монархии личность не только власти, но даже прав не имеет. Но до этого логического вывода изо всей теории не смел договариваться даже Гегель, не говоря об его русских подражателях. Что «государственный порядок» буржуазии покрывает собой настоящий хаос капиталистической конкуренции, что этот «порядок» стал попросту диктатурой буржуазного меньшинства над массой крестьян и рабочих, этого тоже «не замечали», как не замечали сельской общины под покрышкой феодализма. Буржуазия видела в истории только то, что ей было выгодно видеть, — на свои отрицательные стороны она не желала обращать внимания.

Первым, кто применил новую точку зрения к русской истории, был не русский, а немецкий профессор, один из тех ученых немцев, которые уже с XVIII в. занимались изучением русского прошлого. Их целый ряд — Байер, Миллер, Шлецер, Рейц, Эверс; последний и выпустил в 1826 г. книжку под заглавием «Древнейшее право руссов», где доказывал, что древнее русское право всегда легче понять, если мы примем, что русские жили тогда (в Х—XI вв.) в «родовом быте», — что все отношения у них строились по типу семьи, — одним словом, что русские находились тогда в первом периоде развития по гегелевской схеме[23]. Любопытно, что наши буржуазные историки не очень любят вспоминать Эверса, хотя книжку его всякий из них конечно знает: но они предпочитают начинать с русских имен Соловьева и Кавелина, хотя несомненно, что эти ученые были, по существу дела, учениками Эверса. Буржуазному ученому как-то неловко признаваться, что он учился своей истории у иностранцев, из книжки, писаной на чужом языке. Примеры такого буржуазного национализма мы уже видели; когда пользуешься буржуазной исторической литературой, нужно принимать во внимание и эту слабость почтенных буржуа.

Популярность среди русской учащейся молодежи «теория родового быта» получила конечно от двух названных русских ученых, книжку Эверса знали и читали только специалисты. С. М. Соловьев (род. в 1820 г., ум. в 1879 г,) был для этого периода тем же, чем Карамзин был для предшествующего. Он написал «Историю России с древнейших времен», в 29 томах, доведя свое изложение до царствования Екатерины II (Карамзин остановился на Смутном времени). Фактический материал, собранный в этом труде, особенно в последних его томах, еще ценнее, чем примечания к истории Карамзина: Соловьев здесь использовал множество архивных документов, отчасти не опубликованных до сих пор. Соловьев был профессором Московского университета (Карамзин профессором не был, — он был богатый помещик и управлял своими имениями) и создал целую школу последователей, самым замечательным из которых был В. О. Ключевский (о нем мы еще будем говорить ниже). Это был таким образом самый влиятельный русский историк второй половины XIX столетия.

Что касается изложения «Истории России», то последние, самые ценные томы представляют собою просто пересказ архивных материалов. Основная идея Соловьева развивается в первых томах — до царствования Петра I включительно. Нет необходимости говорить, что для Соловьева русская история распадается на «царствования». Его основная идея — переход России от «родового быта» к «государственному»: промежуточный период «гражданского общества» у него стушевывается. Древние русские князья владели, по Соловьеву, русской землей всем родом: княжескому престолонаследию, с этой точки зрения, Соловьев посвятил особое исследование, доказывая в нем, что все переходы княжеских «столов» от одного князя к другому объясняются родовыми обычаями. А при московских царях стало развиваться «государственное начало»: воплощением его был и Иван Грозный, борьба которого с боярством была борьбой государства с остатками родового быта, а в особенности Петр Великий. Петру Соловьев посвятил целый ряд томов своей истории, рисуя этого царя со всех сторон как олицетворение внеклассовой государственности.

О том, что развитие этой государственности определялось развитием хозяйства, нет и помину. Любопытно, что в отдельных случаях Соловьев обнаруживал правильное понимание влияния экономических условий: он например первый указал, какое значение имела Москва как торговый пункт для возвышения московского княжества. Но предвзятая мысль, будто историческое развитие есть развитие правовых понятий, развитие законов, а не реальных вещей, которым эти законы служили только отражением, — эта предвзятая мысль мешала Соловьеву видеть действительную историю. Взгляды Соловьева были взглядами историка-идеалиста, который смотрит на исторический процесс сверх у, со стороны командующих классов, а не снизу, от классов угнетенных.

Но мы видели, что и самые понятия класса, классовой борьбы чужды Соловьеву. Буржуазии невыгодно напоминать, что у нее свои интересы, отличные от интересов народной массы: напоминание об этой борьбе всего больше дразнит буржуазию. Когда появились историки-марксисты, буржуазные профессора яростнее всего напали не на их материализм, а на их утверждение, что классовая борьба есть главный двигатель исторического процесса. В доме повешенного не говорят о веревке, тем более буржуазия не любила, чтобы при ней говорили о веревке, на которой ее, буржуазию, повесят.

И совершенно естественно, что та же буржуазия очень любила подчеркивать то, что ей казалось выражением классовой солидарности. А ей казалось, что эта солидарность различных классов проявляется в борьбе с внешним врагом. Для этой борьбы будто бы объединяются все классы. Это пожалуй и правда, что помещик живет трудами крестьян: зато, когда придет татарин, тот же помещик выступит в поход и будет грудью защищать того же крестьянина. Что помещик защищал не столько крестьянина, сколько свое право эксплоатировать этого крестьянина (а с крестьянином, восставшим против эксплоатации, с самим обращались, как с татарином), что и защита-то велась крестьянскими же руками, а помещики играли роль командиров, — всего этого буржуазия опять-таки старалась не видеть.

И вот развертывается грандиозная картина, как «борьба со степью» создала, выковала русское государство. Степняки, как хищные звери, нападали на Русь; чтобы спастись от этих набегов, все государство было построено по-военному; половина — служилые люди (помещики) — должны были жить в постоянной готовности для боя; другая половина — тяглые люди (купцы, ремесленники и крестьяне) — должны были содержать первую. Все были прикреплены к своему занятию: помещик не смел отказаться от службы, а его крестьянин от барщины, оброка и податей. Так государство во имя общего интереса закрепостило себе общество; только когда борьба со степью кончилась победой русского государства, началось раскрепощение: сначала в XVIII в. была снята повинность с дворян, потом в XIX пало крепостное право и для крестьянства.

Эта схема русской истории господствует в буржуазной литературе до сих пор — во всех курсах, до Милюкова, Любавского, Кизеветтера и т. д., вы найдете все те же «закрепощение» и «раскрепощение». Иначе, как от этой печки, танцевать буржуазные профессора не умеют. Сложилась эта схема главным образом, в школе Соловьева, — сам он так отчетливо не ставил еще вопроса, какие же внешние объективные причины двигали вперед развитие «государственности». Переход к этой схеме, сделанный главным образом петербургским профессором государственного права Градовским (1841—1889) и московским историком Ключевским (1841—1911), а раньше их крупнейшим русским гегельянцем Чичериным (1828—1904), был таким образом крупной, хотя и совершенно бессознательной уступкой историческому материализму. Этот шаг навстречу марксизму до того соблазнил покойного Г. В. Плеханова, что тот во введении к своей «Истории русской общественной мысли» почти целиком присоединился к схеме Чичерина—Градовского—Ключевского. Эта соблазнительность полууступки и заставляет присмотреться к ней особенно внимательно. В этой грандиозной картине имеется один недостаток: она совершенно не соответствует исторической действительности. Наибольшее напряжение борьбы со степью приходится на XI—XIII вв., когда в конце концов Русь и была завоевана степняками-татарами, но как раз тогда не образовалось единого государства, князья постоянно дрались друг с другом, и никакого закрепощения не было, помещики свободно переходили от одного князя к другому, а крестьяне от одного помещика к другому. А в XVI—XVII вв., когда возникло и Московское государство и крепостное право, татары уже настолько ослабели, что и мечтать не могли о завоевании Руси, а могли только ее грабить. И хотя быть ограбленным дело конечно неприятное, но кто же поверит, что целая страна сама себя закрепостила исключительно для борьбы с грабителями? Будто не было никаких других средств с ними справиться?

Присматриваясь к господствующей в буржуазной литературе схеме русской истории еще ближе, мы видим, что, даже если принять за основную пружину всего процесса борьбу с татарами, концы с концами не сойдутся. Дело в том, что «закрепощение» дворянства, — если называть таким именем обязательную военную службу, лежавшую в феодальном мире на всех «вассалах», не только в России, но и во Франции, в Англии и т. д., — падает на XV—XVI вв., а закрепощение (уже настоящее, без обиняков) крестьянства — на XVII—XVIII. Если в первом из этих двух периодов татары были еще довольно грозной силой, хотя чаще и успешнее русские на них наступали (завоевание Казани и Астрахани при Грозном), чем они на Русь, то во втором периоде нельзя отметить ни одного сколько-нибудь крупного татарского набега. Войны, которые велись в это время с Польшей или Швецией, были в сто раз серьезнее. Причем же тут «борьба со степью»?

Наконец, если мы вспомним, что всего ближе к степи сидели как раз наиболее свободные поселения Московского государства, сидели казачьи станицы, где не было крепостного права и откуда волны демократической революции докатывались иногда до самой Москвы, а военная служба дворянства и крепостное хозяйство двигались с северо-запада, из Новгородской земли (где еще в XV в. была расквартирована целая армия московских помещиков и где тогда же намечались первые примеры крестьянской крепости), т. е. из того угла России, который всего дальше от степи, — мы поймем всю искусственность «общепринятой» схемы.

Немудрено, что эта последняя начала разлагаться уже в руках самого талантливого ее распространителя — Ключевского. Продолжая на своих лекциях придерживаться теории «закрепощения» и «раскрепощения», в своих исследованиях происхождения крепостного права Ключевский доказывал, что крепостное право вовсе не было установлено сверху, государством, а возникло из ежедневной будничной борьбы между собою крестьянина и помещика в течение многих десятилетий.

Зачем же, спрашивается, нужно было целым поколениям буржуазных историков придерживаться теории, которая была в полном разладе с фактами и развалилась, как карточный домик, при первой попытке серьезно исследовать эти факты? Потому, что им нужно было доказать, что государство в России не было созданием господствующих классов и орудием угнетения всей остальной народной массы, а представляло собою общие интересы всего народа, без различия классов. В основе «научной» теории лежала таким образом практическая потребность буржуазии. Университетская наука была для этой последней одним из способов господства над массами.

Вполне естественно, что ученые, не стоявшие на точке зрения крупной буржуазии, пытались совершенно по-иному объяснить ход русского исторического развития. Для одних из этих ученых государство было чуждой, враждебной силой, «насевшей» на русский народ, настоящей, исконною формой объединения которого было не государство, а сельская община. Эту теорию развивали главным образом в 40—50-х годах так называемые славянофилы. Возникновение славянофильского учения объясняется той экономической обстановкой, в которой находилось помещичье хозяйство в первую половину царствования Николая I. Тогда на хлебном рынке был кризис, хлебные цены пали очень низко: аграрный, сельскохозяйственный капитализм не развивался, помещики более чем когда-либо были консерваторами. Правительство же покровительствовало промышленному капиталу. Дворянин был зол на правительство и искал утешения в далеком прошлом, когда никаким промышленным капиталом и не пахло. В этом далеком прошлом наиболее интеллигентные из таких помещиков и нашли — опять-таки не без помощи ученого немца Гакстгаузена — залог светлого будущего России, общину. Какие это надежды у них возбуждало, мы уже видели (см. там же). Здесь для нас интересно их отношение к только что возникавшей тогда «государственной» теории. Славянофилы оказались очень зоркими по отношению к слабым сторонам этой последней. Они извлекли из тьмы прошлого на свет ряд явлений, которые «государственному» объяснению никак не поддавались, — начиная с самой общины и продолжая так называемыми «земскими соборами» в XVI—ХVII вв. (собрания представителей от помещиков и городской буржуазии; первое было в 1566 г., последнее в 1682), местным самоуправлением тех же времен и т. д. Чтобы объяснить такие явления, «государственникам» приходилось пускать в ход самые невероятные предположения — изображать например земский собор как особую форму круговой поруки (Чичерин, а за ним Ключевский). Но тут они натыкались на целый ряд параллельных явлений западноевропейской истории, где, ясно, дело шло совсем не о круговой поруке.

На их счастье, как раз параллели с Западом и были самой слабой стороной «славянофилов»: те утверждали, что русский исторический процесс ни на что не похож — совсем своеобразный. С этим у них выпадали из рук самые сильные доводы против «западников», — как назывались тогда сторонники «государственной» теории, ибо «западников» можно было бить всего чувствительнее именно примерами из западноевропейской истории (между прочим древность общинного землевладения в западно-европейской истории никогда не подвергалась серьезному спору). Естественно, что вся молодежь с здоровыми научными и общественными вкусами тяготела к противникам славянофилов: от последних для этой молодежи всегда припахивало реакцией.

Спор решили в конце концов не доводы той или другой стороны, — решила его сама история. Прошел кризис хлебных цен, стало у нас вновь развиваться сельскохозяйственное предпринимательство, и помещики перестали быть консерваторами, объединившись на одной платформе: ликвидации барщины и создания батрацкого хозяйства (это, как мы знаем, называлось «освобождением крестьян»). В реформе 1861 г. «западники» и «славянофилы» работали рука об руку, а десять-пятнадцать лет спустя эпигоны (последыши) славянофильства стали такими защитниками «государственности», что куда до них было Соловьеву и Чичерину.

Наиболее самостоятельными славянофильскими историками были Константин Аксаков (1817—1860) и Юрий Самарин (1819—1876), оба помещики. В университетах, как мы уже сказали, славянофилы почти не нашли последователей; одним из исключений был профессор Московского университета Беляев; его «Курс истории русского права» может и теперь попасться под руку читателю, а лет 25 назад по нем учились. Таких блестящих представителей, какими для «западнической» теории были Чичерин, Градовский и Ключевский, у славянофилов никогда не было. Зато хоть одного, но очень крупного представителя выдвинуло явившееся на смену славянофильству, в качестве противника «государственников», мелкобуржуазное течение. Этим представителем был А. П Щапов (1830—1876).

Щапов только очень короткое время, в молодости, был на университетской кафедре (в Казани): первое же его публичное выступление стоило ему этой кафедры и возможности когда бы то ни было занимать какую бы то ни было кафедру, — стоило всей его карьеры как ученого. Очень уж он тогда откровенно высказался о той манере, с какой «царь-освободитель» благодетельствовал своим верным крестьянам. Короткое время продержавшись затем на полулегальном положении «неблагонадежного» журналиста, он быстро попал туда, куда попадали при царях все подобные люди, — в ссылку, в Сибирь, и там написал большую часть крупнейших своих работ. Написал по случайно нашедшимся у него под руками книжкам да по тем выпискам, какие сохранились у него от тех времен, когда он мог работать в архивах и библиотеках. Если славянофилы мало имели успеха в университетах, то Щапов для последних, можно сказать, совсем не существовал. Ни в одном университетском курсе, до «Очерков истории русской культуры» Милюкова (вышедших, когда Милюков был еще буржуазным демократом), вы не найдете ссылок на Щапова. Милюков был первым, решившимся его процитировать. И понадобилась первая русская революция, 1905—1907 гг., чтобы Щапов дожил до полного собрания сочинений, дожил только как ученый разумеется: физически он умер за 30 лет до этой революции.

Писания Щапова с научной точки зрения очень устарели — гораздо больше, чем писания Ключевского например. И тем не менее каким свежим воздухом веет на вас, когда вы возьмете том щаповского «полного собрания»! Щапов — последовательный и убежденный материалист. Не в духе Маркса и Энгельса, — как все наши «шестидесятники» (люди 60-х годов XIX в.), этих авторов он почти или совсем не знал (их почти не знал и во много раз более образованный Чернышевский). Его материализм сродни скорее материализму французских «энциклопедистов» XVIII в. Основная мысль Щапова — это, что человек есть часть природы, неразрывно связанная с окружающей материальной средой. Никакого таинственного влияния сил, создавших «родовой быт», «гражданское общество», «государство», мы у него не найдем: историю создают материальные потребности человека. И Щапов рассказывает подробно и обстоятельно, как погоня за пушным зверем привела русского охотника, шаг за шагом, к завоеванию всей Сибири; как климат положил границы русскому земледелию и тем очертил район древнейших поселений русского племени. Вместо князей и царей с их войнами и законами вы находите таблицы средних температур — средней теплоты лета, среднего холода зимы; рассчеты количества калорий (тепловых единиц), какое нужно, чтобы вызрел ячмень или чтобы могла расти картошка. Все это тоже разумеется устарело за пятьдесят лет; теперь есть более точные и свежие исследования по этой части — полагаться на данные Щапова теперь уже нельзя. Но на какую новую и несравненно более торную дорогу вывел бы русскую историческую науку этот человек, если бы он занимал кафедру в Москве или в Петербурге, вместо того чтобы гнить в сибирской тайге.

И материализм Щапова, как мы уже сказали, довольно старомодный, — он еще не вполне уяснил себе, что природа действует на историю человека только через хозяйство. И ему кажется например, что характер русского народа, его психологический склад (который он изображает довольно верно, забывая только прибавить, что это — характер собственно не «народа», а мелкобуржуазной интеллигенции, к которой принадлежал и сам Щапов, сын сельского дьячка) можно прямо и непосредственно вывести из климата. В этом коренное различие между Щаповым и марксистами: для последних общественное бытие определяет сознание человека, для Щапова — просто бытие. И тем не менее родство между ним и нами так велико, что в отдельных своих мыслях он прямо поднимается до положения предшественника исторического материализма. Так, сравнивая существовавшие в его время основные течения русской исторической литературы, Щапов говорит:

«Все юридические теории, без теории строго реальной и экономической, почти ничего не значат, не имеют основы и почвы для своего осуществления и не могут вести общество прямо к главнейшей его цели — экономическому и умственному развитию и совершенствованию». И, разобрав знакомую нам государственную теорию, Щапов решительно предпочитает ей «экономическую», как называет он учение Чернышевского. В подкрепление последнему он приводит слова знаменитого в те времена немецкого химика Либиха, который, как многие естествоиспытатели, в силу своей профессии был свободнее от идеалистических предрассудков, нежели люди, занимавшиеся общественными науками. «Государственное устройство, — говорил Либих, — социальные и семейные связи, ремесла, промышленность, искусство и наука, одним словом все, чем в настоящее время отличается человек, обусловливается фактом, что для поддержания своего существования человек нуждается ежедневно в пище, что он имеет желудок и подчинен закону природы, по которому должен необходимую для него пищу произвести из земли своими трудами и искусством, потому что природа сама собою не дает ему или дает в недостаточном количестве необходимых питательных веществ. Очевидно, что каждое обстоятельство, каким-нибудь образом действующее на этот закон, усиливая или ослабляя его, должно обратно иметь влияние на события человеческой жизни». Сколько нужно было употребить усилий, чтобы такие простые и ясные вещи сделать спорными? Но не следует думать, что борьба доставалась разным «государственным теориям» только силою словесного звона. Полезно припомнить, что Щапов писал эту цитируемую нами статью уже в Сибири, где основатель «экономической теории», Чернышевский, гнил в это время на каторге, тогда как глава «государственной теории», Соловьев, читал лекции наследнику царского престола. Старая власть умела поощрять тех, чьи теории были ей приятны и полезны, и железною рукою сдавить горло тем, кто осмеливался говорить ей «неприятности».

Из других, кроме Щапова, представителей мелкобуржуазного течения в русской исторической литературе приходится упомянуть только о Н. И. Костомарове (1837—1885). Гораздо более известный интеллигентской публике, чем Щапов, Костомаров обязан этим отчасти своему крупному литературному таланту, отчасти именно тому, что у него не было таких острых углов, не было такой неумолимой материалистической последовательности, как у Щапова. Недаром и жизнь его прошла иначе. Испытав в молодости — при Николае I — ссылку (не тяжелую), Костомаров позже был профессором Петербургского университета и, хотя не удержался на кафедре, остался все же в рядах писателей вполне легальных, уважаемых даже и буржуазным читателем, — он писал в таких «почтенных» органах, как «Вестник Европы» и т. п. Главная его заслуга — внимание к народным массам, совсем скрывавшимся в тени величественной «государственности» у более академических историков. Благодаря этому с жизнью вечевых республик древней Руси, со Смутным временем, восстанием Разина и т. п. русская молодежь знакомилась главным образом по писаниям Костомарова. И по ним же, и тут уже исключительно, знакомилась она с историей Украины, которой «государственники» не умели вместить в свою схему русской истории. Научная цена всех этих писаний невелика, общие исторические взгляды Костомарова отмечены тем же расплывчатым идеализмом, как вообще все миросозерцание интеллигенции, для которой он одно время был едва ли не самым любимым историком. Но написаны они хорошо, читаются легко, основаны на большом фактическом материале, недоступном рядовому читателю, не историку, — оттого книги особенно по истории Новгорода и Пскова («Северно-русские народоправства») и Украины могут быть полезны до сих пор.

«Западниками», «славянофилами» и мелкобуржуазными народниками типа Щапова или Костомарова исчерпывается все, что было оригинального в русской исторической литературе до марксистов. Крупнейший из ближайшего к нам поколения историков — Ключевский, — ученик Соловьева, в общем верный «государственной» теории, с теми поправками (или непоследовательностями), о которых мы уже упоминали. А историки следующего поколения — Милюков, Платонов, Любавский, Мякотин, Кизеветтер — принадлежат, с большими или меньшими отступлениями, к школе Ключевского. Отступления у первых двух — самых крупных — сводятся: у Милюкова, как мы уже упоминали, к легкому (и быстро исчезающему) привкусу щаповского, домарксистского материализма; у Платонова — к некоторому налету уже почти марксистскому (интерес к социальным отношениям, некоторое, хотя не весьма глубокое, понимание классовой борьбы и т. п.)[24]. Для нас все их книги являются главным образом собранием материала, у Платонова например очень ценного.

Таким же ценным собранием материала, не более, являются работы и последнего крупного историка народнического направления — В. И. Семевского (1848—1915).

Их исключительная ценность состоит в том, что Семевский с особенной любовью занимался вопросами, бойкотировавшимися казенными историками (сам он, не стоит и прибавлять, удержался на университетской кафедре очень недолго). Лучшие книги Семевского посвящены революционному движению — декабристам, петрашевцам, а его большая, очень важная и до сих пор работа о русском крестьянстве при Екатерине II была собственно обширным введением к истории пугачевского бунта, которую Семевскому так и не удалось написать. Без этих книг, — как справочников и первого пособия, чтобы разобраться в материале, — не обойдется пока не только ни один марксист-читатель, но и ни один марксист-историк.

Но это только справочник. Читать их тяжело, ибо Семевский далеко не обладал литературным дарованнем Костомарова. Общее же его миросозерцание гораздо элементарнее, чем даже у последнего. Семевский в сущности все исторические движения делил на симпатичные и антипатичные; ни тени понимания классовой подкладки этих движении у него нет, и он очень даже обиделся, когда историки-марксисты приурочили например декабристов к определенному классу. Вера во внеклассовый характер русского «освободительного движения» один из основных догматов Семевского; теоретическое значение его трудов можно оценить по одному этому. Но его искренний, хотя и очень элементарный, упрощенный демократизм выгодно отличает его от буржуазных подделывателей истории. Семевский многого не понимал, но что он понимал, он передавал верно и добросовестно, чего никак нельзя сказать о новейших представителях буржуазной исторической литературы, охотно проходивших мимо и исторических движений и исторических книжек, если те или другие били в лицо буржуазию. Семевский например, будучи определенным антимарксистом, никогда не замалчивал марксистской литературы, чем усиленно занимались кадетские историки, особенно в последнее десятилетие перед революцией.

На этом мы останавливаем наш очерк развития русской исторической литературы до марксистов. Затем следовало бы сказать несколько слов об этих последних: исторический материализм в России уже имеет свою историю. Но это удобнее сделать, когда читатель получит представление о нашем «легальном марксизме» 90-х годов — другими словами, целесообразнее присоединить обзор марксистской исторической литературы в России к 3-й части настоящей «Русской истории в сжатом очерке».

Прилагаем список важнейших сочинений по русской истории, о которых упоминалось выше.

* Карамзин — «История государства российского» — лучшее издание Эйнерлинга 1843 г., в трех больших томах, со всеми примечаниями.

* Соловьев — «История России с древнейших времен» — лучшее издание «Общественной пользы» 90-х годов (было повторено), в 6 томах в 2 столбца. Также «Общественной пользой» издано и «Собрание сочинений» Соловьева, где собрано главнейшее написанное им, кроме «Истории России» (к сожалению не все — нет главнейшей его научной работы «История отношений между князьями Рюрикова дома», где теория Соловьева изложена гораздо отчетливее, нежели в «Истории»).

* Чичерин — важнее всего из очень многого, написанного этим автором, для русской истории — «Опыты по истории русского права», М. 1861.

* Градовский — «История местного управления в России», часть I, «Уезд Московского государства», — особенно важно введение. Перепечатано в собрании сочинений Градовского.

* Ключевский — «Боярская дума древней Руси», «Исследования и статьи» и «Курс русской истории», то и другое перепечатано нашим Государственным издательством.

* Щапов — «Полное собрание сочинений» в 3 томах, изд. Пирожкова, Петербург 1906—1907. Важнейшие статьи: «Естествознание и народная экономия» и «Историко-географические условия расселения русского племени» — во II томе.

* Костомаров — «Северно-русские народоправства в эпоху удельно-вечевого уклада», «Смутное время Московского государства», «Богдан Хмельницкий», «Разин» и другие работы по истории Украины, «Бунт Стеньки Разина» и т. д., все перепечатано в «Монографиях и исследованиях».

* Семевский — «Политические и общественные идеи декабристов», Спб. 1909. «Крестьяне при Екатерине II», 2 тома, новое издание 1901—1903. «Петрашевцы» — ряд статей в журнале «Голос минувшего» 1913—1915 (и отдельно небольшая брошюра, 1905).

СИНХРОНИСТИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

Столетия обозначаются римскими цифрами I (1), II (2), IV (4), V (5), VI (6), IX (9), X (10).

IV в. хр. эры

Главные события всемирной истории: Западная римская империя (со столицей в Риме) начинает разлагаться: ее провинции занимаются понемногу «варварами» (германцами — предками теперешних немцев, голландцев, англичан, швейцарцев и т. д.). На первое место начинает выдвигаться Восточная римская империя, со столицей в Константинополе (Византии), на греческой основе.

Территория, занятая русским племенем: Первые упоминания об антах (славянах) между низовьями Дуная и Доном.

Главные события внешней истории: Набеги антов на Восточную империю.

Главные события внутренней истории:Ничего не известно.

V—VII вв.

Главные события всемирной истории: Расцвет Восточной империи, которая при Юстиниане (527-565) завладевает почти всем бассейном Средиземного моря; на основе рабского и крепостного труда возникает яркая и блестящая византийская (греческая) культура.

Территория, занятая русским племенем: «Бесчисленное множество» антов у Азовского моря.

Главные события внешней истории: Набеги славян на империю Юстиниана; византийское правительство устраивает против них оборонительную линию по Дунаю.

Главные события внутренней истории: Рассказы византийских писателей о славянах как дикарях, бродячее землелелие и лесные промыслы, живут родами, т. е. большими семьями.

VIII—IX вв.

Главные события всемирной истории: В Западной Европе вновь образуется «Западная империя» из разрозненных ранее германских племен; в нынешней Персии и Азиатской Турции образуется огромная империя арабов (халифат), которая начинает теснить Византийскую империю.

Территория, занятая русским племенем: Кочевники оттесняют понемногу славян от Черного и Азовского морей, но славяне распространяются севернее, в бассейне р. Днепра (до верховьев Волги и Оки к северо-востоку).

Главные события внешней истории: Появление на Русской равнине варягов (норманнов) в качестве разбойников, поставлявших на восточные, византийские и арабские рынки живой товар — невольников, а также предметы роскоши, меха. 862 г. условно долго считался годом «основания русского государства».

Главные события внутренней истории: Славянские роды смыкаются в племена (славяне, кривичи, дреговичи, древляне, поляне, дулебы и бужане или волыняне, тиверцы и уличи, радимичи, вятичи, северяне) с князьями во главе. Племенные веча.

X в.

Главные события всемирной истории: Византия в борьбе с арабами начинает искать помощи, между прочим и у русских славян; с ними завязываются тесные сношения; византийские миссионеры стараются подчинить их влиянию византийской культуры, сталкиваясь при этом с пропагандой западных миссионеров, из Рима и Западной империи. Славяне принимают азбуку греческого образца, чем технически обеспечивается перевес Византии.

Территория, занятая русским племенем: Славяне, организуемые норманнами, начинают вести успешную борьбу с кочевниками, вновь пробиваясь к берегам Черного и Азовского морей. С другой стороны, славянская колонизация спускается вниз по Оке и верхней Волге (Ростов, Муром, Суздаль), порабощая финские племена и пробиваясь к странам арабской культуры (волжские болгары).

Главные события внешней истории: Образование варяжских княжеств, смыкающихся — не очень тесно — в большую варяжскую державу, с центром в Киеве. Оживленные дружеские и враждебные соприкосновения киевских князей с Византией. Первые исторические князья, известные нам по именам (Олег, Игорь, Святослав, Владимир). Первые исторические со6ытия русской истории, годы которых нам известны (набег Олега на Константинополь — 907 г., первый договор Киевской державы с Византией — 911 г. и т. д.).

Главные события внутренней истории: Племенной быт переходит в городской, туземные славянские князья сменяются норманнами, которые правят не из старых племенных центров, а из своих стоянок по речному пути «из Варяг в Греки», превращающихся мало-помалу в города (Киев, Чернигов, Переяславль, Любеч, Смоленск, Полоцк, Новгород). Над сельским населением вырастает городская рабовлаледьческая аристократия (бояре и старцы градские), стремящаяся резко отделиться от массы «смердов» и усваивающая себе, вслед за князьями, византийскую культуру (так называемое «крещение Руси» при Владимире, в 987-989 гг., с внешней стороны как результат формального союза Византийской империи и киевского князя). Первая запись судебных обычаев (древнейшая редакция «Русской правды»).

XI в.

Главные события всемирной истории: Западная империя распадается на ряд мелких государств, слабо объединяющихся в группы по национальному признаку (королевства: французское, английское, германское и т. д.). Развитие торговых сношений и образование торговых центров (ранее всего в Италии, потом в Западной Германии, Франции и т. д.); под влиянием торговой буржуазии и главного центра первоначального накопления той эпохи, папского Рима (церковной столицы всего Запада), набеги западных норманнов на Византийскую империю превращаются в крестовые походы (Клермонский собор в 1095 г.), на словах — для «освобождения гроба господня», на деле — для захвата в руки итальянцев, французов и западных немцев торговли с Востоком, ранее бывшей в руках греков и арабов.

Территория, занятая русским племенем: Славяне все более плотно заселяют междуречье Оки и Волги, где возникает целый ряд новых городов (Владимир и пр.) и княжеств. Движение на юг приостановлено новой волной кочевников (половцы).

Главные события внешней истории: Первая половина века отмечена окончательным разгромом старого кочевого населения южно-русских степей (печенегов) киевским князем Ярославом (в 1034 г.). Вторая — появлением новой, гораздо более сильной, орды кочевников, половцев, в свою очередь разгромивших сыновей Ярослава (1068 г.). Конец века наполнен борьбою с половцами.

Главные события внутренней истории: Образование в городах многочисленного торгово-ремесленного населения, которое эксплоатируется ростовщическим капиталом в лице городской аристократии. Начало классовой борьбы. Первая киевская революция 1063 г. Сборники судебных обычаев — «Русская правда» — второй и дальнейших редакций, отражающие уже следы классовой борьбы.

XII в.

Главные события всемирной истории: Византийская империя разлагается, все более и более оттесняемая на второй план «крестоносцами», т. е. западноевропейским купеческим капиталом. Передвижка мировых торговых путей из Восточной Европы в Западную (путь Константинополь—Западная Европа через Днепр сменяется путем Средиземное море—альпийских проходы—Рейн).

Территория, занятая русским племенем: Продолжающаяся колонизация северо-восточной (Суздальской) Руси, где окончательно складывается в значительной степени на финской основе третий славянский центр на Русской равнине, равносильный двум более старым — киевскому (то, что в то время именно и называлось «Русью») и новгородскому. Первое упоминание о Москве (1147 г.). Образование в Москве узлового пункта одного из новых княжеств (постройка московского кремля, 1156 г.). Продолжение колонизации на восток; в 1181 г. новгородцы основывают Хлынов (Вятку).

Главные события внешней истории: Продолжение борьбы с половцами, все менее и менее удачной, по мере постепенного развала Киевской державы, под влиянием противоположных интересов различных городов, что выражается рядом междугородских войн (так называемой «усобицы князей»). Старый центр, Киев, опустошив все вокруг себя, падает жервою нового северо-восточного центра, Владимира (разгром Киева войсками суздальско-владимирского князя Андрея Боголюбского в 1169 г.).

Главные события внутренней истории: Расцвет городской демократии на юго-западе и начало демократического движения на севере и северо-востоке. Вторая киевская революция (1113 г.) Ограничение произвола ростовщического капитала, князь Владимир Мономах, «Мономахова правда». Духовенство пытается спасти княжескую власть, идеализируя ее (легенда о призвании князей). Но это не мешает тому, что киевское вече становится рядом с князем (1146-1147). Революция на северо-востоке: убийство Андрея Боголюбского и двукратное восстание Владимира против княжеской власти (1175 и 1177). Зарождение новгородской демократии (1126 — первый выборный посадник). Расцвет дружинной поэзии и церковно-публицистической литературы («Слово о полку Игореве» и летописные своды).

XIII в.

Главные события всемирной истории: В начале столетия во главе стоит еще старое гнездо торгового капитала — Италия. Папа Иннокентий III (1198-1216) организует 4-й крестовый поход, во время которого французские рыцари, руководимые итальянскими (венецианскими) купцами, берут и грабят Константинополь (1204). Византийская империя фактически перестает существовать с этого времени. Одновременно в южной Италии возникает первое национальное государство нового типа (Неаполитанское королевство Фридриха II Гогенштауфена, около 1230-1250 гг.) Но очень быстро торговый капитал помогает сложиться и другим национальным объединениям, раньше всего во Франции (крестовый поход короля Людовика «Святого», 1249). К XIV в. всюду, на основе торгового капитала, начинает складываться централизованная бюрократическая монархия. (Кроме Англии — «хартия вольностей», 1215, первый парламент, 1265.) Церковное ростовщичество начинает вызывать отпор народных масс, особенно более развитых горожан, — отпор, облеченный также в религиозную форму учения, что церковь «не настоящая» (так называемые «средневековые ереси», катары или «альбигойцы», патарены, тиссераны (ткачи). Церковь душит «еретиков» с зверской жестокостью («крестовые походы на альбигойцев», 1209-1229; инквизиция).

Территория, занятая русским племенем: Земли вокруг Киева («Русь» в собственном смысле слова) все более пустеют и после татарского нашествия (см. соседний столбец справа) совсем выходят из русской истории до XV столетия. На сцене остаются северо-западный и северо-восточный центры (Новгород и Суздальская земля, где руководящие городские центры меняются — сначала Владимир, затем Тверь, наконец Москва). Новгородцы, в погоне за мехами и серебром, все дальше углубляются на восток, в Заволочье (страну по ту сторону «волока» — водораздела между бассейном Сев. Двины, с одной стороны, бассейном волжским и Балтийского моря — с другой). Заволочье — это нынешний Северный край.

Главные события внешней истории: Падение Византии окончательно обессмысливает торговый путь «из Варяг в Греки» и уничтожает последнюю спайку былой Киевской державы. Русь дробится все более и более («удельный период»). И раньше плохо выдерживая борьбу с половцами, отдельные княжества оказываются совершенно бессильны объединиться для борьбы с новой и еще более страшной степной ордой — татарами (битва на Калке, 1224, нашествие Батыя, 1237-1240). Юго-западная Русь была опустошена более всего и окончательно добита; северо-западная отделалась признанием власти хана и уплатой дани (татарское «число» в Новгороде, 1259). Северо-восточная, сильно опустошенная, была подчинена татарам фактически сделавшись предметом эксплоатации восточного «ордынского» капитала, что клало зерно ее будущего объединения под властью главного ханского приказчика, каким стал в следующем столетии князь московский.

С этого времени направление внешней политики северо-западного и северо-восточного центров резко разделяется. Новгород наступает на северо-востоке и отбивается на западе (разгром шведских «крестоносцев» на Неве, 1240, и немецких на Чудском озере, 1242), Москва смотрит на юг и юго-восток.

Главные события внутренней истории: Однообразное развитие русского города в сторону демократии, наблюдавшееся нами в предшествующем столетии, дробится: юго-западные вечевые города исчезают, в северо-восточной Руси, после ряда неудачных восстаний (в Ростове, Владимире, Суздале и Ярославле, в 1262 и 1289 гг.), князья при помощи татар решительно берут верх над вечем, но, не опираясь более на городскую силу, вынуждены поделиться властью с крупным землевладением; северо-восточная Русь, начиная с XIII в., окончательно феодализируется, уподобляясь Западной Европе Х—XI вв. В Новгороде, наоборот, демократическое развитие продолжается беспрепятственно (1209 — новгородская революция, аналогичная киевской — 1113 г., 1218 — выборные городской общины становятся несменяемыми для князя. 1265 — первая писаная новгородская конституция, грамота, по которой присягал князь Ярослав Ярославич, брат Невского). Попытка Александра Невского (1236-1263), пользуясь затруднительным положением Новгорода в борьбе с западными «крестоносцами» и опираясь на татарскую помощь, провести и здесь суздальские порядки успеха не имела. Новгород становится фактически вечевой республикой: князь опускается до положения наёмного главнокомандующего.

Ближайшие соседи русского племени: Шведы завоевывают Финляндию (основание Выборга, 1293) и подходят вплотную к новгородской земле. На восточных берегах Балтийского моря развивается немецкая колонизация (орден «меченосцев», основание Риги, 1201). Пользуясь ослаблением южной Руси, Литва, которая раньше была предметом русских набегов, начинает, отчасти из обломков южной Руси, образовывать самостоятельное государство (князь Миндовг, ум. 1263, Витовт, 1293-1316).

В средние века образуется союз северо- и западно-германских городов (Любек, Гамбург, Бремен и вестфальские города, так называемые Ганза, 1256 г.), втянувший в сеть своих торговых операций и Новгород, где была одна из ганзейских контор. Для Ганзы Новгород был главным источником пушного товара и рынком сбыта западноевропейской мануфактуры, главным образом сукна.

В 1261 г. греки прогоняют «крестоносцев» из Константинополя, и Византийская империя возрождается в виде маленького государства; Константинополь сохраняет значение церковной столицы православия; экономически он остается в руках итальянских купцов.

XIV в.

Главные события всемирной истории: В Западной Европе окончательно складывается национальное государство в виде централизованной бюрократической монархии, раньше всего во Франции (Филипп «Красивый», 1285—1314), поднимающее знамя восстания против старых «накопителей» (борьба Филиппа с папой Бонифацием VIII; процесс тамплиеров — одного из последних рыцарских орденов, образовавшихся в Палестине; истребление остатков «крестоносцев»). Но гнет торгового и ростовщического капитала, выражающийся в неслыханной прежде эксплоатации сельских и городских масс, вызывает в свою очередь восстания против новорожденной бюрократической монархии (восстание парижских горожан под предводительством Этьена Марселя в 1355-1358; «жакерия» — французская пугачовщина в 1358). В Англии аналогичные явления связаны с царствованием Эдуарда III (1327-1377), но орудием торгового капитала становится там не бюрократическая монархия, а парламент (так называемое «рабочее» законодательство Эдуарда III); массы ответили и на эту форму гнета тем же (восстание Уота Тайлера, 1381). Начало борьбы за рынки; «столетняя война» между Англией и Францией из-за Фландрии, мануфактурного центра тогдашней Европы (фландрские сукна; 1337-1453). В этой войне впервые появляется новый род оружия, огнестрельного (артиллерия).

Территория, занятая русским племенем: Приблизительно та же, что и в предыдущем столетии: давление татар с юга и юго-востока мешало движению в эту сторону. В Заволочье новгородцы, достигнув, с одной стороны, берегов Ледовитого океана, с другой — бассейна Печоры и Уральского хребта, не имели перед собой пространства, пригодного для колонизации. Далее на восток проникают только экспедиции за пушным товаром: одна из таких новгородских экспедиций, 1354 г., достигла берегов р. Оби; в погоне за мехами русские впервые вступили в Сибирь.

Главные события внешней истории: Основной факт — образование Московского великого княжества, охватывающего сначала бассейн р. Москвы (Можайск и Коломна), потом Москвы и Клязьмы, т. е. державшего в руках как связи западной Руси с восточной (Смоленска и Чернигова с Н.-Новгородом), так и Новгорода с тогдашним югом России (Рязань). Узловое положение давало перевес г. Москвы и московской буржуазии над остальными городами северо-восточного центра. Москва конца XIV в. — вероятно уже крупнейший город России после Новгорода и Пскова. Благодаря тому же узловому положению Москва становится центром заграничной торговли с южными странами и Средней Азией, как Новгород — с Западной Европой (среднеазиатская торговая колония в Москве — улицы «Ордынки» и русская на низовьях Волги — сарайская «епархия» еще 1265; 1356 — «гости-сурожане», генуэзские купцы из Крыма в Москве). Внешним выражением этих торговых связей были политические связи московских князей с Ордою (Юрий Данилович, 1303-1321, женатый на сестре хана; Иван Калита, 1321-1341, главный ханский приказчик; «Симеон Гордый», 1341-1353, которому хан отдал «под руки» всех князей русских; Иван II, 1353-1359). Главным соперником Москвы была Тверь (бассейн верхней Волги — другая, более кружная, но более удобная дорога с запада на восток и из Новгорода на юг). Но Тверь, непосредственно командуя выходами из новгородской земли, являлась ближайшим соперником новгородской торговой аристократии, последняя быля естественным союзником Москвы; только разгромив Тверь, московская буржуазия решается сама выступить соперником Новгорода (первое столкновение Новгорода и Москвы из-за Заволочья, 1397—1398). Ранее этого, найдя точку опоры в ранних формах туземного «первоначального накопления» (церковь — ср. предыдущее столетие западноевропейской истории), Москва пытается стряхнуть власть ордынского капитала (Дмитрий «Донской», 1352—1389; Куликовская битва, 1380), но неудачно (разгром Тохтамышем Москвы, 1382).

Главные события внутренней истории: Главной прогрессивной силой является церковь, роль которой, как представительницы первоначального накопления, начинается в России как раз тогда, когда в Западной Европе она заканчивается. Поднимается к этой роли церковь сначала в союзе с Ордою (ордынские «ярлыки» митрополитам Петру, Алексею [1357] и др.). Но уже очень скоро она начинает тяготиться этой зависимостью и подталкивать московского князя, превращенного ею в своего клиента (митрополит Алексей правит Московским княжеством в малолетство Дмитрия Донского), на борьбу с татарами (роль игумена Сергия в куликовском походе). Отождествляя свои интересы с интересами Москвы, церковь помогает этой последней громить ее противников (Тверь, Нижний-Новгород) и начинает поддерживать ее в борьбе с Новгородом, где образовалась своя автономная церковь, связанная с новгородским торговым капиталом и зреющая еще быстрее московской. Церковные вымогательства и здесь, как в Западной Европе, создают почву для «ересей» того же типа, что и западно-европейские («стригольники», стригали сукна — во Пскове, новгородском пригороде, который в 1348 г. становится самостоятельным). Восстание московской буржуазии в 1382 г. во время набега Тохтамыша.

Ближайшие соседи русского племени:Литовское государство продолжает расти насчет обломков старой «Руси» и все более превращается в «литовско-русское» (Гедимин, 1316-1341, завладевает Минском и Пинском, Ольгерд, 1345-1377 — Киевом, Черниговом, Волынью и Подолией, его племянник Витовт в 1395 г. — Смоленском). Общая опасность от немецких «крестоносцев», грабивших Литву и запиравших польской торговле дорогу к морю, повела к «унии» Польши и Литвы в 1386 г. На запад от Московского великого княжества вырастает огромная польско-литовская держава — союзница Твери и Новгорода против Москвы. На востоке Орда понемногу разваливается, но выделяющиеся из нее ханства, главным образом Казанское, Астраханское и Крымское оказываются еще на первое время довольно сильными для Москвы противниками. Зато всякое политическое влияние утрачивают Византия, духовенство которой старается но старой памяти восстановить свое былое влияние на Руси, но безуспешно: русская церковь все более и более национализируется.

XV в.

Главные события всемирной истории: Этот век на западе является классическим веком «Возрождения», а также веком «изобретений и открытий». И «Возрождение» (подразумевается древнего мира), выразившееся в расцвете литературы и искусства, и «открытия и изобретения» одинаково были дальнейшими последствиями развития капитализма. В самой Европе капитал не довольствуется уже эксплоатацией мелкого производителя, а начинает переходить к организации производства, ранее всего в Италии (флорентийские суконные и шелковые мануфактуры). Появляются первые зачатки кредита и биржи: средневековый «меняла» превращается в банкира (Медичи во Флоренции, Жак Кер во Франции и т. д.). Торговый капитал в погоне за прибылью начинает отправляться в далекие страны, ища прямой непосредственной связи с Индией и Китаем (в поисках этого пути, теоретически разработанного уже тогдашними географами, Колумб открыл в 1492 г. Америку, а шесть лет спустя португалец Васко де-Гама нашел и самый морской путь в Индию). Промышленное предпринимательство создает почву и для технических изобретений (самым важным был типографский станок — 1450 г., сделавший промышленным предприятием изготовление книг, раньше бывшее в руках кустарей-переписчиков). Одновременно все больше и больше разваливается цитадель старого «первоначального накопления»: сжегши в 1415 г. Яна Гуса, западная церковь празднует свою последнюю победу над «еретиками», но гуситы, восставшие крестьянские и мещанские массы, держатся целых полстолетия. В то же время попытки пап возобновить крестовые походы против турок (для спасения Константинополя, в 1439 г. признавшего главенство западной церкви) терпят полное крушение. Константинополь в 1453 г. взят турками. Византийская империя окончательно сходит с исторической сцены.

Территория, занятая русским племенем: Положение в общем прежнее. Распадение Орды дает временно некоторую возможность для движения на восток (московская рать на средней Волге, в «Булгарах» — 1431 г.), но образование Казанского царства вновь останавливает движение. В последний год века москвичи переходят Уральский хребет на севере (из бассейна Печоры — 1499 г.), продолжая новгородское движение предыдущих столетий.

Главные события внешней истории: Неудачная попытка сбросить Орду в 1380-х годах возвращает московских князей на привычную колею союза с татарами: Василий I (1389—1425) при их помощи захватывает Нижний-Новгород — узел двух конкурировавших до тех пор торговых путей — тверского и московского. Северо-восточный центр и Московское великое княжество с этих пор почти сливаются. Последний спор двух путей разрешается уже в форме усобиц внутри потомства Калиты (война сына предыдущего, Василия Васильевича Темного, 1425—1462, с его дядей Юрием Галицким (Костромским) и сыновьями последнего — Василием Косым и Дмитрием Шемякой). Спор окончательно решается в пользу Москвы. Только набеги татар (главные в 1408 и 1445, когда был взят в плен сам Василий Темный) напоминают Москве, что она не полная хозяйка. Успешнее идет начавшаяся еще в предыдущем столетии борьба с Новгородом из-за Заволочья. Москва теперь экономически господствовала над Новгородом, она могла не пустить к нему хлеба с «низу», т. е. с юга, и в ее же руках был весь рынок сбыта новгородских товаров. Ряд московско-новгородских войн (1417, 1441, 1456) кончается формальным подчинением Новгородской республики московскому великому князю (вечевые грамоты действительны лишь с печатью великого ккязя, который получает право облагать новгородцев податью, «черным бором»). Последний удар Новгороду наносит сын Василия Темного Иван III (1462—1505); с 1471 г. Новгород становится в вассальные отнощения к Москве, а его область оккупируется московской армией. Еще раньше (1456 г.) в такие же отношения попадает Рязань, а в 1485 — Тверь. Год спустя эта старая соперница Москвы становится частью непосредственных владений Московского великого княжества, чем уже с 1463 г. был другой верхневолжский центр — Ярославль. Московсое княжество превращается в государство Московское. Его «самодержавность» закрепляется формальным прекращением отношений к Орде («падение татарского ига», 1180), что имело мало значения, ибо настоящими противниками были не Орда, а Казань и Крым.

Главные события внутренней истории: В Новгороде торговый капитал окончательно складывается и переходит к эксплоатации массы населения (подобно тому, как это было в Западной Европе XIV в.), которое реагирует на это так же, как и на Западе (новгородское восстание 1418 г.). Но на первое время это идет лишь на пользу более отсталой Москве, которая опирается на новгородские раздоры при покорении Новгорода. В самой Москве начинает намечаться расслоение феодального общества; ниже крупного вотчинного землевладения старых бояр и бывших князей просвечивает более широкий слой мелкого поместного землевладения (будущего дворянства). В раздел между ними идут конфискованные земли новгородского боярства, и оно является уже политической силой (совещание Ивана III со «всеми воями» в 1471 г. перед походом на Новгород). Усиление влияния московской буржуазии сказывается в разгроме новгородской торговли (1494 — закрытие немецкого двора в Новгороде, что означало переселение центра заграничной торговли в Москву). Превращение Московского княжества в государство, охватывающее оба старых центра, северо-западный и северо-восточный (в юго-западном утверждается Литва, см. соседний столбец), создает новую идеологию: после «измены» Константинополя, признавшего в 1439 г. власть папы, московская церковная интеллигенция начинает учить, что центр православия отныне Москва — «третий Рим»; отсюда логически вытекало, что московский великий князь есть наследник византийских императоров (внешнее выражение это нашло себе в женитьбе Ивана III на византийской принцессе Зое — у нас названной Софией Палеолог, в 1472 г.). Новая идеология осмысливает такие факты, как захват Новгорода, облеченный в форму крестового похода, прекращение подчинения Орде и т.д. Комбинация московский князь — церковь сохраняется, но приобретает иной смысл: наверху становится князь, а церковь — его служебная сила. Попытки отдельных представителей власти обойтись вовсе без церкви (ересь «жидовствующих») оказываются преждевременными, но делают Церковь еще более смирной и послушной. Издание Судебника фиксирует право нового государства (1497).

Ближайшие соседи русского племени: Союз Литвы и Польши против Немецкого ордена дает блестящие результаты в начале века (1410 — разгром «крестоносцев» при Танненберге). Но затем Литва быстро подпадает под влияние экономически более развитой Польши, которая вытесняет литовцев из юго-западной Руси и полонизирует самое Литву. На место литовско-русскогогосу- дарства начинает складываться польско-литовское (соглашение в Городло 1413 — общий литовско-польский сейм). Поворот польско-литовской политики на запад и юг ослабляет Литву на востоке, где бывшие черниговские княжества переходят к Москве. Война Литвы против Москвы (1499) кончается поражением литовцев. Одновременно Москва, начиная пробиваться к берегам Финского залива, вступает в борьбу с другим остатком немецких «крестоносцев» — Ливонским орденом (постройка Иван-города против Нарвы в 1492 г.)

XVI в.

Главные события всемирной истории: Открытие Америки и морского пути в Индию имеет следствием новую передвижку мировых путей несравненно крупнее той, которую произвели «крестовые походы». «Средиземные моря» (южное, собственно так называемое, и Балтийское, «средиземное» море северной Европы) с впадающими в них реками отступают на второй план и сохраняют лишь местное значение. Настоящей всемирной торговой дорогой становится океан, и руководящее значение сохраняют или приобретают лишь страны, владеющие выходами на океан. Из передовых стран средневековья в таком положении оказывается лишь Франция, рядом с нею выдвигаются не игравшие до тех пор большой международной роли Англия и Испания. Напротив, Германия, с ее Рейном и балтийскими портами, центр средневекового торгового оборота, падает на второе место и совсем теряет какую-либо руководящую экономическую роль. Ее участь разделяет Италия — колыбель европейского торгового капитала в XI—XIII вв., еще в XV в. во многом показывавшая дорогу другим странам (банки и мануфактуры Флоренции, венецианская и генуэзская торговля; Америку открыл итальянец Колумб, действуя по плану итальянского географа Тосканелли; итальянское искусство эпохи «Возрождения» носит мировой характер и т. д.). Упадок Италии сделал совершенной бессмыслицей господство римской церкви над всею Западной Европой. Оттого описанный экономический переворот сопровождается на всем Западе завершением того процесса образования национальных церквей, который начался для Франции и Англии еще в XIV в. и продолжался для центральной Европы гуситскими войнами XV в. Причем для идеологического обоснования своей борьбы с Римом «реформаторы» (Лютер, 1483—1546, в Германии, Кальвин, 1509—1564, в романских странах и др.) в большей или меньшей степени пользовались идеями «Возрождения», возникшими в мелкобуржуазной ремесленной среде и сводившимися в основе к индивидуализму, требованию свободы личного суждения, критики и т. д. На деле «свобода» нужна была лишь, пока шла борьба со старой церковью, как только возникала новая, национальная, государственная церковная власть (монархическая в лютеранской Германии и в Англии; по большей части республиканская, но узкобуржуазная у кальвинистов), она к своим противникам применяла все приемы инквизиции. Наивнее поняли «свободу» народные массы, которые увидели в «реформации» свержение всякого гнета, не только староцерковного, для массы в это время уже и не очень тяжелого («Крестьянская война» в Германии, 1524-1525; Фома Мюнцер; анабаптисты в западной Германии, в Манстере в 1536; и то и другое восстания были подавлены имущими классами с варварской жестокостью).

Территория, занятая русским племенем: Образование крупного государства в средней России (Московское государство к XVI в, охватывало приблизительно теперешние области: Московскую, часть Ленинградской, восточную часть Западной [город Смоленск перешел в московские руки в 1522 г.], Ивановскую, Горьковский край, Северный край) дало сильный толчок возобновлению колонизации в южном и юго-восточном направлении, остановившейся с XIII в. Московское государство начинает наступать, с одной стороны, в Поволжье (постройка Свияжска — 1530, взятие Казани — 1552, Астрахани — 1556 постройка Самары, Саратова, Царицына и Уфы в 1580), с другой — в южно-русские степи (граница, проходившая в XV в. по Оке, берег которой для москвичей был «берегом» вообще, и ее верхнему притоку Угре, передвигается на линию Рязань—Тула—Одоев—Мценск, с рядом форпостов еще южнее: Орел, Новосиль, Данков в 1560 г., Ливны, Воронеж, Елец, Кромы в 1580—1590 гг.: самым южным был Белгород). Вся эта колонизация носит государственный характер и руководится из центра; еще южнее захлестывают волны нелегальной казацкой колонизации (первые упоминания о донских, волжских и уральских — «яицких» — казаках в 1540 г.). На востоке зта «вольная» колонизация под непосредственным руководством торгового капитала (Строгоновы) начинает завоевание Сибири (поход Ермака, 1581—1582); государственная колонизация здесь идет уже по ее следам (закладка Тюмени — 1585, Тобольска — 1587, Нарыма — 1596 и Томска уже в 1604).

Главные события внешней истории: На внешней политике московских государей XVI в. (Василий III, 1505—1533, Иван IV «Грозный», 1533—1584, Федор Иванович, 1584—1598) уже определенно начинают отражаться интересы начинающего концентрироваться в Москве торгового капитала (ср. Францию и Англию XIV в.). Московское правительство все более и более сознательно стремится к разрешению двух задач: 1) захватить в свое монопольное обладание речной путь из Европы в Азию (Балтийское море — Волга — Каспийское море) и 2) непосредственно связаться с «океанскими» западными странами. Кульминационного пункта эта политика достигает при Грозном в 50-х годах XVI в., когда, с одной стороны, Москва становится хозяйкой всего кольского пути до самого Каспия, с другой — устанавливаются прямые сношения Москвы с Англией (Ричард Ченслер в Холмогорах и в Москве в 1553, посланник Ивана IV, Непея, в Лондоне в 1557). Попытка выпрямить слишком кружный (Волга — Северная Двина — Белое море — Ледовитый океан — Атлантический океан) и полгода запертый льдом путь, захватив один на балтийских портов (Нарву, в 1558 г.), привела к Ливонской войне сначала с государством, основанным некогда «крестоносцами» («Ливонский орден»), позже с Швецией и Польшей, которая в руках Стефана Батория (1576-1586) и оказалась противником, неодолимым для Московского государства. Нарва была потеряна, и неудача первой попытки пробиться к берегам Балтики закреплена перемириями с Польшей (1582) и Швецией (1583). Возобновление наступления в 1590 г. несколько сгладило впечатление ливонской неудачи, но не имело дальнейших последствий. Успешнее шла борьба на юге и на востоке, где не было таких противников, как Польша (см. соседний столбец слева). Но и тут крымские татары отвечали на московское наступление довольно жестокими ударами: особенно памятны остались москвичам набеги 1521 г. и еще более 1571 г., когда крымцы сожгли весь московский «посад», не успев взять только Кремля. Но закрепить результаты этих набегов татары уже не могли и не задержали даже ими сколько-нибудь серьезно московского наступления (см. соседний столбец слева).

Главные события внутренней истории: Основным фактом внутренней истории Московского государства ХVI в. является закрепощение крестьян по существу, крайнее обострение феодальной эксплоатации и распространение ее на свободные ранее слои крестьянства, развертывающееся в форме длительного процесса, корни которого уходят еще в XV в. (Псковская судная грамота и монастырские документы), а результаты закрепляются лишь в следующем — XVII в. В основе процесса лежало начинавшее развиваться, в связи с общим развитием обмена, торговое земледелие. Процесс обостряется во второй половине века благодаря массовому отливу населения вследствие колонизации на юг и юго-восток. Обострение выразилось рядом указов о беглых, один из которых, 1597 г., послужил основанием для легенды о государственном прикреплении крестьян, имевшем место якобы в 1592 г. Отсутствие формальной правительственной меры не мешает однако тому, что именно в это время эксплоатация крестьян помещиками чрезвычайно возросла (особенное значение имели переписи 1590—1593 гг.). Другим последствием запустенья центральных уездов наряду с погоней помещиков за рабочими руками была свирепая борьба из-за земли между средними и мелкими землевладельцами нового предпринимательского типа, с одной стороны (дворянство), и старыми феодальными вотчинниками (бояре и монастыри) — с другой. При этом обе борющиеся группы старались иметь на своей стороне нарождающуюся буржуазию, и обе одинаково стремились закрепостить крестьянство. Крупная буржуазия держалась сначала союза с боярами (особенно после московского бунта 1547 г.) и от боярского правительства добивалась льгот (земские уставные грамоты, первая Важская, Архангельская губерния 1552, отдача на «веру» сбора налогов крупным капиталистам с 1551; губные учреждения — полицейский террор для крестьянства, 1569). Но общий реакционный характер боярской политики (Стоглавый собор, 1551, закрепление наследственных прав знатных боярских семей, составление «родословца» около того же времени; тогда же составлен Царский судебник), а особенно ливонская неудача отбросили ее к дворянству. Переворот 1561—1565 гг. (опричнина) дворянство и торговый капитал делают уже вместе. 1556 — первый земский собор, 1584 — стеснение монастырского землевладения (отмена «тарханных грамот», обеспечивавших за монастырями их имения).

Ближайшие соседи русского племени: 1569 — Люблинская уния, юго-западная Русь переходит непосредственно к Польше.

1596 — Брестская церковная уния — отделение «хлопской веры», православия, от «папской» — католицизм и униатство. «Хлопская» становится знаменем крестьянско-мещанского движения, опирающегося на казачество.

1599 — первое упоминание о запорожцах; 1572 — попытка подчинить запорожцев польской администрации; 1595—1596 — начало больших казацких восстаний — бунт Наливайки и Лободы.

XVII в.

Главные события всемирной истории: Продолжается эволюция, начавшаяся в предшествовавшем столетии. На первом плане остаются «океанские державы», Германия падает все более и более, став уже в первой половине века объектом борьбы опередивших ее стран («Тридцатилетняя война», 1618-1648). Но в этой борьбе рядом с Испанией, действующей через посаженную ею в Австрии династию, наследников короля испанского и императора германского Карла V (1500—1558), и Францией выступает как решающая сила и северная «средиземноморская» неокеанская держава Швеция (Густав Адольф, 1594-1632). Мировые захваты торгового капитала океанских стран дают новый толчок и балтийской торговле, связывающей «океанские» государства с Восточной Европой, откуда к ним идет сырье (железо и лес из Швеции, хлеб из Польши и т. д.). Здесь до уровня «великих держав» поднимаются раньше других Польша и Швеция (см. последний столбец справа), позже Пруссия (Фридрих-Вильгельм. «Великий курфюрст», 1640—1688), составившаяся из остатков немецкого ордена на нижней Висле и колонизованных немцами в средние века славянскик областей к востоку от Эльбы, и Россия. Но соотношение между самими океанскими странами меняется. Ранее всех выступившая и захватившая обширнейшие колонии Испания, величайшая держава XVI в., господствовавшая до начала XVII и в военном и в культурном отношении (испанская литература — Сервантес, испанское искусство приобретают мировое значение), после ряда неудач, начинающихся катастрофой грандиозной испанской экспедиции против Англии (так называемая «непобедимая армада», 1588), сходит на второй план, а к началу следующего столетия падает до положения Германии, становясь объектом англо-французской борьбы («война за испанское наследство», начавшаяся в 1701). Великими океанскими державами становятся Франция и Англия, притом в XVII в. более первая, чем вторая (ей принадлежала большая часть доступной тогда для европейцев Северной Америки, колонии и Индии и т. д. но и в Англии уже с 1602 г. действует Ост-индская компания). Быстрое развитие капитализма в этих двух странах приводит к окончательной ликвидации средневекового феодального государства и в той и в другой, но в диаметрально противоположных направлениях: в Англии, после «Великого бунта», являющегося одновременно последним взрывом «народной реформации» (1642—1640, см. предыдущую таблицу), окончательно утверждается парламентаризм (вторая революция 1688). Во Франции, после ряда неудачных восстаний дворян и отчасти - буржуазии, окончательно побеждает централизованная бюрократичесткая монархия (Людовик XIV, 1643-1715). То же развитие капитализма дает в Англии, во Франции и в следующей за ними на третьем месте Голландии могучий толчок развитию научной и философской мысли (Декарт, 1596—1650, и Спиноза, 1682—1677, наносят смертельные удары средневековому богословию; Ньютон, 1642—1727, устанавливает первый научный закон, начиная тем ряд открытий, которые делают всякое вообще богословие невозможным).

Территория, занятая русским племенем: На Востоке, почти не задерживаемый событиями, разыгрывавшимися в это время в центре (см. ближайшие столбцы справа), продолжается захват русскими Сибири (1618 — основание Енисейска, 1628 — Красноярска, 1630 — Якутска, в 1646 Поярков достигает берегов Охотского моря, а в 1648 Дежнев проходит будущим Беринговым проливом из Ледовитого океана в Тихий). На юге эти события на четверть века задерживают наступательное движение и даже отодвигают границу назад, сметая наиболее южные форпосты. Но уже в 1636 г. вновь закрепляется «Белгородская черта» в Тамбове (построен в том же 1636 году), смыкающаяся с «Симбирской чертой». К 50-м годам к последней примыкает «Закамская черта», далее на восток заканчивающаяся Мензеллиском. На западе колонизация идет уже с Украины, украинцы в те же десятилетия заселяют Полтавскую, Харьковскую, южную часть Курской и западную — Воронежской губернии (нынешние северные районы Украины и часть Центрально-черноземной области). К концу столетия правительственная колонизация достигает берегов Донца, за казацкой вольной колонизацией остается только среднее и нижнее течение Дона.

Главные события внешней истории: Фронт русской внешней политики окончательно поворачивает на запад; набеги крымцев, в XVI в. еще серьезно беспокоившие центр, в XVII интересуют только население южного рубежа и становятся местным явлением. Вопросы жизни и смерти русского торгового капитала решаются на берегах Балтийского моря и на Днепре. Здесь в первой половине столетия продолжается тот «отлив», который наметился к концу Ливонской войны (см. предыдущую таблицу). Торговый капитал и выдвигаемые им правительства (Борис Годунов — 1598-1605. Василий Шуйский — 1606-1610; Михаил Романов — 1613-1645), схваченные с тыла восстанием эксплоатируемых масс или связанные необходимостью ликвидировать последствия такого восстания, не только вынуждены отказаться от наступления, но сдают одну позицию за другой. К 1610 г. поляки занимают Москву, шведы — Новгород; на московском престоле оказывается на пару лет польский королевич. По Столбовскому миру с Швецией (1617) Московское государство получает обратно Новгород, но оказывается совершенно отрезанным от берегов Балтийского моря. По Деулинскому перемирию с Польшей (1618) Москва теряет Смоленск, с этой стороны государство Романовых возвращается к границам XV в. Первая попытка реванша кончается неудачей (нападение на Смоленск и Поляновский мир 1634 г.). Дела начинают поправляться, когда восстание эксплоатируемой массы охватывает восточные области Польско-литовского государства (восстание Хмельницкого, см. последний столбец справа). Московские войска быстро завладевают всей Белоруссией и доходят до Вильны (1654 г.); одновременно возобновляется борьба и с Швецией, причем двух фронтов для Московского государства оказывается слишком много: после неудачной осады принадлежавшей тогда шведам Риги здесь дело кончается вничью (Кардисский мир, 1661). Зато Польша, в то же время разгромленная Швецией, не только должна была возвратить Смоленск, но и уступить весь левый берег (Андрусовское перемирие, 1667). Конец века отмечен опять поворотом на юг, но уже более против Турции, чем против Крыма (взятие Азова, 1696).

Главные события внутренней истории: Отлив населения на восточные и юго-восточные окраины, в связи с хищническим хозяйством первых «предпринимателей» — помещиков, приводит к быстрому истощению земли и к колоссальному сокращению пашни в центральной России. Непосредственным результатом были неурожаи и голод 1602—1604 гг. На их основе развивается, с одной стороны, безудержная хлебная спекуляция (где в последний раз ярко выступает церковный капитал) и самые дикие формы закрепощения голодающего населения, с другой — массовый побег более стойких элементов крестьянства на «вольные» земли. Отношения между московским правительством и вольной казацкой колонизацией обостряются, как никогда раньше. Попытка «взять в руки» казаков (постройка Царева-Борисова у самой окраины донских поселений) ускорила взрыв. Казацкая революция пошла под знаменем «настоящего царя» Димитрия Ивановича (будто бы сына Грозного) против узурпатора Годунова (1604). Смерть Бориса (13 апреля 1605) и гибель его династии открывают эру новой политики («крестьянское законодательство» Димитрия — ограничение кабального холопства и смягчение указов о беглых). Боярско-купеческий заговор обрывает ее (убийство Димитрия 17 мая 1606) но новое правительство Василия Шуйского (реакционное — 15-летний срок для отыскания беглых) оказывается лицом к лицу уже не с одними казаками, а со всею восставшей массой (октябрь 1606 — Болотников под Москвой, октябрь 1607 — падение Тулы и смерть Болотникова, но уже с 1608 г. второй Димитрий в Тушине). Ни поддержка городов, охваченных демократической революцией (наивысший подъем во Пскове, август 1608), ни союз со шведами (1609) не могут спасии Шуйского, но союз с Швецией втягивает его в войну с Польшей. Имущие классы в безвыходном положении ищут помощи у последней и низлагают Шуйского в пользу польского королевича (февраль—август 1610). Выяснившееся бессилие Польши придает смелости «национальному» капиталу (нижегородское ополчение, 1612), но восстановить «порядок» удается лишь ценою еще пяти лет войны, приняв нового царя из рук казаков (тушинская кандидатура Романовых). К 1640-м годам удается прикрепить к местам сельское население (отмена сроков для отыскания «беглых», 1645) и приручить мелкими поблажками казачество, не слишком прочно (1668-1670 — восстание Сепана Разина). Последние всплески городского движения улегаются также лишь к концу века (новогородские и псковские волнения 1659 г., московские — 1648-1662 гг.[медные рубли], перерождаясь в «стрелецкие бунты» конца столетия). Тем не менее уже в середине века второй Романов (Алексей Михайлович, 1645—1676) находит возможным закрепить право окончательно сложившегося крепостнически-бюрократического государства («Уложение царя Алексея», 1649). Как и в Западной Европе, торговый капитал создает себе национальную, подчиненную государству церковь {суд над патриархом Никоном, 1666), что вызывает резкий отпор со стороны части духовенства, верной традиции XVI в. (раскол).

Ближайшие соседи русского племени: Попытка польско-литовского правительства прибрать к рукам днепровское казачество, подобно тому как правительство Бориса Годунова хотело этого относительно донского (1635 — постройка Кодака в начале Запорожья, 1638 — отмена казацкого самоуправления) приводит и Западную Россию к тем же результатам (1648-1649 — начало крестьянско-мещанско-казацкой рееолюции Хмельницкого). Но восстание здесь идет успешнее благодаря лучшей организованности горожан и казаков, в пользу которых оно и оканчивается, и благоприятным внешним условиям (поддержка Крыма, Швеции, воевавшей с Польшей из-за Балтийского моря и Москвы), Украина в лице гетмана Хмельницкого становится в вассальное подчинение царю Алексею (1654), скоро превращаюшееся в окончательное подданство (но остатки автономии сохраняются до середины слевующего XVIII в., как и самостоятельность Запорожья). Крестьяне снова попадают в крепостную зависимость от нового туземного (а не польского или ополяченного, как раньше) дворянства, вышедшего из рядов казацкой старшины. Польша не могла более оправиться от двух ударов казацкой революции, стоившей ей самых хлебородных провинций, и вторжения шведов, занимавших одно время Варшаву и Краков. С половины XVII в. начинается упадок Польши.

XVIII в.

Главные события всемирной истории: Все столетие наполнено прежде всего продолжением начавшейся еще в предыдущем ожесточенной борьбы между Англией и Францией из-за колоний. Война за испанское наследство (1701—1713) кончилась тем, что Франции удалось посадить на испанский престол «своего» короля, внука Людовика XIV, но Англия захватила Гибралтар; затем война за австрийское наследство (1741—1747, кончилась вничью), потом Семилетняя война 1756—1763; Франция теряет свои лучшие колонии в Северной Америке (Канада) и в Индии; наконец участие Франции в войне за независимость Америки (1775—1783), которая кончилась образованием Соединенных штатов, но колониального положения Франция не восстановила. Удар, нанесенный колониальному капитализму Франции, потряс все государство торгового капитала. Его диктатура, отлившаяся в самодержавие Людовиков XIV и XV {1715—1771), стала бессмыслицой. Среди буржуазии начинается движение против нее, идущее от либерализма и увлечения парламентскими порядками побеждавшей Францию Англии (Монтескье, 1689—1775; «Дух законов») до идеологий последовательно демократических (Руссо,1712—1778; «Общественный договор») и увлечения порядками только что народившейся американской республики. В то же время городские и деревенские низы все нетерпеливее переносят гнет феодальных привилегий землевладельцев, в XVIII в. игравших уже только роль пресса, при помощи которого из мелкого самостоятельного производителя выжимался прибавочный продукт. Между тем войны разорили Францию, королевская казна была пуста, и для ее пополнения пришлось воззвать к помощи «общественного мнения», созвав (1789) собрание представителей имущих классов («государственные чины»). Это совпало с неурожаем и безработицей в городах, явившейся опять-таки следствием неудачной конкуренции с Англией. Для этой последней XVIII в. был не только веком великих колониальных завоеваний, но также и веком быстрого расцвета обрабатывающей промышленности (первые шерстяные мануфактуры в Англии еще с XVI в.); «промышленная революция XVIII в.» характеризуется следующими моментами: 1) ростом пролетариата под влиянием «первоначального накопления». 2) обилием ценного колониального сырья (хлопок, краски), 3) применением науки, выше всего стоявшей тогда в Англии, к промышленности (плавка чугуна на каменном угле — раньше плавили на древесном — 1735, литая сталь — 1750, прядильная машина — 1767, паровая машина Уатта — 1768, механический ткацкий станок — 1785). Во Франции также начал уже складываться промышленный капитализм (были и свои изобретения — паровой котел Папина еще в 1680 г.), но развитие его шло медленнее. Когда неудачные войны вынудили Францию заключить с Англией торговый договор, открывший французский рынок английским товарам, это вызвало закрытие во Франции фабрик и массовую безработицу. Столкновения короля Людовика XVI (1774—1792) с государственными чинами и развитая на этой почве буржуазией агитация были искрой в порох: летом 1789 г. в Париже произошло восстание, часть войск перешла на сторону народа, что обеспечило победу последнему (взятие Бастилин, парижской Петропавловки, 14 июля). Следом за парижскими рабочими и ремесленниками восстало крестьянство, начавшее громить помещичьи усадьбы. Испуганная результатами собственной агитации, буржуазия быстро справилась с еще более перепугавшейся королевской властью, в первую минуту отменила феодальные привилегии (4 августа), но так как капитал был в них заинтересован, то под разными предлогами уступку взяли назад, заставив крестьян выкупать привилегии. Это вызывало все новые и новые восстания в провинции, а в Париже продолжали свирепствовать голод и безработица. Революция продолжалась, несмотря на попытку буржуазии ввести ее в русло (конституция 1791 г.) и даже подавить открытой силой (расстрел парижан на Марсовом поле 17 июня того же года). Наконец крупнейшее из парижских восстаний (10 августа 1792) сбросило королевскую власть и вместе с нею буржуазное «Законодательное собрание». Но пролетариат во Франции был еще слишком слаб и совершенно не организован. Движением овладела мелкая городская буржуазия, преимущественно парижская. Было созвано второе учредительное собрание (Конвент, 1792—1795: первым учредительным собранием объявили себе государственные чины, 1789 г.). Только к лету 1793 г. удалось изгнать из него крупно-буржуазные партии (жирондисты — соответствовали нашим «кадетам»). Диктатура мелкой буржуазии держалась немного более года (2 июня 1793 — 27 июля 1794). Она довела до конца ликвидацию «старого режима», уничтожив без выкупа феодальные привилегии и провозгласив демократическую республику. В то же время она подавила контрреволюционное движение внутри страны при помощи террора и победоносно отбила нападение Австрии и Пруссии, вмешавшихся в пользу Людовика ХVI. Непобедимой осталась только Англия, продолжавшая добивать свою соперницу под предлогом борьбы с революцией. Измены и раздоры вождей мелкой буржуазии (Дантон, Робеспьер, Эбер, Шомет) создали благоприятную почву для буржуазной контрреволюции (заговор «9 термидора» — 27 июля 1794). После этого гниение и распад демократической революции продолжались еще 5 лет, пока переворот 18 брюмера (9 ноября 1799) не привел к установлению военной диктатуры в лице Наполеона Бонапарта (1769—1821). Запоздалая попытка пролетариата захватить власть и установить социалистическую республику (Бабеф, 1760—1797) была последним отпором нараставшей буржуазной реакции. Начавшееся в XVII в. развитие научной философии в XVIII в. сосредоточивается главным образом во Франции, отливаясь в цельную систему материалистического «просвещения» и облекшись в популярную форму Энциклопедии (1751—1772).

Территория, занятая русским племенем: В первой половине века колонизация продолжается главным образом на восток (постройка Екатеринбурга, 1723, перенесение «Закамской» линии к Самаре, 1730 и постройка Самаро-оренбургской линии, 1734—1741; русская колонизация доходит здесь до границ степей, отделяющих Поволжье и Приуралье от Туркестана), во второй половине века — на юг и юго-восток. В 1731—1735 правительственная колонизация не шла еще дальше линии Верхнеднепровск—Змиеи, т. е. вне границ «империи» оставалась еще Екатеринославская гу6ерния (нынешний Днепропетровский и соседние с ним районы). 40 лет спустя «днепровская линия спускается уже к берегам Азовского моря. После «первой турецкой войны» (1769-1774, см. столбец справа) вне границ остался только Крым; с его захватом (1783) — границей России на юге стало Черное море. С конца 70-х гг. начинается колонизация Северного Кавказа («кавказская линия» по рекам Кубани и Тереку, 1779—1799). Вольная казацкая колонизация, с окончательным подчинением Дона (Булавинский бунт, 1708) и ликвидацией Запорожья (1775), сменилась колонизацией беглыми формально уже внутри государственной границы, но с молчаливого согласия местных властей: так была колонизована Новороссия (южная Украина) при Потемкине, между 1-й и 2-й турецкими войнами Екатерины II (см. столбец справа). Запорожские казаки частью переходят на Кубань, частью выселяются за пределы России в Турцию («некрасовцы»).

Главные события внешней истории: Внешняя политика России в XVIII в. отчетливо делится на 2 периода. До 60-х гг. она решительнее чем когда-либо ориентируется на Запад; столкновения с Турцией остаются эпизодами, еще более — попытки проникнуть в Среднюю Азию и завязать сношения с Дальним Востоком. С 1760 г., не оставляя западной ориентации, эта политика в то же время не менее решительно поворачивается к югу: борьба за Балтийское море сменяется борьбой за Черное море. Новый «западный» перерыв, до начала XX столетия последний, падает уже на первые годы XIX в. Интересы торгового капитала на всем протяжении XVIII в. остаются господствующими, в этом отношении Россия, с опозданием на столетие, точно повторяет историю «океанских» держав XVII в. Первая войиа (так называемая «Северная», 1700—1721, в союзе с Данией и Польшей против Швеции) выполняет в пользу русского и на счет шведского торгового капитала шведскую программу 1650-х гг: перенесение торговли с Белого моря на Балтийское, что означало увеличение торгового барыша вдвое, если не втрое. Швеция ожесточенно отстаивала свою балтийскую монополию (разгром русской армии под Нарвой, 1700), но после Полтавского поражения (27 июня 1709) должна была сдать русским почти все свои позиции на восточных берегах Балтики. По Ништадскому миру (1721) Россия получила не только Нарву, Ревель и Ригу, но стариннейший шведский форпост на границах Новгородской области — Выборг. За шведами осталась только (до 1809 г.) северо-западная (большая) половина Финляндии. С этого момента начинается политическое падение Швеции, как раньше, с половины XVII в., Польши. За этой последней остается до конца века Курляндия, с дальнейшими уже незамерзающими балтийскими гаванями — Либавой и Виндавой. Ради приобретения этих гаваней Россия вмешивается в Семилетнюю войну (см. 1-й столбец слева и последний справа) на стороне Франции, но в конечном счете, несмотря на отдельные победы русских войск над союзниками Англии — пруссаками (битва при Кунерсдорфе, 1759; набег н Берлин, 1760), неудачно. Дальнейшие захваты на Западе предпочитают делать поэтому в союзе со своей противницей в Семилетней войне, Пруссией (разделы Польши в 1772 г.), когда Россия получила Белоруссию, 1793 и 1795 гг., когда ей достались сохранившиеся еще в руках поляков остатки Украины (Волынь и Подолия, — Восточную Галицию получила Австрия), большая часть Литвы (меньшую получила Пруссия) и давно желанная Курляндия. Самостоятельно Россия вела политику на юге, эпизодически уже в первой половине века (Прутский поход Петра, 1711, взятие Очакова Минихом. 1737), систематически — с 1768 г. («Первая турецкая война, закончившаяся Кучук-кайнарджийским миром, открывшим России выход в Средиземное море, т. е. наиболее прямую и удобную дорогу на Запад, 1775, и «Вторая турецкая война», 1787—1791, закончившаяся миром в Яссах). Без будущности осталось пока движение на юго-восток, открывшееся персидским походом Петра (1722—1723) и экспедицией Бековича-Черкасского в Хиву (1716). Основная цель его для того времени — захватить в русские руки начало торгового пути Каспий—Волга—Балтийское море, из Азии в Европу — фактически была достигнута: на Каспии не было другого флота, кроме русского. Захват же колоний входил еще-только в проекты, но не в реальные ближайшие цели русского меркантилизма XVI—XVIII вв. Остатками борьбы за Северный конец того же пути, Балтийское море, были две войны со Швецией (1741—1743 и 1788—1790), лишний раз подчеркнувшие бесповоротный упадок шведского влияния к востоку от Балтики и послужившие прологом к окончательной потере Швецией всех ее забалтийских владений (Финляндии в 1809 г.). Последний год века отмечен участием России в коалиции против революционной Франции (1799} — первый акт формального русско-английского союза, намачавшегося в течение всего столетия, особенно на почве общих интересов русского и английского торгового капитала в Черноморье.

Главные события внутренней истории: Во внутренней жизни царствование Петра (1682—1725) было последним и чрезвычайно ярким эпизодом господства торгового капитала первоначального типа, аналогичного западно-европейскому XIV—ХVI вв. Никогда в России, ни раньше, ни после, торговые интересы и торговая буржуазия не играли такой роли. Но русский торговый капитал оказался слишком слаб, чтобы выдержать прямую конкуренцию с западно-европейским. Европейский капитал (преимущественно англо-голландский) больше выиграл от «реформы», чем туземный русский, и оттеснил последний на второй план. На такой почве неизбежна была реакция, которая должна была принять антибуржуазный характер, поскольку неудачу потерпела диктатура торговой буржуазии. Этой дворянской реакцией наполнены все следующие за Петром царствования: Екатерины I (1725—1727), Петра II (1727—1730), Анны (1730—1740), Ивана VI (1740—1741), Елизаветы (1741—1761) и Петра III (1761—1762). Перелом наступает с 60-х годов, когда под влиянием диференциации населения, развития отхожих промыслов, начинает расширяться внутренний рынок, наряду с усилением русского вывоза, главным образом сырьевого, но отчасти и в виде полуфабрикатов (железо) и даже фабрикатов (холст). Обрабатывающая промышленность, которая, несмотря на все «поощрения», чахла в первой половине века, начинает развиваться во второй, сначала как придаток к крепостному имению. Настоящего промышленного капитализма Россия ХVIII в. таким образом еще не знала. Тем не менее в 1725 г. в России было всего 195 фабрик и заводов, кроме горных, а с 1796 г. уже 1161. (Главнейшими датами развития русской крупной промышленности могут служить: 1632 — первый железоделательный завод, 1634 — первый стеклянный завод, 1650 — первая суконная фабрика (мантуфактура), 1712 — указ Петра о размножении заводов, 1714 — первая шелковая мануфактура, 1717 — первая игольная мануфактура, 1721 — разрешение покупать деревни к фабрикам). Создание буржуазной администрации в центре и на местах приходится на 1698—1700 гг. (первый указ о ратуше), в 1703 г. ратуша (собрание крупных купцов) получила право контроля над употреблением собранных ею денег. Но уже в 1707—1708 гг., с возникновением губерний, на первый план выступило военное, т. е. дворянское начальство. Контроль остался за буржуазией дольше всего (1711 фискалы «из какого чина ни есть»), но фактически власть переходила к бюрократии (1711 — Сенат, 1718 — коллегии, 1722 — генерал-прокурор). Главнейшие даты дворянской реакции: 1730 — попытка навязать Анне дворянскую конституцию, 1762 — манифест о «вольности дворянства» (освобождение от повинностей, особенно тяжелых в эпоху Северной войны), 1785 — жалованная грамота дворянству, но это лишь позднее осуществление пожеланий, высказанных дворянством еще в 1767 г. («Комиссия для сочинения нового Уложения»). На деле, с промышленным оживлением второй половины века во главе дворянства становятся экономически-прогрессивные элементы («дворянская буржуазия»; основание Вольного экономического общества, 1765), а политическипугачевщина(восстание казаков, уральских горнорабочих и крестьян Восточной России в 1773—1774 гг. как ответ на усилившуюся капиталистическую эксплоатацию) вместо ограничения самодержавия поставила на очередь полицейскую диктатуру, первым представителем которой явился фаворит Екатерины II (1762—1796) Потемкин (умер в 1791). При продолжавшем ту же политику Павле, сыне Екатерины (1796—1801), гнет становится невыносим для самого дворянства. Основной мерой Павла было почти полное упразднение дворянского самоуправления, служившего единственной сдержкой бюрократии на местах (1775 — положение о губерниях). Еще раньше полицейская диктатура вызывает отпор со стороны зарождающейся интеллигенции (Радищев, «Путешествие из Петербурга в Москву» 1790).

К числу общих мер, заканчивающих в XVIII в. образование централизованной бюрократической монархии, принадлежат: уничтожение внутренних таможен (1752) и конфискация правительством Екатерины II монастырских имений (1764); еще раньше, при Петре, было закончено образование государственной церкви учреждением Синода, фактически заведывавшегося чиновником — обер-прокурором (1721).

Ближайшие соседи русского племени: В XVIII в. окончательно падает великая держава XVI столетия — Польша. Слегка оправившись от своих неудач середины XVII в. (царствование Яна Собесского, 1673—1695), она была вновь расшатана ударами Северной войны, доставшимися более всего на ее долю. Для развития польского торгового капитала было роковым отсутствие выходов к морю; в то время как Россия складывалась около большого торгового пути, постепенно завладевая всем его протяжением, поляки лишились выходов к Черному морю, не владея вполне и выходами на Балтийское. Политически уже в 1730-х годах Польша стояла так низко, что вопрос о польском короле решался в Париже, Вене и Петербурге, а не в Варшаве (так называемая война за «польское наследство») В 1760-х годах русский и прусский президенты в Варшаве распоряжались в Польше, как в своей провинции, держа на своем жалованьи группы польских помещиков. Попытка Франции вмешаться в дело (Барская конфедерация, 1768), только ускорила первую катастрофу — раздел 1772 г. Лишь под самый конец века буржуазия крупная (конституция 3 мая 1791) и мелкая (восстание Костюшки, 1794) пытается взять дело в свои руки, но слишком поздно: Польша была уже не в силах бороться с коалицией России и Пруссии. Эта последняя вместе с Австрией, т. е. пестрой кучей земель, теми или инымм путями сосредоточившихся в руках Габсбургской династии (потомство брата Карла V, см. XVII в., собств. Австрия, Венгрия, Богемия, Тироль, южнославянские земли и пр.), и выдвигаются теперь на место ближайших соседей «Российской империи», сменяя Польшу и Швецию. В XVIII в. между Австрией и Пруссией уже начался тот спор за первенство в центральной Европе, который закончился только в следующем столетии (1865). Во время «войны за австрийское наследство» (1741—1748) Пруссия (Фридрих II, 1712—1786) захватила Силезию — центр текстильной промышленности тех дней. Попытка Австрии отнять Силезию обратно, во время Семилетней войны (см. 1-й столбец слева), где она была на стороне Франции, не имела успеха. К концу столетия, увеличившись еще обломками Польши, Пруссия становится на то место одной из великих восточноевропейских держав, которое в XVII в. занимала Швеция. Во внутреннем управлении Пруссия Фридриха II представляла попытку приспособить бюрократическую монархию к потребностям быстро растущего капитализма. Фридрих успешнее боролся с остатками феодализма, чем например современная ему Франция. Еще решительнее по этому пути пошла его неудачная соперница — Австрия при Иосифе II (1780—1790), ограничивавшем крепостное право, боровшимся с влиянием духовенства и т. д. Австрии и на этом пути не повезло: реформы Иосифа II («просвещенный деспотизм») не имели успеха, но Пруссии ее приспособляемость очень помогла в следующем ХIХ столетии.

XIX в. 1801—1830 гг.

Главные события всемирной истории: Первая треть века является продолжением и заключением последних десятилетий предыдущего столетия. Французская революция продолжается в другой форме. Лишенная, после разгрома мелкой буржуазии и пролетариата, своей демократической сущности, отлившись в форму наглой и циничной диктатуры крупного капитала, быстро росшего на почве военных подрядов, поставок и т. п., она нисколько не утратила своего антифеодального смысла, закрепив юридическую ликвидацию «старого порядка» в «Гражданском кодексе» (иначе «Кодекс Наполеона» 1804). Что военная диктатура в том же году была увенчана императорской короной, — не изменило дела, так как солдатская империя генерала Бонапарта, ставшего Наполеоном I, отнюдь не была восстановлением старой монархии и управлялась бывшими членами Конвента и генералами революции, пошедшими на службу к капиталу. Франция начала XIX в. была первым чисто буржуазным государством Европы, опередив в этом отношении Англию, где крупное землевладение с наследственными привилегиями продолжало играть командующую роль. Более буржуазные порядки можно было найти только в Америке, — в Европе Франция была охвачена кольцом полуфеодальных держав, противоречие которых с французской революцией было безвыходное. Этим пользовалась сама полуфеодальная в эти дни Англия, организуя против Франции одну «коалицию» за другой (война Англии и Франции лишь на очень короткое время была прервана Амьенским миром, 1802): Россию и Австрию — 1805, Пруссию и Россию — 1806-1807, одну Австрию — 1809, одну Россию — 1812, Россию, Пруссию, Австрию и Швецию — 1813-1814 гг. Громя эти коалиции (Аустерлиц, ноябрь 1805, Иена, октябрь 1806, Фридланд, июнь 1807, и т. д.), армия Наполеона невольно разносила по всей Европе идеи «Гражданского кодекса», их появление сопровождалось всюду, где почва была сколько-нибудь подготовлена, падением «старого» порядка (полнее всего в Западной Германии и в Северной Италии, но косвенно и в Пруссии и в Польше, см. последний столбец справа). Англия имела успех сначала исключительно на море (Трафальгар, 1805), на что Наполеон ответил континентальной блокадой (1806), запершей континент для английских товаров. Но непрерывавшаяся в сущности война и русская катастрофа (1812, см. справа) настолько истощили Францию, что в 1814 г. она вынуждена была сдаться, а после новой вспышки 1815 г. окончательно разгромлена (Ватерлоо, 18 июня). После этого феодальная реакция завладела на короткое время и самой Францией (реставрация старой монархии в лице Бурбонов, 1814—1830, «Редкостная палата», 1815—1816 гг. из черносотенных помещиков). Но экономическое развитие Франции брало свое: июльская революция 1830 г. окончательно закрепила буржуазный режим (Луи-Филипп, 1830—1848). Общее экономическое развитие (не только Франции) выразилось между прочих и в целом ряде научно-технических открытий, падающих на 1-ю треть XIX в. (1807 — пароход Фультона, 1810 — скоропечатная машина, 1827 — гребной винт, 1830 — локомотив Стефенсона, специально французские изобретения: усовершенствованный ткацкий станок Жаккара — 1802, механическое льнопрядение Жирара — 1810).

Территория, занятая русским племенем: Девятнадцатый век уже не знает вольной колонизации, правительственная же принимает форму аннексии (захвата) чужих земель, не столько экономически нужных русскому племени, сколько политически и стратегически необходимых «Российской империи». В самом начале века эта последняя переходит Кавказский хребет (присоединение Грузии, 1801, Мингрелии, 1803, Имеретии, 1810, Восточного Закавказья до Аракса и Каспия по гюлистанскому (1813 — Баку) и туркманчайскому (1828 — Эривань) договорам с Персией — после почти 20-летних войн. Немного позднее ликвидируются последние владения Швеции на восточном берегу Балтийского моря (присоединение Финляндии до р. Торнсо (1809) и Турции на север от Черного моря (Бессарабия, 1812 и Анапа, 1829). Еще позже захватывается, в лице «Царства Польского», переделанного из созданного Наполеоном «Герцогства Варшавского» (частичное восстановление Польши, 1806—1813), плацдарм, дающий русской армии командующее положениее в Центральной Европе (1815). Во все эти места не происходит никакого переселения русских народных масс, русское племя представлено там только чиновниками и солдатами.

Главные события внешней истории: Все тридцатилетие заполнено русско-английским союзом, завязавшимся еще в конце предыдущего века, — разрыв его стоил жизни Павлу I (1801), — и начавшим ослабевать лишь к самому концу по мере развития в России промышленного капитализма. В основе политического союза лежал союз английского промышленного и русского торгового капитала; последний выкачивал из России необходимое английской промышленности сырье (лес, пеньку, сало, несколько позже пшеницу); из Англии Россия получала все необходимые ее командующим классам фабрикаты. Союз прерывался лишь на 5 лет (1807—1812) из-за военных неудач русско-английской коалиции, принудивших Александра I (1801—1825) заключить Тильзитский мир (1807) и подчиниться условниям «континентальной блокады» Наполеона (см. первый столбец слева). Уже в1810 г. экономическая необходимость принудила русское правительство нарушить блокаду, так как Франция могла доставлять только предметы роскоши: массовый привоз товаров исключался отсутствием между Россией и Францией дешевого водного пути (море было заперто англичанами). Политически Александр использовал Тильзитский мир, захватив в этот пятилетний промежуток Финляндию и Бессарабию (см. столбец слева). Нависшая с 1810 г. война разразилась в 1812 г. (так называемая «Отечественная война»), закончившись лишь в 1814 г. взятием русскими Парижа. Вся война велась на английские субсидии. Война сделала Александря «царем царей», «Агамемноном Европы» и т. д., а фактически хозяином центральной Европы, ибо русская армия с берегов Вислы одинаково могла нанести удар и на Берлин и на Вену. Это положение вещей было закреплено «Венским конгрессом» и «Священным союзом» (1815), фактически объединением восточноевропейских держав под гегемонией России (Англия не присоединилась к «Священному союзу», Франция в это время потеряла международное значение). Политическая гегемония России была лишь подготовкой к установлению экономической гегемонии русского торгового капитала над всем бассейном Черного моря, для чего нужно было утвердиться в Константинополе. Попытки использовать и для этого Тильзит (на так называемом «Эрфуртском свидании» Александра и Наполеона в 1808 г.) не удалось, что обессмыслило Турецкую войну, ведшуюся 6 лет (1806—1812). Дело было отложено до 20-х годов, когда восстание греков против турецкого владычества дало новый повод для открытия «восточного вопроса». Войну за Константинополь пришлось вести уже Николаю I (1825—1855). Вмешательство в греческо-турецкие дела началось в союзе с Англией и Францией (Наваринская битва, октябрь 1827, уничтожение турецкого флота английской, французской и русской эскадрами), но самую войну (1828—1879) пришлось вести одной России, и для захвата Константинополя у ней нехватило сил. По Адрианопольскому миру (1839) Россия должна была удовольствоваться аннексиями в Азии.

Главные события внутренней истории: Основным фактом тридцатилетия является возникновение в России промышленного капитализма (число фабрик (сукноткацких) 1801 — 155, 1825 — 324, бумаготкацких 1804 — 198, 1825 — 484, чугунолитейных и железоделательных заводов, 1801 — 26, 1825 — 170, первая мануфактурная выставка — 1829), который получает сильный толчок от континентальной блокады (см. 1-й столбец слева) и приносит с собою новую идеологию, буржуазную, напоминавшую идеологию Французской революции. Официальными кругами усваивались при этом идеи уже наполеоновской Франции, а передовой интеллигенцией — французские идеи предшествующего периода. Из первых вышли проекты Сперанского (более умеренный — 1803 г., более радикальные, — 1809—1810 гг.), из второй — проекты декабристов (см. ниже). Общею их чертой было отрицательное отношение к крепостному праву и стремление освободить крестьян на условиях, обеспечивающих быстрый рост в России необходимого промышленному капиталу пролетариата. Обстановка, обусловившая первый взрыв буржуазно-промышленной идеологии в России (изоляция России от иностранной конкуренции благодаря континентальной блокаде и резкое вздорожание хлеба под влиянием роста английского пролетариата и наполеоновских войн, что давало объективную возможность перехода к вольнонаемному труду в земледелии), была кратковременной: с 1819 г. вновь начинается ввоз английских товаров, а цены на хлеб начинают падать. Барщинный труд опять оказывается выгоднее батрацкого, а промышленность начинает испытывать острую нужду в сильной центральной власти для охраны интересов промышленного капитала от иностранной конкуренции («покровительственные» таможенные тарифы, начиная с 1823 г., и войны Николая I, завоевавшие для русских товаров турецкие и персидские рынки). Такой поворот дел заранее осуждал на неудачу замыслы тайных обществ (1814 — «Орден русских рыцарей», 1816—1817 — «Союз спасения», 1818 — «Союз благоденствия», с 1821 г. начинается заговор декабристов, разразившийся восстанием 14 декабря 1825 г., на юге — 31 декабря), скомпрометированные к тому же нерешительностью их тактики. В результате все свелось к окончательному закреплению бюрократически-полицейского строя (начало еще в 1802 г. — учреждение министерств): созданию корпуса жандармов и Третьего отделения императорской канцелярии (июнь—июль 1826). Вопоминаниями о противоположных тенденциях остались: закон о «вольных хлебопашцах» (1803) и учреждение Государственного совета (1810). 1828 — Мануфактурный совет.

Ближайшие соседи русского племени: Пруссия после разгрома ее Наполеоном (1806—1807) попадает в почти вассальую зависимость от Франции и косвенно втягивается в сферу действия «Гражданского кодекса» (реформы Штейна и Гарденберга: освобождение крестьян и т. п.). После падения Наполеона зависимость от Франции сменяется зависимостью от России (Фридрих-Вильгельм III, 1797—1840, «друг» Александра I). Больше самостоятельности сохранила Австрия, хотя также разгромленная французами и даже дважды (1805 и 1809) и воевавшая — как и Пруссия — вместе с Францией против России в 1812 г, Австрия совершенно не попала в сферу влияния «Гражданского кодекса» и представляет собою после 1815 г. тип чисто реакционного, феодального государства с полицейщиной, крепостным правом и т. д. (канцлер Меттерлих, 1773—1859). На ней держалась реакция в Германии (Карлсбадские постановления 1819), а она сама при этом опиралась на Россию, но сохраняя гораздо большую независимость по отношению к последней, чем Пруссия. Более всех стран Восточной Европы подверглась французскому влиянию Польша, непосредственно зависевшая от Наполеона в период «герцогства Варшавского» и сохранившая особую конституцию при переходе под власть Александра I. Систематические нарушения этой конституции вызвали восстание поляков в ноябре 1830 г.

XIX в. 1831—1866 гг.

Главные события всемирной истории: Промышленный капитализм, распространившись на всю Европу, завладевает ее Западом и центром: Франция и Германия становятся такими же индустриальными странами, какой в XVIII в, была одна только Англия. Франция, после июльской революции (1830), окончательно освободившаяся от остатков «старого порядка», вместе с династией Бурбонов, при Орлеанской династии (Луи-Филипп, 1830—1848) принимают форму цензовой парламентской монархии, все время подмываемой снизу непрекращающимся с 1830 г. движением пролетарской и пролетаризуемой массы. В 1848 г. движение достигает силы и размеров новой революции (февральская революция), но буржуазии при помощи кулацкого крестьянства удается разгромить центр рабочей революции («июньские дни», 1848) — Париж, после чего снова устанавливается режим начала столетия («Вторая империя» племянника Наполеона I, Луи-Наполеона III, с конца 1848 г. президента провозглашенной в феврале республики, после переворота 2 декабря 1851 г. утратившей парламентскую форму, с 1852 г. превратившейся в монархию типа «Первой» империи). Вторая империя идет по следам первой и в области внешней политики (участие Франции в «Крымской» войне против России, 1854—1856, война с Австрией 1859, экспедиции в Китай 1860 и в Мексику 1862—1866, еще раньше, с 1830 г., Франция завоевывает Алжир), но чем дальше, тем больше натыкается на сопротивление других государств промышленного капитала, раньше всего складывающейся под гегемонией Пруссии — Германии («Таможенный союз» германских государств, с 1831—1835). В борьбе промышленной буржуазии разных стран за рынки развивается национализм, который Наполеон III старается использовать (объединение Италии под властью экономически наиболее развитого Пьемонта, 1859—1861, при помощи французов). В Англии победа промышленной буржуазии выразилась в ликвидации политической монополии крупного землевладения (парламентская реформа, 1832) и торжестве свободы торговли (отмена пошлин на хлеб, 1846). Широкое рабочее движение (чартизм, от «народной хартии», 1838 г.) и здесь потерпело неудачу, хотя и не кроварую, как во Франции. Рабочее движение создало популярность для социалистической литературы, которая сама по себе, до Маркса, еще не была прямым его отражением, а продолжала развивать идеи «Просвещения» XVIII столетия (Оуэн в Англии, 1771—1858, Сен-Симон, 1760—1825 и Фурье 1772—1837, во Франции). По мере обострения классовой борьбы зарождается чисто пролетарский коммунизм (Коммунистический манифест, 1848) и складывается международное рабочее движение (Первый Интернационал, 1864).

Территория, занятая русским племенем: В Европе в общем окончательно складывается к каналу 2-й трети XIX ст. (частичное колебание — потеря Бессарабии в 1856 г., возвращенной в 1878). Завоевание Кавказа (оконч. с 1864) смыкает старую «кавказскую линию» с аннектированным в начале века Закавказьем и начинает собою серию азиатских захватов (Средняя Азия; Ак-Мечеть ( Перовск) — 1853, Ташкент — 1865. Дальний Восток, берега Амура еще при Николае I, окончательно Амурский и Уссурийский край в 1858—1860). Разведки проникают еще дальше (1836 — русская миссия в Афганистане, 1853—1654 — русская экспедиция в Японию и т. д.), уже с конца XVIII в. русская компания эксплоатирует так называемые «российско-американские владения» — полуостров Аляску и Алеутские острова, в 1867 г. проданные Соединенным штатам.

Главные события внешней истории: По мере приближения к 1848 г. разваливается «Священный союз». Николай I, после известия об июльской революции собиравшийся двинуть свою армию на Париж, по отношению к революции 1848 г, должен был занять уже чисто оборонительную позицию. В частности, Пруссия при Фридрихе-Вильгельме IV (1840—1857) совершенно выбивается из-под русской опеки. Россия пробует опереться на Австрию, почти развалившуюся благодаря революции 1848 г. (см. посл. столбец справа), но, оправившись при содействии Николая I, Австрийская империя немедлекно «изменяет» ему на почве Восточного вопроса. Этот последний стоит в центре всей русской внешней политики данного периода. Не добившись Константинополя Адрианопольским миром (см. предыдущую таблицу), Николай пытается косвенно наложить руку на проливы (Хункиар — Искелесский договор, 1833 г.), но наталкивается на решительное противодействие Англии (лондонская конвенция о проливах, 1841). Русско-английская война носится в воздухе уже с 30-х гг. После неудачной попытки столковаться с англичанами и своих «побед» в Венгрии (1849) Николай вновь решается напасть на Турцию (1853), но встречает на своем пути не только Англию, а и Францию и даже Австрию. Начавшаяся с двумя первыми война приводит к потере Севастополя (27 авг. 1855 г.) и Черноморского флота, который Россия потеряла, и право вновь построить по Парижскому миру (1856 — уже при Александре II, Николай умер 18 февр. 1855 г.) Одновременно обнаружилось полное отпадение от России Пруссии, и на сцене вновь показалась даже Швеция, о которой с 1809 г. забыли и думать. Полный разгром восточной политики рядом с полной утратой всех западных позиций заставили резко переменить направление: Константинополь временно оставляется в стороне, на Западе ищут не клиентов, а союзников. Сначала находят такового в лице Франции (русско-франц. союз во время франко-австрийской войны 1859), но с ней, как и после Тильзита, не удается наладить экономической связи. Таковая завязывается с Пруссией по мере развития прусской промышленности: Пруссия сменяет с 1860 г. Англию как потребительница русского хлеба и как поставщица фабрикатов. На этой почве русско-французский союз в 1863 г. (поводом было неловкое вмешательство Наполеона III в польские дела см. посл. столбец справа) сменяется русско-прусским, направленным прямо против Австрии, но косвенно и против Франции. Русско-английский конфликт принимает тем временем более притупленный характер, перенесясь с Ближнего Востока в Среднюю Азию, где с 1864 г. начинается движение в Туркестан. Одновременно с этим заканчивается начавшаяся еще в первой четверти века война на Кавказе, высшим моментом которой была борьба с военно-теократической державой Шамиля (1832—1869, мюридизм).

Главные события внутренней истории: Центральный пункт — ликвидация барщинного хозяйства, или, как тогда говорили, «освобождение крестьян» (термин явно неверный при сохранении политического самодержавия). Задержанная в начале периода продолжавшимся аграрным кризисом (см. предыдушую таблицу), она получает экономическую почву с конца 40-х годов, когда начинается повышение хлебных цен. Основным стимулом продолжали быть интересы обрабатывающей промышленности (см. там же), которая и ликвидировала у себя крепостной труд (закон 18 июня 1840 г. о посессионных фабриках). Попытки ликвидации этого труда в земледелии терпели неудачи до 50-х годов (8 декабря 1826 г. первый Секретный комитет Николая, заним. крест. вопросом; 2 апр. 1842 г. указ об «обязанных крестьянах», пытавшийся провести компромиссную точку зрения, создав полуфермера, полукрепостного, и оставшийся мертвой буквой). Рескриптом Александра II виленскому ген.-губернатору Назимову был поставлен вопрос об освобождении крестьян без земли (20 ноября 1857 г.), т- е. в направлении, наиболее выгодным для промышленного капитала. Одновременно началось образование губернских комитетов (1-й Нижегородский, декабрь 1857). Но уже через год (резолюции «Главного комитета» 18 октября и 4 декабря 1856) берет верх идея освобождения с землей, т. е. с сохранением мелкого крест. хозяйства в неприкосновенности. Так как при этом крестьяне не получили всех прав «свободного сословия» и была сохранена опека дворянства над ними (мировые посредники), то «освобождение» стало весьма условным. Для проведения в жизнь этой новой линии были созданы, в сущности параллельно с комитетами, Редакционные комиссии (действ. в 1859—1860 гг.). Окончительно испортила реформу предпринятая, под давлением черноземных помещиков, отрезка части крестьянских наделов (местами до 40%). Обрезанное такими способами «освобождение» (манифест был подписан Александром II 19 февраля 1861) вызвало резкий отпор крестьян, «терпеливо ждавших воли» в предшествующие годы (более 2000 волнений в 1861—1862 гг. и отказ крестьян подписать «уставные грамоты» в 50% всех случаев). Это вызвало революционные надежды у левой интеллигенции (Чернышевский, Добролюбов, Шелгунов, Михайлов) и несколько напугало правительство, которое, чтобы привлечь на свою сторону буржуазию, решительнее пошло по пути буржуазных реформ (20 ноября 1864 — судебные уставы, 1 янв. 1864 — земское положение, 17 апр. 1863 — отмена телесных наказаний, 6 апр. 1865 — отмена — условная — предвар. цензуры), не брезгуя провокацией для ее устрашения (петербургск. пожары лета 1862) и жестоко расправляясь с революционерами (ссылка Чернышевского и Михайлова). Крестьянские волнения, вопреки ожиданиям, не слились в общий революционный пожар, интеллигентское движение осталось изолированным, найдя отклик только среди учащейся молодежи (первые студенческие волнения осенью 1861). Из ее рядов вышло первое революционное выступление царствования Александра II — покушение на него Каракозова (4 апр. 1866 г.).

Ближайшие соседи русского племени: Польская революция в ноябре 1830 г., спасши Зап. Европу от вмешательства Николая, сама быстро была ликвидирована последним (взятие Варшавы 26 авг. 1831). Польша потеряла конституцию 1815 г., но «Царство Польское» сохранилось как особое целое («Органический статут» 26 февр, 1832). Фактически во все царствование Николая была военно-полицейская диктатура наместника Паскевича. Франко-русский союз после Крымской войны заставил пойти на уступки, неискренние и половинчатые («Без мечтаний») слова Александра II представителям польского дворянства и буржуазии при первой встрече в 1856 г., только дразнившие польскую массу, в городах гораздо более политически развитую, чем русская. Манифестации этой массы (в феврале—марте 1861) были расстреляны. Революционное настроение нарастало и в янв. 1863 г. разразилось вооруженным восстанием. Но надежды поляков на помощь Западной Европы не оправдались, благодаря помощи, которую оказала России Пруссия («конвенция Альвенслебена» 8 февраля 1863). Восстание было подавлено, члены революционного правительства («Ржонда народового») постепенно арестованы и казнены, Польша превратилась в ряд русских губерний («Привислинское ген.-губернаторство»).

Февральская революция 1848 г. не оставалась изолированной по Франции, как революция 1789 г.; теперь общественные условия Западной и Центральной Европы, благодаря развитию промышленного капитализма, были ближе друг к другу. 15 марта вспыхнула революция в Вене, 16 — в Берлине. И там и тут монархия, в первом испуге, капитулировала, отказалась от абсолютизма и ввела конституцию, но ни там, ни тут власть не перешла в руки народной массы. Мало-помалу реакция собралась с силами, — в октябре была бомбардирована и взята правительственными войсками Вена, а в ноябре Фридрих Вильгельм IV разогнал народное собрание. Общегерманский парламент во Франкфурте оказался бессильной говорильней, восстания в Саксонии и в Бадене были подавлены прусскими войсками (1849). Объединению Германии под властъю Пруссии помешала Россия, поддерживая готовую развалиться Австрию («Венгерская кампания» Паскевича, 1849). Но национальное объединение, начавшееся таможенным союзом (1831—1835) под влиянием экономических причин неудержимо идет вперед, и гегемония Пруссии окончательно утверждается после войн 1864 (с Данией за Шлезвиг и Голштинию) и 1866 (с Австрией: поражение австрийцев при Садовой 3 июля).

XIX в. 1867—1896 гг.

Главные события всемирной истории: Франко-прусская война (июль 1870—январь 1871) кладет конец существованию «Второй империи» и дает толчок новой французской революции, четвертой по счету (Парижская Коммуна, март—май 1871) и первой, которая проходит под социалистическими лозунгами. Революция, хотя и неудачная (расстрел 30 тыс. чел.), делает невозможным простое восстановление старого порядка: Франция становится «республикой без республиканцев», что закрепляет конституция 1875 г. В промежутке 1877—1879 республиканская партия (Гамбетта) завладела властью. Рабочее движение, придушенное разгромом Коммуны, вновь оживает уже с 1876 (первый рабочий конгресс; с 1877 выходит газета «Равенство» Ж. Гэда — возрождение французского социализма; 1879—1880 амнистия коммунарам) и к средине следующего десятилетия заставляет считаться с собою правительство (закон о свободе союзов — 1884). С 1880 г. вновь возникают социалистические партии (объединившиеся только к 1905 г.), с 1893 они начинают играть видную роль в парламенте. Англия в течение этого периода заканчивает свое превращение в буржуазную демократию (избирательные реформы Гладстона 1867 и 1884—1885 гг.). Рабочее движение, начавшееся чартизмом (см. предыдущую таблицу), притуплено благодаря монополии на всемирном мануфактурном рынке, завоеванной английской промышленностью и быстрому росту английских колоний (Австралия, Канада, Южная Африка); это позволяло предпринимателям поддерживать высокую заработную плату при низкой цене съестных припасов. В Англии развивается преимущественно нереволюционная, несоциалистическая форма рабочего движения — трэд-юнионизм. Более радикальное движение начинается с промышленного кризиса 80-х гг. (митинги безработных 1886—1887, 1889 — стачка рабочих в доках), 1892 — первые рабочие социалисты в английском парламенте. Первый Интернационал распадается в 1872 г., начало Второго — 1889 г. (первый международный конгресс социалистических партий в Париже); 1883 — ум. Маркс, 1895 — ум. Энгельс.

Территория, занятая русским племенем: Завоевание Ферганы (Коканд, 1876), движение в Закаспийский край с 1880, (1884 — занят Мерв.) Россия к востоку от Каспийского моря становится непосредственной соседкой Персии и Афганистана. В Закавказье по Берлинскому трактату, 1878 г. к русским владениям присоединяются Батум и Карская область. За исключением Туркестана, куда еще направляется очень слабая струя русской колонизации, остальное увеличивает собою количество земель нерусского языка и культуры, входящих в состав «Российской империи».

Главные события внешней истории: Почти весь период проходит под знаком русско-германского союза и русско-английского конфликта; только в течение последнего десятилетия замирает второй,а первый сменяется союзом русско-французским. Наивысшего развития и прочности русско-германский союз достиг во время франко-прусской войны, когда правительство Александра II оказало Пруссии огромную услугу, помешав Австрии вмешаться в пользу Франции. Россия в вознаграждение немедленно же потребовала и добилась отмены наиболее стеснительных для нее статей Парижского трактата (1871). А в 1873 одновременно с возникновением почти открытого «союза трех императоров» (Австрия, Германия, Россия) заключается секретная военная конвенция с Германией, гарантирующая вооруженную поддержку этой последней России в случае «нападения» какой-либо третьей державы. На самом деле Александр II имел намерение сам напасть на Турцию, возобновляя прерванную Крымской войной политику своего отца. Это должно было его, как в свое время Николая, столкнуть лбами с Англией, не допускавшей мысли о том, чтобы какая-нибудь из «великих держав» утвердилась в восточной части Средиземного моря, на путях в Индию. Опасение за последнюю подготовляло конфликт издалека: к русскому движению в Среднюю Азию Англия относилась крайне подозрительно с самого начала. Когда, подготовив новую русско-турецкую войну движением балканских славин (герцоговинское восстание, лето 1875, сербско-турецкая война и болгарское восстание 1876) и секретными соглашениями с Австрией (рейхштадтская сделка — июнь 1876, окончательная конвенция — март 1877), Александр II двинул армию на турок (12 апреля 1877), Англия стала помогать последним почти открыто. А тогда Россия после ряда поражений (8 и 18 июля, 30—31 августа — три «Плевны») добилась Сан-стефанского мира, почти ликвидировавшего Европейскую Турцию (19 февраля, 1878), она оказалась на пороге войны не только с Англией, но и с Австрией, секретная конвенция с которой была нарушена этим миром. Россия должна была сдаться (18 мая 1878 «лондонские протоколы», 1 июня Берлинский конгресс). На неудачу в Европе Россия ответила ударом в Азии: Скобелев взятием Геок-Тепе (12 янв. 1881) открыл поход на Герат, «ворота Индии». Дальнейшее движение по этому пути повело к новой и последней вспышке конфликта, когда Россия и Англия снова очутились на пороге войны (1885). Но к этому времени был налицо уже русско-германский конфликт, внешним образом из-за Болгарии, по существу из-за экономических трений (хлебные пошлины). На этой почве возникает франко-русский союз (1890 г., военная конвенция — 1893).

Главные события внутренней истории: Хронология событий, подробно изложенных в тексте книги: революционное движение 1868-1869 — агитация Нечаева, 1870 — первые большие петербургские стачки, напугавшие правительство, 1873-1875 — «хождение в народ», 6 декабря 1876 — демонстрация у Казанского собора в Спб., 1877 — большие процессы пропагандистов, 24 явваря 1878 — выстрел В. И. Засулич в петерб. градоначальника Трепова. 1878-1879 — «Земля и воля», 2 апреля 1879 — Соловьев стреляет в Александра II, июнь — воронежский съезд — ликвидация «Земли и воли»; «Народная воля», 19 ноября — взрыв царского поезда на Курской дороге, 5 февраля 1880 — взрыв Зимнего дворца, 1 марта 1881 — убит Александр II, 1883 — группа «Освобождение труда», 1884 — ликвидация последнего состава Исп. ком. «Народной воли», 1885 — морозовская стачка. 1887 — покушение на Александра III (1881—1894) Ульянова и др., 1892 — первые с.-д. кружки, 1895 — «Союз борьбы за освобожд. рабочего класса», 1896 май—июнь — большие петербургские забастовки.

Правительственная реакция: 24 апреля 1881 — манифест Александра III о незыблемости самодержавия, 14 августа — положение об охране, 1882 — крестьянский банк (ставка на кулака), 1885 — дворянский банк, 1883—1886 — фабричные законы (попытка подкупить рабочих), 1886 — закон о найме на сельскохозяйственные работы (уголовная ответственность рабочего за уход), 1889 — земские начальники, упразднение мировых судей в деревне, ограничение суда присяжных (преступления по должности перед судебной палатой), 1890 — новое земское положение (сословный ценз), 1892 — новое городовое положение (города отданы домовладельцам).

Ближайшие соседи русского племени: Франко-прусская война создала германскую империю под главенством Пруссии (18 января 1871), фактический ее основатель, Бисмарк (1816—1896), демагогически использовал демократические течения, оставшиеся от революции 1848 г. (рейхстаг со всеобщим избирательным правом). Это, а также блестящие успехи внешней политики и быстрое развитие германской промышленности совершенно примирили массу буржуазии с прусской реакцией. Единственной оппозицией остаивалсь рабочая с.-д. партия (1869 — съезд в Эйзенахе; 1875 — слияние «эйзенахцев» с «лассальянцами» [Лассаль — 1825-1864: основание Всеобщего германского рабочего союза]; Готская программа), протестовавшая против условий Франкфуртского мира с Францией (1871 — насильственное присоединение к Германии Эльзаса и Лотарингии). Попытка Бисмарка бороться с ней при помощи исключительных законов (1878-1890) привела только к увеличению популярности с-д. и колоссальному росту партии (на выборах 1890 г. 1¼ млн. голосов). Этому способствовало и ухудшение положения рабочего класса благодаря растущей дороговизне: падение хлебных цен заставило Бисмарка, под давлением помещиков, ввести хлебные пошлины (1880, увеличены 1885 и 1887). Все это вместе взятое побудило Бисмарка войти в соглашение с Россией (торговый договор 1894), чем закончилась первая фаза русско-германского конфликта. Австрия, с 1867 г. превратившаяся в Австро-Венгрию (последняя была признана равноправной с немецкой половиной империи), окончательно сходит на второе место и идет в хвосте за Германией (союз 1879 против России, превратившийся в 1887 с присоединением Италии в «Тройственный союз»). 1888 г. — основание австрийской с.-д. партии (Гайн-фельдская программа).

ЧАСТЬ III. ДВАДЦАТЫЙ ВЕК. ВЫПУСК I. 1896-1906 гг.

Предисловие к 4-му изданию

Жизнь быстро идет вперед — и текст третьего издания третьей части «Сжатого очерка», казавшийся автору в 1927 г, более или менее прочно отстоявшимся, теперь самого этого автора уже не совсем удовлетворяет. С его теперешними взглядами на первую нашу революцию скорее можно познакомиться из его брошюры о 1905 г.[25], которая выйдет раньше четвертого издания этой книжки. Но переделать текст книжки с точек зрения, развитых в этой брошюре (где факты даются лишь в виде иллюстрации), — дело не одного месяца, книжки на рынке более нет, юбилей революции 1905 г. — вопрос завтрашнего дня, какое-нибудь руководство по этой знаменательнейшей эпохе нашей истории необходимо — и приходится довольствоваться тем, что фактически материал третьей части не содержит в себе ни зияющих пробелов, ни бросающихся в глаза ошибок. То, что можно было, — исправлено. Но к сожалению это — не новая книжка, а новая книжка о 1905 г. нам очень нужна. Но еще более нужна нам книжка о 1917 г. — приходится работать над тем, что нужнее всего.

15 августа 1930 г.

Предисловие к 3-му изданию

Для третьего издания этой книги удалось осуществить то, что было уже очень желательно для второго издания: переработать текст в соответствии с тем новым материалом по революции 1905 г., какой появился в печати с тех пор, как писалось первое издание; в 1921—1923 гг. Без преувеличений можно сказать, что опубликованное тогда относится к известному теперь, как единица к десяти. Первое издание в целом ряде страниц было основано или на попавших более или менее случайно в руки автора архивных документах или даже на его личных воспоминаниях как одного из участников революции 1905 г. Но, руководство и мемуары — две вещи разные; возможность расстаться с «мемуарной» частью книги и построить все изложение не на документах, случайно виденных автором, а на систематических изданиях документов, должна быть использована, иначе книгу вправе были бы обвинить в устарелости.

Для того чтобы переработать равномерно все главы, времени — из-за изобилия вновь опубликованного материала — все же нехватило. Особенно это относится к главе IX («Революция 1905 г. на окраинах»). Превосходная книга т. Ф. Махарадзе например «Очерки революционного движения в Закавказье» не учтена в новом издании. Но поскольку эта книга имеется в русском переводе и написана весьма доступно, она делает в значительной степени излишним мой «Сжатый очерк» для тех, кто специально интересуется закавказской революцией. Соответствующие страницы настоящей книги даются поэтому лишь для общей связи и, по мнению актора, для этой цели все же годятся, поскольку грубых ошибок в них нет. Но автор не хочет скрывать того факта, что главной причиной оставления в неприкосновенности этой главы был недостаток времени.

По другим мотивам остались почти нетронутыми главы II («Промышленный кризис и рабочее движение»), IV («Японская война») и VIII («Конституционные потуги буржуазии»). Глава IV была уже переработана ко второму изданию, ее последний текст относится к осени 1925 г., и за прошедшие два года ничего существенно нового никем в этот вопрос не внесено. Почти то же приходится сказать и о главе VIII. Новые же материалы, относящиеся к главе II, не изменяют общей картины, какая только и может быть дана в «Сжатом очерке».

Зато совершенно переработаны на основании новейшей литературы главы I («Экономика революционного периода»), III («Начало массового движения в деревне»), VI («Всеобщая забастовка и вооруженное восстание», раньше носившая название: «Рабочая революция») и VII («Крестьянские восстания»). Весьма существенным изменениям подверглась наконец глава V («9 января и «Потемкин», старое заглавие: «9 января. Мукден и Цусима»): заново написан ее конец и внесен ряд дополнений в первую половину.

Наконец глава Х («Столыпинщина») написала вновь для настоящего издания. С ее появлением история революции 1905 г. приобретает совершенно законченный вид. Новый выпуск третьей части «Сжатого очерка» начнется с новой главы истории революции — с подъема рабочего движения в 1912—1914 гг.

Читатель имеет таким образом перед собою приблизительно на 30% новую книгу (если считать текст, появляющийся впервые; если же считать и текст, частично переделанный, то конечно и более чем на 30%). Это конечно неудобно для обладателей первых двух изданий. Но я предупреждал еще в предисловии к первому изданию, что книгу придется перерабатывать для каждого нового издания. И я никак не могу обещать, что данный текст — последний (ne varietur). Диалектика истории неизбежно обусловливает и диалектику историографии...

10 ноября 1927 г.

Введение

Последний период русской истории, который нам осталось изучить (1897—1929), весь занят подготовкой и ближайшими последствиями одного громадного события — Великой русской революции. Мы называем ее коротко «Октябрьской революцией» по ее поворотному пункту — свержению правительства Керенского, пришедшемуся на 25 октября (ст. ст.) 1917 г. Но все предшествующее готовило Октябрь, а все последующее было защитой завоеваний Октября. Ленин всегда считал эту защиту труднее самого завоевания. «Если русское самодержавие не сумеет вывернуться» — писал он в марте 1905 г., — если оно будет не только поколеблено, а действительно свергнуто, тогда очевидно потребуется гигантское напряжение революционной энергии всех передовых классов, чтобы отстоять это завоевание».

Эта защита завоеваний Октябрьской революции продолжается и поднесь. Угроза новой интервенции, нового вторжения буржуазных или нанятых буржуазией сил в нашу страну попрежнему остается главной угрозой нашему социалистическому строительству. Часто повторяли, что рабочему классу нашей страны легче было начать революцию, а его западным товарищам легче будет кончить. Опыт показал, что нам и кончить будет пожалуй не труднее, чем нашим западным товарищам приступить к делу. В то же время мировое движение пошло такими далекими и сложными путями, от Англии до Китая, что социалистическая революция как целый огромный исторический период, — о чем тоже часто говорилось в прежнее время, — только теперь встает перед нами во всей своей наглядности и конкретности. Мировой Октябрь не кончился и очень не скоро кончится, — а с ним вместе не кончилась и борьба, начатая русским Октябрем.

В противоположность первым двум частям «Сжатого очерка», где мы занимались бесповоротно прошлым, теперь нам приходится, таким образом, объяснять свое настоящее. Это имеет свои выгоды и невыгоды. Выгода состоит в том, что здесь меньше придется рассказывать и объяснять чисто внешние факты, — они хорошо известны даже читателям пионерского возраста. Особенно не приходится много рассказывать про самую Октябрьскую революцию, — это понадобится для следующего поколения, а по отношению к ныне живущему смело можно предполагать, что не один читатель и сам видел события собственными глазами. Сжатый, коротенький рассказ ничего ему не даст. Многие конечно помнят и империалистическую войну 1914—1918 гг.

Но объяснить все эти события дело далеко не излишнее. И тут начинаются невыгоды и трудности нашего с читателем положения. Легко объяснить событие совсршенно законченное, и начало и конец которого лежат перед нами, — тогда все понятно. Но когда пишешь посреди события, то поневоле движешься вместе с ним. И как при перевале через горы с каждого нового поворота дороги открывается новый вид, так и тут, — новые, нарастающие подробности события наталкивают на новые точки зрения, которые раньше и в голову не приходили.

Вот отчего истории революций, написанные их свидетелями и участниками, имеют обыкновенную цену воспоминаний или же являются публицистическими произведениями, где автор, иногда из-за гроба, доканчивает споры со своими политическими противниками. Мы, марксисты, поставлены впрочем при этом в более выгодное положение, чем наши буржуазные предшественники; у нас есть то, чего у них не было, есть метод, есть ключ к объяснению всяких событий, случились ли они вчера или три тысячи лет назад. Среди нас если и возможен спор, то только о правильности применения этого метода. Такие споры возможны конечно и по поводу объяснений, которые читатель найдет дальше в этой книжке. Но поле нашего спора будет тесно очерчено требованиями марксистского метода. И читателю придется считаться главным образом с тем, что незакончившемуся событию не может быть дано законченного изображения. Новые повороты нашей исторической дороги могут выдвинуть новые стороны Октября, которых мы не замечали раньше, и отодвинуть в тень то, что вчера нам казалось самым главным.

При всех этих поворотах не изменится конечно одно: на какую точку зрения ни встань, Октябрь всегда останется Великой русской революцией. Что это значит — льстивый титул, какой в старину давали царям; Петр «Великий», Екатерина «Великая»? Нет, на этот раз в слово «великий» можно вложить определенный смысл. Революции кончаются либо низвержением старого порядка, либо его уступками тем, кто требует нового: старое от нового откупается. Когда наши буржуазные противники имели перед собою в будущем революцию 1905 г. и видели ее неизбежность, они молили своего бога об одном — чтобы это была революция второго из описанных типов, а не первого. Для ясности они приводили даже цифры: пусть это будет 1848 г., говорили они, а не 1789. Вот эти две цифры и дают хороший случай объяснить, в чем разница между «великими» и «невеликими» революциями.

Когда говорят о 1848 г., то имеют в виду обыкновенно не неудачную рабочую революцию во Франции, больше похожую именно на наш 1905 г., а так называемые «буржуазные» революции в Пруссии и Австрии. Что такое «буржуазная» и «небуржуазная» революция, — об этом мы поговорим дальше, а теперь по поводу «1848 г.» и «1789 г.». В Австрии и Пруссии в 1848 г, правительства не были свергнуты: в Австрии правительство только сбежало на некоторое время, а потом скоро вернулось; в Пруссии не было и этого. Революции кончились там тем, что правительства вынуждены были дать конституцию (в Австрии скоро взятую обратно и восстановленную только через 20 лет), т. е, предоставить известную долю участия в управлении буржуазии и зажиточной интеллигенции, вообще имущим классам. Рабочие и крестьяне, которые конечно и делали самую революцию, получили самую ничтожную долю участия в решении государственных дел, больше на бумаге, чем в действительности. Это русским «либералам» 1905 г. и казалось самым желательным. При этом «основы» прежнего порядка — монархия, сословия, дворянство, бюрократическое, чиновничье управление — остались неприкосновенными.

Наоборот, во Франции в 1789 г. началась революция, повалившая старую власть на землю. Уже в этом году король в сущности делал то, что от него требовало буржуазное Национальное собрание. Дальнейшая борьба велась больше против крупной буржуазии и присоединившихся к ней остатков дворянства и духовенства (большая часть дворянства сбежала за границу). В течение этой борьбы королевская власть и формально была свергнута (10 августа 1792 г.). Во Франции была провозглашена республика, скоро превратившаяся в демократическую (конституция 1793 г.), в господство городской мелкой буржуазии и крестьянства.

При этом верхние этажи «старого порядка» были сметены начисто. С королевской властью исчезали и сословия и старая бюрократия; попы прятались по подвалам — в этом последнем отношении французская революция пошла дальше нашей. Она вообще с внешней стороны работала как будто чище; в ней было больше резких внешних перемен, больше театральничанья. Мы например считаем года еще по-старому, — французы Великой революции ввели повое летосчисление со дня провозглашения республики, дали новые названия месяцам и дням недели и т. д. Но то были перемены, повторяю, внешние. Сметя верхние слои старой грязи, французская революция не тронула самого плотного, нижнего; частная собственность на землю и орудия производства осталась неприкосновенной. Большая часть дворянских земель и все земли церковные были конфискованы, но не в порядке общего закона, а по каким-нибудь частным поводам: дворянские земли например конфисковывались в наказание за эмиграцию их владельцев. Земли эти не были разделены между трудящимися, а проданы новой буржуазии, созданной революцией, которая перепродавала их крестьянам за огромную цену. Условия труда не только не улучшились благодаря революции, а даже ухудшились: запрещены были например стачки, в то время как фабриканты остались на месте со всеми их правами, фабрики не были национализированы.

Трудящиеся, главным образом ремесленники и крестьяне, — рабочие не выступали как отдельный класс, — захватив власть в свои руки, не решились ее использовать до конца. Руководившая ими буржуазная интеллигенция — нечто вроде наших «левых эсеров» — только разговаривала о «земельном законе», больше, чтобы напугать буржуазию, но на самом деле чувствовала суеверный страх перед «священной собственностью». В результате диктатура трудящихся была во Франции крайне непродолжительна: они окончательно стали у власти в начале нюня 1793 г., а 27 июля следующего 1794 г. по революционному календарю — 9 термидора[26], их вождь Робеспьер был свергнут и казнен буржуазными партиями, соответствовавшими примерно нашим правым эсерам и кадетам, быстро упразднившими демократическую республику и восстановившими власть буржуазии (был восстановлен избирательный ценз и т. п.). Чисто революционная власть продолжалась во Франции таким образом всего четырнадцать месяцев.

Итак Великая французская революция была гораздо менее глубокой и более быстрой, более скоропроходящей, чем русская. Обе эти стороны тесно связаны между собою. Почему пал Робеспьер? Потому что народные массы, вначале очень его любившие, — он был так же популярен, как наш Ильич, — в конце концов его перестали поддерживать, так как не видели никакого проку от революционной диктатуры. Все богачи, купцы, фабриканты, подрядчики, даже и те помещики, которые подчинились и признали республику, остались на своих местах и только еще больше богатели. А все издержки революции несла народная масса. Немудрено, что последняя довольно быстро разочаровалась и устала бороться. Вот отчего революционная диктатура не продержалась во Франции и полутора года, между тем как у нас существует уже тринадцать лет.

Таким образом крупнейшая из революций, какую видела Европа в прошлом, все же была менее глубокой, чем русская. Вот что надо иметь в виду, чтобы получить верный масштаб для оценки тех событий, свидетелями и участниками которых довелось нам быть. И уже если французскую революцию 1789—1794 гг. называют «великой», то наша заслужила это название и подавно.

Но сравнение с французской революцией дает попутно ответ и на другой вопрос, затронутый выше: о буржуазной и небуржуазной революции. Термин «буржуазная революция» можно понимать двояко: или это означает революцию, создающую условия, необходимые для существования буржуазного, капиталистического строя, или это означает революцию, которою руководит буржуазия. В первом смысле понималось название «буржуазная революция» в 1905-1907 гг. преимущественно нами, большевиками. Во втором смысле понимали его меньшевики и в особенности Плеханов, на этом основании настаивавший, чтобы пролетариат всеми силами поддерживал буржуазию, которая-де «делает революцию».

Французская революция была буржуазной в обоих смыслах. Во-первых, она устранила все те многочисленные препятствия, которые стояли в старой Франции на пути развития капиталистической промышленности. И страна и общество в старой Франции были разбиты множеством перегородок на бесчисленное количество мелких клеточек. Одна провинция (область) была отделена от другой таможенной чертой,—нельзя было например привезти хлеба из одной провинции в другую без особого разрешения начальства. В каждой провинции были свои законы, считавшие сотни лет существования, т. е. совершенно не приспособленные к современному капиталистическому обороту. В каждой деревне имелись всевозможные «привилегии» помещика, церкви и т. д., тоже существовавшие много веков и совершенно бессмысленные (вроде обязанности крестьян пугать лягушек на барском пруду, чтобы они не мешали барину спать). Конечно никто такими привилегиями непосредственно уже не пользовался по их нелепости, но крестьян все же заставляли их выкупать, и таким путем огромная доля прибавочного продукта крестьянского хозяйства попадала в руки помещика или попа, в руки непроизводительных классов. «Привилегии» лежали такой тяжестью на трудящихся массах, что революция и началась в 1789 г. под лозунгом «долой привилегии».

Если провинциальные привилегии мешали торговле и приложению капитала вообще, то сословные привилегии, разоряя крестьян, которые постоянно оставались нищими, сколько они ни работали, мешали образованию внутреннего рынка, без которого немыслима крупная капиталистическая промышленность. Чтобы капитализм во Франции мог развиваться, нужно было уничтожить «привилегии». Это революция и сделала. Средневековые провинции она заменила существующими и поднесь департаментами, чисто административными округами, устроенными совершенно однообразно и не отделенными друг от друга никакими заставами. Все привилегии в пользу помещика и церкви были уничтожены. Сначала упоминавшееся выше «Национальное собрание» хотело было заставить крестьян все же выкупить — раз навсегда — наиболее крупные из них, — это было толчком для продолжения революции и установления диктатуры трудящихся; упразднение старых привилегий без всякого выкупа было главным, что дала демократическая республика французскому крестьянину. Крестьянин после этого превратился в свободного мелкого земельного собственника, и французская промышленность получила наконец достаточно широкий и емкий внутренний рынок.

Как видим, французская революция действительно устранила преграды, стоявшие на пути развития капитализма во Франции, — и только основы капитализма, частной собственности на землю и орудия производства, она, как мы помним, не тронула. В полном соответствии с этим буржуазная идеология во французской революции решительно господствовала, что мы опять-таки видели. Немногие социалисты, которых выдвинула революция, должны были выступать как заговорщики против революционного правительства, которым и были казнены. Да и выступили они с большим опозданием уже после низвержения Робеспьера. Последний впрочем тоже не жаловал социалистов, несмотря на вырывавшиеся изредка у него социалистические фразы, и беспощадно казнил всех покушавшихся затронуть «священную собственность».

Великая французская революция была таким образом «буржуазной» во всех смыслах. Такими же были «невеликие» германские революции 1848—1849 гг. Была ли такой же и Великая русская революция?

Прежде всего, стояли ли у нас на пути развития капитализма те же препятствия, что в старой, дореволюционной Франции? Стояли, но гораздо меньшие. Местных, областных привилегий, которые бы стесняли торговлю и приложение капитала, у нас к началу XX в. совсем не было. Русский торговый капитал тут широко расчистил дорогу своему младшему брату — капиталу промышленному. Что касается сословных привилегий, то главной нз них у нас было крепостное право, отмененное, как мы знаем, в 1861 г. Но мы знаем также, что его отменили лишь настолько, насколько оно мешало развитию помещичьего хозяйства. Крестьяне перестали быть движимым имуществом помещика — их нельзя было больше продавать и менять на собак, но «свободными гражданами» они отнюдь не сделались Они по-прежнему были прикреплены к своему сословию, к своей земле, а главное — к поземельной общине с ее круговой порукой. Насколько эти остатки крепостного права должны были стеснять развитие русского капитализма, покажет пара цифр: производство четырех главных хлебов в России (ржи, пшеницы, ячменя и овса) за двадцать лет — с 1870 до 1890 г. — увеличилось всего на 15%: с 270 млн. четвертей до 312, тогда как население за это время увеличилось в полтора раза. Толчка, данного «освобождением» (см, часть II), хватило таким образом не надолго. И если наша промышленность все же продолжала быстро развиваться, то это объяснялось отчасти железнодорожным строительством, отчасти разложением в деревне натурального хозяйства, обнищанием крестьянина (см. часть II). Он, как это еще в 1861 г. предсказывал Чернышевский, переставал носить домотканную холстину, — и ткать-то уже не из чего было, — и начинал покупать фабричный ситец.

Как видим, революции было что упразднять в области русских «привилегий». Но разница с Францией все-таки была огромная. Там даже революционная власть — «Национальное собрание» — не решалась уничтожить привилегии даром; у нас даже старое, царское правительство круговую поруку отменило еще до начала революции — в 1903 г., под влиянием первой революции 1905 г. и совсем приступило к ликвидации сельской поземельной общины. У нас поэтому революция сразу поставила вопрос, о котором робко заговаривали во Франции: вопрос о конфискации всей крупной частной поземельной собственности и передаче ее тем, кто землю обрабатывает — крестьянам. Уже в 1906 г. большевики выступили с проектом национализации земли (Ленин о ней писал еще в XIX в.), а как только революция окончательно восторжествовала в октябре 1917 г., был немедленно издан тот самый «закон», которым французские революционеры пугали детей.

Русская революция начинала с того, чем французская не посмела и кончить. Конфискация всех крупных имений — это еще не социализм, но это такой удар по «священной собственности», какого еще никогда не наносилось во всем буржуазном мире. Даже как буржуазная революция, русская является поэтому предельной революцией, — дальше итти некуда.

Но мы не ограничились, как известно, конфискацией земли, — в 1918 г, были национализированы все крупные промышленные предприятия. Это уже шло, без всякого сомнения, гораздо дальше буржуазной революции, даже самой беспредельной, ибо целью ее является беспрепятственное накопление частного капитала, а отнюдь не превращение этого частного капитала в государственную собственность. Такого превращения всегда и везде требовали только социалисты, — никакой буржуазный революционер не мог бы выставить такого требования. Денационализация промышленности, возвращеиие национализированных предприятий «законным» владельцам, является лозунгом всей борющейся с нами буржуазии — как нашей, белогвардейской, так и заграничной, антантовской. И уже этого лозунга контрреволюции достаточно, чтобы охарактеризовать эту часть нашей революции как революцию социалистическую.

Социалистической была и идеология нашей революции, причем социалистическую окраску и даже название социалистов принимали у нас революционеры явно буржуазного типа. Таковы энесы — «народные социалисты», в сущности буржуазные демократы. Левое крыло наших буржуазных демократов имело смелость присвоить себе даже звание «социалистов-революционеров», и только когда они стали у власти и не сумели сделать ни одного шага в направлении к социализму, люди поняли, что перед ними самозванцы. Но и самозванство их любопытно и выразительно: в прежнее время самозванцы объявляли себя царями, а в России XX в. самозванцы объявили себя социалистами.

И, совершенно естественно, буржуазия у нас иначе отнеслась к революции, чем во Франции. Там буржуазия летом 1789 г. начала атаку на королевскую власть, решила ей не подчиняться и наконец при помощи восставшей народной массы подчинила короля своему Национальному собранию. У нас буржуазия все время старалась сторговаться с самодержавием, поднимая цену по мере успехов народной массы, которую вела в бой не она. А когда городская масса — пролетариат — была разбита в декабре 1905 г., трудно сказать, кто больше торжествовал — буржуазия или самодержавие и его слуги.

А когда самодержавие неожиданно для буржуазии было опрокинуто пролетариатом в феврале старого стиля 1917 г., она с необыкновенным упорством стала отстаивать из старого порядка то, что еще можно было отстоять. Тут особенно поучительно сравнить поведение русской буржуазии в 1917 г. и французской — в 1792 г. Тогда крайняя левая буржуазная партия, соответствовавшая нашим кадетам, была определенно республиканской и первое время шла во главе республиканского движения; тотчас по низвержении королевской власти было созвано Учредительное собрание (Конвент), всего через шесть недель после переворота (королевская власть пала 10 августа 1792 г., а Конвент открылся 20 сентября). Буржуазия упиралась во Франции только в экономическом вопросе, — когда революция начинала затрагивать «священную собственность».

У нас после февраля 1917 г. буржуазные партии прежде всего другого стремились спасти монархию. Только когда выяснилось, что новый царь не усидит на престоле и полчаса, что его свергнут много раньше, чем он успеет короноваться, буржуазия согласилась примириться, на словах, с республикой... На деле они оттягивала елико возможно ее установление, отсрочивая созыв Учредительного собрания, как будто в России 1917 г. с железными дорогами и телеграфами было труднее его созвать, чем во Франции 1792 г., где ездили исключительно на лошадях и все сношения велись при помощи почты. С момента торжества революции буржуазия в России становится открыто контрреволюционной, реакционной силой. И уже одно это должно быдо помешать русской революции остаться в рамках революции «буржуазной». Как французская революция не могла оставить имения в руках контрреволюционера-помещика, бежавшего за границу и там сговаривавшегося с иностранцами о нападении на революционную Францию, так и русская революция не могла оставить завода в руках контрреволюционера-капиталиста, шушукавшегося с разными иностранными «миссиями» о том, как бы подавить движение рабочих и крестьян. Это не было разумеется главной причиной превращения нашей революции в социалистическую, — мы дальше увидим, что для этого были глубокие экономические основания, глубокое перерождение нашего народного хозяйства. Но это лишний раз подчеркивает неизбежность такого превращения.

Не только субъективно, в сознании своих руководителей, но и объективно, по ходу вещей, русская революция должна была стать и не могла не стать революцией социалистической.

Но такой она стала не сразу. Упомянутые нами сейчас объективные условия выступили со всей силой к 1917 г., а первым днем революции в России было 9/22 января 1905 г. .Первый взрыв русской революции прошел еще под буржуазными лозунгами — учредительного собрания и демократической республики. На деле революция 1905 г. остановилась, не добившись осуществления даже этих лозунгов, и могло показаться, что революция в России кончилась, как в Германии 1848 г., что самодержавию удалось открепиться от революции конституцией. Только со второго раза самодержавие было окончательно сброшено. Русская революция прошла таким образом две ступеньки, что и дает все основания разделить дальнейшее изложение на две части. Предметом первой будет именно революция 1905 г., т. е. первая попытка буржуазной революции, с ее непосредственными причинами и ближайшими последствиями. Предметом второй части — воскресение рабочего движения, начиная с 1910—1912 гг., война, победа буржуазной революции и вторая, социалистическая революция.

Глава I. Экономика революционного периода

Народное хозяйство огромной страны, которая называлась «Российской империей» и большая часть которой вошла теперь в состав Советского Союза, представляло собою в начале XX в. противоречивую картину. С одной стороны, это была страна очень развитого промышленного капитализма, притом развившегося быстрее, нежели в какой бы то ни было другой стране. Меркою развития крупной промышленности считается производство средств производства, т. е. машин, орудий и т. д.; а так как все этой делается из металла, то производство металла в стране, в грубых чертах, и может служить показателем ее промышленного развития. Так вот, если мы сравним выплавку чугуна в передовых капиталистических странах и в России с 1890 по 1913 г.,—мы получим такую картину:

Годы

САСШ

Англия

Германия

Франция

Россия

1890 (в миллионах тонн)

9,2

7,9

4,6

1,9

0,9

1913 (в миллионах тонн)

30,9

10,2

19,2

5,2

4,7

1913 в % к 1890

336

129

418

273

522

Итак у нас производство чугуна увеличилось за 24 года с лишком в пять раз, — тогда как для Германии мы имеем увеличение лишь в четыре с небольшим раза, а для Соединенных штатов Северной Америки даже только в три с половиной раза.

Еще более яркой будет картина, если мы возьмем двадцатипятилетие — 1887—1912 гг.: 0,6 млн. т и 4,3 млн. т — увеличение с лишком в семь раз, на 612%.

Но развитие промышленности сказывается не только в увеличении производительности фабрик, но и в увеличении массы того, на чем эти фабрики работают, — промышленного сырья. И тут мы видим опять-таки, что добыча каменного угля за десятилетие (1889—1899 гг.) увеличилась в России на 131%, тогда как в Германии она увеличилась на 52%, в Соединенных штатах — на 61%; добыча нефти увеличилась на 132% тогда как в Соединенных штатах — всего на 9%; по добыче нефти в 1899 г. Россия стояла на первом месте во всем мире.

Другим показателем развития крупной капиталистической промышленности служит концентрация производства, — а она выражается в размерах предприятий. И тут, если мы сопоставим например Россию и Германию начала XX в. (1907-1913 гг.), у нас получатся такие два ряда цифр.

Из 100 рабочих были заняты на предприятиях (в процентах):

Размеры предприятий

Россия

Германия

От 21 до 100 раб.

10

22

От 101 до 500 раб.

17

21

От 501 до 1 000 раб.

10

6

Более 1 000 раб.

24

8

В Германии большая часть рабочих крупной промышленности была занята на мелких и средних фабриках с количеством рабочих не более 500. В России большая часть их — 34% против 27 — работала в крупных предприятиях. Причем процент работавших на предприятиях-гигантах, более нежели с 1 000 рабочих каждое, был в России относительно втрое выше германского. По концентрированности производства русская капиталистическая промышленность не уступала самой передовой капиталистической промышленности Европы, если не всего света.

Но свое место в мировом хозяйстве Россия занимала не благодаря своей промышленности; мы видели, что, несмотря на чудовищно быстрый рост последней, по размерам производства Россия шла все же в хвосте крупных капиталистических стран. Совершенно исключительное место среди других стран Россия занимала по размерам своего сельскохозяйственного производства. В 1913 г. Россия давала почти четверть мирового урожая пшеницы (27 млн. из 110 млн. т), половину мирового урожая ржи (25 млн. из 50 млн. т), более одной трети мирового урожая ячменя (13 млн. т из 35 млн. т). Среди капиталистических: стран земного шара в сельскохозяйственном отношении Россия стояла на втором месте, уступая только Соединенным штатам. Но тогда как там и сельскохозяйственное производство было сплошь капиталистическим, у нас сельское хозяйство давало картину, далеко не похожую на то торжество капитализма, какое мы только что видели в русской обрабатывающей промышленности.

Прежде всего из хлеба, шедшего на продажу (примерно 20 млн. т), только 20% с небольшим давало крупное хозяйство; почти 80% (78,4) шло с крестьянских земель, т. е. производилось мелким хозяйством, не капиталистического, а средневекового, докапиталистического типа. В каких условиях работало это мелкое хозяйство, мы увидим дальше. Но мы сделали бы очень поспешное заключение, если бы сочли все крупные хозяйства России конца XIX в. капиталистическими. В огромном количестве случаев помещичья земли обслуживалась крестьянским хозяйством — барская пашня пахалась мужицкими орудиями и лошадьми. Так в Саратовском уезде в начале 90-х годов из 132 800 га крупных имений (более 218 га каждое) только 20 430 га, т. е. 15%, обрабатывались собственным инвентарем, — 85% обрабатывались крестьянами с их инвентарем. В Воронежском уезде таким способом «по большей части» обрабатывалось 55% всех имений. Несколько позже департамент земледелия (царский наркомзем) собрал сведения о 1 570 помещичьих имениях — «выдающихся» и «образцовых». Из них в черноземной полосе, главном районе производства хлеба, находилось 1 012. Из этого числа 80 совсем не имели пашни, 285 сдавали ее в аренду крестьянам. Менее половины эту пашню чем-нибудь удобряли (484), причем искусственное удобрение знали только 10% (102 имения). Если вспомнить, что во Франции например — самой крестьянской из больших капиталистических стран — кризис искусственного удобрения есть кризис земледелия, вообще — без искусственного (химического) удобрения французский крестьянин не может представить себе своей пашни, — мы поймем всю колоссальную разницу между русским барином и французским мужиком. Притом барином «образцовым», а мужиком весьма обыкновенным: во Франции хозяйство, употребляющее искусственное удобрение, никто конечно не относит к «образцовым» и «выдающимся».

Итак даже крупное предпринимательское земледелие конца XIX в. было в России весьма экстенсивным, весьма отсталым по сравнению со средним уровнем такого же хозяйства в капиталистических странах. Естественно, что и производительность нашего сельского хозяйства была чрезвычайно низкая. В то время как восточная Германия, где почва гораздо хуже русской, давала урожаи пшеницы в 13½ двойных центнеров (2,7 т, или около 180 русских пудов) на гектар, русские урожаи в среднем не превышали 4,5 двойных центнеров на гектар (0,9 т, или 54 русских пуда).

Нет ничего мудреного, что в огромном количестве случаев — во многих местностях в большинстве их — русский крупный землевладелец предпочитал вовсе не заводить на своих землях собственного хозяйства, а «ссужал» эту землю соседним крестьянам, которые в земле всегда нуждались (для того чтобы заранее обеспечить эту нужду, крестьянские наделы при «освобождении», мы помним, были сильно урезаны, особенно на черноземе: по 20 черноземным губерниям у крестьян отрезали почти четверть — 28,6% — всей их земли). В конце 80-х, начале 90-х годов в Тамбовской губернии от 26 до 40% имений (по разным уездам) совсем не имели никакого инвентаря, в Орловской губернии до 30% пашни сдавалось крестьянам, в Саратовской — половина всех крестьянских посевов производилась на арендованных у помещиков землях, в Нижегородской — помещики сами вели хозяйство лишь на 2% всей своей пашни и т. д. Русский крупный землевладелец конца XIX в. был не столько сельскохозяйственным предпринимателем, сколько земельным ростовщиком. Он эксплуатировал не столько свою землю или труд работавших на ней батраков, сколько свое право на землю и нужду в последней крестьян. Монопольное право на землю было в России главной привилегией помещика — вот почему наше крестьянское движение и направлялось непосредственно против этого права, а не против отдельных феодальных привилегий, как во Франции конца XVIII в.

Дела о крестьянских «беспорядках» 1902 и 1905—1906 гг. дают массу ярких примеров того, до чего доходило использование помещиками этого своего права. Надо вспомнить, что при отрезке крестьянских земель бралось в расчет не только количество, но и главным образом качество отрезываемой земли: отрезывали то, что было особенно нужно крестьянам, без чего они совершенно не могли вести хозяйство — выпас, выгон, проезжую дорогу и т. п. На этой почве и происходили такие сцены, все их мы описываем словами губернских жандармов, губернаторов и тому подобных «свидетелей», которых ни в революционности, ни хотя бы в сочувствии крестьянам заподозрить никак нельзя. В Тульской губернии, Веневском уезде, в селе Березове, крестьяне «постепенно пришли к полному разорению и воспитали ненависть и злобу к Кочукову (кулаку-арендатору). В текущем году, поразившем уезд неурожаем хлебов и трав, березовцы обратились к Кочукову с настоятельною просьбою сдать им в аренду хотя 8 десятин земли, врезавшихся клином в их село Березово и расположенных притом так, что отделяют их от водопоев и совершенно лишают возможности удержать скот от потравы. За аренду эти крестьяне предлагали 150 руб. вместо 70 руб., которые они платили ранее, но Кочуков по упрямству просьбы не уважил. Крестьяне неоднократно возбуждали вопрос о продаже им этого лужка в 8 десятин, который, собственно говоря, совершенно не нужен владельцу, но без которого они обойтись совершенно не могут. С просьбою о содействии им в этом отношении они доходили даже до губернатора, но удовлетворения не получили вследствие упорства владельца». При этом, как видно из дальнейшего, крестьяне отлично помнили, что этот лужок когда-то был их собственностью.

В Орловской губернии крестьяне села Тагина объясняли свое выступление «крайне безвыходным положением, так как они в настоящее время лишены пастбища, которое ранее имели в экономии графа Чернышева—Кругликова. В присутствии его, исправника, крестьяне, становясь на колени, умоляли управляющего дать им пастбище на пару за отработки, но управляющий потребовал от них за разрешение пасти скот на пару полной обработки 50 десятин клевера и только после долгих просьб и указаний крестьян на непосильность такого труда согласился уменьшить до 35 десятин».

В Воронежской губернии «у землевладельца Насона Дмитриева Шевлягина крестьяне арендуют 600 десятин земли, которую владелец сдает им: 200 десятин по 25 руб, за десятину и 400 десятин исполу при условии — 2 десятины владельцу и 1 десятина крестьянам и, кроме того, с обязательством вывезти на каждую десятину по 50 возов навоза. Если же отдает исполу пополам, то крестьяне должны доплачивать владельцу по 11 руб. за десятину. В мае сего года крестьяне пришли к Шевлягину и стали просить его сбавить арендную плату по случаю плохого урожая и выбития градом хлеба, но он их прогнал, пригрозив потребовать солдат из г. Воронежа. 6-го сего июня у Шевлягина в усадьбе произошел пожар, причем выгорел почти весь двор за исключением дома. Причина пожара, и виновные неизвестны».

В другом имении той же Воронежской губернии «причиной беспорядков послужило неудовольствие крестьян на управляющего Спичка за то, что он не позволяет крестьянам ходить и ездить через землю, издевается над крестьянами за захваченный их скот на экономической земле, заставляя виновных делать поклоны кадушке, наполненной водой, принуждает сверх арендной платы поденно работать в экономии».

Один из обвиняемых по делу о «беспорядках» в Полтавской губернии в 1902 г. (о них подробнее будет сказано дальше) говорил на суде: «Позвольте рассказать вам о нашей мужичьей несчастной жизни. У меня отец и шесть малолетков без матери детей, и надо жить с усадьбой в ¾ десятины и ¼ десятины долевой земли. За пастьбу коровы мы платим арендатору Кузьминову 12 руб., а за десятину под хлеб надо работать 3 десятины уборки. И это все надо заработать двумя мужичьими руками. Теперь уже даже и за такую высокую цену землю с трудом найдешь. Жить нам так нельзя, — мы в петле. Что же нам делать? Обращались мы, мужички, всюду. И у земского начальника были, ходили и в земскую управу, — нигде нас не принимают, нигде нам нет помощи...».

Обращение к «земскому начальнику» ни к чему и не могло повести, так как земский начальник нарочно и был поставлен с той целью, чтобы охранить в деревне порядки, осуждавшие крестьян на такое положение. Земские начальники недаром были учреждены в конце 80-х годов, в разгар аграрного кризиса, когда помещики ввиду резкого падения цен на хлеб (с начала 70-х до начала 90-х годов на 30% по пшенице и на 18% по ржи) круто повернули от попыток сельскохозяйственного предпринимательства к эксплоатации крестьян старыми крепостническими способами. Земский начальник, назначающийся губернатором, но непременно из дворян, по возможности из местных помещиков, почти воскресил в деревне крепостное право. Он мог отменить любое постановление органов крестьянского «самоуправления», подвергнуть наказанию любого из крестьянских выборных и через волостной суд, всецело ему подчиненный и беспрекословно его слушавшийся, мог выпороть розгами любого крестьянина. От освобождения со введением земских начальников осталось буквально только одно: что крестьян нельзя было продавать и покупать — во всем остальном их положение не отличалось от положения крепостных. Но о крепостных, как о своей движимой собственности, помещик все же заботился и по закону обязан был заботиться. Теперь заботиться о «свободных» крестьянах он не имел ни интереса, ни обязанности по закону.

Земский начальник был органом дворянской диктатуры в деревне: вот почему эта должность, учрежденная в 1889 г., была крупнейшим остатком феодализма в дореволюционной России. В то время как в области промышленности Россия быстро догоняла самые передовые страны, — в области главного производства страны, в области сельского хозяйства, у нас господствовали средневековые порядки, подобных которым нельзя было уже нигде найти в Западной Европе. Для того чтобы в русской деревне мог развиваться капитализм, нужно было прежде всего сломать эти порядки; но помещики этого разумеется не хотели, а буржуазия, как мы увидим дальше, не умела этого сделать. Оттого и получилось странное на первый взгляд явление: остатки феодализма в России были сметены пролетарской революцией, той революцией, которой, по схеме Маркса, полагалось смести только буржуазные отношения, — об упразднении феодальных должна была позаботиться буржуазия. Вследствие ее неумения это сделать за дело должны были взяться рабочие, причем их натиск колоссально усилился благодаря накопившимся парам буржуазной революции в деревне. Носителем этой последней революции у нас в начале XX в. явился не буржуа из города, а крестьянин: в этом коренное отличие русской буржуазной революции от западноевропейских.

Остается показать, на чем экономически держалось это средневековье в русской деревне и к каким экономическим, для развития хозяйства, последствиям оно вело. Первое настолько наглядно изображено Лениным, что можно просто повторить его характеристику: «Мы видим здесь, во-первых, громадное преобладание крупного землевладения: 619 тыс. мелких землевладельцев (82,2% всех личных собственников) имеют всего 6½ млн. десятин (7,6% земли частно-личных собственников). Во-вторых, мы видим необъятно больше латифундий. 699 собственников (0,09% (!!) всего их числа) имеют почти по 30 тыс. десятин каждый, 28 тыс. собственников концентрируют 62 млн. десятин, т. е. по 2 227 десятин на одного. Подавляющее большинство этих латифундий принадлежит дворянам, именно 18 102 владения (из 27 833), и 44 471 994 десятин земли, т. е. свыше 70% всей площади, — под латифундиями. Средневековое землевладение крепостников-помещиков обрисовывается этими данными с полной наглядностью».

Для иллюстрации второго, т. е. экономических последствий крепостничества, придется привести несколько данных. Прежде всего мы видели, что главным поставщиком хлеба для рынка было крестьянство: 80% «товарного» хлеба шло с его земель. В то же время мы видели, что у крестьян в 1861 г. отрезали лучшие земли, оставив им «песочки». В результате, хотя крестьяне распахали все, что было возможно, — выгоны и даже земли, самим начальством признанные в 1861 г, за «неудобные», угнаться за помещиком они никак не могли. Если ми возьмем урожайность 1861—1871 гг. за 100, то получим такие два ряда цифр:

Для 70-х годов

крестьянские земли

107

владельческие

112

» 80-х »

»

117

»

127

» 90-х »

»

134

»

142

» 900-х »

»

143

»

164

Вы видите, как крестьяне изо всех сил тянутся за помещиком. Вы видите, что крестьянское хозяйство несомненно идет вперед, но все же отстает от помещичьего. Таблица одновременно служит и опровержением россказней о «лености» и «косности» крестьян и доказательством безвыходности их положения.

Но оно было более безвыходным, чем показывает эта таблица. Те дикие формы эксплоатации, примеры которых мы видели выше, не только мешали крестьянину двигаться вперед, — они определенно тянули его назад. Крестьянское хозяйство становилось все более «маломочным». На 100 жителей в России приходилось:

Годы

Лоша-дей

Крупногорогатогоскота

Овец

Свиней

1861

26,0

36,0

73,1

—

1882

25,6

36,0

60,9

11,4

1898

17,6

25,2

39,7

9,4

Падение количества скота, помимо прочего, означало все ухудшающееся удобрение крестьянских земель, — а мы знаем, что с удобрением даже на помещичьих землях дело обстояло далеко не благополучно. Крестьянские наделы быстро выпахивались и теряли плодородие — не в силу мифического «закона убывающего плодородия почвы», а просто потому, что земля, работавшая без отдыха и без удобрения, переставала родить. Черноземные губернии, раньше не знавшие неурожаев, в конце XIX в. имеют их чуть не через год. В Симбирской и Саратовской губерниях, имевших с начала XIX в. по 1880 г. всего по 2 неурожая, за 22 года (1880—1901 гг.) имеются неурожаи: в первой — 7, во второй — 6. В Самарской губернии до 1872 г, насчитывали всего 2 неурожая, а после этого до 1901 г. — 8. В Уфимской губернии за последние перед 1901 г. 12 лет было 5 неурожаев. И т. д. и т.д.

Вырождалось не только крестьянское хозяйство, — вырождался и сам крестьянин. Процент бракуемых за физические недостатки при призыве на военную службу повышался с каждым пятилетием. В Ливенском уезде Орловской губернии в 1875 г, было забраковано 16% всех призывавшихся, в 1880 г. — 23%, в 1885 г. — 26%, в 1890 г. — 36%. По 50 губерниям «Европейской России» за 33 года (1874—1907 гг.) процент браковавшихся поднялся с 11,2 до 22,1; особенно вырос он на северо-западе — с 8,9 до 21,7% — в два с половиною раза.

Только революция могла спасти крестьянина от прямой физической гибели. Это начали сознавать под конец даже и рядовые помещики. Один такой помещик, хорошо помнивший очевидно «войну за освобождение славян» 1877 г., писал в разгаре волнений 1905—1906 гг. министру внутренних дел: «Поспешите удовлетворить крестьян землей из банка, кто сколько может взять; например Орловская и Калужская губернии — там рады будут хотя бы по одной десятине на душу, ибо они имеют по ¼ десятины всего, вечно нищие; да и оценку земли следует понизить, чтобы они могли уплачивать процент. Войдите в их положение —они разорены хуже болгар турецких...» Само начальство считалось как с само собою разумеющимся фактом, что помещики при «освобождении» ограбили крестьян. Объясняя положение крестьян одной слободы Курской губернии, местный губернатор мимоходом замечает: «Они, как бывшие помещичьи, владеют сравнительно малым наделом» — где ж, мол, ждать, чтобы у бывших помещичьих крестьян было достаточно земли. Но лучше всего, что смысл «освобождения с землей» начали понимать сами крестьяне. «Земли вы нам даете так мало, — писали крестьяне села Буракова своему помещику, — так мало, что жить нам нельзя на этой земле, вы нас только привязываете, как корабль к берегу. Время пришло — оторвемся...»

И вот, как нарочно, для того чтобы облегчить этот «отрыв», и без того безвыходное положение крестьян в последние годы XIX в. стало превращаться в полный тупик. В течение 80—90-х годов процесс задерживается, как это ни покажется на первый взгляд странным, аграрным кризисом. Низкие хлебные цены страшно разоряли и крестьян; об этом говорилось во 2-й части настоящего «Очерка», это можно видеть и из некоторых цифр, прииеденных выше: можно заметить например, как резко падает количество лошадей у крестьян именно в годы кризиса. Но зато в чисто экономической области низкие цены на хлеб ограничивали до некоторой степени жадность помещика: где ничего нет, там даже и русский барин с помощью земского начальника ничего взять не мог. Лучше всего это видно на изменении земельных цен — как при продаже земли, так и при сдаче ее в аренду. Начиная с 60-х годов, в черноземной полосе, в губерниях Орловской, Тульской, Рязанской, Тамбовской, Пензенской, Воронежской и Курской, цены на землю непрерывно росли. В первой они достигли 96 руб. за 1 га в 1880 г. и 133 руб. в 1883 г. Но в 1889 г. в Орловской губернии 1 га стоил уже только 106 руб. Та же картина наблюдается и в Воронежской и в Пензенской губерниях. В Воронежской губернии земля поднялась в цене с 50 руб. в 60-х годах за 1 га до 122 руб. в 1883 г., чтобы упасть до 114 руб. к 1889 г. В Пензенской губернии земля стоила 31 руб. 1 га в 60-х годах, 94 руб. 1 га — в 1883 г, и только 73 руб — в 1889 г.

То же было и с арендой. По Полтавской губернии арендная плата с гектара еще в 1887 г. составляла 7 р. 28 к., а уже в 1889 г. — только 6 р. 94 к. Потом она несколько раз поднялась, чтобы в 1895 г. упасть снова до 7 р. 13 к. По Орловской губернии крайние цифры будут 10 р. 28 к. (1887 г,) и 9 руб. (1895 г.), по Воронежской — 11 р. 50 к. и 10 р. 18 к.

Все это давало некоторую передышку, если не всему крестьянству, — все крестьянство в целом чрезвычайно быстро пролетаризировалось именно в этот период, — то по крайней мере наиболее зажиточному его слою.

Если взять за 100 площадь купчей крестьянской земли в 1862 г., мы получим такую таблицу:

Годы

В %% к1862 г.

1872

.....

127

1882

.....

187

1892

.....

285

1902

.....

402

Читатель видит, как быстро вскакивает кверху цифра крестьянских покупок именно в годы кризиса — с 1882 по 1902 г. с лишком вдвое, но из мертвой петли, накинутой на шею крестьянина «освобождением с землей», удавалось высвободиться лишь небольшому меньшинству: от 6 до 9 десятых всей купленной крестьянами земли и от 5 до 9 десятин аренды сосредоточивалось в руках одной пятой доли дворов. Наиболее зажиточная часть этого меньшинства прямо наживалась на разорении крестьянства. По отчетам сберегательных касс за 1899 г., в руках крестьян было 640 тыс. сберегательных книжек, на которые было записано 126 млн. руб. Но всего крестьянских семей считалось тогда в России около 10½ млн., так что счастливцы, обладавшие «вкладами», составляли немного более 1/20. Зато каждый из русских «сберегателей» был крупнее даже французского: во Франции на каждого владельца сберегательной книжки приходилось около 160 руб., а у нас на каждую «крестьянскую» книжку — 197 руб. При этом быстрее всего шло накопление вкладов в русских сберегательных кассах именно в голодные годы — 1891 и 1892.

Так уже в конце XIX в. намечался в русской деревне тот слой «крепкого крестьянства», сельской буржуазии, на который должна была опереться впоследствии столыпинская реакция.

Кризис сильно толкнул вперед диференциацию деревни и разорвал на время единый фронт крестьянства в борьбе с помещиком. Но картина быстро стала меняться, как только с 1900 г. цены на хлеб на мировом рынке снова начинают расти. Если цены 1898—1897 гг. принять за 100, то в 1898—1904. гг. хлебные цены выразятся цифрой 122, в 1905—1912 гг. — 165. Первое десятилетие XX в. проходит под знаком высоких хлебных цен, т. е. под тем знаком, под которым шла Россия перед 14 декабря 1825 г. и перед 19 февраля 1861 г. Общая мировая «конъюнктура» (условия рынка) повторяется, и притом даже с большей устойчивостью и настойчивостью, чем прежде, ибо подъем хлебных цен перед 1861 г. далеко не достигал максимального процента — 65, какого он достиг сейчас. Тогда максимальный подъем был 20—25%. Дело в том, что в конце XIX в. Соединенные штаты Северный Америки участвовали в хлебном экспорте более чем наполовину: 52% потреблявшегося Европой хлеба выбрасывалось на рынок Соединенными штатами. А в 1908—1912 гг. Соединенные штаты дали только 18% хлебного экспорта. Произошло это конечно не от упадка земледелия Соединенных штатов, а потому, что в Соединенных штатах появилось то, чего не было в 70-х годах, — грандиознейшая крупная промышленность; появился пролетариат, которому понадобился покупной хлеб. Эта перемена и определила мировую конъюнктуру, которой в значительной степени объясняется то, что происходило в русской деревне в течение первого десятилетия XX в.

Цены на землю немедленно с головокружительной быстротой не поползли, а полетели кверху. Если цены 1900 г. принять за 100, то по Харьковской губернии мы имеем следующие цифры: в 1898 г. — 85; в 1902 г. — 132. В Курской губернии в 1898 г. — 122; в 1902 г. — 207. По Полтавской губернии мы имеем такую таблицу:

Годы

Ценына землю(в рублях)

В %

1898

159

100

1900

214

135

1902

251

158

1904

293

184

По всей России, если мы возьмем цены разгара кризиса — 1888—1892 гг., — за 100, мы получим в 1904 г. 244. То же было и с арендной платой. По Курской губернии с 15 р. 41 к. (1898 г.) она поднялась до 20 р. 37 к. за гектар (1904 г.). По Полтавской губернии соответствующие цифры будут 9 р. 72 к. и 13 р. 77 к.; по Воронежской — 11 р. 28 к. и 17 р. 20 к. (1905 г.) и т. д.

Это уже било одинаково и по кулаку, и по бедняку, и по середняку. Перед 1905 г. наша деревня была совершенно готова к аграрной революции — и это чувствовали отлично сами помещики. Еще в августе 1901 г. из Воронежской губернии писали: «У нас в воздухе висит что-то зловещее: каждый день на горизонте зарево пожаров; по земле стелется кровавый туман, дышится и живется трудно точно перед грозой. Мужик угрюмо молчит, а если и заговорит иногда, то так, что мороз по коже подирает».

Изменившаяся конъюнктура отразилась не только на судьбах деревни. Русское туземное накопление держалось главным образом на хлебном вывозе, и естественно, что в период низких хлебных цен накопление шло крайне медленно. Если бы не приток иностранного капитала, то в последние два десятилетия XIX в. в России наблюдался бы полный экономический застой. В четырехлетие 1893—1896 гг. средняя ценность всего русского вывоза за год составляла 661,4 млн. руб., а накопление за эти четыре года составляло 104 млн., а за четырехлетие 1905—1908 гг., несмотря на происходившую в это время революцию и кризис, о котором вопила буржуазия, средний годовой вывоз оценивался в 1 005 млн. руб. (золотых разумеется, как во всех этих подсчетах), а накопление дало 339 млн. руб. Какую роль здесь играло повышение хлебных цен, видно будет, если мы сравним рост хлебного вывоза в пудах, с одной стороны, и рост его стоимости в золотых рублях — с другой. В 1900 г. из России выверено было хлеба 6 860 тыс. т, а в 1910 г. — 13 876 тыс. т. Если мы возьмем вывоз 1900 г. за 100, — вывоз 1910 г. будет 196. А стоил весь вывезенный хлеб в 1900 г. 304,7 млн. руб., а в 1910 г. — 735,3 млн. руб.; если мы первую цифру возьмем за 100, вторая будет равняться 245. Вывоз хлеба вырос менее чем вдвое, а доход от вывоза — в два с половиной раза.

Если в деревне политическим последствием повышения хлебных цен было обострение противоречия между крестьянином и помещиком, то здесь это отразилось политическим последствием не меньшей важности: изменением отношения буржуазии к правительству. Давно известно, еще со времен Энгельса, что чем дальше на восток Европы, тем буржуазия подлее. На эту подлость русской буржуазии указывалось и в первом манифесте нашей партии. Но какими же таинственными причинами объясняется это прогрессивное оподление? В крови, что ли, русской буржуазии было такое свойство? Нет, причины этого были экономические. Капиталистическое накопление в России шло в 1880—1890 гг. за счет иностранного кредита. Даже русские номинально предприятия существовали часто на иностранные деньги, полученные правительством в виде иностранного займа и переданные фабриканту в виде субсидии. Но заграничный кредит оказывался в XIX в. государству, а не частным предпринимателям. Начнешь бунтовать против правительства, без кредита останешься, — должен был рассуждать русский капиталист; и действительно, в первую же революцию 1905 г. приток иностранных капиталов чрезвычайно сократился, начался даже отлив, — иностранцы стали массами продавать русские ценные бумаги. Тем не менее тон русской буржуазии в ее разговорах с правительством как раз в эти годы чрезвычайно поднялся: еще никогда русская буржуазия не «дерзила» так царю, как в эти годы. А после первой революции иностранные капиталы шли уже не столько через казенный сундук, сколько через банки в русскую промышленность. Царь терял заграничный кредит, — буржуазия его приобретала.

Этого явления мы не поймем, если позабудем, что одновременно с обмелением золотой реки, текшей с Запада, золото стало бить фонтаном из русской почвы.

А если вы прибавите к этому, что сама русская промышленность колоссально выросла за это время (ее производство с 1 800 млн. золотых рублей в 1897 г. возросло до 4 500 млн. в 1911 г.), то вы поймете, что и удельный вес этой группы должен был во столько же раз увеличиться. Промышленники стали и либеральнее и сильнее. Только благодаря высоким хлебным ценам наше сельскохозяйственное пооизводство держалось на той же высоте, а если бы хлебные цены были те же, что в конце XIX в., то промышленность шла бы в своей производительности далеко впереди по сравнению с сельским хозяйством.

Если Россия конца XIX в. была более буржуазной страной, нежели в середине этого века, то в начале XX в. она стала в два с половиной раза более буржуазной, чем в конце XIX в. А приемы управления в стране «Романовы» старались сохранить те же, что были в 1861 г.; уже этого достаточно, чтобы в самой грубой форме объяснить революцию 1905 г.

Но быстрое развитие русского промышленного капитализма и создавало лишнюю помеху для перехода русской буржуазии от либерализма к революционности. Русский предприниматель был заинтересован в феодальном грабеже русской деревни.

Хорошо поясняет здесь картину сравнение положения русского рабочего в бурно развивавшемся русском промышленном производстве с положением рабочих старой, медленно развивавшейся капиталистической страны, например Англии.

Если мы примем за 100 ту заработную плату, какую английский рабочий получал в 1850 г., то заработная плата 1900 г. выразится цифрой 178, — значит увеличилась больше чем в полтора раза. А если мы примем цены съестных припасов в Англии 1850 г. за 100, то для 1900 г. мы получим 97. Денежная заработная плата выросла, а цена жизни уменьшилась, — значит реальная заработная плата, другими словами, жизненная обстановка английского рабочего за эти 50 лет улучшилась. Английский капиталист ему приплачивал. Откуда же? Из своего кармана, от своей доброты? Ничего подобного! Наоборот, эксплоатация рабочего капиталистом и в Англии конечно увеличилась, а не уменьшилась. Пользуясь увеличением производительности труда, предприниматель все меньшую и меньшую долю из цены продукта уступал рабочему, все больше оставляя себе. В 1819—1821 гг. в каждом фунте обработанного в Англии хлопка заработная плата составляла 15,5 пенса[27], а в 1880—1882 гг. — только 2,3 пенса, почти в семь раз меньше. Но заработная плата при этом все же увеличивалась, потому что в первом случае рабочий вырабатывал в год всего на 322 фунта стерлингов[28], а во втором — на 4 039. Чем это достигалось? Конечно улучшением техники производства, усовершенствованием машин: английские машины этого периода были первыми в мире. А это делало первыми в мире и продукты английских фабрик. Англия завоевала себе в XIX в. монополию на всемирном рынке, она торговала всюду и всюду устанавливала цены такие, чтобы и капиталисту не было «обидно» и чтобы рабочему кое-что оставалось. Как только под влиянием конкуренции с Германией дела изменились, Англия стала терять мировую монополию, — быстро стали портиться и отношения английского рабочего с его хозяином. Мы это увидим в своем месте.

И вот это-то условие в России совершенно отсутствовало.

Пользуясь приниженным, полукрепостным положением русского крестьянина, пользуясь быстрым обнищанием деревни, русский предприниматель не имел никаких побуждений «прикармливать» своего рабочего.

Тогдашняя статистика по 21 губернии считала в деревне по крайней мере 5 млн. «лишних» рабочих, которые не находили никакого применения своему труду в земледелии. Общее же число рабочих, занятых в промышленности, составляло тогда около 2½ млн.: «резервная армия» составляла таким образом ровно 200% армии «действующей». При таком соотношении сил фабрикант считал себя, да считался и сельскими пролетариями, ищущими работы, «благодетелем», ежели он вообще что-нибудь платил; мы видели, какие порядки создавалось на этой почве даже в Москве и Московской губернии (см. ч. 2). Немудрено, что русский фабрикант платил рабочему всегда в обрез. Если мы примем заработную плату русского фабричного рабочего 1892 г. за 100, то заработная плата 1902 г. выразится цифрой 105; а если мы возьмем за 100 хлебные цены середины 90-х годов, то для 1902 г. получим 125. Реальная заработная плата русского рабочего все время уменьшалась, тогда как английского увеличивалась. От английского рабочего жизнь замаскировывала, скрывала буржуазную эксплоатацию, — русскому жизнь самым безжалостным образом напоминала о ней каждую минуту. Немудрено, что русский рабочий, как только становился сознательным, начинал понимать свои классовые интересы, так становился революционером, что в России «сознательный рабочий» и «революционер» стали значить одно и то же.

Глава II. Промышленный кризис и массовое рабочее движение

Такое положение русской рабочей массы давало определенные политические последствия уже в половине 90-х годов. Уже в промежуток 1895—1897 гг. число стачечников, по отчетам фабричной инспекции, увеличилось вдвое. Еще в 1895 г., в самом конце, министр финансов в секретном циркуляре фабричным инспекторам писал: «В России, к счастью, не существует рабочего класса в том смысле и значении, как на Западе, и потому не существует и рабочего вопроса, и тот и другой не будут и не могут иметь у нас почвы для своего рождения», — если только фабричная инспекция не будет дремать. А меньше чем через два года министр внутренних дел писал столь же секретно губернаторам: «...Забастовки фабричных, заводских и даже цеховых рабочих сделались заурядным явлением во многих городах с более или менее значительным рабочим населением. При этом обращает на себя особое внимание образование в последнее время среди рабочих так называемых «боевых дружин», т. е. групп наиболее революционно настроенных рабочих, которые путем угроз и насилий принуждают менее решительных рабочих присоединиться к стачке или препятствуют желающим стать на работу, а также подвергают всякого рода насилиям, до убийства включительно, рабочих, влияющих на товарищей в смысле прекращения забастовки или заподозренных в обнаружении перед полицией или фабричной администрацией главных стачечников».

Мы привели обе эти выдержки не как образчики правильного изображения действительного положения вещей, — оба министра, и финансов и внутренних дел, писали явную чепуху, — а как образчик того впечатления, какое производили на царское правительство стачки. Двумя годами ранее утверждали, что в России никакого рабочего движения и быть-то не может, а через два года стали кричать, что вся Россия охвачена рабочим заговором. Так ударила по министерским мозгам больше всего питерская забастовка мая—июня 1896 г., во время коронации Николая II (коронация и была формальным поводом к забастовке: во время празднеств фабрики стояли, и рабочие требовали уплаты за эти «прогульные» не по их вине дни, а фабриканты отказывались). Забастовка, по казенным сведениям, охватила 19 фабрик и около 15 тыс. рабочих; в Петербурге считали забастовщиков 35 тыс. «Правительственное сообщение» уверяло, что остальные питерские рабочие «держались в стороне» от осмелившихся забастовать ткачей и прядильщиков; а рабочие говорили, что их стачка потому и продержалась так долго (некоторые фабрики бастовали более двух недель, а более недели бастовало большинство), что «заводские», рабочие металлургических предприятий Петербурга, поддерживали из своей заработной платы стачечников. За время забастовки было выпущено 25 прокламаций «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», «Рабочего союза» и «Московского рабочего союза». Но начальство было испугано не столько этим, сколько другим проявлением сознательности движения. «...Отличительными признаками всех этих стачек, — писал в упомянутом выше циркуляре министр внутренних дел о забастовках 1896—1897 гг., — представляются: предъявление рабочими одних и тех же точно формулированных требований, единодушное упорство в отстаивании своих домогательств и сохранение стачечниками внешнего порядка и спокойствия».

Последнее было особенно ужасно, ибо ставило в совершенный тупик полицию, привыкшую «усмирять» рабочие «беспорядки». Пока солдаты слушались, «усмирение» еще могло итти, хотя любопытно, что уже в середине 90-х годов солдат приходилось «поощрять». В апреле 1895 г. забастовала в Ярославле Корзинкинская мануфактура. Произошли «беспорядки», т. е. рабочие попросту собрались толпой. Губернатор вызвал Фанагорийский гренадерской полк, который стоял гарнизоном в Ярославле, и солдаты залпом в толпу уложили 13 рабочих. Только что, меньше чем за год, вступивший на престол Николай написал на донесении об этом: «Весьма доволен поведением войск во время фабричных беспорядков в Ярославле». Вот еще когда этот царь начал расстреливать рабочих! Царское «спасибо» немедленно же передали всем войскам Московского военного округа — в назидание и поощрение. Расстрел забастовщиков не был, надо прибавить, средством, выдуманным правительством Николая II; его союзники, французские буржуа, были его учителями в этом деле. Во Франции во время забастовок вся тактика полиции заключалась в том, чтобы раздразнить толпу всяческой провокацией. При увлекающемся, южном характере французов это достигалось довольно легко, и первый же камень, полетевший в полицию или войска, был сигналом к расстрелу: «беспорядки» были налицо, а затем все остальное — аресты, высылки — шло как по маслу. Эту нехитрую механику легко усвоили и у нас. Но что делать с рабочими, когда они никаких «беспорядков» сознательно не хотят производить?

Питерские забастовки 1896 г. произвели такое сильное впечатление на начальство, что оно — первый случай в русской истории — решило удовлетворить основное требование забастовавших. Требование платы за коронационные дни было лишь поводом к стачке. Затем рабочие выставили пункты общего характера, и первым из них было сокращение рабочего дня, в текстильных предприятиих тогда неимоверно длинного — до 14 часов. Питерские ткачи требовали 10½ часов, — закон 2 июня 1897 г. определял для всей Росии 11½-часовой рабочий день. Разрешение фабрикантам применять «сверхурочные» сводило закон почти на-нет, но в русском законодательстве XIX в. остался все же закон, вырванный стачкой.

Но если фабрикантов и можно было уговорить на сокращение рабочего дня (хотя и это не без труда: в комиссии, обсуждавшей проект нового закона, фабриканты все толковали о той «тяжести», которой этот закон «ляжет на нашу промышленность», да ссылались на Францию и т. п.), то уговорить их поднять заработную плату было совершенно невозможно. Между тем большая часть забастовок вызывалась именно спорами о заработной плате; даже и в знаменитой питерской забастовке 1896 г. ближайшим поводом, мы видели, была она. Из 1 765 стачек, которые насчитывала фабричная инспекция за 10 лет, с 1896 по 1904 г., 1 071, т.е. 61% имели причиной столкновения из-за размеров заработной платы или способов ее выдачи, и только 284, или 16%, — из-за продолжительности рабочего дня. Рабочим уступали как раз не по самому важному для них, а по самому дешевому для фабрикантов пункту, потому что фабрикантам к концу 90-х годов и без всяких требований рабочих приходилось подумывать о сокращении производства.

Мы видели в своем месте (см. ч. 2), что развитие промышленности опиралось на расширение внутреннего рынка, а это последнее объясняется пролетаризацией крестьянства: переходя от положения самостоятельного хозяина к положению наемного батрака, крестьянин, не имея своего, домашнего, все больше должен был покупать на рынке и увеличивал таким образом спрос. Но этот спрос не для всех отраслей промышленности расширялся одинаково равномерно. Из крупных фабрик непосредственно потребности народной массы обслуживают главным образом текстильные: ткани идут почти исключительно для личного потребления. Металлургия лишь в самых незначительных размерах обслуживает это личное потребление: пряжки, пуговицы, гвозди для сапог и т. п. Главным же образом металлургия обслуживает хозяйство, крупное и мелкое: дает плуги, грабли, косы, топоры, железо для кровли, подковы для лошадей и т.д и т.д. Если для ситцевого фабриканта «рынком» является пролетаризированный крестьянин, у которого нет более домотканной холстины, то для металлургической промышленности рынком является, наоборот, сельская буржуазия.

Мы видели (см. ч. 2), что образование сельского пролетариата и возникновение деревенской буржуазии — две стороны одного и того же явления: классового расслоения деревни. Но два эти процесса не шли нога в ногу, совершенно параллельно один другому, а именно: образование пролетариата обгоняло у нас образование мелкой земельной буржуазии. Как медленно развивалась у нас эта последняя, — покажут две цифры. При помощи крестьянского банка с 1882 по 1895 г. крестьянами было куплено около 2,2 млн. га земли. Крупные покупки решительно преобладали: на них приходилось более 80% всей закупленной земли. Не может быть сомнения — это росла сельская буржуазия. Но как медленно она росла! За десять с лишком лет крестьянской буржуазии удалось скупить менее 2,2 млн. га помещичьей земли (считая за «помещичьи» владения крупнее 550 га), а в руках помещиков осталось 67,7 млн. га. За 10 лет с лишним помещики этим путем не потеряли и 4% своих владений. А это был еще период исключительно низких цен на хлеб, когда крупное землевладение не окупало себя, и помещик, на словах, иногда не знал, как «развязаться» с землей. Но со второй половины 90-х годов хлебные цены начали, как мы помним, «крепнуть».

Если бы у нас в деревне были только, с одной стороны, батрак, а с другой — крупный собственник, на такой основе начало бы развиваться буржуазное крупное землевладение. Но наличность обделенного землей при «освобождении» (см. ч. 2) и нуждавшегося в земле крестьянства, с одной стороны, требовательность русского капитала, привыкшего в промышленности к высокому барышу[29], — с другой, направляли жадность помещика по другой линии, которая была «линией наименьшего сопротивления». Не продавая своей земли и не заводя на ней дорого стоящего капиталистического хозяйства, помещик просто отдавал землю в аренду нуждающимся крестьянам. Благодаря этому арендные цены росли, притом быстрее, чем росли цены на хлеб. Цены на хлеб с середины 90-х годов до начала 900-х повысились, как мы помним, на 28%, арендные же цены — на 113%. Так спешил использовать барин мужицкую «жадность». Другими словами, крестьянин не только должен был отдавать помещику весь «барыш», который мог у него очиститься благодаря высоким хлебным ценам, но приплачивать еще из своего кармана. Где же тут было «прикопить» и из середняка сделаться «сельским буржуа»? Это удавалось разве одному из тысячи.

Как такое положение вещей влияло на крестьянское движение, мы увидим несколько ниже. Пока остановимся на его влиянии на положение русской промышленности. Совершенно ясно, что бурное развитие русской металлургии, которое мы только что видели, не могло опираться на развитие «внутреннего рынка» в настоящем смысле этого слова, т. е. на покупную способность крестьянского хозяйства. Потребление железа на душу населения было в России ниже, чем в какой бы то ни было другой стране, — всего 26,2 кг в год, тогда как даже во Франции, оставшейся позади нас по общей металлургической производительности, душевое потребление железа составляло 68,8 кг на душу в год, а в Англии оно доходило до 132,7 кг. в Соединенных штатах — даже до 158,9 кг, в шесть раз больше, чем в России. На чем же держалась наша железоделательная промышленность? Ответ на это мы получим очень легко и скоро, если присмотримся к тому, что выделывали из огромных масс выплавлявшегося чугуна наши заводы. Тогда мы увидим, что от одной четверти и до одной трети вырабатываемых ими продуктов составляли рельсы. Если прибавить к этому другие железнодорожные принадлежности — бандажи, скрепления, буксы, колеса и т. д., то окажется, что наша металлургия обслуживала главным образом железнодорожное строительство.

Наш промышленный капитал еще раз, и самым наглядным образом, обнаруживал свою зависимость от капитала торгового. Открытием для русских займов всемирного денежного рынка в лице парижской биржи и посыпавшимся оттуда золотым дождем (см. ч. 2) воспользовался прежде всего торговый капитал, чтобы докончить начатую им в 60-х годах постройку русской железнодорожной сети. К началу 1892 г. длина этой сети была немного менее 34 тыс. км, — к началу 1902 г. она превышала 64 тыс. км. Правда, при этом на тысячу квадратных километров пространства у нас приходилось железного пути в четыре раза меньше, нежели даже в Соединенных штатах, где еще достаточно пустырей; сравнение с густо населенными странами Западной Европы было бы для России еще менее выгодно (в Англии например на тысячу квадратных километров имелось 119 км железной дороги, а в России — всего 9¼ км). Но в капиталистическом обществе постройка железных дорог сообразуется не с потребностями массы населения, — о них, об этих потребностях, только говорится для «красоты слога», — а с возможными барышами частных предпринимателей или казны, если она является предпринимателем, или же со «стратегическими» (военными) и другими «государственными» надобностями. А так как буржуазное государство есть государство капиталистов, то «государственные» потребности суть потребности всего класса капиталистов в целом, в отличие от барышей каждого отдельного капиталиста.

Уже с конца 80-х годов эта «государственная» точка зрения в русском железнодорожном строительстве брала верх над чисто коммерческими соображениями — непосредственными интересами отдельных капиталистов и групп капиталистов. И уже тогда «государственные» соображения вывели железнодорожную сеть за пределы Европейской России. В 1887 г. была решена постройка Сибирской железной дороги. Образованное для этой цели совещание единогласно признало, что «в общегосударственном и в особенности в стратегическом отношениях ускорение сношений Европейской России с отдаленным Востоком становится с каждым годом все более неотложным», а потому дорогу надо строить, хотя никаких барышей «в ближайшем будущем» она и не обещает. На Сибирскую дорогу приходится отнести едва ли не половину всего роста русской металлургии 90-х годов. Целые новые заводы воздвигались специально для обслуживания этой линии. По мере приближения к концу ее постройки рельсовая производительность русской металлургии явно падает: в 1897 г. рельсы составляли 28,1% годового продукта этих заводов, в 1898 г. — 29,1%, а в 1899 г. — 26,5%. Особенно резко упала производительность главного поставщика рельсов — южнорусской металлургии: доходя до тех пор в среднем до 60% рельсов на весь «готовый продукт», поднимаясь иногда до 70% (1895 г.), в 1899 г. она вдруг спустилась до 44,5%.

С окончанием железнодорожных построек начался кризис русской металлургической промышленности. С 1901 г. падает не только производство рельсов, но и общее количество выплавляемого чугуна, хотя и незначительно (с 2,9 млн. до 2,8 млн. т). Число рабочих-металлистов на юге России с 45 тыс. в 1899 г. упало до 39 тыс. в 1901 г. Заработная плата, и до тех пор падавшая как реальная заработная плата, т. е., в переводе ее на продукты, какие можно было на нее купить, теперь начинает падать и номинально — по числу рублей. В 1901 г. в среднем для всех производств на всю Россию она составляла еще 201 р. 37 к. в год на человека, а в 1903 г. — уже только 200 р. 33 к. А хлеб все дорожал[30].

Массовое рабочее движение, самую возможность которого еще в 1895 г. отрицал русский министр финансов, становится таким же неизбежным спутником русского капитализма, каким оно давно стало для капитализма западного. С чрезвычайной быстротой проходит это движение те ступеньки, по которым оно медленно взбиралось в более старых капиталистических странах, в десять лет вырастая из «мирной» борьбы рабочего за свои повседневные, будничные интересы («за пятачок», как презрительно выражалась иногда мелкобуржуазная революционная интеллигенция, от этой необходимости бороться за пятачок судьбою избавленная) в настоящую рабочую революцию.

Уже в промежутке 1896—1903 гг., который мы теперь изучаем, в нем можно наметить три фазы (последовательные изменения). В первой фазе профессиональные («пятачковые») интересы еще решительно господствуют, как господствовали они в английском рабочем движении в течение целых 40 лет (примерно с 1850 по 1890 г.). Ядро забастовочной массы в это время составляют текстильщики: в 1897 г. их бастовало, по официальным сведениям, до 47 тыс. (из общего числа забастовщиков в 50 тыс. человек), тогда как металлистов в этом году бастовало лишь с небольшим 3 тыс. Официальные цифры конечно и в том и в другом случае ниже действительности, но так как они ниже действительности всюду, то взаимоотношение разных групп рабочих по ним можно установить довольно правильно[31]. Стачки в это время, как и полагается чисто «профессиональным» стачкам, стараются сохранить мирный характер, — как мы видели, ставивший втупик начальство. Если и в этом периоде встречаются нам забастовки, принимавшие бурный характер, сопровождавшиеся «уничтожением фабричного и другого имущества», как гласили правительственные сообщения, иногда даже разгромом фабрик, поджогами, убийствами особенно не любимых рабочими директоров, мастеров и т.д. (таков был ряд стачек в Московской и Владимирской губ. в 1897—1899 гг.), то это было признаком невыдержанности, плохой организованности движения, а не его революционного характера. Чем лучше были организованы рабочие во время этих «профессиональных» стачек, чем они были сознательнее, тем спокойнее они себя держали: у питерских ткачей и следа не было того, чем ознаменовались стачки не «раскрестьянившихся» еще рабочих Владимирской губ.

На этом «мирном», не революционном, характере первых больших забастовок 90-х годов возникали различные иллюзии (обманчивые мнения, заблуждения) современной им революционной интеллигенции. Мы видели, что кружки революционеров-интеллигентов, пытавшихся в своей борьбе с царским правительством опереться на рабочие массы, сделать главным средством этой борьбы рабочее движение, стали возникать еще в первой половине 90-х годов (так называемые «союзы борьбы за освобождение рабочего класса»; см. ч. 2). Первоначально эти кружки, верные последователи марксизма группы «Освобождение труда», сплошь стояли на почве революционной, классовой борьбы. В погромах фабрик они видели проявление бессознательной революционности пролетариата. Популярная в этой среде брошюра «Царь Голод» писала: «История погромов показывает нам, какая громадная сила заключается в соединенном протесте рабочих. Необходимо только позаботиться о том, чтобы эта сила употреблялась сознательнее, чтобы она не тратилась даром на месте тому или другому отдельному хозяину, на погром той или другой ненавистной фабрики или завода, чтобы вся сила этого возмущения и этой ненависти направлялась против всех фабрикантов и заводчиков вместе, против всего их класса и шла на постоянную упорную борьбу с ним. Сталкиваясь с начальством, рабочие поймут, что правительство и его чиновники держат сторону хозяев, а законы составляются так, чтобы хозяину было легче прижимать рабочего. Поняв это, рабочие поведут борьбу не только с хозяевами, но и с теми несправедливыми порядками, которые установлены законом». Но кажущаяся нереволюционность как раз наиболее развитых умственно рабочих скоро стала сбивать с этого правильного пути часть — и большую — нашей революционной интеллигенции. Среди нее стали складываться последовательно два новых течения. Одно, укрепившееся главным образом в Петербурге после ряда разгромов петербургского «Союза борьбы» (только в течение весны 1897 г. потерявшего 64 человека благодаря арестам) и нашедшее себе выражение в газете «Рабочая мысль», начало видеть в экономической борьбе главную задачу рабочего класса; при этом, по образцу народников 70-х годов, политика сама собою оказывалась «буржуазным» делом. Явные успехи профессиональной агитации, все увеличивавшееся число все более крупных экономических стачек (как раз у текстильщиков стачки носили более крупный характер, — в среднем за десятилетие 1895—1904 гг. 692 рабочих на одну забастовку, тогда как металлисты давали только 348 человек, остальные еще меньше) кружили голову этим «экономистам», совершенно заслоняя от них, отодвигая в их глазах на третий план политическую классовую борьбу. Совершенно естественно, что, когда политическая борьба помимо их желания и предвидения началась, большая часть их вождей (Прокопович, Кускова и др.) оказались не в рядах пролетариата, а в рядах буржуазии.

Но тот же неправильный вывод о неполитическом будто бы характере рабочего движения у людей иного склада, по своему характеру напоминавших народовольцев 70-х годов, создал совсем другие стремления. Рабочий — не революционер, — рассуждали эти люди, опираясь не только на примеры русского рабочего движения, но и на то, что они знали об английском например рабочем движении (отчего английские рабочие в течение XIX в. были нереволюционны, мы уже знаем). От него революционной инициативы не дождешься. Значит эту инициативу должна взять на себя интеллигенция. В чем же может выразиться этот революционный почин интеллигенции? Как она может своим примером показать путь рабочему к революции? Очевидно одним путем—путем личного террора. Убить какого-нибудь губернатора, который особенно свирепо усмиряет стачки, — вот рабочие и поймут, что надо делать.

Из этого второго интеллигентского течения, складывавшегося позднее, вышла в первые годы ХХ в. партия социалистов-революционеров. Если «экономистов» их тактика отводила в сторону от политики, — социалистов-революционеров их тактика вела в сторону от рабочего класса. Но она еще не сближала их пока и с крупной буржуазией, боявшейся террора не меньше, чем забастовок. Классовой опорой социалистов-революционеров стали естественно те группы населения, где был силен хозяйственный, экономический индивидуализм, где люди работали не в строю, как фабричный пролетариат, а в одиночку. Такой группой была прежде всего мелкобуржуазная интеллигенция, в первую голову студенчество, давшее больше всего бойцов возродившемуся терроризму, затем земский «третий элемент» — статистики, агрономы, учителя. А когда движение охватило широкие массы, социалисты-революционеры должны были искать опоры в крестьянстве, преимущественно в зажиточной его части. Когда мы перейдем к массовому движению мелкой буржуазии, городской и сельской, мы и займемся ими подробнее.

Все эти внутренние трения среди русских марксистов сильно мешали образованию в России политической рабочей партии. Номинально Российская социал-демократическая рабочая партия возникла в марте 1898 г., на съезде в Минске, где были представители организаций Москвы, Петербурга, Киева, Екатеринослава и «Всеобщего еврейского союза» (теперь больше известного под именем «Бунда»). Съезд издал манифест, и уже одно то, что этот манифест был написан не одним из руководителей революционного рабочего движения, а «легальным марксистом»[32] Струве (будущим министром Врангеля, теперь одним из вождей русской монархической реакции), который одновременно «обслуживал» в качестве литератора и земских либералов, показывает, как слабы были силы новой партии на первых шагах. Ее лучшие работники были в это время в тюрьме, в ссылке или же за границей. Только в конце 1900 г., с образованием за границей основной руководящей группы в лице редакции газеты «Искра», начинается планомерная и широкая работа по подготовке рабочей революции, причем стоит отметить, что уже в объявлении об издании «Искры» редакции пришлось отмежевываться от автора первого партийного манифеста Петра Струве. «Основные идеи манифеста мы разделяем, говорила редакция, — но со Струве у нас нет ничего общего». И только на втором съезде социал-демократической партии (в августе 1903 г.), который фактически и был первым, партия получила свою настоящую, боевую организацию[33].

Но было бы конечно полным противоречием историческому методу марксизма объяснять эту перемену исключительно влиянием издававшейся за границей газеты. Газета «Искра» могла явиться организующим центром, но она должна была иметь, что организовать. Этот материал для организации и дала новая фаза рабочего движения, вторая по счету, и близко следовавшая за ней третья, все яснее и яснее указывавшие, что рабочее движение в России может и должно быть политически организовано. Это настолько било в глаза, что за организацию принимались не только революционеры, но и царские чиновники, ибо наиболее проницательные из последних не могли не видеть, что если не перехватить рабочей организации во-время и не направить ее по «законному» руслу, она пойдет непременно по руслу революционному.

Внешним признаком второй фазы движения было, во-первых, то, что оно опиралось теперь не на текстильщиков (хотя и они далеко не сошли со сцены), а на металлистов. Мы видели, что в 1897 г. последние дали немного более 3 тыс. забастовщиков из 60 тыс., а текстильщики — 47 тыс. В 1899 г. из общей массы, немного меньшей, металлисты дали почти 20 тыс., а текстильщики — только 15 тыс.; а в 1903 г, из 87 тыс. бастовавших металлистов было 31 тыс., а текстильщиков — менее 20 тыс. Все это опять-таки, повторяем, цифры казенные, которые далеко ниже действительности (в 1903 г. на одном только юге России бастовало до 220 тыс. человек), но соотношение между отдельными группами рабочих они дают правильное.

Что же обозначало это появление на сцене армии металлистов? Во-первых, что движение захватило наиболее хорошо обставленный и наилучше оплачиваемый слой рабочего класса России. В то время как среднее вознаграждение текстильщика в 1900 г. составляло у нас 170 руб, в год, — средняя заработная плата металлиста равнялась 341 руб., ровно вдвое больше. В то время как для текстильщиков рабочий день до закона 1897 г. колебался между 12 и 14 часами, — для металлистов он и тогда не превышал 11, спускаясь не слишком редко и до 10. В комиссии 1897 г. даже фабриканты-металлисты соглашались на 10½ часов, тогда как фабриканты-текстильщики вопили, что при меньше чем 12-часовом рабочем дне они погибнут. Теперь дело шло уже не о профессиональных интересах какой-нибудь одной группы рабочих, хотя бы и очень крупной, а о страданиях всего рабочего класса, — страданиях, чувствительных и для наилучше обеспеченных представителей этого класса. Образовалась почва для общеклассового движения, которое не могло ни в каком случае остаться «экономическим», потому что классовая борьба есть всегда борьба политическая, борьба за власть. Это прекрасно понимали английские фабриканты, и для того, чтобы удержать своих рабочих на «экономической» стадии движения, они не только «прикармливали» их, но и старались раздробить, распылить рабочее движение, заботливо поддерживая мелкие рабочие союзы, число членов которых иногда не превышало сотни человек (был в Англии в XIX в. даже один союз, где считалось всего 6 членов). Переход английского движения в революционную фазу в XX в. и отмечен окрупнением рабочих союзов, — мы потом займемся этим подробнее. У нас союзы и стачки в то время были просто-напросто запрещены, но помешать окрупнению рабочего движения не могли никакие запреты.

Другое, на что указывает выступление металлистов, — это прямое влияние того промышленного кризиса, о котором мы говорили. В текстильной промышленности кризис почти не почувствовался: количество переработанного русскими фабриками хлопка с 1897 по 1900 г. даже увеличилось — с 229 тыс до 295 тыс. т. Здесь таким образом борьба шла за улучшение обычного положения рабочего, и исход борьбы зависел от того, какая сторона сильнее: фабрикант или эксплоатируемый им пролетарий. Но последнему для победы вовсе не нужно было ломать всего буржуазного порядка, — оттого во всех европейских странах такая борьба и носит вполне легальный (допускаемый законом), экономический характер. У нас дело было иначе, так как стачка была преступлением, караемым законом, но больше на бумаге. Когда забастовавших в 1898 г. рабочих тканой и бумагопрядильной фабрики Нечаева-Мальцева попробовали отдать под суд, суд не нашел в деле «состава преступления», и рабочие были оправданы. Полиция расправлялась поэтому со стачечниками внесудебным порядком, но так расправлялась и французская и немецкая полиция, по крайней мере в случаях больших стачек, охватывавших целое производство например, или разразившихся в каком-нибудь очень большом предприятии. Разница между Россией и заграницей была главным образом в большой грубости русской расправы, — у нас забастовщиков и высечь иной раз могли, чего во Франции конечно делать не смели (хотя избиения в участках и там были заурядным явлением). Словом, разница между легальным, «экономическим», и нелегальным, революционным, рабочим движением была не столько в том, что первое на бумаге может быть дозволено, а в том, что первое сталкивается с интересами отдельного буржуа, а второе — со всем буржуазным строем. Таким всегда и бывает рабочее движение во время кризиса.

Кризис создает не злая воля отдельного буржуа, а весь буржуазный строй. Никогда рабочий не чувствует так тяжести этого строя, как во время кризиса, и ничто не делает рабочего движения так прочно революционным, как кризис.

Изменение характера движения тотчас же выразилось в новых требованиях бастовавших: на место прежних узко «практических» требований, доходивших до мелочей, иной раз смешноватых (вроде спора о том, кто должен платить за истребление клопов в рабочих «каморках» — хозяин или сами рабочие), появляется принципиальное, общепролетарское не только для России, а для всего мира, требование 8-часового рабочего дня. Металлистам просто физически легче было его выдвинуть, ибо 10-часовой день у некоторых из них был уже завоеван к 1901 г., а текстильщикам даже в Петербурге еще в 1903 г. приходилось бороться за 13-часовой. Из металлистов раньше всего выступили с этим требованием рабочие железнодорожных мастерских (в Тифлисе в октябре 1901 г.; но уже очень скоро, в марте 1902 г., за ними последовал Воткинский завод), и это тоже не случайность. Дело в том, что железнодорожные мастерские имели наименее постоянный состав рабочих, — рабочие там постоянно менялись, передвигаясь по мере надобностей железнодорожной сети из одних мастерских в другие. Оттого движение по мастерским вспыхивало в одних за другими, распространяясь, как по зажигательной нитке. В 1901 г. бастовали саратовские мастерские (2 раза), тамбовские и тифлисские; в 1902 г. — красноярские и Владикавказской железной дороги (в Ростове-на-Дону), подавшие сигнал к одной из самых громадных забастовок этой эпохи в России; в 1903 г. — «Варшавские» (в Петербурге) и «Юго-восточные» (в Борисоглебске) и т.д. и т.д.

Требование 8-часового дня было вызовом, брошенным уже всему капиталистическому строю, — недаром Международный социалистический конгресс поставил его в число очередных лозунгов 1 мая. Это одностороннее требование пролетариата — заявление им своего права, совершенно не считающегося с интересами хозяев, как неизбежно считалась с ними всякая экономическая, нереволюционная забастовка. Для отдельного предпринимателя 8-часовой день объективно (в силу вещей) неосуществим, — разве что налицо есть какие-нибудь исключительно благоприятные обстоятельства. Так после 1905—1907 гг. иные крупные русские предприниматели в частных разговорах соглашались на 8-часовой день под условием дальнейшего увеличения таможенных пошлин: налогом на всех покупателей их товара они надеялись заткнуть ту дыру, которую образовал бы в их барышах 8-часовой рабочий день. Вообще же говоря, это такое понижение предпринимательской прибыли, что даже говорить о нем буржуа соглашается лишь под угрозой худшего; после октябрьской забастовки и декабрьских баррикад 1905 г. программа кадетской партии залепетала о 8-часовом рабочем дне «по возможности». Как будто есть возможность отнять у буржуа выжатый им из рабочего рубль иначе, как силой!

Явно революционный характер, принятый теперь рабочим движением, заставил задуматься над ним и царское правительство в лице тех его чиновников, на которых ложилась забота об охране «порядка». Уже в 1901 г. Святополк-Мирский (будущий, во время русско-японской войны, министр «доверия», а в это время шеф жандармов, т. е. начальник всей политической полиции) писал: «Поставив себе конечной целью создать из рабочих организованные массы для борьбы с правительством за осуществление своих идей, агитаторы, к сожалению, значительно успели в этом. В последние три-четыре года из добродушного русского парня выработался своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать религию и семью, пренебрегать законом, не повиноваться власти и глумиться над ней. Такой молодежи, к счастью, имеется в заводе еще немного, но эта ничтожная горсть террористически руководит всей остальной инертной массой рабочих». Естественно, что жандарму рабочий-революционер рисовался в самых мрачных красках, но важно признание этого жандарма, что рабочий-революционер теперь руководит массой. И когда перед жандармами вставал вопрос, как же быть? как же с этим бороться? — ответ получался весьма неожиданный: делать то самое, что делают агитаторы, только, так сказать, с обратным знаком, — не против царя, а в пользу царя. Одесский градоначальник Шувалов еще в 1899 г., поставив самому себе вопрос: что же делать? — отвечал на него: «Необходимо открыть пути для образования, нужно облегчить устройство читален и библиотек, организовать народные чтения, возможно широко распространять среди рабочих дешевые книги, даже бесплатно, могущие им представить как местный, так и общий интерес...» Эти книги, по мнению Шувалова, могли бы успешно конкурировать с «подпольной литературой, занятой гораздо более отрицанием». А главное — «нужно сократить рабочее время, обязательно создать выборных от рабочих для наблюдения за исправным приготовлением пищи, построить хорошие жилища» и т. д.

Так уже в последние годы XIX в. набрасывалась программа того, что расцвело сначала в Москве, а потом и по всей России, в первые годы нынешнего столетия под всякому известным теперь именем зубатовщины. Начальник московской охранки, давший всему «учреждению» свое имя, вовсе не был единолично его изобретателем. Идея «носилась в воздухе». 14 февраля 1902 г. в Москве был утвержден устав «Общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». Общество должно было быть чисто пролетарской организацией, — в его ряды отнюдь не допускалась «мелкая интеллигенция» (иначе «агитаторы»); в виде исключения только членами-соревнователями могли быть чины фабричной инспекции и полиции, лица, принадлежащие к составу администрации фабрик и заводов, а также священно- и церковнослужители[34]. Изолированные таким путем от всяких «вредных» влияний московские металлисты были зато окружены самым близким, самым нежным, можно сказать, попечением главного начальника московской полиции, тогда знаменитого обер-полицеймейстера Трепова. Обер-полицеймейстер следил за сохранностью кассы общества, предварительно просматривал и утверждал все издаваемые им инструкции, посылал на все заседания своих представителей, мог ставить на этих заседаниях любые вопросы и, если удостоивал явиться сам, получал... двадцать голосов. После этого совершенно ясно, что полицеймейстер не мог оставить общества на кого-нибудь, что он должен был следить и за выборами в правление, и для простоты дела он это правление попросту назначал из выбранных общим собранием кандидатов.

14 февраля был утвержден этот устав, а 19 февраля этого же 1902 г. 50 тыс. рабочих присутствовали в Кремле при «торжественном молитвословии» у памятника Александра II. «Такая громада», — как с гордостью называл это сборище Зубатов, — даже несколько испугала министерство внутренних дел, которое разослало особый циркуляр, где говорилось, что это очень хорошо конечно, но чтобы больше не повторялось.

Опасения министерства внутренних дел, как очень скоро обнаружилось, были отнюдь не без оснований. Для малосознательной политической массы, — а политически в это время малосознательно было еще большинство рабочих, — не смущавшейся фигурой полицеймейстера (прикрытой вдобавок более «почтенными» фигурами профессоров Московского университета, которые занимались «просвещением» рабочих и вообще непосредственно «вели дело»), зубатовщина была огромным толчком вперед в деле развития классового сознания — понимания классовой противоположности интересов рабочего и фабриканта. Аляповато подражая революционным агитаторам, — мы помним, что вся эта затея была сплошной подделкой под социал-демократическую агитацию, в этом была суть дела, — агенты Зубатова договаривались до обещаний, что правительство скоро велит отобрать фабрики у хозяев и передаст их рабочим. Правительство-де готово все сделать для рабочих, если те не будут слушать «мелких интеллигентов». В отдельных забастовках полиция прямо поддерживала стачечников, выдавала им пособие и т. п. Под влиянием всего этого рабочие-зубатовцы начинали говорить, что «прошло теперь время, когда были рабовладельцы и рабы и когда рабы, уподобляясь пчелам, кормили своих господ даром: теперь и рабы будут жить, как господа». Английские предприниматели в числе прочих средств для сохранения своего господства между прочим тщательно оберегали рабочих от развития у них классового сознания, — всячески поддерживали в рабочих мысль, что интересы их и предпринимателей не противоположны, что работник и хозяин всегда могут столковаться. Русский предприниматель, не идя ни на какие уступки, толкал как раз в противоположном направлении.

Эта неуступчивость российского предпринимателя и сорвала окончательно «зубатовщину». Казалось бы, нетрудно было понять, что «полицейский социализм», будучи страховкой от социализма настоящего, требует страховой премии, — за страховку надо платить. Тем не менее, как только фабриканты почувствовали зубатовщину на своем кармане, они завопили. Мы помним, что у нас всячески старались привлекать в русскую промышленность иностранные капиталы. Их владельцы смотрели, разумеется, на Россию, как на дикую страну, население которой на то и существует, чтобы своим трудом набивать их, капиталистов, карманы. Когда случалась забастовка на их заводе и полиция ее «усмиряла», они еще терпели, — это была картина им знакомая. Но когда полиция поддерживала забастовку, этого они ни понять, ни стерпеть не могли. Зубатовская забастовка на фабрике, принадлежащей «французским гражданам», вызвала огромный скандал, дошедший до вмешательства французского посла и т. п. Московские текстильщики, принадлежавшие, как мы уже знаем, к самым жадным и тупым эксплоататорам, воспользовались скандалом и усилили свои вопли. Страх «полицейского социализма» сделал их даже на минуту европейцами: пусть уж лучше у нас, как во Франции, — рассуждали они, — российская манера дороже обходится. Под их давлением министерство финансов выступило с проектами учреждения фабричных старост, выбираемых рабочими, и даже с проектом узаконения в России стачек. Первый закон и был издан (10 июня 1903 г.); проект второго остался памятником паники, охватившей предпринимательские круги. Но панику успокоили более простым средством: в том же 1903 г. Зубатов был уволен. Как всегда, неудачу отнесли на счет отдельного лица. С идеей не расстались, и зубатовщина была даже перенесена в Петербург, где для нее нашлись более «надежные руки» в лице священника Георгия Гапона.

Какую роль сыграла эта новая попытка полицейского социализма в развитии рабочей революции, мы увидим ниже. Роста классового сознания на почве все обострявшегося промышленного кризиса зубатовщина остановить не могла; напротив, помимо своей воли она способствовала этому росту.

С первых же лет нового столетия рабочее движение делает два новых шага вперед. Во-первых, оно выходит за стены фабрик и за пределы рабочих кварталов и поселков, выходит на улицы больших городов. Во-вторых, оно принимает характер открытой борьбы уже не только с фабрикантами и их слугами, а и со слугами царского правительства. Стачки начинают осложняться демонстрациями. Кто не видал этих первых выступлений русской народной массы против вооруженной силы, против полиции, казаков и жандармов, тот с трудом представит себе то впечатление, какое производили демонстрации и на самую массу и на ту буржуазную и интеллигентскую толпу, которая была (кроме студентов) больше свидетельницей, чем участницей движения. Точно плотину какую-то прорвало, ледоход какой-то пошел. «Да, кажется, у нас дело пойдет по-французски, а не по-немецки!» — говорили среди интеллигентской публики. Вид толпы, которая явно не боялась казаков, которая не разбегалась при первом же явлении «защитников порядка», но отвечала им ударом на удар, уступив наконец силе оружия, являлась на следующий и еще на следующий день все в большем и большем числе, — эта картина сразу унесла куда-то вчера еще всеобщую веру в несокрушимость самодержавия. Все понимали, что падение этого последнего теперь только вопрос количества: то же движение раз в пятнадцать-двадцать «погуще», помассивнее и пошире, — и революция налицо. И даже буржуазия, для которой невозможность революции в России была догматом, оправдавшим и ее холопскую трусость перед царской властью, и ее бесстыдство и жадность по отношению к рабочим, — даже она усомнилась в прочности ее идолов и заговорила... о конституции,

Демонстрации начались харьковской, 19 февраля 1901 г., по поводу сорокалетия освобождения крестьян, но особенно внушительны были московские демонстрации 23—26 февраля того же года. В них-то именно и почувствовалось впервые дыхание революции. Организованы они были студенчеством, но революционными их сделали рабочие, в Москве участвовавшие в демонстрациях десятками тысяч и отбившие целый ряд казацких атак «в нагайки». Впервые на улицах Москвы появились баррикады — отдаленные предвестники декабря 1905 г. Демонстрации продолжались потом в Петербурге (в марте и в особенности в мае, когда дело дошло до грандиозного побоища рабочих Обуховского завода войсками, причем было 6 убитых, и 8 раненых со стороны рабочих, но досталось и полиции), в Тифлисе (в апреле), в Екатеринославе (в декабре) и в ряде других городов. Это были лишь первые порывы шквала; поздняя осень следующего 1902 г. была свидетельница события, которое в истории русского рабочего движения может считаться таким же переломным пунктом, как морозовская стачка 1885 г. в свое время. То была знаменитая ростовская забастовка ноября 1902 г., начавшаяся, как водится, в железнодорожных мастерских и захватившая скоро все крупные предприятия города. Настроение рабочих было таково, что целую неделю начальство не решалось к ним приступиться. «Происходило нечто невиданное и неслыханное в России, — рассказывает один современный отчет, — ежедневные многолюдные митинги под открытым небом, многотысячная толпа, с замиранием сердца внимающая смелым речам о самодержавии, о чиновничьем произволе и насилии, о пристрастии судов, о капиталистической эксплоатации, — толпа, громкими криками отвечающая «да» на вопрос оратора: «Нужна ли нам политическая свобода?». Тут же самая разнообразная публика, сбегавшаяся со всего Ростова на невиданное зрелище: рабочие, оставлявшие мастерские, чтобы пойти «послушать» на сходку, мещане, купцы, чиновники, дамы в экипажах с лорнетками в руках. И тут же растерянное начальство, не знающее, что предпринять, полиция и казаки, слушающие речи социал-демократического оратора». Придя в себя понемногу, начальство поняло, что тут нужны уже не нагайки и шашки, а пули: залпом в толпу казаки положили 6 убитых и 12 тяжело раненых. Но сейчас же казаки ускакали, а расстрел даже не положил конца митингам. Русский рабочий уже в 1902 г. решительно переставал быть верноподданным.

Год спустя, летом 1903 г., этот рабочий встал на ноги уже не в одном городе, а на всем юге России — от Одессы до Баку. Это был первый пример в России всеобщей стачки, во всех производствах захватившей, как мы уже говорили, более 200 тыс. человек. Если весною 1901 г. перед московскою публикой впервые промелькнула тень будущих декабрьских баррикад, то теперь Одесса, Киев, Екатеринослав и Баку имели перед собою первый набросок картины, окончательно дорисованной октябрем 1905 г. «Своеобразен был вид больших городов во время стачки, — рассказывает тот цитированный нами выше современный отчет, — все магазины, конторы, пекарни, мастерские закрыты; конки и трамваи не ходят; извозчиков почти не видно; газет нет; поезда стоят на станциях; горы товаров заваливают платформы; пароходы и шкуны стоят в рейдах приморских городов без движения. Продукты дорожают. Нет ни хлеба, ни мяса. Небольшое количество хлеба берут с боя. Нет ни электричества, ни газа, вечером на улицах темно, а в квартирах плохое освещение свечами. Улицы не подметаются; нет ни разносчиков, ни носильщиков, ни даже чистильщиков сапог (!). Полный застой торговой и промышленной жизни в городе, но зато огромное оживление и возбуждение города в общественном отношении. Тысячные толпы рабочих ходят по улицам, устраивают сходни, митинги, на которых социал-демократические ораторы произносят речи; демонстрации с красными знаменами в руках. Раздаются рсволюционные песни и крики. Масса патрулей, полиции, городовых и солдат».

В Москве в 1901 г. была еще толпа почти исключительно рабочая по составу, но шедшая рядом и отчасти за мелкобуржуазной интеллигенцией. В Петербурге, в обуховской стачке, налицо были уже восставшие рабочие, но пока еще одного города и даже одного-двух предприятий (кроме обуховцев в выступлении участвовали ткацкие фабрики Выборгской стороны). На юге России летом 1903 г. был класс, — были уже не «рабочие», был пролетариат. И как бы для того, чтобы подчеркнуть его полное классовое единство, в Одессе чрезвычайно деятельное участие в подготовке стачки приняли местные зубатовские организации, возглавлявшиеся там неким Шаевичем. Когда этот последний выступил перед рабочим собранием и, пытаясь вразумить своих недавних «птенцов», спросил их: «Чего вы хотите, — головой об стену или сверлить ее?» — раздался единодушный ответ: «Головой об стену». Полицейский социализм сам выкопал себе могилу...

Глава III. Начало массового движения в деревне

Рабочее движение давно уже было привычным явлением для царского правительства. Рабочий давно уже был у этого правительства на примете как «неблагонадежный». Но в верноподданность крестьянина это правительство твердо верило еще в 1905 г., — как увидим дальше, — а буржуазная оппозиция еще и в 1905 г. этой верноподданности боялась. Между тем на самом деле деревенская революция считала к этому времени уже три года существования, и ее самые первые выступления были уже достаточно грозными для тех, кто имел случай наблюдать их вблизи.

После связанных с «освобождением» волнений, в начале 60-х годов, отдельные случаи крестьянских «беспорядков» повторялись почти каждый год то там, то сям, — но в массовое движение они не превращались даже в начале 80-х годов, когда их было всего больше. Картина начинает меняться с первых лет нового столетия, т.-е. с прекращением аграрного кризиса, с возникновением того «тупика» в крестьянском хозяйстве, о котором говорилось выше, с образованием в деревне вновь «единого фронта» крестьян против помещика. Крестьянские волнения растут очень быстро с каждым годом, достигают максимума к 1902 г., потом несколько ослабевают, чтобы вспыхнуть вновь в 1905 г.

Распространение и ход показывает следующая таблица:

Годы

Количество крестьянскихвыступлений

Черноземная полоса

Нечер ноземная полоса

Всего

1900

44

4

48

1901

28

22

50

1902

301

39

340

1903

123

18

141

1904

75

16

91

Итого за пятилетие.

571

99

670

Мы видим, что больше всего — более 80% — случаев крестьянского движения приходится на производящие губернии; в непроизводящих волнения остаются на правах «частного случая», каким они были по всей России в предыдущий период. А по годам резко выделяется 1902 г., давший более 50% всех крестьянских выступлений за все пятилетие.

1902 г. и приходится считать первым, после «воли», годом массового крестьянского движения в России. Как «массовое» это движение разыгралось в сущности на территории нескольких уездов Полтавской и Харьковской губерний и отчасти еще в Саратовской губернии, где оно однако носило уже менее массовый характер. Продолжавшееся всего несколько дней (конец марта — начало апреля) полтавско-харьковское движение носило исключительный, не частый даже и в 1905 г., сплошной характер. На небольшом пространстве, с населением всего в 150 тыс. человек, встало почти все крестьянство и были разгромлены почти все помещичьи имения — 54 в Полтавской губернии и 23 в Харьковской. «Усмирено» было движение собственно только в последней губернии — в Полтавской, где оно началось; дело шло так быстро, что карательным отрядам пришлось задним числом расправляться с уже «успокоившимися» крестьянами, когда восстание было уже кончено. «Необходимо признать, — со скрежетом зубов писал харьковский прокурор своему начальству, — что в Полтавской губернии насилия и грабежи не были подавлены властью, а прекращены самими грабителями».

Эти же царские прокуроры — их потом съехалось трое «судить виновных» — и дают нам характеристику ближайших причин и поводов движения, — характеристику, настолько же в своем роде беспристрастную, как цитированные выше отзывы губернаторов и жандармов о положении крестьян. Тем более беспристрастную, что сами прокуроры непосредственной причиной движения считали революционную агитацию. Несомненное существование такой агитации (только одним из прокуроров установлено 16 случаев захвата полицией революционных воззваний и брошюр в районе восстания на протяжении двух недель) делают конечно особенно интересным полтавско-харьковское движение и устраняет всякую возможность отнести его к «стихийным». Но агитация была и в 70-х годах, — массового движения однакоже тогда не было. Для того чтобы массовое движение возникло, одной агитации мало. Сельский староста одной из восставших деревень показывал на следствии: «И думаю, что если бы нам лучше жилось, никакие книжки, что бы там в них ни написано, не имели бы никакого значения. Страшны не книжки, а то, что есть нечего ни тебе, ни скоту. Земли нет и хлеба нет, сенокосов нет и выпаса для скота нет, а потому и рабочего скота за последнее время очень уменьшилось. Например в прошлом году было штук 300 голов, а теперь и 100 штук не найдешь в нашем обществе, а овец совсем даже нет. Земледельческих орудий, сколько-нибудь пригодных для работы, мы не в состоянии приобрести, потому и обрабатывать землю как следует мы не можем. Удобрить землю навозом также не можем, потому что он у нас идет на отопление... В общем у нас ежегодно не хватает на пропитание, и всегда недоедание, хватает хлеба не дальше декабря месяца».

Показания прокуроров целиком подтверждают показания этого старосты. Об этом же самом селении, Максимовке, один из прокуроров пишет: «В первой части этого селения на 657 душ обоего пола полагается 28 десятин 184 квадратных сажени земли, во второй части на 413 душ — 32 десятины: 650 квадратных саженей (т. е. владение только одними усадьбами)». «Кроме того, — прибавляет прокурор, — по сведениям, доставленным мне полтавским губернским присутствием по распоряжению губернатора, еще в 15 обществах волостей, принимавших участие в беспорядках, нет земельных наделов». В другом «бунтовавшем» селении было ¼ десятины усадьбы и ¼ десятины полевой земли на одну мужскую душу. «В Степановке (тоже «бунтовавшее» селение) — ¼ десятины на душу, и нет ни одной коровы». И т. д. и т. д.

Крестьяне того района, который первый в России начал аграрную революцию, были обезземелены, возможно, еще при крепостном праве: как раз в Полтавской губернии «воля» застала особенно много безземельных крепостных. Во всяком случае при самом «освобождении» они были ограблены, как никто. Четверть десятины на душу, о которых упоминает прокурор, — это еще ничего: были места, где земли на душу приходилось «7 квадратных сажень». В общем и целом, по прокуроровскому подсчету, приходилось несколько меньше ¼ га на человека (590 149 га на 2 443 905 человек).

Земельная теснота была конечно создана недаром, — мы знаем, что крестьянское малоземелье было у нас необходимым условием существования крупного помещичьего землевладения. Раз у крестьян не было своей земли, они должны были снимать помещичью. Вот что об этом рассказывает тот же прокурор (Коваленский): «Съемочные цены в Константиноградском уезде с 1886 по 1900 г., т. е. за 14 лет, поднялись под яровой хлеб на 123%, под озимый — на 94%, в Полтавском уезде — на 32 и 38%. Особенно резкий подъем цен воспоследовал с 1897 г. При этом нужно заметить, что площадь отдаваемых в наем земель и по таким ценам с каждым годом суживается. В нынешнем урожайном 1902 г. арендные цены, как мне известно, возросли еще выше. Тяжесть положения крестьянского населения данной местности вырисовывается ярче, если принять во внимание то обстоятельство, что землевладельцы и арендаторы, преследуя экономические свои выгоды, отдают землю внаймы крестьянам преимущественно под уборку хлеба. В Константиноградском уезде за одну десятину полевой под хлеб требуется уборка, часто с возкой, по 2 десятины экономического хлеба, а в Полтавском уезде даже по 3 десятины. Выпасы для скота дают, но не всегда, и за тяжкие отработки в поле. В иных местах крестьяне вовсе не имеют где пасти, лишены коров или должны держать свой скот на привязи».

Все местное начальство единодушно подтверждало эту прокурорскую характеристику, прибавляя к ней еще более яркие черты. Уездный исправник говорил: «Между владельцами той местности (где началось восстание) существовало мнение, что чем дороже взять за наемные земли, тем лучше» (как будто бы где-нибудь в других местах такого мнения у помещиков не было). В имении некоего Павлова крестьянам «из сожаления» платили по 15 коп. в день — они шли на работу будто бы и за 5 коп. Здесь «от недоедания часть населения страдала болезнью, именуемой куриная слепота». Плата за труд вообще во всех тех местах была совершенно неимоверная. В Карловской экономии, — принадлежавшей, к слову сказать, одному из «Романовых», членов царской фамилии, — платили зимою мужчине по 20 коп. в день, а женщине — 15 коп. Но там повидимому рабочих все-таки кормили. У одного из соседних помещиков, Водяницкого, женщинам платили тоже не больше двугривенного, но на своих харчах... Как тут было не заболеть куриной слепотой!

И вот на эту беспросветную нищету и бесстыднейшую эксплоатацию, на эту земельную тесноту, при которой крестьяне не были обеспечены хлебом даже в хорошие годы (в Константиноградском уезде нехватало хлеба до нового урожая 75% всех хозяйств, в Полтавском — 54%), пал неурожай.

Неурожай — очень характерно — имел место только на крестьянских землях, — на помещичьих рожь уродилась даже лучше обыкновенного, пшеница и ячмень — почти так же, как всегда. Крестьяне же недобрали по ржи 14%, по озимой пшенице — 20%, по яровой — даже 24%, а по просу — 49% к среднему урожаю за последние 15 лет. Почему неурожай носил такой «классовый» характер, мы уже знаем. Восстание и началось с того, что «крестьяне нескольких селений Константиноградского уезда являлись в экономии (помещичьи) просить хлеба». Местами им давали, большею частью нет; тогда они начали забирать картофель и хлеб насильно. Там, где движение было лучше организовано, сами крестьяне строго следили, чтобы у помещиков «кроме зерновых, пищевых и кормивых продуктов» отнюдь ничего не брали. «Не по закону, нельзя», — говорили они: они имели наивность думать, что крестьянина царской России какой-то «закон» ограждал от голодной смерти!

Но было бы в высшей степени близоруко рассматривать все движение как голодный бунт. Для этого прежде всего оно было слишком хорошо организовано. У него был свой центр — деревня Лисичья, Константиноградского уезда, Полтавской губернии. Там был небольшой революционный кружок, правда, непосредственно с партийными организациями повидимому не связанный (или полиции не удалось установить этой связи; а среди пострадавших по этому делу есть и социал-демократы — искровцы, есть и социал-революционеры и украинские националисты), но довольно оформленный и, главное, приобревший прочное влияние на всю массу местного крестьянства. Через этот кружок последнее получало революционную литературу на русском и на украинском языках — может быть и не «пудами», как утверждали некоторые доносители, но во всяком случае и не отдельными случайными экземплярами. «Книжки», под каковым названием у крестьян разумелись одинаково и брошюры и прокламации, встречаются в свидетельских показаниях почти на каждом шагу.

По данным полицейского дознания, пропаганда в Лисичьей началась за несколько лет до восстания: «Лисичане стали изменяться к худшему за последние три года», а зима 1901/02 г. была лишь временем особенно интенсивного распространения литературы. Но вскрыт был кружок только благодаря восстанию и в связи с его подавлением. Другими словами, с конспиративной точки зрения дело велось весьма недурно. Хорошо держались и распропагандированные крестьяне. Товарищ (помощник) прокурора, производивший дознание в самой деревне Лисичьей, жаловался своему начальству, что хотя «все нити, с какой бы стороны ни смотреть на дело, ведут в деревню Лисичью», но — «там пропадают, так как здесь дознание наталкивается на такую сплоченную солидарность крестьян в отрицании, при которой никаких новых сведений добыть нельзя». Жандармы не были счастливее прокуроров, и жандармский ротмистр доносил: «Ссылка на свидетелей из деревни Лисичьей почти во всех случаях не находит себе дальнейшего подтверждения, так как все лисичане упорно замалчивают обстоятельства, относящиеся к преступной деятельности Алексеенко (студент Харьковского университета, руководитель кружка) и его товарищей». В окрестностях об организованности лисичан ходили совершенно нелепые слухи, вроде того, что у них «собираются на сходки по звонку», что в каждом разгроме помещичьей усадьбы участвовал хоть один лисичанин и т. п. При всей нелепости таких рассказов они характерны, так как показывают, насколько высоко стояла репутация этого маленького революционного центра среди соседей.

Уже эта сравнительная организованность исключает всякую возможность говорить о первом массовом выступлении крестьян как «стихийном», «голодном» бунте. Голод дал толчок к восстанию, но лозунги последнего были гораздо шире, чем «дайте хлеба», на что несомненно очень хотели бы свернуть некоторые из участников, когда они попали под суд: все в уповании на тот же «закон», якобы ограждавший крестьянина от голодной смерти. Настоящим лозунгом восстания была «земля» — конфискация помещичьих земель и передача их крестьянам. Именно в этом крестьяне видели главный смысл «книжек», к которым более отсталые и далекие от центра относились с почти суеверным почтением. Один ночной сторож еще в конце февраля — значит за месяц до начала движения — говорил рабочим на кухне: «Книжки уже имеются в сельском правлении, и в них написано, что студенты хлопочут, чтобы земля панов перешла к мужикам». Перед восстанием один из его руководителей — тоже местный крестьянин — убеждал колеблющихся: «Не бойтесь! 1 мая начнется и скоро кончится, — всем будет по 9 десятин на душу». Во время самого восстания ссылки на малоземелье, как причину выступления, слышатся на каждом шагу. «У тебя одного 100 десятин, — говорили крестьяне одному богатому арендатору, — а у нас по одной десятине на душу... Попробовал бы ты прожить на одну десятину земли, тогда бы посмотрел, как мы тебя кормили...»

Но если в вопросе о земле крестьяне были вполне сознательными, если — для первого крестьянского выступления — они были недурно организованы, — их политическая идеология оставляла желать очень многого. На примере «закона», якобы ограждавшего русского крестьянина от голодной смерти, мы видели, какие у них существовали иллюзии насчет истинного значения царизма и его законодательства. И это была только часть целого — царизм в целом крестьяне идеализировали не меньше. Самое возникновение восстания они пытались хотя бы косвенно связать с царской волей. «Среди крестьян ходила молва, будто царь спрашивал у Синода: «Кто у вас хозяин, когда вы уезжаете?» Синод отвечал: «Управляющий». — «Можно мне назначить?» — «Можно». Сам царь уехал к теще, назначил управляющего, а этот панов разбирает».

Крестьяне действовали поэтому совершенно спокойно, с полным сознанием своей правоты. Когда появились войска и командиры их угрожали стрельбой, толпа уверенно отвечала: «Брешешь, не смеешь стрелять: царь не велел». А когда все-таки раздавались залпы и толпа рассеивалась, оставляя на месте убитых и раненых, крестьяне, собравшись на другой день, толковали, что офицеры строго ответят за происшедшее «перед государем императором».

Характерно, что вера в царя оказывалась сильнее даже веры в бога. Один из крестьян говорил помещику, усадьбу которого пришли «разбирать»: «Теперь одна натура — природа. Бога нет. Царь уехал к теще. Здесь для крестьян будет лучше, чем на Амуре» (куда советовали крестьянам переселяться некоторые «доброжелатели»).

Нужно отдать справедливость царской администрации — она употребила все усилия, чтобы эту крестьянскую иллюзию разрушить. Помимо расстрелов на месте «преступления», в возможность которых не верили даже запасные гвардейские солдаты (в одной деревне крестьянами командовал только что отпущенный в запас унтер-офицер Преображенского полка), т. е. люди, казалось бы, хорошо знавшие военный устав, крестьяне подверглись жесточайшим истязаниям после уже «усмирения» или когда они, как это было в Полтавской губ., «усмирились» уже сами. Дадим слово опять прокурорам — в этих их показаниях всего менее подозрительным свидетелям. «Двадцать человек обвиняемых голосом Петра Фесуна заявили, что всех их пересекли, получили же они больше 200 ударов каждый, причем в частности Фесун уверял, что сам несколько часов после экзекуции был без сознания». Далее Фесун еще спрашивал: «Почему их из общего числа всех грабителей выбрали для столь жестокого наказания? Кроме того они же по пять месяцев высидели в тюрьме, а теперь хотят в третий раз судить». Обвиняемые хотели также знать, имели ли право казаки забирать у них даром все съестные припасы». «По делу Шацило из разговоров с обвиняемыми выяснилось, что высечены 10 человек; из них Устенко (23 лет) получил 200 ударов, лежал, по его словам, 2 месяца в больнице и теперь еще не может оправиться. Старик 65 лет получил 65 ударов. Подсудимые говорили, что их секли через две недели после происшествия. Распоряжался экзекуцией какой-то чиновник, фамилию которого они не знают. Обвиняемый Щетина, по делу Филимонова и других, объяснил суду, что сначала он получил 200 ударов розог, а когда его, бесчувственного, принесли домой, к нему ворвались два урядника и били его плетьми. Вид Щетины ужасный, — это какой-то полумертвый человек. С ним во время заседаний случались припадки, нечто среднее между Витовой пляской и падучей; особенно один был тяжелый, — длился часа два, пришлось послать за доктором. Кругом крестьяне говорили, что до экзекуции Щетина был здоров».

А когда один из крестьян при виде таких истязаний закричал солдатам: «Какому царю служите, — разве можно так истязать народ, как вы это допускаете?» — то ему немедленно дали 250 ударов розог — на 50 больше, чем другим. Не ссылайся на царя...

Секли направо и налево, секли буквально правого и виноватого. Один крестьянин получил 150 розог за то, что опоздал явиться по вызову губернатора. Высекли, как грабителя, несмотря на все протесты, кучера одной помещицы, который приехал по ее приказанию за ее сеном.

Картина была такая, что одного крестьянина, которого даже не секли, но который видел сечение, пришлось два раза вынимать из петли. На процессе крестьяне, — которые так и не могли понять, за что их еще судят, если их уже наказали столь жестоко, — имели такой вид, что разжалобили даже прокурора. «Обвиняемые, которых я вижу на суде, — писал он, — производят на меня самое грустное впечатление. Это — люди совершенно подавленные своим горем. Многие плачут во время заседания. Одеты они в лохмотья и имеют крайне изнуренный вид». А председатель после нескольких допросов «сделал перерыв, чтобы, — как он выразился, — привести свои нервы в порядок».

Но если председательские нервы привести в порядок было довольно легко, то привести крестьян в «порядок», желательный для царской администрации, не могли никакие истязания, и это опять засвидетельствовано одним из прокуроров. «Присматриваясь к длинному ряду лиц, проходящих перед моими глазами на суде и вне суда, причастных к этим делам, прислушиваясь к их показаниям и говору, я выношу убеждение, что крестьяне устрашены, но вовсе не убеждены. Крестьяне меня поражают еще и незамечаемой в годы моей бывшей службы на местах не то своей одичалостью, не то особой сосредоточенностью. Во всяком случае недоверчивость к начальству и полная от него отчужденность проглядывают во всем». Но если истязать крестьян власти могли вволю, то получить с них какое-нибудь возмещение за причиненные восстанием убытки помещиков оказалось выше сил человеческих. На бунтовавшую округу была наложена контрибуция не более не менее как в 800 тыс. руб. Это было постановление центрального правительства; но когда оно дошло до местных властей, то они единодушно запротестовали. «Все земские начальники единогласно заявили, что приведение высочайшего указа в исполнение в части распределения убытков между сельскими обществами, а не между отдельными виновными лицами, по их мнению, необходимо вызовет среди крестьян большое возбуждение, за последствия которого они не могут поручиться, а тем более не могут принять на себя ответственность за благополучное разрешение могущих быть острых осложнений». А один из дворян заявил, что взыскание убытков «поведет к большому обострению отношений между крестьянами и помещиками, притом в такой степени, что помещикам придется оставить свои имения». В конце концов уже в 1904 г. контрибуцию пришлось сложить, не получив почти ни копейки.

Главную массу восставших составляло беднейшее крестьянство. «Наибольшее количество деревень, участвовавших в беспорядках, приходится на общества, имеющие на душу населения от 0,2 до 0,5 га, т. е. до полгектара, — говорит один исследователь. — Эти села в большинстве случаев участвовали в движении если не целиком, то на 50—70—90, а то и на 100%».

Это наводит на искушение изобразить и все крестьянское восстанне в Полтавской и Харьковской губ. в марте—апреле 1902 г. как восстание деревенской бедноты. Но это было бы верно лишь немногим более, нежели изображение всего движения, как голодного бунта. Конечно по отношению не только к помещикам, но и к купцам, даже к деревенским кулакам восставшая масса состояла из бедняков. Но если под «деревенской беднотой» разуметь то, что обыкновенно под этим словом понимают — разорившихся крестьян, наполовину, а то и совсем переставших быть хозяевами, то такая характеристика будет неверна даже по отношению к полтавско-харьковскому движению, хотя здесь роль «бедноты» в настоящем смысле этого слова и была очень велика. Прежде всего население местного революционного центра, деревни Лисичьей, не совсем подошло бы под это понятие. Прокурорская записка сообщает о нем: «По общим отзывам, крестьяне этого общества отличались прежде особым благонравием и аккуратностью в работах (показания Коломийца и бывшего исправника Андриевского). Они даже владели землей, купленной с помощью Крестьянского банка, но, по словам тех же свидетелей, внезапно прекратили, три года назад, платеж процентов, уверяя, что банк их земли отобрать не может».

Это были таким образом начавшие разоряться типичные середняки, а вовсе не беднота. Далее, в восстании несомненно видное участие приняли выборные крестьянские власти — этот факт, отрицаемый почему-то некоторыми новейшими исследователями, документами вполне подтверждается. Целый ряд сельских старост и сотских даже руководил местами движением. Но если сотским (мелкая полицейская должность) еще мог быть и бедняк, то староста был всегда из середняков — бесхозяйственный староста не имел бы никакого авторитета в деревне. И не к бедноте конечно принадлежал тот преображенский унтер-офицер, о котором мы упоминали: царская гвардия набиралась не из нищих, а из крепкого крестьянства. Словом, даже полтавско-харьковские «беспорядки» были не движением «деревенской бедноты» только, а движением всего крестьянства в целом.

И еще больше этот факт станет перед нами со всей ясностью, когда мы перейдем к крестьянскому движению в других местностях. Там это было именно уже «движение», а не восстание: сплошной массой крестьяне нигде, кроме левобережной Украины, не поднимались. Наиболее оживленным было движение в Саратовской губернии. В одной из местностей этой последней губернии центром революционного движения оказалась местная лавка. Как с удивлением отмечает в своем рапорте прокурор Саратовской судебной палаты, лавочники, «будучи зажиточными и пожилыми крестьянами, почему-то состояли в очень близких отношениях с пользовавшейся весьма дурной репутацией (у полиции конечно) и несостоятельною молодежью и часто угощали ее вином». Как раз в лавке «и происходили нередко сборища», на которых читались «противоправительственные брошюры», в частности например брошюра «Беседа о земле». Причем будто бы эти два лавочника «неоднократно дерзко отзывались о священной особе государя императора, относились враждебно к властям вообще. Один раз один из них позволил себе выразиться: «Мужиков гнут и трут, а вот подождите — ахнете»[35]

В этой же местности сельский староста стал во главе депутации крестьян к помещику, которому крестьяне (получившие при «освобожденни» дарственный надел, т.е. по одному гектару на душу) предлагали продать им землю и уехать из имения. Земельная теснота и здесь была почвой, на которой развивалось движение, но вовлекло в себя оно вовсе не одну бедноту. В Саратовской губернии мы встречаем там и сям в роли агитаторов и настоящих кулаков, — но это уже исключение. Как правимо, кулак обыкновенно старался держать нейтралитет. Помещика он ненавидел не меньше, чем середняк, но ему бо́льшим приходилось рисковать с обеих сторон — и от начальства в случае неудачи и от своих односельчан, которые в случае удачи весьма легко могли вспомнить об «уравнительности». Но примазаться к движению и извлечь из него возможную для себя выгоду кулак был никогда не прочь — ни в 1902, ни в 1905, ни в 1917 гг.

Случаи поджога кулаков, случаи бойкота[36] кулаков встречаются нам и в эту пору; но то были исключения. Пока не была поделена помещичья земля, иными словами, пока в деревне не исчезли остатки феодализма, главным классовым противоречием в деревне было противоречие между крестьянами и помещиками. А феодальная собственность, хотя и сильно уменьшившаяся с 1861 г. (на черноземе помещики сохранили только 70% земли, бывшей в их собственности на другой день после крестьянской реформы, а в нечерноземных губерниях — даже только 58%), все же составляла больше половины крестьянской надельной земли (около 76 млн. га, а под крестьянскими наделами около 150 млн. га). Каждый крестьянин мог таким образом рассчитывать в полтора раза увеличить свой надел за счет помещика. И притом для крестьянина это была уже его земля, политая его потом, которую он уже обрабатывал или в качестве арендатора или на условий отработок за «отрезки». Переход этой земли в непосредственное распоряжение крестьян был бы успехом не только для них, но и для народного хозяйства самого по себе. 76 млн. га, являвшихся остатком крепостного права, составляли всего 3% всех земельных владений в России; и если на сельскую буржуазию приходилось в среднем всего по 51 га на двор, — на каждого помещика приходилось по 2 549 га.

Социал-демократическая партия, — по крайней мере левое ее крыло, — прекрасно видела это с самого начала. «В современной русской деревне совмещаются двоякого рода классовые противоположности, — писала «Искра» весною 1901 г.: — во-первых, между сельскими рабочими и сельскими предпринимателями, во-вторых, между всем крестьянством и всем помещичьим классом. Первая противоположность развивается и растет, вторая постепенно ослабевает. Первая — вся в будущем, вторая — в значительной степени уже в прошлом. И, несмотря на это, для современных русских социал-демократов именно вторая противоположность имеет наиболее практически важное значение... Наши сельские рабочие еще слишком тесно связаны с крестьянством, над ними слишком еще тяготеют общекрестьянские бедствия, и поэтому общенационального значения движение сельских русских рабочих никак не может получить ни теперь, ни в ближайшем будущем. Наоборот, вопрос о сметании остатков крепостничества, о вытравлении из всех порядков русского государства духа сословной неравноправности и принижения десятков миллионов «простонародья», — этот вопрос уже сейчас имеет общенациональное значение, и партия, претендующая на роль передового борца за свободу, не может отстраниться от этого вопроса».

Несмотра на зверские усмирения, крестьянские волнения повторялись, перебегая из губернии в губернию, и в 1903 и в 1904 гг. Мало-помалу к ним привыкали, — внимание, как всегда, притуплялось, — и известия о деревенских «бунтах» не вызывали больше среди интеллигенции того оживления, какое можно было видеть на пасхе 1902 г., после первых известий из Полтавской губернии. Но на местах было наоборот: первоначальная уверенность, что «справятся», что «потушат», начала сдавать. «Жизнь в деревне стала до крайности напряженной, — писали из Пензенской губернии, — деревенская тишина почти каждую ночь нарушается звоном набата. Горят молотильные сараи, стоги сена, клади ржи и даже хлеба на полях... Помещики так напуганы, что предсказывают революцию...»

Помещики были правы. Вслед за пролетарской революцией в городах и на фабриках выдвигалась другая революция — в деревне. Слившись вместе, два движения были бы несокрушимы. Вопрос жизни и смерти «романовского» режима был в том, удастся ли их разбить порознь. В 1907 г. казалось, что да; 1917 г. опроверг эту иллюзию.

Царское правительство чуяло опасность и по-своему спешило ее предупредить. В правящих кругах говорили, что студенческие волнения (они как раз обострились перед этим, — об этом мы еще скажем ниже) — пустяки и с рабочими справятся, но вот если поднимется деревня, может быть плохо. 22 марта 1902 г. было учреждено «Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» под председательством министра финансов Витте, самого умного и способного из царских слуг не только этого времени, но и вообще всей эпохи после 1881 г. К счастью для революции и к несчастью для «Романовых» Николай не выносил Витте, — как вообще тупые и ограниченные люди не выносят всего, чего они не могут понять, а проекты Витте, хотя сами по себе довольно простые, были слишком сложны и трудны для такой головы, какой была голова последнего русского самодержца. Революционное движение, стачки, демонстрации напоминали Николаю прежде всего о другом — о 1 марта 1881 г. и об участи его деда Александра II. Им начинал овладевать панический страх бомбы. Самыми нужными ему людьми казались теперь не экономисты и финансисты, а шпионы и полицейские. Корпусу жандармов он прямо объяснялся в любви. Принимая высших чинов этого корпуса в свои именины, 6 декабря 1901 г., Николай говорил им: «Я очень рад вас видеть, господа. Надеюсь что союз, установившийся сегодня между мною и корпусом жандармов, будет крепнуть с каждым годом». Скоро после этого, когда его министр внутренних дел Сипягин, верный продолжатель дворянской политики Толстого, был убит студентом Балмашевым (в апреле 1902 г.), ближайшим к Николаю человеком стал новый министр внутренних дел Плеве — директор департамента полиции в эпоху расправы с народовольцами и организатор первых в России еврейских погромов. Это был своего рода гений сыска и провокации — при нем расцвела зубатовщина; но благоволение царя он снискал главным образом чрезвычайно ловкой борьбой с эсеровским террором. При Плеве полиции удалось провести своего человека — инженера Азефа — в начальники боевой организации партии социалистов-революционеров; весь террор, казалось, был теперь в руках царских шпионов. Правда, куплено это было чрезвычайно дорогой ценой: чтобы поддержать доверие партии к Азефу, пришлось ему разрешить устраивать покушения на всех кроме царя; и ненадежно это было, — Азеф мог изменить: в конце концов сам Плеве пал жертвой эсеровской бомбы (в июле 1904 г.). Но все же еще никогда «революция» (как понимал революцию Николай) не была до такой степени под контролем царской полиции.

Плеве сделался таким любимцем Николая, каким был Аракчеев при Александре I. Как и Аракчеев в свое время, Плеве старался оттереть от Николая всех мало-мальски способных людей, которые могли бы конкурировать с ним, и в первую очередь использовал отвращение Николая к Витте. Последний ушел окончательно собственно в связи с внешней политикой (об этом мы будем говорить в следующей главе), но уже тотчас по назначении Плеве, в 1902 г., влияние Витте стало падать. Уже одно это не обещало, чтобы совещание под его председательством могло дать какие-нибудь важные последствия. Вдобавок помещики, тоже, как и царь, больше полагавшиеся на полицейские меры, совсем не склонны были итти на какие-нибудь экономические уступки в пользу крестьян. Предвидя это сопротивление помещиков, земство, — мы помним, что это было теперь, более чем когда-либо, чисто помещичье учреждение, — устранили от участия в местных комитетах о нуждах сельскохозяйственной промышленности, дав в этих комитетах перевес чиновникам. Этим достигли только того, что помещики, все же в комитеты попавшие, использовали их для либеральных демонстраций против режима Николая II. В общем более передовая часть помещиков признала, что нужно улучшить правовое положение крестьян, т. е. уничтожить остатки крепостного права как такового, сравнять крестьянина в правах со всеми «свободными» обывателями Российской империи и уменьшить подати. Но о земельной прирезке говорили очень немногие и очень неопределенно. Либеральные демонстрации были конечно использованы Плеве против Витте, — доверие к последнему Николая еще больше упало. Пожелания либеральных помещиков нашли свое довольно слабое отражение в отмене круговой поруки (12 марта 1903 г.). А большинство помещиков было удовлетворено и успокоено усилением сельской полиции, — в мае 1903 г. в 46 губерниях были введены сельские стражники.

Мелкобуржуазная интеллигенция, увидя воочию то, чего ей нехватало в 70-х годах, — восставшую крестьянскую массу, — не могла не воскреснуть как революционная сила, не могла не попытаться воскресить и того идейного содержания борьбы и тех форм борьбы, какие ей были привычны. В 1902 г. возникает из бывших марксистов и уцелевших старых революционных народников партия социалистов-революционеров, которая главную опору революции видит в крестьянстве, а главный метод революции — в терроре.

Мелкобуржуазная интеллигенция давно переживала свой политический подъем параллельно с рабочим движением. Но она не имела в политической борьбе своего угла. Ее передовым отрядом, уже с конца 80-х годов решавшимся выходить на улицу и открыто вызывать начальство на бой, было, мы помним, студенчество. Но до конца 90-х годов студенческое движение было очень узко по своим политическим задачам. Сначала это был просто протест против устава 1884 г, и введенной им в жизнь высшей школы невиданной даже при Николае I полицейщины. Потом к этому отрицательному лозунгу присоединились положительные, но не шедшие пока дальше узко студенческих интересов. Движение шло под флагом землячеств, студенческих кружков взаимопомощи, где группировались уроженцы одной губернии; студенчество боролось в сущности за право иметь свою организацию (устав 1884 г. гласил: «Студенты суть отдельные посетители университета») и, не получая этого права, самоорганизовалось явочным порядком, тайно. Так из московских землячеств вырос много шумевший в середине 90-х годов в Москве Союзный совет землячеств. Полиция тщательно разыскивала это учреждение, арестовывала и высылала одни его состав за другим, вызывая тем все новые и новые студенческие волнения. Это обещало разрешить задачу «вечного движения», задавшую столько безысходных хлопот механикам, но не вело ни к какой определенной цели ни начальство, ни студентов-«революционеров». Лучшие студенческие силы проходили через «землячества» и «советы», как через школу, где они обучались элементарным приемам подпольной революционной борьбы, но затем уходили туда, где шла эта борьба уже в настоящем виде, не в виде пробы, — уходили к рабочим.

Идеологией студенческих кружков середины 90-х годов был марксизм, — «Капитал» был настольной книгой среди руководителей московских землячеств с 1887 г. Но русский революционный марксизм, т. е. пропаганда группы «Освобождение труда», доходил в эти кружки, как и вообще в Россию, очень плохо. Гораздо популярнее в студенческой массе было то, что впоследствии окрестили «легальным марксизмом», — в сущности пересказ плехановских идей журналистами, писавшими в Россию открыто и благодаря чисто теоретической форме своих писаний успевавшими проводить их через царскую цензуру. Но, как очень скоро должно было обнаружиться, сутью «легального марксизма» было вовсе не это умение придавать цензурную форму революционным взглядам: смысл его был глубже. То была попытка приспособить учение Маркса к запросам и потребностям российской либеральной буржуазии.

Промышленный капитализм нуждается в целой армии инженеров и техников, и без них его дело совсем не может итти. И масса интеллигенции и ее общественное значение быстро растут с ростом промышленного капитала. Промышленный подъем конца XIX в. дал огромный толчок развитию интеллигенции в России, а промышленный кризис должен был сильно отразиться на ее настроении.

Эта связь интеллигенции с промышленным капиталом и была той основой, на которой развивался «легальный марксизм». Массе будущих инженеров, техников и экономических работников, статистиков, финансистов нужна была идеология, которая осмысливала бы их общественную роль, оправдывала бы их существование в их собственных глазах. Народническая идеология, отрицавшая надобность и даже возможность капитализма в России, этой цели не достигала. Она сложилась в ту пору, когда наша промышленность, — еще небольшая по объему настолько, кто поверхностный взгляд мог, мы видели, промышленного капитализма в России и не заметить, — обслуживалась всецело еще иностранными инженерами и техниками. Их в изобилии застали первые фабричные инспектора, в своих отчетах приводящие множество забавных анекдотов, которые создавало незнание русского языка первыми организаторами русской промышленности: расплачивалась за эти анекдоты конечно все та же широкая спина русского рабочего. Теперь капитал этой промышленности был по большей части заграничный, но организаторы были уже свои, русские.

Инженер не мог не видеть, что двигателем промышленного прогресса является именно он, и именно потому, что он стоит во главе крупного предприятия. Когда «легальный марксист», повторяя Плеханова, громил народничество, доказывал его отсталость и невежество, его «ненаучность» и восхвалял прогрессивное значение промышленного капитала, — интеллигенция 90-х годов бурно аплодировала. Апология (защита) капитала против нападавших на него народников до такой степени выпячивалась в «легальном марксизме», что кто-то пошутил тогда: «Во всем мире марксисты — партия рабочего класса, только в России — это партия крупного капитала». Этой своей стороной легальный марксизм отвечал уже интересам и буржуазии. Тут начиналась спайка между инженером и предпринимателем. Нелегальные марксисты пробовали давать «легальным» отпор по этому поводу еще в первой половине 90-х годов, но цензура сейчас же вмешалась, и да публики «нелегальные» писания не доходили.

Но солидарность капиталиста и «промышленной» интеллигенции с марксизмом очень скоро и кончилась. Марксизм учил, что освобождение рабочего класса есть дело самого рабочего класса, что оно совершится в форме массового рабочего восстания, в форме революции. Это уже опять для «промышленного интеллигента» и его хозяина не подходило. Но в учении Маркса была еще более неприятная для обоих союзников подробность: вся непролетарская часть капиталистического мира, по этому учению, живет на прибавочную стоимость — живет эксплоатацией пролетариата. То привилегированное положение, которое занимает в промышленности интеллигент, покупается за счет этой эксплоатации: инженер получает в десять, в двадцать раз больше простого рабочего, — откуда? Из прибавочной стоимости. На этом представлении об эксплоатации зиждется учение марксизма о непримиримой классовой борьбе между пролетариями и капиталистами. В отношении к классовой борьбе установилось полное единодушие между старой, народнической, и новой, марксистской, интеллигенцией: классовой борьбы быть не должно. Общество должно быть едино, так как, подразумевалось, оно должно управляться единой интеллигенцией.

Вожди легального марксизма (Струве и др.), если они хотели оставаться «на высоте требований» своей публики, должны были искать выхода в этом направлении. На выручку к ним пришел ревизионизм — та разновидность германской социал-демократии, которая под влиянием бурно вливавшейся в ряды социал-демократической партии мещанской массы, приспособляясь к ее интересам, вкусам и привычкам, старалась сгладить «резкости» ортодоксального (настоящего) марксизма. Оттуда Струве и др. почерпнули счастливую для них мысль, что теория прибавочной стоимости, т. е. идея эксплоатации, как основы всего капиталистического строя, подлежит «пересмотру», а то и вовсе устранению; что классовая борьба вовсе не обязательна, — возможен и социальный мир; что наконец и необходимость социалистической революции вовсе «не доказана».

Гвоздем всего было признание возможности существования «надклассового государства» — основная мысль Струве в его докладе о причинах падения крепостного права в России, — докладе, доставившем Струве бурную овацию со стороны московской учащейся молодежи в 1898 г. Что эта мысль является мостиком в лагерь буржуазных либералов, мостиком, по которому Струве уходит сразу и от рабочего движения и от революции вообще, — этого мододежь не замечала. Она опомнилась лишь тогда, когда Струве в 1905 г. объявил все революционное движение «возрастной категорией», — болезнью, свойственной именно только молодежи. Но в это время он уже был одним из вождей крупно-буржуазной политической организации и в своей прежней публике более не нуждался.

Мелкобуржуазная революция, начавшаяся в деревне, дала теперь этой прежней публике Струве новую точку опоры, сразу и освободив ее от докучного марксизма и дав простор революционной энергии ее более левых элементов. К концу 90-х годов студенческое движение достигло крайней степени остроты. Подталкиваемое и поощряемое массовой рабочей борьбой, оно усвоило ее формы и вылилось, после избиения петербургских студентов полицией в феврале 1899 г., во всероссийскую студенческую забастовку, охватившую до 25 тыс. студентов разных городов. Начальство, давно заметившее роль студенческих организаций как рассадника, откуда выходили организаторы революционного движения, решило принять крутые меры: в июле того же года были опубликованы знаменитые «временные правила», угрожавшие отдачей в солдаты участникам «беспорядков» на будущее время. Попытка применить эти правила (в Киеве осенью 1900 г.) немедленно же вызвала новый взрыв, нашедший себе на этот раз выход в весенних демонстрациях 1901 г., которые приобрели огромное политическое значение благодаря всколыхнутой ими рабочей массе, но застрельщиками которых являлись по большей части студенты.

Демонстрации окончательно слили узкое, первоначально «академическое» течение с широким революционным потоком, но лишь меньшинство студенчества усвоило себе при этом и идеологию рабочего движения. Большинство оставалось «ревизионистами», т. е. не верило в беспощадную революционность пролетариата, считало, что возможен компромисс между рабочими и буржуазией, а социалистическую революцию представляло себе по-народнически, а не по-марксистски.

Для отдельных, наиболее революционно настроенных единиц выходом был террор: первой его ласточкой было убийство студентом Карповичем министра просвещения Боголепова после издания «временных правил» о сдаче студентов в солдаты. Правительство в своих официальных сообщениях очень наивно старалось скрыть, что покушавшийся был студент, именуя Карповича, по его происхождению, «мещанином». Но масса мелкобуржуазно настроенного студенчества не могла принять участия в терроре, — этой массе нужна была массовая работа. Еще в 1898 г. будущие социалисты-революционеры смотрели на крестьянство почти с плехановской безнадежностью. «Систематическую деятельность среди крестьянства мы оставляем на будущее» — писалось тогда в брошюре «Наши задачи», — не отказываясь лишь пользоваться всеми удобными поводами для ознакомления крестьян со своею программой и привлечения сознательных сторонников из наиболее развитой его части».

Как сторонники «внеклассовой» революции, социалисты-революционеры и после разумеется не могли стать массовой партией сельской мелкой буржуазии; и после они старались привлечь на свою сторону фабрично-заводской пролетариат (с очень малым обыкновенно успехом), завязывая в то же время связи с настоящей капиталистической буржуазией. Эта последняя охота давала «немарксистам» и денежную помощь и молодых энтузиастов из богатых семейств, столь же нередких в рядах эсеровских террористов, как в свое время выходцы из помещичьих и сановнических семейств в рядах народовольцев. Но серьезное политическое значение социалисты-революционеры получили именно благодаря тому, что со своею «внеклассовой» идеологией они легче могли подойти к сельской буржуазии, нежели марксисты. От эсера кулак не рисковал услыхать, что он — «буржуа», и естественно, что эсера кулаку было приятнее слушать, чем социал-демократа.

Глава IV. Японская война

Рабочее движение, крестьянское движение, движение городской мелкобуржуазной интеллигенции подтачивали крепостническое государство снизу, но верхушка казалась еще крепкой и обещала простоять долгие годы. «Восьмидесятники» были уверены, что в России, по крайней мере на глазах живущего поколения, никакая революция невозможна. Молодежь 90-х годов не без тоски смотрела в ближайшее будущее: придет ли когда-нибудь революция? После 1901 г. близость революции чувствовалась всеми. Но как и с чего она начнется? Как подступиться к этому гранитному утесу, называемому самодержавием? Волны давно бьют о его подножие, но вершина его так далека от верхушек самых высоких волн. Каждая стачка, каждая демонстрация неизменно кончались разгонами, арестами, ссылками. И ни одна не могла получить до сих пор общенационального значения — всколыхнуть всей народной массы. А с частичными выступлениями, казалось, правительству всегда легко будет бороться.

В разгар управления Плеве, в 1903 г., вне собственно революционных кружков, неутомимо продолжавших свою организаторскую и пропагандистскую работу, в широких кругах интеллигенции настроение иногда падало до уровня «восьмидесятничества». Проповедь легальных марксистов, в это время окончательно усвоивших себе ревизионистскую идеологию и «научно» доказывавших, что никаких революций быть не может, что период, когда они были возможны, давно прошел, с одной стороны, несомненные успехи зубатовщины среди серой рабочей массы — с другой, действовали на интеллигенцию самым разлагающим образом. И никому из этих «маловеров» не приходило в голову, что «Романовы» уже вырыли себе могилу и что величавая вершина самодержавного утеса держится только по инерции: достаточно только одного хорошего удара волны, чтобы утес дал трещину во всю длину.

«Романовых» погубило то, что создало их силу и славу. Основатели «Российской империи» сорвались на попытке еще раздвинуть ее пределы; великие накопители миллиардов оступились, протянув руку к еще новому миллиарду, который, казалось, лежал совсем плохо и сам просился в «романовский» кошелек.

Прежде чем перейти к иностранной политике Николая II, ставшего именно благодаря этой политике могильщиком и своим собственным и всей династии, нужно сказать несколько слов о политике его предшественников. Мы оставили Александра II на неудачной попытке захватить Константинополь и на «скандале» Берлинского конгресса 1878 г. (см. ч. 2). Мы помним, что надежды Александра основывались на секретном договоре с Германией, обещавшей России «помочь» и уклонившейся под разными предлогами от исполнения обещания, когда дошло до драки. Русский царь не мог простить руководителю германской политики, канцлеру Бисмарку, этой «измены», как в свое время он не простил Франции Парижского мира 1856 г. Поссорившись теперь с Германией, царь имел все основания повернуться именно к Франции: на маневрах 1879 г. французские военные были приняты с особою ласкою и почетом. Бисмарк поспешил в том же году заключить союз с Австрией, только что едва не воевавшей с Россией, но, как расчетливый человек, не хотел сразу портить откошений и с Россией. Отношения оставались прохладными, но русско-германский союз все-таки возобновляли еще три раза: в 1880, 1884 и 1887 гг. Последние два договора были заключены уже с Александром III. Бисмарк и его манил Константинополем, который в договоре 1887 г. был назван уже прямо, — чем избегалось «недоразумение» 1887 г., когда говорилось о какой-то неопределенной войне с какой-то неизвестной державой, — но зато германская помощь упоминалась гораздо более глухо: сказано было только, что Германия обещается России «не мешать» в этом случае. Другими словами, Бисмарк обещался так же надуть, в случае новой войны на Ближнем Востоке, Австрию, как в 1877 г. он надул Россию (русско-германский договор 1887 г. от Австрии держали в секрете).

В том же году однако Александр должен был убедиться, что Австрию-то Бисмарк когда еще надует, а его уже надувает. За неимением Константинополя, Россия должна была удовлетвориться тем, что получила «Задунайскую губернию» в образе Северной Болгарии (от Дуная до Балкан), полунезависимого по Берлинскому конгрессу княжества, на бумаге — вассала (подручного) Турции, а на деле зависевшего от России; князем был назначен племянник Александра II, тоже Александр, принц Баттенбергский. Русский капитализм, не получив большой добычи, решил выжать, что можно, хоть из доставшегося ему маленького куска. С Болгарией обращались, как с русской вотчиной, — сбывали ей всякую заваль: заставляли например болгарское правительство покупать старые русские ружья, оказавшиеся негодными еще во время русско-турецкой войны, притом по цене, какую они стоили новые. Делать все такие штуки было тем легче, что во главе болгарского правительства стояли русские генералы, присланные из Петербурга. Болгарская буржуазия, быстро развивавшаяся еще при турецком господстве, а теперь росшая еще быстрее, терпела. Но наконец пришел предел ее терпению. Главным предприятием, на котором рассчитывал «нажить» русский капитал, была постройка в Болгарии сети железных дорог, которые должны были строиться русскими инженерами и обязательно из русских материалов, причем план сети был составлен так, что болгарские железные дороги должны были быть непосредственно связаны с русскими, и только с ними: если бы это удалось, положение Болгарии, как «Задунайской губернии», было бы закреплено на долгие годы.

Что «русский» план стоил вдвое дороже всякого другого, что Болгария им совершенно отрезывалась от Западной Европы, это все конечно не принималось во внимание: Болгарию «мы» освободили, «мы» ее облагодетельствовали, — она должна «нам» служить. Но болгарская буржуазия, увидав мертвую петлю, которую ей хотят накинуть на шею, решительно взбунтовалась и обнаружила самую черную неблагодарность. Болгары заявили, что они будут строить железные дороги сами, так, как им выгоднее, и туда, куда им нужно. Александр Баттенбергский стал на сторону болгарских капиталистов и зато конечно сейчас же в Петербурге попал в «изменники»» но в Болгарии приобрел огромную популярность. Александр III в этом деле выказал всю ту грубость и неуклюжесть, которые были ему свойственны. Он выгнал своего двоюродного брата из Болгарии, не постеснявшись для этого устроить там «заговор против законного государя» (не нужно забывать, что на бумаге Болгария была «независимым княжеством» и просто сместить Александра, как русского губернатора, нельзя было), попытался предать Болгарию сербам, отозвав во время войны Сербии с Болгарией из последней русских офицеров, командовавших болгарской армией, — оставив значит эту армию без командного состава и без «спецов» в самую критическую минуту, — но всем этим добился только того, что Болгария бросилась в объятия Австрии и из ее рук приняла своего нового князя Фердинанда Кобургского, правившего страной потом под именем уже не «князя», а «царя» до 1918 г.

Тем временем Александр III должен был окончательно убедиться в ненадежности Германии против Австрии. Единственным местом, откуда русский царь встретил некоторую поддержку, был Париж. Вся остальная Европа, не исключая и Берлина, явно тянула руку болгар. Уже это должно было воскресить старые мысли о русско-французском союзе, бродившие когда-то в голове Александра II. Экономические условия натолкнули на этот союз уже окончательно.

Кризис хлебных цен больно ударил не только русского помещика, — еще больнее он ударил прусского юнкера, хозяйство которого было более капиталистическим и значит больше зависело от рынка. Прусский помещик завопил о «покровительстве отечественному земледелию» не хуже, чем русский фабрикант вопил о «покровительстве отечественной промышленности». Бисмарк, представлявший в германском правительстве интересы именно помещичьего класса, не мог не пойти навстречу своим. В 1880 г. в Германии были введены пошлины на хлеб, в 1885 г. они были утроены, в 1887 г. — упятерены. Между тем германский рынок имел для русского хлебного вывоза огромное значение: рожь вывозилась только в Германию, а мы помним, что в 90-х годах из России вывозилось ржи до полутора миллиона тонн.

Бисмарк был уверен, что экономически Россия у него в руках: он знал, что «истинно-русское» правительство «Романовых» не может обойтись без заграничных займов, а займы эти до тех пор заключались преимущественно в Берлине. Когда Петербург стал ворчать из-за болгарских дел и из-за пошлин, Бисмарк распорядился не принимать русских процентных бумаг в германские банки. Но тут он ошибся. Деньги в это время в Европе (благодаря продолжительному мирному периоду: в Западной Европе с 1871 г. больше не было войн) были дешевы, как никогда. Прогнанный с берлинской биржи министр Александра III Вышнеградский обатился в Париж, и там его приняли с распростертыми объятиями. Все русские займы были в конце 80-х годов конвертированы (обменены) в Париже на чрезвычайно выгодных условиях.

Этим помещением русских займов в Париже был уже в сущности создан русско-французский союз: французская буржуазия, купившая русские бумаги, была теперь кровно заинтересована в том, чтобы дела русского царя процветали и внутри и вне его страны. Поперек дороги настоящему, формальному союзу стояли две причины. Первой было то обстоятельство, что во Франции была республика. Для нас, знающих теперь, что такое буржуазные республики, покажется удивительным: что же это за препятствие? Кулаки у французских городовых не хуже, чем у русских, рабочий день — двенадцатичасовой, стачечников разгоняют так, что, мы видели, даже царскому правительству было чему поучиться у демократической республики, — чего же, казалось бы, «Романовым» стесняться было такой «приличной» союзницы? Но надо опять вспомнить, что такое был Александр III. Он никак не мог переварить, что при республике управляют адвокаты, что адвоката Греви, французского президента, он должен будет принимать как равного. Нужно вспомнить, что адвокат, разночинец-интеллигент, в «романовских» кругах расценивался до чрезвычайности низко. Когда при Александре II обсуждался проект введения земских гласных в Государственный совет, одним из главных возражений было: а вдруг адвокатов станут выбирать? И с этим возражением очень приходилось считаться[37]. А тут вдруг адвокат рядом с царем сядет! В минуту раздражения Александр III даже французскому послу однажды сказал: «Что за сволочь ваше правительство однако!» Посол был не адвокат, а военный генерал, — значит для Александра все же «свой человек».

Это — с русской стороны. А с французской долго никак не могли приладиться к некоторым вкусам и привычкам нового союзника. В Петербурге союз понимали конечно так, что значит и внешние и внутренние враги общие. Мы тебя будем защищать от немца, а ты нам русских «нигилистов» выдавай, которые во Франции «скрываются». Основатель Французской республики — настоящий основатель — Гамбетта это прекрасно понимал: собираясь заключить с Россией союз, который был Гамбетте и его партии очень нужен, — сейчас мы увидим зачем, — он прямо намеревался без всякой церемонии всех находящихся во Франции русских революционеров выдать Александру III. Но Гамбетта умер, не успев заключить союз, а его наследники не были людьми таких «широких» взглядов. Республика была еще внове, массы относились к ней довольно серьезно, рабочие снизу напирали, только что, в 1880 г., вынудили амнистию коммунарам (а в 1884 г. — свободу коалиций), — правившие Францией адвокаты «стеснялись». Они делали достаточно подлостей в угоду царскому правительству: держали в тюрьме Кропоткина, выслали из Франции Плеханова, но до выдачи «нигилистов» на царскую расправу не доходили. Обеим сторонам приходилось приспособляться, — постепенно они и приспособились: русские жандармы завели в Париже свое охранное отделение со штатом провокаторов при нем, с тою специальной целью, чтобы подбивать русских революционеров, неопытных или наиболее бестолковых, на поступки, которые были запрещены и французскими законами, — тогда их беспрепятственно можно было сажать в тюрьму. А французы, не выдавая революционеров прямо, наиболее активных из них стали как «нежелательных иностранцев» высылать в Германию, а там уже германская полиция их подбирала и отправляла «на родину». Дело-то и было в шляпе, а республиканская конституция — в неприкосновенности. Но пока все это наладилось, прошло довольно много времени, и в течение этого времени было немало трений.

Но было и еще одно обстоятельство, отпугивавшее Александра III от слишком тесного сближения с французской республикой. Александр, как и все «Романовы» и до и после, готов был серьезно воевать только из-за Константинополя[38]. Но этому было еще не время: Черноморский флот только строился, русскую пехоту стали перевооружать новой винтовкой (мелкокалиберной трехлинейкой, — берданка успела уже устареть) только за три года до смерти Александра III. Между тем французы, как только увидали вдали русский союз, сейчас же забряцали саблями, и тогдашний их военный министр, генерал Буланже, великий друг русских черносотенцев, вел дело явно к «реваншу» — к расплате с немцами за 1870 г. Один из французских миинстров того времени, правая рука Гамбетты, Фрексинэ, признается в своих воспоминаниях, что французы из кожи лезли, чтобы заставить царя подписать военное соглашение с Францией, обращались даже к покровительству такого высокопоставленного лица, как известный шпион и провокатор Рачковский, заведывавший личной охраной особы Александра III; но даже такое влиятельное заступничество не помогло, и секретное военное соглашение с Францией Александр подписал только в 1893 г., когда шумиха, поднятая Буланже, давно прошла.

В итоге всех этих трений и недоразумений всего теснее и искреннее оказывался союз Зимнего дворца с парижской биржей. Настоящим другом Александра III в Париже были не президенты и министры, а парижский банкир Госкье, который потом даже хвастался, что Александр III поручил его заботам по финансовой части своего сына, Николая II. Так это или не так, но влияние парижской биржи в Петербурге было чрезвычайно сильно; и если к воинственным зазываниям французских генералов Александр III оставался глух, то за французскими банкирами и он и сменивший его на престоле в октябре 1894 г. Николай послушно шли на веревочке, пока не пришли к первой «романовской» катастрофе 1904—1905 гг. в Манчжурии.

Французский капитал, или точнее — всеевропейский, за вычетом Англии, сосредоточившийся к концу XIX в. в руках парижских биржевых учреждений, на русских займах 80—90-х годов только разлакомился итти на Восток. Русский процент конечно самый высокий в Европе, но нельзя ли еще больше получить в Азии? Не случайно постройка Сибирской дороги, решенная как раз в 1887 г., быстро приобрела огромное политическое значение. «Закладывать» восточный конец нового пути в 1891 г. послали самого Николая, тогда еще наследника (тут-то он и натолкнулся в первый раз на японскую саблю, — событие, которое суеверные люди могли бы счесть предзнаменованием)[39]. А когда в 1895 г. на восточном берегу азиатского материка появилась Япония, с совершенно неожиданной для европейской буржуазии быстротой покончившая с китайской армией и китайским флотом, а вместе с тем и с легендами о китайском «возрождении» при помощи европейских подрядчиков, — Россия, в союзе с Францией и Германией, поспешила вмешаться. Схваченные внезапно за шиворот японцы не получили ни одного клочка земли на материке и должны были удовольствоваться контрибуцией. А чтобы Китаю легче было заплатить последнюю и вообще обладить свои финансовые дела, заключать займы и т.п., в том же 1895 г, был основан русским министром финансов Витте совместно с крупнейшими парижскими банкирами Русско-китайский банк.

Что это были не случайные события, а часть некоторого общего плана, показывают слова того же Витте, написанные им за три года до этого — в 1892 г. «Сибирская магистраль, — писал тогда только что занявший свое место новый министр финансов, — открывает новый путь и новые горизонты и для всемирной торговли, и это значение ее ставит сооружение ее в ряд мировых событий, которыми начинаются новые эпохи в истории народов и которые нередко вызывают коренной переворот установившихся экономических сношений между государствами».

Что сделано компаньонами Витте при этом «мировом событии» парижских банкиров — понятно само собой, правильнее только будет сказать, что не они были компаньонами Витте, а он их, потому что Россия избытком капиталов отнюдь не страдала, и ежели в ее кармане начали бренчать деньжонки, то не свои, а французские. Нетрудно понять, что толкнуло в общую компанию и Германию: и товаров для вывоза на Дальний Восток у России было немногим больше, чем денег; ясно было, что Сибирская дорога гораздо больше будет возить произведений немецких фабрик, чем русских: когда русские заняли Порт-Артур, о чем мы скажем сейчас ниже, агенты немецких фирм появились там гораздо раньше, чем представитель хоть одного русского фабриканта.

Но неужели Россия была на Дальнем Востоке только орудием парижских банкиров и германских фабрикантов? Конечно нет, и то, что мы рассказали о сопротивлении Александра III задорной политике Буланже, показывает, что там, где не было никакого «национального» интереса, где русскому капиталу совсем нечем поживиться и царскому правительству будущее ничего не сулило, кроме шишек и синяков, это правительство сумело упереться. Если на Дальний Восток шли послушно, не упираясь, то не только потому, что там шишек и синяков не опасались (какие-то «япошки», какие-то «ходи»[40] — чего тут бояться?), но и потому, что видели в этом выгоду, а с последних лет XIX в. стали видеть в этом даже единственный выход.

Мы уже видели, что российская крупная промышленность конца XIX в. лишь в одной своей части — текстильной — опиралась исключительно на широкое потребление; в другой — металлургической — ее опорой было более государственное хозяйство, чем частное. Отсюда интересы нашей металлургии гораздо скорее принимали «государственную» форму, чем какие-либо другие. Образчик мы опять-таки только что видели на примере болгарской политики Александра III.

Уже «московским договором», заключенным знаменитым китайским «реформатором» Ли Хун-чжаном во время коронации Николая II (22 мая 1896 г.), России было предоставлено право строить железные дороги на китайской территории. Ссылаясь на этот договор, министерство финансов в 1902 г. писало о «громадном значении этой уступки для наших интересов в Китае», так как очевидно, «какую исключительно важную роль в экономической борьбе играют пути сообщения». «Можно было надеться, что через посредство учрежденного в 1895 г. Русско-китайского банка нам удастся достигнуть еще и дальнейших успехов в этой последней области. Благодаря значительным денежным ресурсам и предоставленному уставом праву участвовать в железнодорожных предприятиях повсеместно в Китае, банк этот, при условии поддержки со стороны нашей миссии, имел все данные, чтобы играть видную роль в сфере железнодорожных предприятий Китай. Очевидно в сознании этого с первых же годов деятельности Русско-китайского банка в Китае к услугам его стали обращаться различные железнодорожные предприниматели — как китайцы, так и иностранные подданные».

Конкурентом русского капитала в деле железнодорожного строительства в Китае был капитал английский. Благодаря вмешательству англичан не удалось получить монополий на постройку сети железных дорог в Китае к северу от Желтой реки, т. е. дорог, связывающих китайскую столицу Пекин с лежащими южнее центральными областями империи. Но об этом не очень жалели, ибо достаточно было дела и к северу от Пекина. Сибирскую дорогу сначала было решено вести на Владивосток по русской территории, вдоль реки Амура. Потом нашли это направление неудобным и невыгодным и решили сократить путь, выпрямив его: вместо амурской дуги дорога должна была пойти по хорде этой дуги — через Северную Манчжурию, принадлежавшую уже Китаю. Так как Северная Манчжурия — редко населенная, полупустынная страна, где, по русским понятиям, настоящего порядка не было, для железнодорожной компании было выхлопотано полнейшее самоуправление и даже право держать войска — на китайской террритории — для защиты пути и станций. Иными словами, Северная Манчжурия подверглась форменной военной оккупации со стороны России, ибо войска железнодорожной компании — это были конечно те же русские солдаты под командой русских офицеров. Это было уже в 1896 г.; конечным пунктом дороги все еще признавался Владивосток. Но через два года сообразили, что не только направление дороги, а и ее конечный пункт надо изменять. Владивосток лежит далеко от всех торговых путей Дальнего Востока. Климат там весьма суровый, и порт на несколько месяцев в году бывает закрыт льдом. Порты Южной Манчжурии почти не замерзают и расположены на бойкой торговой дороге, ведущей к самой сердцевине Китайской империи — к Пекину. Железную дорогу было решено свернуть на юг. Для этого у Китая были «арендованы» в 1898 г, две самые южные гавани Манчжурии — Порт-Артур и Далянь-Вань (по-русски перекрещенный в «Дальний»). Коммерческая «аренда» и тут сопровождалась военной оккупацией: Порт-Артур был крепостью; он должен был получить русский гарнизон и стать, старанием русских инженеров, крепостью неприступной; здесь должна была быть стоянка всего русского тихоокеанского флота, который предполагалось очень усилить. Торговой гаванью собственно должен был стать Дальний, где были построены доки, магазины, электрическая станция и т. д. На это все было истрачено 16 млн. золотых рублей.

Так Витте — он был душою дальневосточной политики конца XIX в. — предусмотрительно расширял рынок русской промышленности. С тою разницей, что дело шло теперь главным образом о металлургии, а не о текстильной промышленности (но не об одной металлургии: в Китай собирались вывозить и русский керосин и «жизненные припасы»), политика Витте точка в точку напоминала политику Николая I на Ближнем Востоке (см. ч. 2). Только прямой захват, при помощь штыка, играл в политике Витте меньшую роль, чем в политике Николая: Витте был человеком больше буржуазного мира, чем феодального. Рано или поздно до вооруженного столкновения и тут должно было конечно дойти. Россия исподволь готовилась к войне; с 1892 по 1902 г. ежегодные русские военные расходы увеличились на 48%, а расходы в частности на флот — с лишком на 100%, с 48 млн. золотых рублей до 98 млн. Эта последняя цифра ясно показывает, что на этот раз дело шло не о Константинополе: Черноморский флот был построен при Александре III, и за 90-е годы к нему почти ничего не прибавилось. Русские военные расходы росли притом быстрее, чем у какого бы то ни было другого государства в Европе; следом за Россией в этом деле шли Германия и Австро-Венгрия, но первая увеличила с 1892 по 1902 г. свои военные расходы только на 36%, а вторая — лишь на 32%. Россия готовилась к войне энергичнее, чем какое бы то ни было другое государство. Но Витте надеялся войну оттянуть елико возможно дальше.

Дальневосточная политика Витте несомненно заключала в себе кое-какие зачатки империализма, главным образом в лице Русско-китайского банка, но в основе это было продолжение захватнической колониальной политики «Романовых» XVIII—XIX вв. Только приемы были сложнее и планы дальновиднее: Витте и особенно его союзник военный министр Куропаткин мечтали в связи с постройкой железных дорог о русской колонизации, которая сразу и придвинула бы «империю» фактически к берегам Тихого океана и разрешила бы аграрный вопрос, сильно беспокоивший обоих. Но поперек дороги этому «нормальному» колонизаторству Витте стало дикое, первобытно-торгашеское и феодальное колонизаторство его коронованных господ — «Романовых».

У этих последних тоже был своего рода кризис. К началу XX в. царский дом расплодился невероятно. «Романовых» с боковыми родственниками было далеко больше полусотни. Пришлось «великих князей» разделить на разряды, и настоящими «великими князьями» стали признаваться только дети и внуки царствующего императора; остальные были лишь «князья крови императорской» и назывались просто «высочеством» а не «императорским высочеством». Пришлось, — что было еще более чувствительно, — ввести пайки и «карточную систему». Прежде всякого члена царского дома обеспечивали в меру его «потребности», каждого снабжали так, что не только он мог жить «прилично», но и вся окружавшая его куча праздной челяди была сыта до-отвалу. Теперь, как ни богаты были «Романовы», для «приличного» житья всех без исключения уже нехватало. Обеспечение «в меру потребности» сменилось еще при Александре III определенной выдачей из семейных доходов: надо было по одежке протягивать ножки. При этом «князьям крови» доставалось уже содержание не выше дохода обыкновенного богатого помещика. Этим «по-царски» жить уже не приходилось.

И вот первому миллиардеру вселенной приходилось подумывать об увеличении своих миллиардов. Удельное ведомство, заведывавшее царскими имениями, на которое ложилась обязанность кормить и поить «Романовых», стало пускаться в разные предприятия: завело например торговлю винами из царских виноградников. За границей стали помещать «романовские» капиталы в разные предприятия. Между прочим упорно ходили слухи, что английская фирма Виккерс, изготовлявшая военные корабли, пушки, броню и т. п., имела «Романовых» в числе своих крупнейших пайщиков. Это любопытно в том отношении, что именно эта фирма снабжала японский флот, который мог таким образом расстреливать русские броненосцы из «романовских» пушек, — все-таки некоторого рода «отечественное производство». Но в общем и это были пустяки: широкая пасть «Романовых» могла бы проглотить десять Виккерсов с их доходами. И вот, как это часто бывает с разоряющимися помещиками, явился бес-искуситель и стал манить предприятием, выгодным выше всякого воображения. Это был некий отставной полковник Вонлярлярский — имя, никому конечно из читателей этой книжки неизвестное, но вполне заслуживающее стать историческим; Витте определял этого отставного полковника как «дельца самого низкого сорта», — попросту это был жулик и аферист, какие всегда вертятся около разоряющихся богатых бар. Явился он в 1898 г., как раз когда Дальний Восток благодаря Витте вошел в моду, и подал через царского зятя, великого князя Александра Михайловича, записку, где указывалось, что нет ничего легче, как обогатиться несметными будто бы сокровищами, которые таят в себе недра Кореи[41]. Вонлярлярский писал: «1) что в Корее действует обычное право, на основании которого в стране частной собственности нет и все земли принадлежат императору (корейскому); 2) что есть возможностъ завладеть Кореей, получив концессию на различные ее богатства, которые еще не расхищены иностранцами» (!); что там уже есть лесная концессия Бринера, «которая дает возможность отправить экспедицию в Корею под предлогом осмотра лесов».

Что такое Корея? Это в те времена была наиболее близкая соседка России, непосредственно граничившая с Уссурийской областью, столица которой — Владивосток — лежит всего в нескольких десятках километров от корейской границы. Прежде полунезависимое королевство, вассал Китая, с 1895 г., после японско-китайской войны, Корея стала «независимой империей», на самом деле не имевшей уже никакой самостоятельности: в ней сменялись господства то русского, то японского влияния. Русское министерство иностранных дел признавалось позже в одной секретной записке, что «судьба Кореи, как будущей составной части Российской империи, в силу географических и политических условий была заранее нами предопределена». На этом основании, — рассказывает дальше та же записка, — русские дипломаты и отклонили предлагавшийся Японией в 1896 г. раздел Кореи: это значило бы «добровольно связать свою свободу действий в будущем». Правда, два года спустя, после захвата Россией Порт-Артура, пришлось пойти на уступки: Россия обязалась «не создавать препятствия» «преобладанию Японии в сфере торгово-экономических предприятий» в Корее; но, как с торжеством сообщает та же записка, это было явное надувательство со стороны русской дипломатии. Ибо никакими русскими «торгово-экономическими предприятиями» в Корее тогда и не пахло, Россия отдавала, можно сказать, один воздух, а получала в обмен столь реальные вещи, как незамерзающие гавани Южной Манчжурии.

И вот, как нарочно, «торгово-экономическое предприятие», да еще принадлежащее самим «Романовым», в это самое время и появилось на свет в Корее. Притом «предприятие» вовсе не сводилось к какой-то жалкой лесной концессии на р. Ялу, о чем так много шумели в 1905—1906 гг. русские газеты: эта концессия была только предлогом к захвату Кореи, — о такую мелочь, как лесная концессия, «Романовы» не стали бы и рук марать. Дело шло о захвате целой страны, немного меньше Италии, в 228 тыс. кв. км пространства с населением больше 10 млн. человек. Но «Романовым» нужны были собственно не земли и не люди, — и того и другого было и в России достаточно. Чудеса рассказывались о минеральных богатствах Кореи, о золотых россыпях, о залежах руды, каменного угля и т. п. На разработку этих всех богатств крупному чиновнику дворцового ведомства, — все дело велось как «семейное» дело «Романовых», — стоявшему во главе экспедиции, и удалось получить от корейского императора концессию. В этом, по признанию русской дипломатии, заключалась «основная цель», к которой стремился названный чиновник: «привлечением в Корею русских и иностранных капиталов для разработки богатейших рудников и россыпей дворцового ведомства (корейского) помешать переходу этих угодий в японские руки».

Итак официальная дипломатия формально обещала «не создавать препятствий», а не состоявший ни в каких дипломатических списках личный доверенный Николая II явился в Корею, чтобы «помешать». Это двуличие не могло не быть тотчас же разгадано японцами и не могло не обострить отношений между двумя странами до крайности. В воздухе тотчас же запахло войной; это было еще в 1899 г. Следующее, до начала войны, пятилетие наполнено отчаянными попытками и русского министерства иностранных дел и в особенности Витте оттянуть войну, а Николай II со свойственным ему тихим упрямством все напирал да напирал на свое «торгово-экономическое» предприятие. Вонлярлярского давно оттерли на задний план люди более ловкие, но той же самой породы: придворный хлыщ Безобразов, возведенный Николаем в звание «статс-секретаря» (нечто вроде министра без портфеля), и морской офицер Абаза, которого Николай сделал адмиралом. В Корею понемногу вводились русские войска: солдаты под видом «рабочих» офицеры под видом «приказчиков» или смотрителей за работами. Все это делалось конечно в довольно мизерных размерах: большой отряд замаскировать было бы нельзя, — японцы со своей стороны ответили бы посылкой отряда, и столкновение было бы неизбежно. Не удавалось пробраться и далеко вглубь от русской границы; о россыпях и рудниках пока что говорили, а на деле разрабатывали именно лесную концессию вдоль р. Ялу (отделявшей Корею от Манчжурии). В то же время Япония вооружалась не менее лихорадочно, чем Россия. Ясно было, что без настоящей большой войны, одним мелким мошенничеством, Кореи не получишь.

Безобразов и К° на эту воину и толкали, заранее уверенные в ее «победном конце». Но Витте держался довольно долго, находя себе поддержку в военном министре Куропаткине. Тот, участник русско-турецкой войны 1877—1878 гг., хорошо помнивший к тому же русско-германское столкновение (см. выше), понимал одну войну — из-за Константинополя, на дороге к которому видел одного врага — немцев. Каждый батальон, каждая батарея, отправленные на Дальний Восток, ослабляли оборону на Висле, — этого Куропаткину было достаточно, чтобы быть противником всякой дальневосточной авантюры[42]. К несчастью своему и Витте, Куропаткин не отличался решительностью ни на поле битвы, ни в многочисленных «совещаниях», которые Николай созывал по поводу своего любимого «предприятия». У него хватало мужества объяснить царю, что война с Японией обойдется почти в миллиард рублей золотом и в 30 тыс человеческих жизней (на самом деле она обошлась вдвое дороже), и намекнуть, что таких жертв Корея не стоит. Но когда он видел, что Николай стоит на своем, он, как послушный солдат, вытягивал руки по швам и говорил: «А впрочем, как прикажете!» А у Николая насчет миллиардов — казенных, собранных с народа, а не из собственного «романовского» кармана — и человеческих жизней, крестьянских или рабочих, было свое мнение. У него слюнки текли при мысли о тех миллиардах, которые потекут в этот самый «романовский» карман из Кореи, и он даже в умиление впадал, созерцая будущую картину своего обогащения. Он заранее соглашался поделиться доходами и, совершенно уподобляясь старозаветному купцу, который после удачного мошенничества вешал колокол на свою приходскую церковь, письменно обещал «излишки» своих корейских доходов употребить на «постройку православных храмов». А главное, что ослабляло сопротивление Витте и Куропаткина, — это была их собственная политика. Оба они, один ради завоевания дальневосточного рынка, другой из-за своих колонизационных планов, не могли оставить Манчжурию. Между тем, если с Японией спор шел из-за Кореи, — с Англией и Соединенными штатами столкновения происходили именно из-за Манчжурии. Деньги же на войну Япония могла получить только от англичан и американцев: столкновение с последними было важнее столкновения с Японией.

Целый ряд причин задерживал однако же и Николая, помимо нерешительного сопротивления Витте и Куропаткина. Сибирская дорога не была еще вполне закончена: даже в 1904 г., когда война уже началась, самый трудный участок, кругом Байкала, только еще достраивался, и через Байкал войска приходилось перевозить на ледоколах. Большой русский флот, — ясно было, что войну с Японией, морской державой, вести без флота нельзя, — также не был еще готов: четыре самые сильные броненосца поспели только к маю 1905 г., чтобы погибнуть в водах Цусимского пролива. Порт-Артур также далек еще был от того, чтобы стать «неприступной крепостью», — такой оценке он опять-таки не соответствовал еще и в 1904 г. Наконец очень скоро после начала корейского «предприятия» обнаружилось, что мы и в Манчжурии-то еще не стоим твердой ногой. Одних договоров и концессии оказывалось мало, чтобы стать хозяевами в этой китайской провинции. Смирные китайцы, лопотавшие что-то на каком-то непонятном языке, возбуждали презрение у русских «колонизаторов». С ними «не церемонились», — даже Витте в своем всеподданнейшем отчете Николаю II о поездке на Дальний Восток не мог скрыть, как безобразничают русские войска в Манчжурии: грабежи, убийства, насилия над женщинами были здесь самым обычным делом. Надо сказать, что русские здесь не были исключением, — Китай грабили понемножку все: одновременно с захватом русскими Порт-Артура англичане захватили Вей-Хай-Вей, а немцы — Киао-Чао. Когда летом 1900 г. в Китае разразилось восстание против «иноземных дьяволов», оно сейчас же передалось и на Манчжурию. Построенная часть железной дороги была почти начисто разрушена. Манчжурию пришлось завоевывать. Завоевание это сопровождалось жестокостями уже совершейно неописуемыми: тысячи китайцев были утоплены в р. Амуре, масса деревень разграблена, сожжена, — словом, после этого китайцы, до тех пор бывшие врагами японцев, готовы были оказать этим последним какую угодно услугу, лишь бы те выгнали русских. Даже то, что японцы в эту так называемую китайскую войну 1900 г. тоже «усмиряли» китайцев (японские войска бок-о-бок с русскими, а также английскими, французскими, германскими, американскими и т. д. брали Пекин), было забыто и прощено после русского похода по Манчжурии.

Последний толчок к войне дало внутреннее положение России: могучим союзником, решившим спор Витте и Безобразова в пользу последнего, оказался Плеве. Мы видели, что к 1903 г. ему удалось несколько запугать русскую интеллигенцию и несколько развратить русского рабочего. Но он не мог не видеть, до какой степени все это ненадежно. Нужны были какие-то гораздо более сильные средства, чтобы отвести надвигавшийся прилив реврлюции куда-то в другую сторону. Народ, явно было, ненавидит все больше и больше «Романовых» и их приспешников. Нельзя ли направить эту ненависть на кого-нибудь другого?

И вот начинаются поиски «национального врага» — сначала внутреннего, потом внешнего.

Малограмотные и невежественные массы всегда с подозрением относятся ко всякому, не похожему на местных, привычных людей, человеку. Всякий иностранец в малоразвитых людях вызывает такие чувства: недаром на языке древних народов «иностранец» и «враг» звучат одинаково или происходят от одного корня. Для темных мещан всякий иностранец подозрителен; а если он конкурирует с ними, лучше их работает или торгует, он им ненавистен. Нельзя ли этим воспользоваться и кстати пугнуть революционеров «гневом народа»?

Начиная с реакции 80-х годов, правительство косо смотрело на евреев, составлявших тогда наиболее трудолюбивую, наиболее живую и интеллигентную часть городского населения юга и запада «Российской империи». Как наиболее живая и подвижная часть городской массы, это была и наиболее восприимчивая к революционной агитации часть. Среди еврейской молодежи были народовольческие кружки, а марксистская литература группы «Освобождение труда» в Вильне, Минске и Киеве стала известна едва ли не раньше, чем где-нибудь в России, — уже с середины 80-х годов. Нельзя сказать, чтобы революционеров среди евреев было больше, чем среди русских; но для царского правительства выгодно было то, что были евреи-революционеры. В свое время оно, мы помним, сумело использовать тот факт, что стрелявший в Александра II в 1866 г. Каракозов был дворянин; еще лучше можно было использовать революционера-еврея. На несчастье правительства, среди организаторов 1 марта была только одна еврейка, да и та играла совсем второстепенную роль: главные участники были чистой русской крови и даже из известных русских фамилий, как Перовская. Тем не менее присутствие среди народовольцев евреев дало толчок к устройству первых еврейских погромов на юге России в 1881—1882 гг. Организатором их, как мы уже упоминали, явился тогдашний директор департамента полиции, будущий министр Плеве.

Погромы сейчас же обнаружили и свою неприятную для правительства сторону. Возбужденная полицейскими агентами толпа не только громила, но и грабила; а так как пограбить больше можно было у богатого еврея, чем у бедняка, то еврейской буржуазии, к революций вовсе не причастной, доставалось больше, нежели еврейской бедноте. Очевидно нужно было организовать преследование евреев как-то иначе. Погромы при помощи темной толпы сменяются со второй половины царствования Александра III «тихим погромом» — в форме всяческих полицейских преследований, обрушившихся на еврейство. Строго проводилась так называемая «черта оседлости», согласно которой евреи не могли жить в великорусских губерниях, а в украинских и белорусских могли жить лишь в городах (где они местами составляли большинство населения, так что выгнать их было никак нельзя), но не в деревне. Евреям был закрыт доступ в учебные заведения так называемой «процентной нормой»: на 100 учеников могло быть не более 3 евреев. Тщательно следили за тем, чтобы евреи не попадали на государственную службу, что бывало в «либеральное» царствование Александра II. Особенной лютостью по отношению к евреям отличался московский генерал-губернатор, великий князь Сергей, младший брат Александра III. Много еврейских ремесленников, издавна живших в Москве и хорошо обслуживавших московское население, было разорено и выгнано в «черту оседлости». В то же время одним из ближайших людей великокняжеского двора был миллионер-еврей, известный железнодорожник Поляков; желавшие торговать в Москве евреи записывались к нему в приказчики, и этих поляковских «приказчиков» было несколько сотен. Таким образом и волки были сыты и овцы целы: и ненависть царской семьи и царских слуг к евреям была удовлетворена, и еврейская буржуазия была цела, — было у кого в минуту жизни трудную перехватить деньжонок.

Обрушившиеся на еврейскую бедноту стеснения конечно только способствовали развитию ее революционности. Достаточно сказать, что «черта оседлости», мешая еврейскому рабочему передвигаться в поисках работы, отдавала еврейский пролетариат, связанный по рукам и ногам, в руки капиталиста «черты оседлости». Среди еврейского пролетариата раньше, чем где бы то ни было, начали складываться социал-демократические организации, к 1897 г. слившиеся во «Всеобщий еврейский рабочий союз» («Бунд» — по-немецки «союз», — как его обыкновевно называют; русские евреи, как известно, говорят на языке, очень близком к немецкому). К началу XX в. еврейская интеллигенция играет уже среди вождей революционного движения гораздо более видную роль, чем играла она среди народовольцев: по данным различных съездов, евреи составляли от одной четверти до одной трети организаторского слоя всех революционных партий.

Это конечно не могло улучшить отношения к еврейству царского правительства, особенно когда во главе последнего стал такой яростный антисемит[43], как Плеве. В то же время положение правительства становилось настолько жутким, что отделять овец от козлищ, спасать еврейскую буржуазию было уже некогда. Плеве вновь прибег к обоюдоострому оружию погрома и на этот раз в неслыханных дотоле размерах. В апреле 1903 г. в Кишиневе два дня бушевала мещанская толпа, перебившая и перекалечившая несколько сот евреев и разгромившая более тысячи еврейских домов и лавок; громилы приезжали толпами из соседних городов; полиция смотрела на все это с таким поразительным равнодушием, что сомневаться в ее симпатии к погрому не было никакой возможности. Судебный процесс, который все-таки пришлось устроить, — ибо дело было слишком громкое, о нем заговорили все европейские газеты, — обнаружил и прямое соучастие местной администрации, вплоть до губернатора. Все это конечно замяли, и никто кроме двух-трех мелких громил серьезно наказан не был. Но и с погромами пришлось снова приостановиться; средство было еще более рискованным, чем казалось после опыта 80-х годов. К нему прибегли вновь лишь в минуту полного отчаяния, когда революция пылала уже ярким пламенем, — в октябре 1905 г. Помимо всего прочего, оказывалось совершенно невозможным, даже при всем содействии полиции, устраивать погромы в промышленных районах. Пролетариат не только не громил евреев, но наиболее революционно настроенные рабочие даже оказывали всяческую поддержку еврейской «самообороне». А в деревне евреев и вовсе не было: значит ни для борьбы против рабочего, ни для борьбы с крестьянским движением погромы не годились. Если хотели отвлечь внимание на «иноземца», — приходилось искать этого «иноземца» в другой стороне.

Японцы как раз во-время попались под-руку. Они же были «неверные», нехристиане, «язычники». Всякий православный уже по одному этому обязан был их ненавидеть. Беда была в том, что они были слишком далеко, и русская народная масса не имела о них почти никакого понятия. Зато тот же упоминавшийся нами Вонлярлярский сумел сделать японскую ссору весьма близкой и понятной для Плеве: он внушил последнему, что русскими противниками в международной политике являются те же евреи, которые «делают революцию» внутри России. Для Плеве этого было достаточно. «Маленькая победоносная война» на Дальнем Востоке стала ему казаться совершенно необходимой. Что война будет именно «маленькая» и непременно «победоносная» — в этом русские реакционеры не сомневались ни на минуту. Куда же такому малышу, как Япония, справиться с таким колоссом, как Россия? Летом 1903 г. «Новое время» писало, что для Японии война против нас означает «самоубийство» — не более, не менее.

Итак решено было «рассеять революционный угар» при помощи войны. В конце лета того же года Амурское генерал-губернаторство и занятая русскими войсками Манчжурия (в 1902 г. ее обещались было очистить, кроме южной части, но теперь об этом обещании и думать не хотели) были объединены под властью особого, чрезвычайного царского уполномоченного, наместника. Наместником был назначен ставленник безобразовской шайки — адмирал Алексеев. Сам Безобразов сделался в это время признанным вождем «военной партии» и влиятельнейшим лицом при дворе после Плеве. Витте начал уже сдаваться, но так как он, с безобразовской точки зрения, оставался весьма «ненадежен» и если не противодействовал прямо, то докучал нытьем и хныканьем, его все-таки заставили уйти в отставку (в августе 1903 г.). На поступившие перед этим от Японии предложения поручено было ответить Безобразову.

Японское правительство уже давно прекрасно понимало, что дело идет к войне, и принимало со своей стороны всякие меры предосторожности (одною из них был союз с Англией, заключенный в 1902 г.). Летом следующего года оно начало переговоры не столько потому, что ожидало от них какого-нибудь толку, сколько для того, чтобы иметь документальные доказательства планов России на Корею. В японских предложениях вопрос был поставлен поэтому с совершенной четкостью и ясностью: Япония признала права России на Манчжурию, но требовала в обмен признания Россией прав Японии на Корею. Составленный Безобразовым и собственноручно исправленный Николаем ответ можно выразить так: «В Манчжурии хозяева мы без всякого спору, а в Корее — посмотрим». В столь обнаженном виде русское министерство иностранных дел не решилось передать ответ Японии. Но и то, что было сообщено японскому правительству, было достаточно ясно: Россия отказывала Японии в праве держать в Корее войска, тогда как русские продолжали занимать Манчжурию; требовала «нейтрализации» всей Северной Кореи, тогда как на р. Ялу уже сидели русские офицеры и солдаты, — словом очевидно было, что Кореи японцам отдавать не собираются. Но японская буржуазия уже давно прочною ногою стояла в этой стране: к началу 1904 г. там было уже до 25 тыс. японских поселенцев, 90% кораблей, посещавших корейские гавани, носили японский флаг, все маяки вокруг полуострова были в японских руках, строившиеся железные дороги были в руках японской компании, во всей стране действовали японские почтовые конторы и телеграфные станции и т. д. и т.д. Потеря Кореи означала бы величайший скандал для японского правительства и могла, как свидетельствуют современные делу иностранные дипломаты, повести даже к революции в Японии. Это вполне подтверждал и русский посланник в Японии, Розен, официально заявлявший еще в январе 1903 г., что он убежден «в неизбежности вооруженного столкновения с Японией в случае серьезной попытки нашей завладеть Кореею или каким-либо пунктом на ее территории», А в довершение всего к 1904 г. Японии была совершенно обеспечена финансовая поддержка Соединенных штатов. Их президент Рузвельт не допускал и мысли о том, чтобы русские остались полными хозяевами в Манчжурии,— он заключил с Китаем (формально Манчжурия продолжала оставаться китайской) договор, согласно которому в Манчжурию был открыт доступ для американских граждан и американских товаров. А Плеве твердо стоял на том, чтобы ни американцев, ни англичан ни под каким видом в Манчжурию не пускать.

Столкновения с Японией, мы видели, при дворе Николая II вовсе не боялись, на него шли с легким сердцем, но, странным образом, к нему и не готовились. Были убеждены, что Япония «не посмеет» напасть и будет терпеливо ждать русского нападения. А к этому последнему, по обычаю, были «не готовы», по каковой причине Николай еще в январе 1904 г. разводил бобы на ту тему, что он «войны не желает» и т. п.[44] Но японцам надоело ждать, пока Николай «пожелает». Как только для них стало ясно, что дальнейшие переговоры ни к чему не поведут, что дальнейшая отсрочка только помогает русским закончить их подготовку, они решили действовать. 5 февраля нового стиля 1904 г. Япония прервала дипломатические сношения с Россией, а в ночь с 8 на 9-е японские миноносцы атаковали русскую эскадру на порт-артурском рейде.

Царское правительство могло на это ответить только воплями об «изменническом нападении коварного врага», — воплями лицемерными, ибо поступок японцев, допускавшийся международным правом, которое вовсе не требует непременного торжественного объявления войны перед начатием военных действий, было много прямее и искреннее проектов Безобразова занять русскими войсками ту самую Северную Корею, нейтрализации которой требовала Россия от Японии. Только Безобразозу его хитрость не удалась, он не успел этого сделать, а японцы успели. Обмен телеграммами Николая с наместником Дальнего Востока Алексеевым не оставляет никаких сомнений, что Россия готова была начать войну и не дожидаясь вызова Японии, только русские армия и флот не были готовы. Русское военное и морское начальство повидимому совершенно разделяло уверенность Зимнего дворца, что японцы «не посмеют». Японию считали гораздо слабее, чем она была на самом деле, но все-таки Куропаткин вычислял армию, необходимую для войны с Японией в 300 тыс. человек; на деле в Манчжурии было сосредоточено к началу 1904 г. с небольшим 100 тыс. Русский флот на Дальнем Востоке был немного сильнее японского, но он был разбросан в разных местах; главные силы стояли в Порт-Артуре, меньшая часть — во Владивостоке, отдельные суда — в корейских гаванях. Стояло все это в полной беспечности, как будто до войны оставалось нивесть сколько времени; между тем Япония уже с 5 января нового стиля была на военном положении. Не было даже установлено отличительных сигналов для распознавания своих судов ночью, благодаря чему японские миноносцы могли пробраться в Порт-Артур за «своих», и только когда «свои» начали пускать мины в русские суда, командиры последних убедились в своей ошибке. К этому времени были выведены из строя уже три русских корабля, в том числе два из самых сильных броненосцев. Русский флот сразу стал слабее японского и был заперт в гавани, которую японцы немедленно начали бкокировать, воспользовавшись кстати и другой русской оплошностью: русское начальство не догадалось занять находящихся в нескольких часах пути от Порт-Артура островов Эллиот, где японцы и устроили свою базу. Там, прикрытый заграждениями из толстых бревен, японский флот мог стоять в совершенной безопасности, не опасаясь нападения русских миноносцев; от того, что случилось с русской эскадрой, японцы были совершенно застрахованы.

Заперев русский флот (два крейсера, «забытые» в Корее, были японцами уничтожены), Япония разрешила первую задачу войны: могла беспрепятственно высаживать свои войска на материк. Она начала с того, что стала прочной ногой в Корее: там высадилась первая из японских армий, предназначенных для действий в Манчжурии; в течение февраля, марта и апреля эта армия медленно подвигалась к северу, занимая «спорную» страну. Ничтожные русские отряды на лесной концессии разумеется не могли этому помешать. Набеги русских крейсеров из Владивостока стесняли эту операцию — перевозку японских войск на материк — очень мало. Порт-артурский флот под командой нового энергичного начальника, присланного из Петербурга, адмирала Макарова попробовал было прорвать японскую блокаду. Но при одной из первых попыток выйти из гавани произошла катастрофа: адмиральский корабль наскочил на поставленную японцами мину и пошел ко дну вместе с самим главнокомандующим. После этого (13 Апреля—31 марта 1903 г.) русский флот надолго — до середины июня — снова неподвижно засел в Порт-Артуре.

Три недели спустя (1 мая нов. ст.) японская армия достигла берегов р. Ялу. Куропаткин, тем временем принявший команду над сухопутными войсками в Манчжурии, не решился ни пойти навстречу противнику, ни отступать, заманивая японцев в глубь Манчжурии, что он считал наиболее целесообразным. Он выбрал полумеру, отправив стеречь линию р. Ялу небольшой отряд, вдвое слабее японской армии. Последняя без труда опрокинула этот отряд (сражение при Тюренчене) и вступила в Манчжурию. Почти одновременно, обеспеченные теперь от нападений со стороны моря, японцы начали высадку второй армии уже непосредственно в Южной Манчжурии. Эта армия заняла железную дорогу, связывающую Порт-Артур с Россией, и, быстро подвигаясь на юг, овладела перешейком, соединяющим полуостров, на котором находятся Порт-Артур и Дальний, с Манчжурией. Перешеек считался неприступным при условии поддержки его обороны с моря, но на море был теперь японский флот, и на перешейке держаться было нельзя. Вслед затем был занят Дальний, послуживший японцам, со своей гаванью, магазинами и т. д., великолепной базой для осады Порт-Артура, который был теперь заперт и с моря и с суши. Куропаткин, заранее готовый к тому, что Порт-Артур будет отрезан, — это было предусмотрено его планом кампании, — под давлением из Петербурга решился и тут на полумеру: на выручку Порт-Артура был послан отряд, слабее той японской армии, которая осаждала крепость; а японцы тем временем успели уже высадить третью армию. Предприятие потерпело конечно такую же неудачу, как и на р. Ялу (сражение при Вафангоу 14—15 июня нов. ст.). Русская армия совершенно упала духом, видя, что ее всюду бьют, а японская прониклась глубокой верой в свои силы и была теперь убеждена, что с русскими она справится.

Это убеждение разделял повидимому отчасти и русский главнокомандующий. Куропаткин не решался более переходить в наступление, пока его армия не достигнет огромного, безусловного численного перевеса над японцами. Ибо качественно эти последние заведомо теперь были много выше русских. Япония на эту войну, которую она считала вопросом жизни и смерти для себя, двинула свои лучшие, отборные силы. Русское же правительство берегло эти лучшие силы, кадровые войска, для борьбы с внутренним врагом, для подавления революции, а в Манчжурию посылало запасных старших сроков. Люди лет под сорок, а иногда и за сорок, давно отвыкшие от походной жизни, они иногда не умели даже обращаться с новым, трехлинейным, магазинным ружьем, потому что служили они, когда у русской пехоты была еще берданка. Артиллеристы почти сплошь не умели обращаться с новыми скорострельными пушками, которые русская артиллерия получила перед самым походом; благодаря этому японская артиллерия, пушки которой были хуже русских, сплошь и рядом подавляла своим огнем русские батареи.

Куропаткин занял позицию у Ляояна, главного дорожного узла Южной Манчжурии, через который проходила и железная дорога, связывавшая Порт-Артур с Россией. Вокруг Ляояна был устроен обширный укрепленный лагерь, в котором русская армия и ожидала противника. Последний высадил беспрепятственно еще и четвертую армию, — так что всего против Куропаткина непосредственно действовало их три, медленно и почти не встречая сопротивления двигавшихся на север. Это заняло весь июнь, июль и большую часть августа; в половине августа японские армии объединились и начали наступать на Ляоян. Куропаткин не сделал никакой попытки разбить их поодиночке и помешать их соединению, хотя в августе благодаря постоянно подходившим из России подкреплениям он был уже сильнее японцев, имея на бумаге до 200 тыс. солдат, а на деле не менее 150 тыс., тогда как во всех трех японских армиях было с небольшим 130 тыс. человек.

24 августа (нов. ст.) японцы начали атаку ляоянского укрепленного лагеря. Первые два дня атака шла неудачно, японские войска несли огромные потери. На третий день одна из японских армий (та самая, что в свое время перешла р. Ялу) зашла Куропаткину в тыл. После того как попытка отбросить ее не удалась и японцы день за днем подвигались все дальше, Куропаткин, опасаясь быть отрезанным от России и запертым, подобно Порт-Артуру, решил оставить Ляоян и отступить на север, к Мукдену (столице Манчжурии). Ляоянский лагерь с его огромными запасами достался японцам. Русская армия не была разбита, она отступила в полном порядке, ее потери в общем были даже меньше японских, но убеждение, что с японцами «не справятся», после Ляояна стало широко распространяться в России. Не сыграв роли поворотного пункта в войне, ляоянское сражение послужило поворотным пунктом в настроении русского общества. Вместо «патриотического одушевления» всеми овладевала досада: к чему мы ввязались в эту несчастную войну? С последствиями этого «ляоянского» настроения нам еще придется встретиться в следующей главе.

Чтобы побороть это настроение, Куропаткину было приказано во что бы то ни стало перейти в наступление при первой возможности. К нему теперь начали слать уже и кадровые войска. К началу октября (нов. ст.) у него было более 200 тыс. человек уже не на бумаге, а в действительности, тогда как японцы имели не более 160 тыс. 10 октября русские начали наступление, которое продолжалось более недели и стоило им 45 тыс. человек, выбывших из строя (сражение на р. Шахэ). Японцы на этот раз потеряли гораздо меньше. Русские официальные сводки очень подчеркивали последний момент боя, когда армии Куропаткина удалось уничтожить одну японскую бригаду и взять одиннадцать орудий (единственные трофеи этой войны). На деле сражение на р. Шахэ было форменной неудачей. Японская армия осталась на своих позициях и даже несколько потеснила русских. В общем положение нисколько не изменилось, и Куропаткину ничего не оставалось, как расположиться на зимовку под Мукденом.

Здесь развязка пришла лишь через шесть месяцев, но за это время японцам удалось нанести русским решительный удар в другом месте, достигнув одной из целей этой войны. Уже летом, к июню—июлю, положение Порт-Артура казалось настолько безнадежным, что запертая там русская эскадра, чтобы не попасть в руки японцев, решилась прорваться во Владивосток. 15 августа (нов. ст.) она вышла из гавани и сейчас же наткнулась на главные силы японского флота. Но японцы за это время успели потерять два больших броненосца на русских минах, так что силы были теперь равны. Бой был в сущности нерешительным. Японцы теряли даже более русских, но в разгаре боя был убит новый русский главнокомандующий, а адмиральский корабль вышел из строя. Русские капитаны растерялись, и русские корабли побежали в разные стороны. Большая часть вернулась обратно в Артур, меньшинство укрылось в различных нейтральных гаванях и должно было там разоружиться. Одновременно была разбита японцами русская крейсерская эскадра из Владивостока. До мая следующего года Тихий океан не видал больше русского флага.

Судьба остатков русского Тихоокеанского флота была связана теперь с судьбою Порт-Артура. Но никакая крепость, как бы она ни была сильна и как бы храбро ни защищался ее гарнизон, не может держаться до бесконечности: если ее не выручат извне, она должна будет сдаться. На выручку Порт-Артура, особенно после неудачи Куропаткина на Шахэ, надежды никакой не было. Новый Тихоокеанский флот, сформированный в Кронштадте отчасти из кораблей, не поспевших к началу войны, отчасти из старых, которых за их устарелостью сначала не хотели пускать в дело, осенью только отправился в путь мимо мыса Доброй Надежды и мог быть у берегов Кореи не раньше весны. Чтобы Артур продержался так долго, невозможно было ожидать. Японцы вели осаду со всей энергией, на которую они были способны. Неудачи вначале — в августе, когда у них не было еще крупной осадной артиллерии, их нисколько не обескуражили. Они подвезли орудия огромного калибра, какие до тех пор не применялись в «сухопутной войне. Их огня порт-артурские форты не могли выдержать; гарнизон их нес огромные потери и еле держался. 30 ноября (нов. ст.), под прикрытием огня своей артиллерии, японцы заняли высоту, командующую над гаванью Артура: теперь они могли громить русские корабли из своих тяжелых орудий. Флот все равно был осужден на гибель, боевых припасов почти уже не было, продовольствие подходило к концу. В конце декабря командовавший в Порт-Артуре генерал Стессель вступил в переговоры с японцами и 2 января (нов. ст.) 1905 г. сдался им со всеми своими войсками и остатком флота (один из крупнейших броненосцев русские успели при этом потопить). Японцам досталось 32 тыс. пленных, более 500 орудий, 4 броненосца, 2 крейсера и более 20 второстепенных судов.

Падение Артура свело войну с мертвой точки, на которую она стала после первых головокружительных успехов Японии на суше и на море. Война была уже наполовину выиграна японцами; если бы русским и посчастливилось теперь разбить японскую армию, им пришлось бы еще брать Артур, что без помощи флота было неразрешимой задачей. Вместе с тем положение японской сухопутной армии теперь очень усилилось, — к ней присоединились войска, которые осаждали крепость. Немедленно после падения Артура японцы и начинают готовиться к новому наступлению на русскую армию. Но эти стратегические (военные) последствия японской победы были ничто сравнительно с отзвуками события внутри России: «ляоянское» настроение сменяется настоящим негодованием против правительства, навязавшего России эту войну. Взятие Артура означало для России начало всенародной революции.

Глава V. 9 января и «Потемкин»

Народные массы отнеслись сначала к войне в далекой Манчжурии равнодушно. Только когда одна мобилизация за другой стали выхватывать из крестьянских семей работников, так что в иной деревне скоро не досчитывалось трети, а то и половины взрослых мужчин, — только тогда массы начали глухо роптать. Но правительство Плеве действовало хитро: при мобилизациях намеренно обходили промышленные центры и вообще крупные города. Там, где население было наиболее сознательно, где лучше всего была поставлена революционная пропаганда, война чувствовалась всего слабее, и меньше всего было поводов для ропота.

Несколько иначе отнеслось к войне «общество», т. е. буржуазия и интеллигенция. Здесь и последние месяцы перед войной широко было распространено относительно правительства то же заблуждение, какое у самого правительства было относительно японцев. Как правительство Николая II было уже убеждено, что японцы «не посмеют» начать войну, так «общество» было убеждено, что ее не посмеет начать правительство Николая. Причиной этого заблуждения были ходившие в публике преувеличенные слухи о денежных затруднениях правительства: люди совершенно «осведомленные» уверяли, что в казне не найдется денег больше чем на три месяца войны, четвертый месяц будет началом государственного банкротства. «Общество» не догадывалось, что за спиною Николая и его правительства стоит парижская биржа и что она уже конечно не допустит, чтобы лопнуло такое выгодное предприятие, каким был для нее российский царизм. Так и случилось: за время войны Николаю удалось «перехватить» за границей 1 210 млн. руб. и покрыть этим способом 9/10 всех расходов (всего война стоила 1 330 млн. руб. золотом). Правительство не только не обанкротилось от войны, как ожидало «общество», но даже не прекратило размена бумажек на золото. Только платить по долгам теперь приходилось больше: прежде русские займы заключались номинально из 4%, а в действительности из 4½%; теперь на словах брали 5%, а в действительности приходилось платить больше 6. Парижские друзья попользовались-таки от беды своего петербургского друга.

Когда вопреки ожиданиям «общества» Николай «посмел», русское правительство подняло перчатку, брошенную ему японцами, «общество» в первую минуту струсило. Несколько земств выступило с «патриотическими» адресами к царю. Струве в издававшейся левыми земцами за границей газете «Освобождение» советовал кричать: «Да здравствует армия!» Побед японцев на суше никто не ждал: общее мнение было такое, что на море конечно «они» «нас» потреплют, ну, а на сухом пути где же «им» с «нами» справиться. Поэтому, когда японцы стали бить армию Куропаткина, «общество» испытало новое разочарование, но уже в обратную сторону. Стали надеяться, что поражения заставят правительство Плеве пойти на уступки, и стали готовиться эти уступки принять, а в случае нужды и подтолкнуть к ним колеблющееся правительство. «Союз освобождения», основанный левыми земцами еще в 1903 г., но скоро оказавшийся в руках не столько земцев, сколько так называемого «третьего элемента» — земских врачей, статистиков, учителей и т. д., которые были гораздо радикальнее самого либерального из помещиков, — быстро рос и стал даже издавать прокламации по поводу войны. Плеве со скрежетом зубов говорил по этому поводу, что «при земских управах образуются когорты санкюлотов[45] которые приобретают доминирующее (господствующее) влияние на ход земских дел, отстраняя от них те элементы, которые призваны к самоуправлению законодателем».

Два события окончательно переломили настроение «общества» в сторону «пораженчества» и революции: то были, во-первых, убийство Плеве в июле 1904 г. и, во-вторых, ляоянское сражение месяцем позже, в августе.

Плеве был убит боевой организацией социалистов-революционеров (непосредственным исполнителем, бросившим бомбу, был Сазонов, сам при этом сильно раненный) при ближайшем участии известного нам Азефа (см. выше, стр. 281). Последний вошел сначала в боевую организацию как шпион департамента полиции. В глазах заправил этого учреждения он был надежнейшим человеком. Но атмосфера тех дней была такова, что общество революционеров подействовало даже на этого закоренелого сыщика. Он стал изменять своему департаменту и участвовать в делах эсеровских боевиков уже не только для виду. Кишиневский погром окончательно сделал его «неблагонадежным»: Азеф был еврей. Разговаривая о погроме с другим известным нам сыщиком Зубатовым, Азеф «трясся от ярости и с ненавистью говорил о Плеве, которого считал главным виновником» погрома. Великий организатор погромом и сыска попался в свои собственные сети и пал в сущности от руки своего агента. Но публика не знала тогда этой закулисной стороны, ее не знали даже люди, по своей «службе» близко стоявшие к Азефу, который и после этого долго продолжал двурушничать, пока его не разоблачили уже революционеры (в 1908 г.). Для публики убийство на улице, среди белого дня, всесильного министра внутренних дел, фактического самодержца, было явным доказательством могущества революции. Настроение в буржуазных и интеллигентских кругах снова начало подниматься.

Правительство, наоборот, было выбито из колеи. Плеве приучил Николая к мысли, что он, Плеве, знает секрет борьбы с революцией, что, пока он у власти, нечего ее бояться. И вот теперь этот волшебник не сумел сам себя спасти. Николай растерялся, и преемника Плеве нашли только через месяц. Выбор этого преемника тоже свидетельствовал о растерянности. Назначен был опять сыщик, бывший шеф жандармов Святополк-Мирский, но сыщик-«либерал», давно советовавший действовать не столько грубой силой, сколько «лаской», стараясь обойти как-нибудь народную массу и не дразнить ее. Назначенный министром, он прежде всего поспешил обласкать запуганное и обозленное его предшественником земство. В своей первой же речи он заговорил об «искренне благожелательном и искренне доверчивом отношении к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще».

По старой памяти Святополк-Мирский думал, что нескольких ласковых слов будет достаточно, чтобы земские либералы побежали к нему навстречу. Плеве их гнал, не допускал самых невинных собраний, ссылал земских гласных за одно упоминание о конституции, отстранил от службы одного из самых влиятельных земцев, председателя Московской губернской управы Шипова — даже не конституционалиста, а славянофила, мечтавшего о слиянии царя с народом (под которым Шипов разумел прежде всего конечно помещиков). А теперь говорят о доверии. Чего же еще нужно? Но времена переменились, и «доверия» сразу же оказалось мало.

Между смертью Плеве и назначением Святополк-Мирского прошло ляоянское сражение. Оно окончательно решило и выбор, сделанный Николаем, в сторону «мягкости». Но от него же окончательно осмелели и либералы. Для «общества» стало ясно, что с японцами «не справятся». Правительство, казалось, было в тупике. Ему ничего как будто не оставалось, кроме заключения позорного мира. Но позорный мир, — тут вспоминали конечно Крымскую войну и парижский мир 1856 г., — означал разумеется уступки внутри страны, уступки «общественному мнению».

Когда к Святополк-Мирскому обратились за разрешением созвать земский съезд (запрещенный в свое время Плеве), он наивно согласился, воображая, что земцы будут очень рады собраться потолковать о своих делах. Какого было его смущение, когда он узнал, что земцы собираются просить конституции, одно упоминание о которой преследовалось Плеве как государственное преступление. Первым движением этого мягкого и нерешительного человека было хотя бы отсрочить съезд до января. Но осмелевшие земцы напирали. Они указывали, что приглашения уже разосланы и откладывать поздно. Святополк-Мирский должен был согласиться на съезд в начале ноября.

В кругах либералов и «освобожденцев» было такое ликование, как будто революция уже произошла. Земский съезд стал казаться чем-то вроде учредительного собрания. На самом деле съезд, собранный с разрешения министерства внутренних дел и тщательно охранявшийся полицией от вторжения студентов и рабочих, представлял довольно смешную картину. Уже эти полицейские заботы ясно показывали, что земцы далеко отстали от масс и вовсе не выражают желаний и стремлений большинства населения. Основных вопросов, которые волновали это последнее, — земельного и рабочего — съезд вовсе не коснулся. Он занялся исключительно вопросом о конституции, причем и по этому вопросу раскололся: крупное меньшинство (38 человек из 98) высказалось только за совещательный голос народного представительства в государственных делах, т. е. это меньшинство было убеждено, что самодержавие еще необходимо для ограждения интересов помещиков и буржуазии, что ограничивать царскую власть для этих классов вредно. Это была старая земская точка зрения, выразившаяся еще в адресах, подававшихся Николаю по случаю его вступления на престол (в 1895 г.).

Влияние начинавшейся революции и выразилось в том, что большинству членов земского съезда этого было уже мало: большинство высказалось за решающий голос народных представителей в законодательстве.

Но чтобы ограничить царскую власть, нужно было обладать какой-то настоящей, реальной силой. Этого у пугливо сторонившихся от «толпы» земцев разумеется не было. Вся их надежда в сущности могла основываться лишь на остатках «ляоянского» настроения в высших сферах. Этих остатков хватило на то, чтобы Николай согласился «потолковать» со своими приближенными о постановлениях съезда (сообщенных правительству неофициально, как неофициальным, частным делом считался и самый съезд). Столковались на том, чтобы издать высочайший манифест, где в конце должно было говориться и о народном представительстве, разумеется по формуле меньшинства, т. е. о представительстве совещательном. Но в последнюю минуту Победоносцев и Витте, спешивший исправить свою испорченную перед войной репутацию, отговорили и от этого. Манифест, вышедший 12 декабря (старого стиля) 1904 г., говорил только об административных реформах и о некотором, весьма неопределенно выраженном расширении прав населения и свободы печати; о народном представительстве не было ни звука. А одновременно с манифестом изданное «правительственное сообщение» формально запрещало поднимать в общественных собраниях вопрос о конституции.

Манифест 12 декабря поставил земцев в крайне глупое положение. Стало совершенно очевидно, что заговорить самодержавие словами не удастся. Между тем кроме слов в распоряжении земцев ничего не было. Слова лились водопадами: «Союз освобождения» в связи с земским съездом развил по всей стране обширную «банкетную кампанию». Придирались к разным случаям, например к сорокалетию судебной реформы Александра II (см. ч. 2), чтобы устраивать торжественные обеды, на которые собирались тысячи интеллигентов и кое-кто из либерально настроенных представителей буржуазии. Рабочих старались не пускать; однако они при поддержке студенчества обыкновенно прорывались и несколько портили настроение обедающих своими совсем уже не «либеральными» речами. Но и интеллигенция говорила разумеется резче, чем земцы на своих деловых совещаниях. За обеденным столом люди ведь всегда менее воздержаны на язык, чем за столом, покрытым зеленым сукном. Но там ли, тут ли кроме слов в распоряжении и «либералов» и «радикалов» ничего не было. А Николай, как кот Васька, слушал да ел.

Немногим лучше шло дело и у революционных партий. Они переживали в это время мучительный период первоначальной организации, — в своем роде не менее мучительный, чем период первоначального накопления, — и были почти парализованы тою массою усилий, которая на эту работу требовалась. Социал-демократическая партия только что в сущности организовалась, — о настоящей партии можно было говорить только со времени второго съезда в августе 1903 г. На съезде впервые был поставлен Лениным вопрос об образовании действительно революционной, боевой рабочей партии, связанной железной дисциплиной и бьющей всеми силами в одну ближайшую цель — низвержение царизма. Почин Ленина встретил поддержку старой группы «Освобождение труда» в лице Плеханова, пророчески предсказавшего в своей речи некоторые основные черты будущей Октябрьской революции. Но значительная часть марксистской интеллигенции — не только из «экономистов» но и из «искровцев» — уже тогда понимала «буржуазную революцию», — а буржуазного характера ближайшего этапа революции не отрицал и Ленин, — так, как впоследствии стал понимать ее Плеханов, как революцию по крайней мере в союзе с буржуазией, если не под ее руководством. Ленину удалось собрать незначительное большинство. Но в меньшинстве оказались почти все старые «вожди», с Мартовым во главе; их авторитет был еще громаден, без них не умели обойтись, и скоро, несмотря на поражение на съезде, они оказались полными хозяевами в Центральном комитете и в «Совете» партии (совещание Центрального комитета и редакции центрального органа — «Искры»). Хуже всего было, что и Плеханов перешел на их сторону. Ленин должен был выйти из редакции «Искры», одним из создателей которой он был; но ленинцы, или большевики, как они стали называться (по большинству, полученному ими на съезде), конечно не сдали своих позиций, и все русские организации сделались театром ожесточенной борьбы большевиков с меньшевиками (мартовцами). Влияние этой борьбы на рабочее движение можно оценить по одному конкретному примеру. В конце ноября 1904 г. большевики решили организовать большую манифестацию в Петербурге. Была поведена агитация в рабочих массах, напечатано несколько тысяч воззваний. В последнюю минуту меньшевики взяли в петербургской организации верх, манифестация была отменена, и заготовленные листки сожжены. Часть партийных товарищей, главным образом из интеллигенции, все же вышла на улицу в назначенный день, но рабочие, до которых естественно не дошли сожженные воззвания, отсутствовали. Полиция могла на досуге избить собравшихся студентов и курсисток, одержав таким путем легкую победу над революцией[46].

Но немногим удачнее была и московская манифестация несколько дней спустя, — на нее пришло всего триста рабочих. И это показывает, что эпизод с сожженными листовками, как он ни характерен сам по себе, не может остаться главной причиной неудачи. Главное было то, что «склока» большевиков с меньшевиками лишала тех и других доверия в глазах рабочей массы. Сущность и важность спора даже в партийных рядах тогда отчетливо понимали немногие: со всею очевидностью она выяснилась только после декабря 1905 г. Беспартийные же рабочие просто недоумевали, о чем спорят между собою товарищи интеллигенты, и, в отчаянии от отсутствия единого партийного руководства, готовы были пойти за кем попало.

А человек, готовый вести — или провести — рабочих, уже был налицо. Это был петербургский наследник Зубатова — Гапон.

Мы уже говорили, что московскую неудачу Зубатова его начальство склонно было рассматривать как признак личной его, Зубатова, неумелости или недобросовестности, а отнюдь не как доказательство несостоятельности самой идеи зубатовщины. Идея, наоборот, продолжала быть популярной, искали только наиболее подходящего исполнителя. В 1903 г. петербургской охранке показалось, что такого исполнителя она нашла в лице молодого, только что кончившего тогда духовную академию священника Георгия Гапона. Человек живой, с демагогическими наклонностями, которые его впоследствии и погубили, Гапон оказался прикосновенным к какому-то политическому делу и таким путем попал в лапы Зубатова и его помощников. Его «выручили» и дали ему понять, что на службе полиции он гораздо легче найдет удовлетворение своим инстинктам и склонностям, чем на службе революции. Гапон впоследствии уверял, будто он с самого начала надувал полицию, но это было уже долго спустя после того, как история возвела его в звание революционера, независимо от того, хотел он этого или не хотел. Поэтому доверять особенно его словам не приходится. Во всяком случае, доверием полиции он пользовался очень долго.

Нужно сказать, что доверия этого он вполне заслуживал. В деле «обрабатывания» пролетариата на пользу царизму Гапон несомненно представлял следующую, высшую, ступень по сравнению с Зубатовым. «Метод» последнего представлял то главное неудобство, что участие во всем полиции слишком грубо и явно выступало наружу. Это еще могло годиться с более отсталыми московскими рабочими, но это не обещало никакого успеха перед более развитым петербургским пролетариатом. Гапон это превосходно понял. «Конечно, — писал он в записке, поданной им директору департамента полиции Лопухину осенью 1903 г., — при той постановке дела, какая имела место в Одессе (о Минске нечего и говорить), где руководителем русских рабочих являлся еврей, и в Москве, где руководителем являлась — и притом не особенно умело — полиция и где потому дело приняло административно-полицейский, и притом показной, шумный характер, конечно только поверхностный или слишком увлекающийся человек мог не глядеть с недоуменными вопросами на своеобразное рабочее движение, поднятое и ведомое правительственной (политической) властью... Нельзя забывать, что в обществе еще до сих пор существует облако предубеждений против полиции; еще до сих пор оно находится под гипнозом исторических и социальных условий и событий и потому нередко относится враждебно, с опасением, ко всякому доброму начинанию правительственной полицейской власти,—ко всему, что от нее исходит. Поэтому и при проведении в жизнь своих идей полиция для пользы самого дела, приняв на себя роль даже ревнивого наблюдателя и строгого контролера, должна как бы отойти в сторону и, уступив место общественной самодеятельности, при этом справляться с практическим осуществлением той или иной идеи, конечно поощряя так или иначе разумную и благожелательную самодеятельность общества».

Таким образом зубатовщина в Петербурге должна была быть замаскирована в «самодеятельность» рабочих, а во главе дела должен был стать человек, не носящий полицейского мундира, вообще формально ничем не связанный с полицией, мало того — при случае могущий формально от нее отречься. Я полицейский? Да вы с ума сошли! А в то же время цели, которые преследовал Гапон, были на 100% теми же целями Зубатова — об этом неопровержимо свидетельствует та же, сейчас цитированная записка Гапона, где последний писал: «Сущность основной идеи заключается в стремлении свить среди фабрично-заводского люда гнезда, где бы Русью, настоящим русским духом пахло, откуда бы вылетали здоровые и самоотверженные птенцы на разумную защиту своего царя, своей родины и на действительную помощь своим братьям-рабочим».

Если прибавить к этому, что гапоновские организации получали щедрую субсидию из охранки, чего не счел возможным скрыть даже сам Гапон в своих записках, уверяя лишь, что он брал эту субсидию для отвода глаз; что Гапона охранщики постоянно видали в своих учреждениях как своего человека, — то относительно того, кто был Гапон в начале своей карьеры, ни у одного разумного человека не может остаться тени сомнения.

Это был Зубатов, только более усовершенствованного типа, — более живой, подвижной, несравненно более способный к роли вождя масс, чем его предшественник и учитель. Эта живость и демагогические наклонности должны были в известный момент сделать Гапона предателем полицейского дела, как в известный момент, мы помним, стал таким предателем и Азеф; но это не мешает тому, что по своей «основной работе» и тот и другой были охранщиками.

Несмотря на противодействие заведывавшего тогда фабриками и заводами министерства финансов, Плеве не только разрешил открыть в Петербурге подобное московскому «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве» с уставом еще более «либеральным», но пошел и на открытие общества с еще более широкими задачами, под названием «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». Это «Собрание», получившее между прочим право «учреждать разного рода просветительные предприятия, как то: библиотеки и читальни, народные чтения, беседы и лекции по общеобразовательным предметам, образовывать различные благотворительные и коммерческие предприятия» и т. д., было форменным «желтым» рабочим союзом. Чтобы правительство пошло на такой рискованный опыт, нужно было, чтобы оно очень верило в способность «своих» людей бороться с легко могшей, казалось бы, проникнуть в такую организацию революционной пропагандой. Несомненно, что тут был даже не один Гапон, а целая шайка провокаторов, которые потом тоже конечно непрочь были изобразить себя ловкими революционерами, умевшими дурачить власть. На самом деле эту последнюю одурачил стихийный рост пролетарской революции в России.

Устав «Собрания русских рабочих» был утвержден в феврале 1904 г., а колоссальный размах его приходится на осень этого года, когда один за другим стали открываться его «отделы» в различных районах Петербурга. Чем привлекало оно в свою среду рабочих?

Тут надо прежде всего иметь в виду, что положение питерского заводского пролетариата к этому времени сделалось поистине отчаянным. Заработок металлистов даже номинально упал с 1903 по 1904 г. весьма заметно — с 253 р. на 237 р. в год. Между тем цены на все предметы из-за войны сильно поднялись: «Пуд ржаного хлеба в октябре 1903 г. в Москве стоил 75 коп., а в октябре 1904 г. — 78 коп.; фунт мяса (третий сорт) в октябре 1903 г. стоил 5 коп., а в октябре 1904 г. — 8 коп., 50 сельдей в октябре 1903 г. стоили 1 р. 63 к., а в октябре 1904 г. — 2 р. 35 к. и т. д.»[47]Реальная заработная плата понизилась таким образом за год не меньше чем на 20—25%. Но и за такую пониженную плату достать работу во время кризиса было не легко. Гапон в своих записках рисует такие сцены — в этом на его записки можно положиться, ибо лгать ему тут не было никакого резона, в то же время, живя среди рабочих, их жизнь и быт он должен был знать хорошо: «Я часто наблюдал эти толпы бедно одетых и истощенных мужчин и женщин, идущих с заводов. Ужасное зрелище. Серые лица кажутся мертвыми, и только глаза, в которых горит огонь отчаянного возмущения, оживляют их... Нечего удивляться, что такой рабочий, возвращаясь домой и видя ужасную нужду своей домашней обстановки, идет в трактир и старается заглушить вином сознание безвыходности своего положения. После пятнадцати или двадцати лет такой жизни, а иногда и раньше, мужчины и женщины теряют свою работоспособность и лишаются места. Можно видеть толпы таких безработных ранним утром у заводских ворот. Там они стоят и ждут, пока не выйдет мастер и не наймет некоторых из них, если есть свободные места. Плохо одетые и голодные, стоящие на ужасном морозе, они представляют собой зрелище, от которого можно только содрогаться, — эта картина свидетельствует о несовершенствах нашей социальной системы. Но и здесь подкуп играет отвратительную роль: нанимают только тех рабочих, которые в состоянии дать взятку полицейским или сторожам, являющимся сообщниками мастеров... Часто ко мне обращались рабочие со словами: «Я работал двадцать лет на одном месте, и теперь мне отказали. У меня нет дома в деревне, и я знаю, я чувствую, что и я и моя семья погибли...» Полное отсутствие прав — как личных, так и общественных — еще сильней увеличивает ожесточение рабочих. Каждый представитель владельца, от директора до последнего мастера, может уволить рабочего. Каждый, стоящий на более высокой ступени, имеет право неограниченного угнетения своих подчиненных. Этим беззаконием и можно объяснить сильное развитие хулиганства в русских городах».

Иди речь только о заработной плате, движение еще можно было бы удержать на чисто экономической колее — и, стало быть, под влиянием Гапона и полиции; но вот это самое полное отсутствие прав, о котором говорит Гапон, оно-то и должно было неизбежно перевести дрижение на политические рельсы, несмотря на все ухищрения полицейских руководителей. Тред-юнионизм — чисто экономическое рабочее движение — обязательно требует, как своей политической оболочки, демократии, что и имело место в Англии и чего и следов не было в России 1904 г. Оттого никакие тред-юнионистские ухищрения Гапона не помогали. Он всячески стремился отгородить рабочих от политики, стараясь между прочим для этой цели сделать их домовладельцами (излюбленный прием английской буржуазии). В этом, как жалуется Гапон, он понимания и поддержки начальства не встретил Лучше удавалось другое — приобщение рабочих к искусству. Жизнь рабочего, даже в Питере, была необычайно сера и убога. Для самого рабочего развлечением были трактир и портерная, семья же его лишена была какого бы то ни было развлечения. Когда «Собрание» начало устраивать для своих членов общедоступные концерты, это было настоящим откровением. Концертные залы бывали переполнены до того, что полиция иногда совершенно серьезно начинала тревожиться: не провалилось бы. «Вот как у нас, совсем как у аристократов!» — с гордостью толковали между собою жены рабочих, расходясь по домам после концерта. Жалкие крохи, падавшие со стола буржуазии, казались неслыханным лакомством для этих несчастных людей.

Но все это не могло сколько-нибудь надолго скрыть от глаз рабочих их все возрастающую нищету и нисколько не уменьшающееся бесправие. «Общество» и «Собрание» из средства общаться и сообща развлекаться быстро стали превращаться в нечто неизмеримо более серьезное — в орудие защиты рабочих интересов от натиска капитала. В Питере повторялась московская история.

Но на этот раз дело было с самого начала серьезное. Московская агитация зубатовцев падала на совершенно незатронутые революционной агитацией слои рабочих. Классовое сознание в них пробуждалось, когда они уже стали зубатовцами. Вокруг Гапона стали группироваться бывшие члены революционных организаций. Это были конечно менее сознательные партийные рабочие, большею частью из крайнего правого крыла, мечтавшие о легальном рабочем движении, на манер старых «экономистов», но еще более аляповато. Но были тут и бывшие большевики, не сумевшие разобраться в «склоке» и наивно думавшие, что демагог Гапон «шире социал-демократов». Как-никак, это были люди, затронутые политикой, которых и Гапон должен был подкупать полтическими обещаниями. Уже в марте 1904 г. он читал своему «штабу» проект петиции, которую рабочие должны были представить царю. С самого начала дело было сложнее московского. Сложнее была и вся обстановка.

За два года, которые прошли с московской истории, революция страшно ушла вперед. Тогда достаточно было предпринимателям обратиться к начальству, и Зубатов слетел, а связанное с его именем движение сразу сникло. Предприниматели зашевелились и теперь. В середине ноября было собрание петербургских фабрикантов и заводчиков, которые толковали о том, что необходимо «положить конец», «принять меры» и т.п. Но на этот раз мер никаких не последовало: правительство не чувствовало в себе силы бороться сразу на трех внутренних фронтах: и с рабочими, и с революционерами, и с либералами. И, считая правильно самым опасным врагом революционеров, оно делало поблажки либералам и терпело рабочие организации, лишь бы все его враги не соединились. Причем соединения рабочих с либералами оно не боялось, — опять-таки правильно. Оно только не сообразило, что либеральная болтовня может быть использована революционерами для наиболее безобидной и невинной с виду пропаганды среди рабочих. А между тем так и случилось: на рабочих собраниях, в том числе и гапоновских, не таких конечно широких, как концертные, читались статьи освобожденческих газет, резко критиковавших самодержавие. Это не была еще революциониая агитация, но для серых рабочих, не затронутых социал-демократической пропагандой, статьи открывали совершенно новую сторону дела. Эти серые рабочие начинали видеть, что мир притеснителей и угнетателей не кончается хозяином, его приказчиком и городовым, что на стороне угнетения вся власть, кроме может быть царя. Николая даже лево-либеральные газеты трогать в те дни еще не решались, и у рабочих как раз на этот счет могли сохраниться иллюзии.

Так создалась благоприятная почва для осуществления мысли, давно бродившей в голове Гапона: повести рабочих прямо к царю, не затрудняя себя разговорами не только с городовыми и приставами, но и с градоначальником и с министром. Имел ли при этом сам Гапон в виду революционную манифестацию? Одно маленькое обстоятельство совершенно устраняет подобное предположение: первоначально Гапон имел в виду устроить свою манифестацию 19 февраля. Но мы знаем, что происходило в Москве 19 февраля 1902 г. (см стр. 267). День, когда рабочие должны были вспоминать «благодеяние» одного из «Романовых», был малоудобным днем для начала революции. Если социал-демократы действительно имели в виду принять участие и в такой манифестации, как говорили и писали в зарубежной печати в те дни, они или забывали московскую историю или надеялись повернуть дело по-своему, несмотря на Гапона. Но что последний в это время еще не был революционером, едва ли можно сомневаться. Что толкнуло его влево дальше, чем он когда-либо сам воображал? В основе, без сомнения, то, что рабочее движение, само подталкиваемое начинавшеюся безработицей и давно уже чувствовавшейся нуждою, становилось все левее, а ближайшим образом вероятно и трусость, только что обнаруженная правительством Николая перед земцами. Плеве не хотел с ними и разговаривать, не допускал даже их разговоров между собою. А теперь не только терпели нелегальный земский съезд, но и считались с его постановлениями, созывали по их поводу совещания, терпели газеты, говорившие таким дерзким языком, каким раньше либерал не посмел бы и думать. С земцами разговаривают, а почему с нами не будут? Такие мысли должны были притти в бойкую, живую и — не забудем этого — весьма наклонную к демагогии голову Гапона.

Этот поворот в настроении Гапона и отметился изменением дня манифестации; с декабря, примерно, когда его «Собрание» стало особенно бурно расти (к этому времени в нем было не менее 7—8 тыс. членов, — цифра, огромная для времени, когда члены социал-демократических организаций считались сотнями), он сроком для нее начинает ставить не 19 февраля, а падение Порт-Артура. Вместо дня торжества самодержавия выбирается день его унижения. Из выражения верноподданнических чувств демонстрация превращается в суровое напоминание верными подданными царю о его обязанностях.

Как всегда бывает в настоящей истории, а не в романе, устроить все так, как хотелось Гапону, не удалось. К тому времени, когда пал Артур и наступил выбранный Гапоном для манифестации момент, движение шло такими бурными волнами, что оставалось только плыть по течению. Повод к началу движения был совсем такой же, как и в мирное время, при прежних столкновениях зубатовских организаций с хозяевами и администрацией. Заводское начальство, уже с ноября готовившееся перейти в наступление, в конце декабря решилось нанести удар. На Путиловском заводе были уволены вследствие столкновения с мастером трое рабочих — члены «Собрания». Несмотря на все хлопоты Гапона и перед этим мастером и перед директором завода, заводская администрация, решившаяся «дать урок» «зазнавшимся» рабочим, стояла на своем. Рабочая масса начала глухо волноваться. Гапону ничего не оставалось, как или примириться со своим поражением и опозорить себя в глазах всего «Собрания» или итти напролом.

Если бы он не пошел, движение просто оттолкнуло бы его в сторону и нашло бы себе других вождей. Путиловский случай переполнил чашу терпения питерского пролетариата. Путиловцы забастовали, за ними начали останавливаться одно за другим крупные металлургические предприятия Петербурга. Центрами движения стали отделы гапоновского «Собрания», опять-таки почти поневоле; других центров у рабочих не было. Вот как описывает одно из рабочих собраний очевидец, очень правый социал-демократ, в те дни не революционно настроенный, свободный поэтому от подозрений, что он окрашивал события слишком красным цветом: «В собрании царил все время какой-то мистический, религиозный экстаз; в страшной тесноте и жаре часами стояли друг возле друга тысячи народа и жадно ловили безыскусственные, поразительно сильные, простые и страстные речи измученных своих ораторов-рабочих. Содержание речей все время было бедное; на все лады повторялись фразы: «мы не можем уже больше терпеть», «нашему терпению уже пришел конец», «страдания наши превзошли уже всякую меру», «лучше смерть, чем подобная жизнь», «нельзя драть с человека три шкуры» и т. д. Но все они произносились с такой удивительной трогательной искренностью, настолько выходили из самых глубин измученной человеческой души, что та же фраза, произнесенная в сотый раз, вызывала слезы на глазах, заставляла глубоко ее чувствовать и вливала твердую уверенность, что действительно нужно на что-нибудь решиться, чтобы дать выход этому переливавшему через край рабочему горю...»

В конце концов в этом неудержимо рвавшемся к лучшей жизни пролетарском настроении от Гапона с его прежними проповедями осталось одно — вера, что счастья можно добиться непосредственно от Николая II. Что этот последний, если бы даже и хотел, не мог бы дать таких вещей, как 8-часовой рабочий день и «нормальная заработная плата», о которых говорила петиция, — не понимали не только рабочие, не понимал и сам их вождь. Гапон был искренне убежден, что 8-часовой день — это наименьшее, чего могут ожидать рабочие в случае успеха своей манифестации. Его «программа-минимум» состояла из трех пунктов: всеобщей амнистии «политическим», созыва «всенародного земского собора», который бы составил конституцию, и вот этого самого 8-часового дня. И ему в голову не приходило, что этот 8-часовой день, который он упоминал между прочим, как нечто мелкое и само собою разумеющееся, не могла бы вырвать даже полупобедоносная революция, как это показал ноябрь 1905 г.

Эту свою «программу-минимум» Гапон излагал в частных разговорах. В петиции было написано гораздо больше, — тут были и «меры против невежества и бесправия русского народа», и «меры против нищеты народа», и «меры против гнета капитала над трудом», и требование учредительного собрания, выбранного всеобщей, тайной и равной подачей голосов.

Откуда взялась эта петиция? Мы очень ошиблись бы, если бы сочли ее произведением коллективного рабочего творчества, а тем более произведением лично самого Гапона. Последний, по общим отзывам, был человек настолько политически невежественный, что он просто не сумел бы сколько-нибудь стройно и последовательно изложить какую бы то ни было политическую программу. Рабочие же, даже стоявшие во главе движения, «штабные», впервые услыхали изложение основных мыслей петиции от Гапона, по их собственному признанию. Откуда же пришли эти мысли?

Тут приходится припомнить имевшиеся несомненно у Гапона связи не только с петербургской охранкой, но и с «освобожденческой» интеллигенцией. Один из «штабных» рабочих рассказывает в своих воспоминаниях, что в начале ноября 1904 г. у Гапона и его «штаба» было свидание с «интеллигентами», причем по именам называются Прокопович, Кускова и Богучарский. Это был «центр» тогдашнего «Союза освобождения». «Интеллигенты» будто бы были поражены необыкновенной политической мудростью Гапона и во всем присоединялись к «его» проекту петиции. Это было разумеется ловко разыгранной комедией с целью подсунуть рабочим любимые мысли именно этих самых интеллигентов. Приглядевшись к петиции, мы видим, что она отчетливо носила внеклассовый — или всеклассовый — характер, вполне в этом точно отражая проповедь Струве и «освобожденцев». «Повели, — говорила петиция, обращаясь к Николаю, — немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и доктор, и учитель». Рабочие едва ли так заботились о том, чтобы и капиталисты были представлены в учредительном собрании (притом собрании чисто кадетского типа, созванном не революционным правительством по низвержении царя, а созванном царем[48]).

Рабочим принадлежал не текст петиции: для них важна и понятна была только ее основная мысль — уничтожение произвола и бесправия, гнет которых рабочие чувствовали сильнее, чем кто бы то ни было другой. Когда они выступали с требованиями, обращенными к заводской администрации, они требовали в сущности фабричной конституции; но легче легкого было понять, что фабричная конституция была немыслима в самодержавном государстве[49].

Ошибка рабочих заключалась в том, что они надеялись уговорить Николая добром. Нет никакого сомнения, что 99 из 100 твердо верили, что царь может им помочь, — больше того, что это единственная и последняя надежда. Не может быть сомнения в этом потому, что сам Гапон в это верил больше чем наполовину. Обсуждая возможные последствия начинавшегося выступления, он рисовал себе дело так: или царь меня примет и удовлетворит мою просьбу (т. е. именно его «программу-минимум»), — тогда я выйду на площадь с белым платком, махну им, и начнется народный праздник; а откажет царь, — я махну красным платком, и начнется бунт. Но второе, по словам передающего это его собеседника, казалось Гапону гораздо менее вероятным, чем первое. Впрочем передавали и другое. По этим другим рассказам, речи Гапона были гораздо решительнее. «Устроим баррикады, — говорил будто бы он, — разгромим оружейные магазины, разобьем тюрьму, займем телефон и телеграф, — словом, устроим революцию. Эсеры обещали бомбы, демократы — деньги, и наша возьмет».

«Освобожденцы» таким образом снабжали Гапона не только «внеклассовыми» идеями, — они обещали снабдить кое-чем посущественнее. Но все эти мелкие расчеты тонули в колоссальном потоке стихийного движения. Поток нес Гапона неудержимо. У движения 9 января, строго говоря, не было ни вождя, ни вождей. Именно потому и приходится 9 (а по новому стилю — 22) января 1905 г. считать началом русской революции, что действующее лицо тут было одно — сама народная масса.

И только ужасом перед этой массой, только контрреволюционной паникой можно объяснить тот бессмысленный жест, каким ответила на обращение рабочих к царю царская администрация. Ей было бы выгоднее всего, чтобы рабочие как можно позже догадались о революционном значении своего выступления. Ей было бы выгоднее всего, чтобы рабочие как можно дольше верили, что царь все может дать, даже и 8-часовой день, а если не дает, то, по его неизреченной мудрости, в интересах самих рабочих. Наоборот, ничего не могло быть для нее невыгоднее, чем внушить рабочим убеждение, что требовать управы на хозяев — значит бунтовать против царя. Но ее паника была так велика, она настолько потеряла голову, что эти простые и ясные вещи оказались совершенно вне ее сознания, — и несколькими залпами она в несколько минут разъяснила рабочим то, что тщетно уже немало лет старались растолковать массе революционные партии,—что путь к свободе рабочего класса лежит через труп самодержавия[50].

Еще до рассвета рокового дня стали собираться рабочие около отделов. Считали, что собралось до 200 тыс. человек, но самим участникам и этого было недостаточно: «Мало народу, мало», — толковали в толпе. Последний раз слышались речи, пытавшиеся в словах выразить невыразимое горе. Вот одна из них, записанная очевидцем, со всей путаницей мыслей, старых и новых, просившихся наружу и не находивших себе выхода: «Товарищи, вы знаете, за чем мы идем. Мы идем к царю за правдой. Невмоготу нам стало жить. Помните ли вы Минина, который обратился к народу, чтобы спасти Русь? Но от кого? От поляков[51]. Теперь мы должны спасти Русь от чиновников, под гнетом которых мы страдаем. Из нас выжимают пот и кровь. Вам ли описывать нашу жизнь рабочую? Мы живем в одной комнате по десять семей, также и холостые. Так ли я говорю?» — «Верно, верно!» — раздалось со всех сторон. «И вот, товарищи, мы идем к царю. Если он наш царь, если он любит народ свой, он должен нас выслушать...»

А в это время все приготовления к расстрелу были уже сделаны. Войска были на местах, — не надеясь на местные питерские, подвезли пехоту из Пскова. В интеллигентских кругах об этом знали и в ужасе метались от Святополк-Мирского (все еще номинально министра, хотя после 12 декабря он не имел уже никакого значения) к Витте (тоже еще отставному и еще не вернувшему себе прежнего влияния). Ни тот, ни другой не хотели, да и не могли помочь. Все было теперь в руках военных властей, а те, со своей стороны, во что бы то ни стало хотели «дать урок». Интеллигентская депутация, — к которой принадлежал между прочим и М. Горький, — достигла только того, что на другой день ее арестовали... как «временное революционное правительство».

Первый кордон войск и первые выстрелы рабочие встретили уже у городских застав. В одной из свалок Гапон был сбит с ног, и, вытащенный из толпы своими поклонниками, более уже не появлялся в этот день на сцене[52]. Уже этого первого соприкосновения со слугами царскими было достаточно, чтобы настроение массы начало меняться. «Ораторы-революционеры, — говорит Гапон в своих записках, рассказав о первых расстрелах у застав, — до того дня нежеланный элемент среди рабочих, находили массу слушателей. — «Не стоит итти к Зимнему дворцу, — говорили они, — вы видите, что царь не хочет принять нашей петиции. Мы ничего не добьемся от него с пустыми руками. Мы должны быть вооружены». В ответ на это с разных концов толпа кричала: «Дайте нам оружие!» Разбившись на малые группы, толпа двигалась по соседним улицам, останавливая проезжающих офицеров и полицейских, и отнимала у них оружие». Но в общем масса еще сохраняла иллюзии. Большей части манифестантов удалось-таки добраться до Дворцовой площади (теперешняя площадь Урицкого). Зимний дворец, пустой, был окружен густыми массами войск, даже с артиллерией, точно ему угрожала осада. Толпе дали собраться, как будто нарочно ее заманивали. Все уже начали успокаиваться, считая, что выстрелы на заставах были недоразумением, плодом глупости отдельных начальников. Как вдруг на площади заиграл рожок, и пошла «пальба пачками». Сотнями валились убитые и раненые, — в человеческую гущу можно было бить почти без промаха.

После первых минут ужаса разбежавшиеся рабочие пришли в ярость, вымещая на отдельных, попадавшихся им под-руку, военных и городовых злодейство всей военно-полицейской своры. Это вызвало новую пальбу и новые взрывы ярости толпы.

Один из иностранных корреспондентов описывал такие сцены: «Озлобление и возмущение массы достигли высшего предела. Толпа заняла буквально все соседние к Невскому и Гоголевской улицы, избивая беспощадно всех военных, которые проезжали на санях. Я видел, как толпа до крови избила двух жандармских офицеров и двух артиллерийских прапорщиков. У одного отняли саблю и сорвали эполеты, другому удалось спастись бегством. Толпа напала на одного пехотного офицера, на одного гвардейца и тоже отняла у него саблю. Пожилой генерал был ранен бутылкой в лоб, а эполеты были с него сорваны... Побили одного морского капитана. Все это происходило вблизи от войска, которое ничего не могло поделать. На Невском, недалеко от Морской, толпа составила большое народное собрание. Я слышал две пламенные речи. Одна заканчивалась криком: «Долой самодержавие!» — криком, который толпа подхватила с энтузиазмом. Другая речь была закончена громким призывом: «К оружию!» Толпа встретила этот призыв с большим сочувствием. Но вот появилась одна, потом другая рота стрелков. Толпу разбили на две части и оттеснили к набережной Мойки. Стрелки заняли Полицейский мост... Вдруг раздался залп с другого берега Мойки, и через несколько минут понесли раненых, залитых кровью...»

Если утром 9 января общим лозунгом было «не брать оружия» — о том, что оно может попадобиться, все же догадывались даже и утром, — вечером лозунгом было «за оружие». Нет никакого сомнения, что шествие с петицией к царю могло бы превратиться в вооруженное восстание уже 9 января 1905 г., если бы была хоть какая-нибудь организация и если бы, главное, было налицо само оружие. Но его не было в оружейных магазинах — быть может благодаря предусмотрительности полиции: она-то никогда не верила в возможность для народа мирно и по-честному разговаривать с царем, — можно было найти только холодное. Тем не менее 9 января осталось первым в истории революционным днем, когда на улицах царской столицы (на Васильевском острове) возникали баррикады, настолько серьезные, что попытки разгонять толпу конницей, столь привычные при прежних манифестациях, теперь не удавались; наткнувшись на заграждения и осыпаемая сверху кирпичами и камнями, кавалерия дала тыл. Но против винтовок кирпичи конечно устоять не могли, — и пехота скоро завладела первыми петербургскими баррикадами.

Через несколько дней в Петербурге все было спокойно, — настолько спокойно, что назначенный генерал-губернатором Трепов, бывший начальник и покровитель Зубатова, нашел даже возможным «поправить дело», сформировав свою собственную депутацию «от рабочих» к царю. Эта «разрешенная полицией» депутация и была принята Николаем в Царском Селе. Об этом нужно рассказать собственными словами одного из участников: «Утром 11 января околоточный пришел на нашу фабрику и сказал, что им нужен рабочий как представитель от фабрики; нужно, чтобы он был религиозен, чтобы за ним никаких проступков не числилось, не особенно умный, но со здравым смыслом, не молодой и не старик. Двух таких людей нашли: меня и Ивана. Околоточный пришел к нам и велел итти в участок. Я его спросил: «Зачем? У меня жена и дети», — «Не бойся», — ответил он и увел нас с собой. Я очень боялся и думал: «Господи, за что ты меня наказываешь?» Однако мы могли бы и не волноваться, так как никакого вреда нам не причинили. Нас привели в участок, раздели догола и затем приказали вновь одеться. Затем посадили в сани и повезли к Зимнему дворцу. Здесь мы нашли тридцать других человек, уже ожидающих кого-то. Мы ждали час, два часа. Становилось очень скучно. Вдруг двери открылись, и вошел очень строгий генерал. Мы все низко поклонились. Он посмотрел на нас пристально и сказал: «Ну, господа, сейчас вы будете осчастливлены беседою с царем. Только молчите, когда он будет с вами разговаривать, и продолжайте кланяться». Мы опять поклонились генералу. После этого в царских экипажах нас повезли из Зимнего дворца на вокзал и отправили специальным поездом в Царское Село, Привести во дворец и оставили в зале дожидаться. Опять ждали очень долго. Наконец двери отворились, и вошел царь-батюшка, окруженный генералами и с листком бумаги в руках. Мы все низко поклонились, а он, даже не взглянув на нас, начал читать со своего листка. Был очень взволнован. И прочел он нам, что все, что было написано, — правда, затем сказал: «Возвращайтесь к вашей работе. До свидания» —и удалился. Мы продолжали стоять в ожидании и думать про себя: ну, что теперь должно случиться? Но ничего не случилось. Нас повели на кухню и угостили обедом, действительно царским обедом, с водкой. Затем посадили в экипаж и повезли на вокзал. В город мы возвратились обыкновенным поездом и домой с вокзала пошли пешком».

Когда «депутаты» вернулись, им нельзя было показаться на заводы от глумлений и ругательств товарищей. Но если в Петербурге было на улицах спокойно (забастовка не прекращалась почти ни на один день), то по всему широкому пространству России 9 января вызвало такое движение, которого никогда еще не было видно раньше. Два месяца перекатывалась забастовка из края в край, захватив 122 города и местечка и втянув в себя до миллиона рабочих. Россия в январе 1905 г. и Россия в марте того же года — это были две разные страны. Насколько первая была верноподданной, настолько вторая была явно, хотя еще не организованно, революционной.

Непосредственно у гапоновских рабочих эта революционность в первую минуту выразилась в очень наивной форме: придя к социал-демократам, на которых они вчера еще смотрели свысока, гапоновцы стали им предлагать итти в следующее же воскресенье уже не с хоругвями, иконами и царскими портретами, а с бомбами и револьверами, — мстить за 9 января. Социал-демократам не нужно было быть меньшевиками (а это были меньшевики), чтобы отклонить такое предложение, которое на практике ничего не сулило, кроме новой бойни. Гапоновцы ушли, очень разочарованные, — ушли может быть на добрую долю к социалистам-революционерам или анархистам, которые, по их мнению, «лучше понимали революцию», чем марксисты. Но масса, шедшая раньше за гапоновцами, теперь почти инстинктивно повернула именно к марксистам. Начальство, смущенное все же тем, что рабочие не струсили расстрела, как оно ожидало, а еще более ожесточились, что стачки не утихли моментально, а разлились из Петербурга по всей России, начало неуклюже и косолапо поправлять накликанную им на себя беду. Для изучения причин недовольства рабочих была создана особая комиссия под председательством сенатора Шидловского. Впервые в русской истории в эту комиссию были допущены и представители от самих рабочих. Около выборов этих представителей в Петербурге разыгралась целая кампания, оказавшаяся в полной мере в руках социал-демократов большевиков. Во время выборов самые отсталые петербургские заводы услыхали социал-демократическую пропаганду, и в результате ни один рабочий заседать вместе с Шидловским не пошел. Общее увлечение было таково, что даже закоренелые зубатовцы не решились отколоться от массы и подписались под политическими требованиями, составленными социал-демократами и не заключавшими в себе уже и тени той наивной верноподданности, которой еще была проникнута петиция Гапона. Об этих требованиях, сводившихся в основе к одному — «немедленной передаче государственной власти в руки народа», Шидловский не посмел конечно и разговаривать (его на другой же день прогнали бы за это со службы), и рабочие, как один человек, отказались тогда участвовать в устроенной правительством комедии.

Но в масштабе всей страны рабочее движение развертывалось в революцию все же довольно медленно. До окончательного торжества революционных лозунгов — в октябрьской забастовке — прошло три четверти года. Гораздо быстрее, хотя зато и поверхностнее, был отклик на начинавшуюся революцию в среде интеллигенции и отчасти буржуазии.

9 января правительство думало показать свою «мощь». Как это ни странно, хотя «мощь» была наглядно, казалось бы, обнаружена сотнями убитых и тысячами раненых, у всех (не исключая, мы видели, и самого правительства) было впечатление, что правительство осрамилось. Еще вооруженная сила была вполне в его руках, городовые стояли на своих местах, тюрьмы переполнены, но уже никто не верил, что все это настоящее, что за всем этим есть настоящая сила. Чтобы понять это, напомним, какое впечатление произвели на «общество» в свое время демонстрации 1901 г. (см. выше, стр. 269—270). Появление толпы на улицах всегда и везде ободряет «комнатных» революционеров; а в январе 1905 г. по улицам пошли такие толпы, о каких в 1901 г. и мечтать не приходилось. И русская интеллигенция, еще в декабре 1904 г. пугливо ежившаяся от окриков начальства по адресу земцев, сразу осмелела, увидав настоящее, подлинное, массовое движение рабочих.

Первые три месяца 1905 г. и отмечены поэтому в истории русской революции тем, что можно назвать «бунтом просветительных обществ». Уже к концу XIX в. в России образовалось несколько центров, к которым тяготели средние интеллигенты, представители так называемых «свободных профессий». То были: Русское техническое общество для инженеров, Московское общество сельского хозяйства и Вольное экономическое общество в Петербурге для агрономов, экономистов, статистиков и т. д., педагогические общества (особенно Московское) для учителей, Пироговские съезды для врачей, Московское юридическое общество для юристов. Последнее было прикрыто задолго до революции (по случаю юбилея Пушкина в 1899 г., когда председатель общества Муромцев рискнул бросить слова о «властном произволе» в лицо председательствовавшему на юбилейном собрании в Московском университете Сергею Романову); деятельность Вольного экономического общества тоже была очень стеснена, но другие общества и съезды действовали в начале 1905 г. энергичнее, чем когда бы то ни было. Составлявшая их ядро старая «академическая» интеллигенция (профессора, «известные», большею частью весьма небедные, инженеры, врачи, педагоги и литераторы) была уже с осени 1904 г. оттеснена на задний план гораздо более ее радикальными «левыми освобожденцами». Эти последние (состав их мы видели: см. выше, стр. 308), в начале еще робкие, далекие от революционности, быстро смелели, по мере того как атмосфера накалялась. Из двух душ, которые живут в груди каждого интеллигента, — души «грамотея-десятника», помогающего капиталисту эксплоатировать рабочего, и души «разночинца», вышедшего из народной массы и лучше чувствующего ее горе, чем более обеспеченные верхние слои, — вторая все больше и больше брала верх над первою. Пример рабочих действовал заразительно, — идея интеллигентской политической забастовки уже носилась в воздухе.

«Бунт просветительных обществ» начало Московское общество сельского хозяйства — когда-то степенное, помещичье и чиновничье, а теперь, в руках «освобожденцев», вынесшее уже 14 января самую резкую резолюцию протеста против петербургских избиений. Но другие последовали за ним так быстро, что скоро невозможно было разобрать, которое идет впереди. Незабываемую картину представляли собой заседания этих обществ в январе—марте 1905 г. Вместо сухих, скучных докладов, деловых прений, перед многочисленной публикой всюду шел непрерывный тысячный митинг, куда валила валом вся интеллигентская публика: членских билетов никто не спрашивал. На повестке стояли «текущие дела», но ни о каких «делах», показанных в уставе общества, никто и не вспоминал. Произносились страстные политические речи, выносились резолюции, одна «краснее» другой, — резолюции, от которых, казалось, должны были бы рухнуть стены тех почтенных, большею частью казенных зданий, где общества продолжали попрежнему собираться и откуда растерявшееся ближайшее начальство, привыкшее повергать во прах прежних «либералов» мановением бровей, теперешних «радикалов» даже и не мечтало выжить. Этого начальства впрочем нигде и видно не было, и собравшиеся вспоминали о нем не больше, чем об уставе. Если и читались иной раз доклады — руководителям общества на минуту удавалось организовать движение, — они посвящены были или объяснению собравшимся основных вопросов демократического строя или истории революционного движения и т. п. И прения по этим докладам очень быстро разливались теми же безбрежными волнами нескончаемого митинга.

Присматриваясь к этим волнам, можно было сразу же заметить резкую перемену их окраски сравнительно с предшествовавшей осенью, когда «банкетная кампания» давала слабое предчувствие интеллигентского движения второй половины зимы. Тогда говорить публично о конституции считалось уже верхом дерзости, и более «солидная» публика спешила перевести разговор на более неопределенные темы, вроде «законности», «порядка» и т. п. Теперь говорили в сущности о республике, хотя самое слово зазвучало только к осени. Не нужно забывать, что радикальная — не социалистическая — Россия не слыхала его со времен декабристов. Но требование созыва учредительного собрания, что фактически означало переход власти в руки народной массы (формула «всеобщего, прямого, равного и тайного голосования» появилась с первого же дня в резолюции, принятой 14 января Московским обществом сельского хозяйства), отчетливо намечало границу, через которую перевалила интеллигенция; конституции, милостиво дарованной своему народу Николаем, никто уже не ждал и никто в нее не верил, — по крайней мере считал себя обязанным делать вид, что не верит. Это — одна черта. Другой была все больше и все чаще вливавшаяся в интеллигентские митинги пролетарская струя. На банкеты студентам удавалось проводить отдельные делегации рабочих; на заседания просветительных обществ шли толпы, и на последнем заседании Московского педагогического общества, в то время как в зале интеллигентский митинг договаривался уже до демократической республики, перед залой, в коридорах, шел другой митинг, не менее страстный и более интересный: то было совещание забастовавших московских пекарей.

Что же было причиной такого «паралича власти», столь огорчавшего тогда всякого убежденного черносотенца? Конечно еще не страх перед революцией в собственном смысле слова, — этот страх стал овладевать Николаем только под самый конец описываемого периода, когда обнаружилась ненадежность военной силы. В январе—марте до этого было еще довольно далеко. Руки правительству связывали две причины, в свою очередь связанные одна с другой и друг друга обусловливавшие; это были — явно начинавшийся переход в оппозицию буржуазии и продолжавшиеся все в более сильной степени неудачи японской войны.

Мы видели, что падение Порт-Артура, как известная метка, играло роль даже в расчетах случайных вождей рабочего движения: Гапон связывал свое выступление именно с этим событием. Но на буржуазию, в интересах которой и шло кровопролитие, это должно было действовать гораздо сильнее. Если что делало этот класс «патриотическим», так прежде всего другого надежда на расширение рынка. Но вести войну так, как вело ее правительство Николая, — это значило губить и тот рынок, который еще оставался. «Докладная записка санкт-петербургских заводчиков и фабрикантов господину министру финансов», поданная в конце января, прямо ставила палец на рану, указывая на сокращение рынка в связи с разорением и, стало быть, уменьшающейся покупательной способностью населения. «Не умеете управлять», — так можно вкратце выразить смысл всех подававшихся по этому поводу записок. И неудача самодержавного способа управления естественно перекидывала российского предпринимателя в лагерь сторонников нового, конституционного, способа. Необходимости перехода к этому способу, собственно, не отрицал ни один из слуг Николая: не только Витте, проводивший эту мысль иезуитскими средствами (самодержавие и какое бы то ни было самоуправление несовместимы, а вовсе упразднить самоуправление уже нельзя, так придется ограничить самодержавие, — таков был потаенный смысл знаменитой записки Витте о земстве), но и Плеве, откровенно говоривший Шипову, что когда-нибудь конституцию придется дать. Не понимал этого, кажется, один Николай. Дезертирство буржуазии и должно было сделать это ясным даже для него. Когда московские фабриканты, под предводительством С. Т. Морозова, заявили начальству, что свобода слова, печати, сходов собраний и т. д. есть необходимое условие дальнейшего существования крупной промышленности в России, — это было все равно, что предложить выбор: или капитализм, или самодержавие. Но без капитализма самодержавие не могло уже более существовать. Записки фабрикантов были наименее заметным проявлением «революционности» после 9 января 1905 г., но на «высшие сферы» они действовали сильнее воплей интеллигенции. В декабре Николай еще колебался: созывать ему представителей или не созывать. А 18 февраля (старого стиля) он записал в своем дневнике: «У меня происходило заседание совета министров. Подписал рескрипт на имя Булыгина[53]. Дай бог, чтобы эта важная мера принесла России пользу и преуспеяние».

Недостатком «важной меры» (уже самое положение показывает, с каким трудом она влезла в голову Николая) было то, что она опаздывала самое меньшее на два месяца. Совещательное представительство — вкратце это именно и было то, о чем так длинно и тягуче рассказывал в своей записи Николай, — могло бы удовлетворить меньшинство буржуазии в декабре; в феврале оно не удовлетворяло уже никого. И, вдобавок, не прошло недели со дня издания столь «важного» в глазах Николая манифеста, как новый удар на внешнем фронте, удар более тяжелый, чем все бывшие доселе, напомнил, что ни о каком расширении рынка путем побед над коварным врагом и думать не приходится.

Мы видели (см. выше, стр. 304—305), что для перехода в новое наступление Куропаткин дожидался, пока его армия будет иметь решительный численный перевес над японскою. К концу января—началу февраля 1905 г. это и было, казалось, достигнуто. Всего с начала войны было переправлено в Манчжурию к этому времени более 800 тыс. человек. Вычитая все потери, а также войска, оставшиеся в тылу, Куропаткин имел под Мукденом не менее 400 тыс. штыков и сабель на бумаге, по спискам, и не меньше 300 тыс. на самом деле. Японцы, хотя к ним и подошла теперь армия, взявшая Порт-Артур, были значительно слабее. Уже к концу января русская армия попробовала перейти в наступление (сражение при Сандепу), но обычная безалаберщина привела к тому, что все кончилось бесполезным кровопролитием. Это однако была лишь частичная неудача, не обескуражившая русского главнокомандующего, который продолжал готовить решительную атаку по всему фронту. Японцы его предупредили и атаковали первые. По обыкновению они напали не там, где хотели прорваться, и, отвлекши внимание русских к месту своей демонстративной (ложной) атаки, быстро двинули войска в обход обоих флангов русской позиции. Сражения вокруг Мукдена начались 12/25 февраля, а 26 февраля (10 марта) Николай писал в своем дневнике: «Опять скверные известия с Дальнего Востока: Куропаткин дал себя обойти и уже под напором противника с трех сторон принужден отступать к Телику. Господи, что за неудачи!»

Мукденская неудача была гораздо тяжелее ляоянской. На этот раз не удалось отступить во-время; русская армия была смята и уходила от Мукдена в полном беспорядке, теряя орудия, обозы и десятки тысяч пленных. Сто лет, со времени Аустерлица[54]. Куропаткин потерял всего, с пленными, до 120 тыс. человек — почти треть всех своих солдат — и смог остановить наступление японцев лишь на 190 км к северу от Мукдена. Во всей Южной Манчжурии не осталось теперь ни одного русского. От окончательного истребления русскую армию спасли только, во-первых, огромные потери самих японцев, — и у них выбыло из строя не менее 70 тыс. человек, — а, во-вторых, слабость японской конницы, которая была вдвое малочисленнее русской. Японцы поэтому не могли так же энергично преследовать русских, как атаковали.

Для японцев война была теперь в сущности кончена, так как забираться в глубь Северной Манчжурии, далеко от моря, никогда не входило в их планы. Но русское правительство, озлобленное своими поражениями, не хотело сдаваться. «С войны побитыми не возвращаются», — твердили русские генералы (преимущественно те, что оставались в Петербурге). Пользуясь тем, что война велась далеко от жизненных центров России, на далекой окраине, в Петербурге и после Мукдена продолжали хорохориться, посылали на Дальний Восток все новые и новые войска и с надеждой следили за приближавшейся к Тихому океану второй эскадрой, вышедшей из Кронштадта в октябре (см. стр. 306). А за Мукден нашли конечно виноватого, «ошибками» которого и объяснилось все дело: 1/14 марта Николай «целый день находился в угнетенном настроении духа», а 2/15 записал: «Куропаткин сменен, и назначен главнокомандующим Линевич». К маю он совсем утешился и стал предаваться обычным невинным развлечениям: 8 мая «убил кошку».

Такая смена настроений объяснялась еще и тем, что за Мукден находилось как будто утешение в победах на внутреннем фронте. В течение этого промежутка времени были, во-первых, закрыты бунтовавшие просветительные общества, причем долго топтавшаяся перед ними в нерешительности полиция, как и следовало ожидать, не встретила никакого сопротивления, а, во-вторых, была арестована боевая организация партии социалистов-революционеров (4 февраля присоединившая к Плеве самого реакционного и самого энергичного из великих князей, Сергея Александровича, правившего Москвою). Этот арест привел черносотенцев в особенный восторг, — не нужно забывать, что им всем, как и Николаю, революция казалась особенно страшной именно в образе «бомбы». «Московские ведомости» писали о провале эсеровских боевиков, как о «Мукдене русской революции», и не замечали при этом, что таким заголовком они признаются в полном разгроме русской армии под настоящим Мукденом.

На самом деле эсеровские покушения были лишь одним из отражений интеллигентской революции, а эта последняя была сама лишь отражением огромного сдвига, происходившего в народных массах. Сдвиг, как всегда, шел медленнее, чем хотелось бы нетерпеливой интеллигенции, но зловещим для правительства признаком было уже и то, что даже интеллигентское движение не боялось более полицейских репрессий. Закрытие просветительных обществ только помогло этому движению перейти на следующую организационную ступень: этою ступенью было образование «профессионально-политических союзов».

Чем дальше мы будем отходить от эпохи первой русской революции, тем труднее будет объяснить, что такое были эти союзы. До какой степени мало они походили на профессиональные организации пролетариата (начавшие возникать также в это время: к весне 1905 г. уже существовали союзы типографских рабочих, щетинщиков — в Западном крае — и лишь полупролетарский железнодорожный союз), видно хотя бы из того, что в числе их можно было встретить и «Союз равноправия женщин». В других союзах, как союзы инженеров и учителей (оба возникли в апреле), охрана профессиональных интересов брала больше места, но и для этих союзов дело было не в ней. Создание умирающего «Союза освобождения» (фактически распавшегося в марте, когда на третьем съезде ушло его левое крыло), эти союзы были зачатком несуществовавших еще открыто и непривычных для русской интеллигенции политических партий. Правительство обанкротилось, — после Мукдена это было ясно всем до очевидности; всякие «Севастополи» и «Плевны» были превзойдены, такого сраму: еще никогда не было. Оно должно уйти, — это тоже было ясно для всех. Кто же займет его место? Конечно люди из «образованного общества», выражаясь по-старинному, т. е. именно сама интеллигенция. Что место низвергнутого дворянско-бюрократического правительства может занять партия пролетариата, — это в те дни ни в чью голову не вмещалось (мы имеем в виду головы типичных интеллигентов). Еще больше изумились бы эти последние, если бы им сказали, что только это необыкновенное событие — переход власти в руки пролетариата — и есть успех революции, что если это не удастся, не удалась значит и вообще революция. Пророческие слова Чернышевского, что в революции нужно всегда ожидать или полнейшего торжества или полнейшей неудачи, давно были забыты. Вслух отрицая всякую конституцию сверху, отказываясь от всяких уступок Николая, втайне все-таки надеялись, что военные поражения и массовое движение заставят Николая именно пойти на уступки. 18 февраля казалось ручательством, что именно так дело и пойдет. Нужно было столковаться, как быть в таком случае. Чего требовать? Ведь, — это предполагалось разумеющимся само собою, — «мастеровые» и «мужики» не сумеют толково потребовать, что им нужно. «Образованные люди» должны им помочь. Кто же это сделает? Неужели обтрепанные студенты и курсистки из «подполья», говорящие такие «явные нелепости» о классовой борьбе и т. п.? Настоящие, солидные интеллигенты должны притти на помощь «народу». Эта роль интеллигенции, как попечительной матери «трудящихся масс», наверное уже напомнила читателю теорию «критически мыслящих личностей», ведущих народ за собою (см. часть 2). Да, это именно то же самое мировоззрение. Революции 1905 г. суждено было нанести ему последний и окончательный удар, но весной 1905 г. оно было еще во всем расцвете.

Совершенно естественно, что во главе этой разношерстной массы, где рядом с профессором, инженером с жалованьем в десятки тысяч золотых рублей, адвокатом или доктором с десятитысячной «практикой» стоял сельский учитель в пиджаке, обтрепанном не меньше, чем у подпольщика, с гордостью заявлявший, что он «настоящий пролетарий», ибо кроме этого пиджака у него ничего нет, — совершенно естественно, что руководителями союзов оказались социалисты-революционеры, быстро оттеснившие на второй план «освобожденцев» (поскольку те сами не превращались в эсеров) и бдительно охранявшие союзы от зловредного влияния марксизма. Но совершенно естественно также, что у этой пестрой толпы, начавшей уже с февраля объединяться в «Союз союзов» (он окончательно сложился на московском съезде в мае), не нашлось ни общей программы, ни общей тактики. В политической области все союзы сошлись только на одном — требовании созыва учредительного собрания; это подчеркивало их демократический характер и отделяло их от правого крыла «освобожденцев», уже готового сложиться в «конституционно-демократическую партию» (в просторечии — «кадеты»), в более или менее чистом виде представлявшую буржуазно-либеральное течение. В отношении тактики союзы не могли не предоставить своим членам действовать в сущности как кто хочет: если бы эсеры сделали обязательной свою террористического тактику, они растеряли бы 9/10 своих «союзников»; в то же время подчиняться пролетарской дисциплине «свободные» интеллигенты считали для себя унизительным, а ограничиться исключительно легальной тактикой будущих кадетов — значило бы отказаться от революции, союзы же были все-таки революционными организациями. В качестве смутной идеи уже тогда стал возникать план политической забастовки интеллигенции, — в конце концов единственным пригодным оружием оказывалось пролетарское. Но пустили это оружие в ход лишь тогда, когда пролетариат показал пример, как им пользоваться, и последовал примеру раньше других союзов наиболее близкий к пролетариату союз железнодорожников.

Пример был усвоен не скоро, лишь к осени. Весною союзы только завязывались, и то, что едва лишь назначенный полицейским диктатором России Трепов не принимал никаких экстренных мер к их «обузданию», ясно показывало, как мало значения придавалось наверху новой форме интеллигентской организации. Во всяком случае в Царском Селе настроение было столь же весеннее, как и погода. Мукден был понемногу забыт, и раз нашли и наказали виновного, т. е. Куропаткина, — значит все было в порядке. 15 мая Николай записал, что «был очень хороший пикник». В этот самый день за десять тысяч кмлометров от него сдавались японцам последние остатки его флота.

Если Ляоян был неудачей, Мукден поражением, то Цусима была катастрофой. Имя Цусимы так известно теперь всякому грамотному русскому, что едва ли стоит пояснять, что речь идет о самом крупном из островов пролива, отделяющего Корею от Японии. Судьба японской войны решилась на той самой черте, на которой когда-то останавливались вожделения «Романовых». Если бы план Николая — завладеть Кореей — осуществился, на берегах этого пролива развевался бы русский флаг. Теперь в виду этих берегов русский флаг был окончательно спущен, — Россия перестала быть великой тихоокеанской державой.

Мы помним, что посылка на Дальний Восток так называемой «второй эскадры» в октябре 1904 г. была последним и отчаянным средством выручить осажденный Порт-Артур, ударив в тыл блокировавшему последний японскому флоту. Артур сдался, когда эскадра была еще на полдороге, и дальше ей итти повидимому не было никакого человеческого смысла. Но «с войны побитыми не возвращаются» не только на суше, но и на море. Эскадра во что бы то ни стало должна была итти вперед, — итти в сущности на верную гибель.

Для такого конца эскадра была подготовлена как нельзя более. Первоначально она состояла из новых броненосцев, не поспевших к началу войны. Это были суда последнего образца, но русской стройки, что означало, что при их оборудовании украдено было «строителями» больше, чем потрачено на дело, притом они достраивались наспех, и это конечно не способствовало их прочности. Их экипаж (офицеры и матросы) по качеству был гораздо ниже экипажей порт-артурской эскадры; для второй эскадры пришлось использовать запасных, так что с этой стороны она напоминала армию Куропаткина. Привыкшие плавать на старых судах, люди плохо осваивались с последним словом морской техники. Особенно плоха была артиллерийская подготовка: скупясь на снаряды, за весь огромный переход от Финского залива до берегов Японии только один раз устроили боевую стрельбу. Этого было конечно мало, чтобы матросы выучились стрелять. Командир эскадры был ей под стать. Крутой и жестокий, очень непопулярный среди подчиненных, адмирал Рождественский[55] был старомодным моряком, не понимавшим условий современного морского боя. В этом бою, при тех взрывчатых веществах, какие были изобретены в последнее время, всего опаснее для судна пожар; элементарным правилом поэтому стало удалять с корабля, идущего в бой, все деревянные части. Рождественский, дорожа внешним «порядком» и красотой своих броненосцев, строго запретил ломать деревянные надстройки и уничтожать мебель. Мы сейчас увидим, что из этого вышло.

Качества «второй эскадры» во всем блеске выказались задолго до того, как она увидела берега Восточной Азии. Едва выйдя из Балтийского моря в Северное, между Германией и Англией, ночью эскадра наткнулась на английские рыбачьи суда, вышедшие из Гулля на промысел. Один из вахтенных (караульных) офицеров вообразил, что это японские миноносцы, и приказал стрелять. Начались позорнейшая паника и суматоха. Русские корабли стреляли во все стороны, попадали друг в друга, убивали и ранили своих же — русских офицеров и матросов. Досталось конечно и рыбачьим судам, часть которых была потоплена с экипажем. Русское правительство должно было потом подвергнуться международному суду и заплатить крупное вознаграждение семьям погибших англичан.

Падение Артура, которое по-настоящему должно было бы повести к возвращению эскадры домой, послужило лишним толчком к ее гибели. Так как теперь она не могла рассчитывать на поддержку порт-артурской эскадры, ее решено было «усилить» подкреплениями из России. Но в России оставались только «старые калоши», еле-еле пригодные для береговой обороны, тихоходные, со слабой броней и устаревшей артиллерией. Они и составили, так сказать, «третью эскадру». Командовавший ею адмирал Небогатов был несколько толковее Рождественского, но это имело лишь то последствие, что он не дал утопить свои суда, а благополучно сдал их в плен японцам.

Обремененная разнокалиберным старым ломом, не помогавшим ничем и в то же время страшно мешающим маневрированию новейших русских броненосцев, потрепанная шестимесячным плаванием, с неопытным, недоученным экипажем, эскадра Рождественского встретила в Корейском проливе великолепно подобранный, только что вышедший из ремонта японский флот, экипаж которого, превосходно обученный еще в начале войны, имел теперь за собою год боевого опыта. Как всегда, японцы количественно были слабее русских, но тут качество возмещало недостаток количества. Случилось, на простой, неопытный взгляд, настоящее чудо: стальные русские корабли сгорели от японских бомб. Почему это должно было случиться — мы уже знаем. Виновник катастрофы, сам раненый, не пожелал однако же погибнуть на одном из устроенных им костров, пытался спастись на миноносце и, настигнутый японцами, сдался им без боя. Небогатов на другой день последовал примеру Рождественского, но хотя его потом судили строже, у него было больше оправданий: во-первых, на своих «самотопах» он не имел никакой надежды уйти от быстроходных японских крейсеров, а во-вторых, дерево на судах его эскадры было выброшено в море, почему ни одно из них и не сгорело. Жизнь нескольких тысяч русских матросов была этим спасена. Почти весь экипаж «второй» эскадры погиб, — русские потеряли до 8 тыс человек, тогда как японцы менее 600. Только нескольким крейсерам и вспомогательным судам удалось бежать и укрыться в нейтральных портах, и лишь один маленький крейсер добрался до Владивостока.

Цусима произвела на «общество», т. е. на материально обеспеченную часть населения, впечатление гораздо более сильное, чем Мукден. Начальство предвидело это впечатление и скрывало катастрофу так долго, как только возможно: пропуская в газеты разные вздорные (но благоприятные для русских) слухи из иностранных газет, военная цензура три дня скрывала официальные телеграммы японского главнокомандующего, адмирала Того. Но тем сильнее было действие истины, когда она стала известна. Собравшееся как раз в эти дни в Москве совещание «земских деятелей», которые были правее «освобожденцев», имевшее целью столковаться насчет организации будущего «народного представительства» (на основании манифеста 18 февраля) и ставившее себе сначала самые умеренные задания («отказ от сословного начала при выборах» и т. п.), неожиданно для самого себя и к ужасу благонамеренного меньшинства скакнуло к «безотлагательному созыву народного представительства», избранного «путем всеобщей, равной, тайной и прямой подачи голосов». Меньшинству с величайшим трудом удалось замазать эту последнюю, совсем неприличную для помещичьего собрания формулу, и один из членов этого меньшинства с горечью отмечает: «Чувствовалось, что подавляющее большинство ораторов, как и вообще среди присутствующих, руководится не столько сознанием необходимости смягчать рознь и разлад между государственной властью и обществом и напрячь все свои силы к созданию возможного между ними единения для укрепления престижа нашей государственной мощи, сколько находится под влиянием, может быть, и справедливого чувства негодования действиями правительства, вовлекшего Россию в несчастную и непонятную для народного сознания войну и приведшего страну к внутренней и внешней разрухе».

Разгневанные безрукостью правительства помещики в первую минуту хотели всем собранием отправиться к Николаю и требовать от него созыва народных представителей на основе четырехчленной формулы. Меньшинству еле-еле удалось отклонить эту «демонстрацию» и заменить путешествие всем собором посылкой небольшой делегации, представившей царю адрес более или менее «приличный», т. е. написанный в обычных холопских выражениях. 6/19 июня Николай написал: «После докладов принял на ферме (в Петергофе, где царская семья жила «на даче») 14 человек земских и городских деятелей с бывшего в Москве недавнего съезда». Больше ничего. Что ему говорили «деятели», что он отвечал — молчок. И только две недели спустя его подлинное настроение нашло случай выразиться. В дневнике под 21 июня (по старому стилю) стоят: «...Принял на ферме сенатора Нарышкина, гр. Бобринского, Киреева, Павла Шереметева, других и нескольких крестьян с заявлениями от союза русских людей в противовес земским и городским деятелям...»

«Деятели» все же не могли обойтись без разговора по душе с царем, — их «негодования» хватило лишь настолько, что они собирались при этом случае наговорить царю дерзостей, но намерения этого в действие не привели. Интеллигенция уже и «говорить не хотела». Собравшийся в те же дни в той же Москве «Союз союзов» призывал не говорить, а «действовать», «действовать, как кто умеет и может, как кто способен или считает нужным по политическим убеждениям, — как угодно, но действовать. Все средства теперь законны против страшной угрозы, заключающейся в самом факте дальнейшего существования настоящего правительства; и все средства должны быть испробованы. Мы обращаемся ко всем общественным группам, партиям, союзным организациям, частным кружкам, ко всему, что есть в народе живого и способного отозваться на боль, на грубый удар, и мы говорим: всеми силами, всеми средствами добивайтесь немедленного устранения захватившей власть разбойничьей шайки и поставьте на ее место учредительное собрание». Лестное сравнение «Романовых» с разбойничьей шайкой до ушей Николая не дошло, а если бы и дошло, он едва ли испугался бы этой бури в стакане воды. Но скоро до него дошли такие вести, которых не испугаться было нельзя. Если земские и городских деятели удостоились в его дневнике одной строчки, а интеллигенция и совсем ни одной, то целые страницы этого дневника посвящены броненосцу «Потемкин Таврический». Это имя, не в пример именам «деятелей», Николай хорошо запомнил.

Что война не могла не отразиться на настроении прежде всего войска, — это было ясно само собою. Зловещие для «Романовых» признаки появились уже довольно давно. Уже в мукденском бою были случаи расстрела солдатами офицеров, пробовавших револьверными выстрелами повернуть отступавших и погнать их снова в огонь. Под Цусимой быстрая сдача Небогатова объяснялась не только технической бессмысленностью дальнейшего боя, но и тем, что матросы решительно отказывались погибать зря; и на лучшем как раз небогатовском броненосце перед офицерами оказался выбор: или спустить флаг или быть спущенными за борт командой. Во флоте настроение, которое еще рано было назвать «революционным», но которое неудержимо стремилось таковым стать, сказывалось гораздо сильнее, чем в сухопутной армии. Это объяснялось социальным составом матросской массы. Современный корабль, со множеством всевозможных механизмов (все его громадные пушки, например, двигаются при помощи машин), очень похож на фабрику. Заводской рабочий несравненно скорее на нем найдется и справится, чем крестьянин, отроду около машин не работавший. К тому же флот никогда не приходится употреблять против «внутреннего врага»: «благонадежность» для матроса поэтому казалась много менее необходимой, чем для сухопутного солдата, которому мог представиться случай расстреливать забастовщиков или манифестантов. По всем этим причинам начальство охотнее посылало рабочих во флот, а крестьян — в сухопутную армию. Флот Николая II и был поэтому наиболее пролетарской частью его вооруженной силы.

Приходя в постоянное соприкосновение с командами иностранных судов (где можно было встретить и русских эмигрантов), с портовыми рабочими, менее сознательными, чем заводские или фабричные, но более «буйными», проникнутыми стихийным анархизмом босяцкой массы, эта часть войска была и более революционной. В особенности запасные, лишь вчера снятые с фабрик и заводов, приносили на корабль во всей свежести «стачечное» настроение. А дисциплина флота была более суровой и еще более крепостнической, чем сухопутная. В казарме офицеры отделены от солдат, встречаются с ними только по службе. На корабле все живут вместе, матросы отлично знали всю подноготную частной жизни офицеров и приучались их презирать; в то же время гнет офицерства чувствовался гораздо сильнее, тяготел над всем бытом, над всей личной жизнью матроса. Прибавьте к этому, что морское офицерство царских времен было гораздо более дворянским, чем сухопутное, — буржуазные элементы по традиции (старому обычаю) почти не проникали в морской корпус, еще больший процент офицеров-дворян можно было найти только в гвардии, — и вы поймете, почему флот несравненно более был готов к революционной вспышке, нежели какая бы то ни было другая часть боевой силы Николая.

Еще до 9 января в Черноморском флоте было сильное революционное брожение и работали революционные организации. Попытка мобилизовать часть черноморских моряков для пополнения экипажей эскадры Рождественского вызвала демонстрации против войны и нечто вроде матросской забастовки. Начальство вынуждено было отказаться от мобилизации. В ноябре 1904 г. дело дошло до взрыва. Поводом были «строгости», заведенные новым командиром Черноморского флота, адмиралом Чухниным: стеснение выхода матросов из казарм и т. д. Матросы встали массой и — характерная черта — бросились прежде всего на офицерские квартиры, подвергшиеся полному разгрому; очевидцы говорили, что у офицеров ни одного стекла целого не осталось. Характерно это потому, что показывает, как матросское движение принимало с самого начала классовый характер.

Движение не было организовано, у матросов не было оружия, и несколько залпов оставшейся «верной долгу» команды крейсера «Память Меркурия» (служившего во время поездок Николая на Черное море царской яхтой, почему экипаж там, надо думать, подбирался особенно «тщательно») разогнали восставших. Но после этого для революционных организаций открылось еще более широкое поле деятельности. К февралю 1905 г. эта деятельность настолько стала беспокоить начальство, что оно утрудило себя составлением длинного специального воззвания, пытаясь разъяснить матросам несостоятельность «пагубных учений, чрезвычайно опасных как для сохранения нравственности, так и для общественного благосостояния и порядка, обеспечивающего безопасность». Воззвание, свидетельствовавшее одновременно и о панике командиров и об их круглом невежестве, должно было очень развеселить матросов и ободрить складывавшиеся среди них революционные организации.

После Цусимы, к лету 1905 г., настроение настолько поднялось и организации настолько окрепли, что в Черноморском флоте складывается настоящий заговор, ставивший себе целью поднять весь флот во время маневров («практической стрельбы»), которые должны были происходить в июне. К этому времени были революционные кружки не только вообще во флоте, но и на каждом почти отдельном судне, — а на некоторых броненосцах собственными средствами печатали воззвания и листовки. «Практическая стрельба» была особенно удобным моментом не только потому, что в это время все корабли были в сборе и распропагандированные команды легко могли увлечь за собой нераспропагандированные, но и потому еще, что на стрельбу суда брали с собой полный запас пороха и снарядов, и в руках восставших оказался бы не просто флот, но флот вооруженный, грозный для любого из портов Черного моря и готовый поддержать могущественной рукой восстание в одном из этих портов. При таких условиях восстание Черноморского флота могло стать сигналом вооруженного восстания по всей России. На это и рассчитывали.

К сожалению и в Черноморском флоте в июне 1905 г., как среди петербургских рабочих осенью предшествовавшего года, отсутствовало важнейшее условие успеха — единство революционного действия. Среди матросских организаций были и эсдековские, были и эсеровские и анархистские. Ладу между ними не было. Эсеры и анархисты, рассчитывая главным образом на настроение, стремились ускорить взрыв. Социал-демократы, больше всего заботившиеся о создании прочной организации, его оттягивали. Ни крупных политических вождей, ни хотя бы людей, могущих технически руководить военно-морским выступлением, не было ни у кого из них. Руководителями кружков были рядовые пропагандисты и агитаторы, великолепный материал в руках сильной, сплоченной революционной организации, но никак таковую заменить не могших. Все, чего они могли достичь — это поддержать своими речами революционное настроение. Обеспечить хоть один серьезный революционный успех они были не в силах. А матросская масса, как и всякая другая масса, реальные успехи ценила больше всяких речей.

В конце концов одновременное выступление всего флота сорвалось. Восстал один корабль; но и восстание этого одного корябля дало эффект, по которому можно было судить, что дало бы восстание целого флота, если бы оно произошло. Восстание этого корабля стало одной из крупнейших дат революции 1905 г.

На этот корабль меньше всего надеялись и больше всего его боялись руководители восстания. Боялись потому, что это был самый новый и самый сильный из броненосцев Черноморского флота. Он был далеко сильнее любого из других отдельных броненосцев и был страшен даже им всем в совокупности, имея орудия усовершенствованного типа, бившие дальше орудий старых броненосцев. «Князь Потемкин Таврический» — так назывался этот корабль — мог расстрелять любой старый броненосец, сам оставаясь для него вне пределов досягаемости.

Начальство ценило эти качества нового броненосца и тщательно подбирало для него как команду, так и командиров. Последние были назначены из числа самых свирепых держиморд Черного моря. Они завели на «Потемкине» «железную дисциплину» — пикнуть не смей. А чтобы облегчить их задачу, в состав экипажа по возможности назначали новобранцев, которых революционная пропаганда не успела еще коснуться. Целиком этого достигнуть не удалось: без хорошо обученного низшего технического персонала плавать было нельзя, а среди этого персонала была революционная организация, как и на других кораблях. Но влияние этой организации на «Потемкине» было слабее, чем на некоторых других судах. Эсеровско-анархистская теория «настроения» имела здесь для себя более богатую почву, чем где бы то ни было. А социал-демократы имели здесь меньше влияния и к руководству именно «Потемкиным» были менее всего готовы.

Со взрыва «настроения» — подготовленного разумеется революционной пропагандой (говорить о чистой «стихийности» здесь никак не приходится) — на «Потемкине» дело и началось. Привыкнув измываться над запуганной массой новобранцев, начальство перегнуло палку. На корабль привезли мясо с червями. Сознательные матросы немедленно указали товарищам, чем их собираются кормить. Но мясо закупал офицер — с большой для себя выгодой, надо думать, — «престиж власти» требовал, чтобы оно было годным. Судовой доктор немедленно признал, что борщ варить из этого мяса можно. Матросы есть этот борщ отказались. Начальству показалось, что это отличный случай «проявить власть». «Бунтовщики» были вызваны на палубу, и после короткого и совершенно недействительного «увещания» решено было человек тридцать «для примера» тут же расстрелять, — взяв их просто на-глаз, из толпы, первых попавшихся. Очевидцы уверяют, что из этих тридцати многие вовсе даже и не отказывались есть поганый борщ. Такое сочетание крайней жестокости с самой возмутительной несправедливостью могло поднять наименее сознательную массу в мире. Вызванный караул стрелять отказался, а те, кого хотели расстреливать, бросились за винтовками и патронами в «батарейную палубу» (корабельная казарма, где живут матросы). Растерявшееся от такой неожиданности начальство начало стрелять само, один из сознательных матросов был убит, — но через несколько мгновений стрелявшие были за бортом. «Потемкин» оказался в руках революционеров почти неожиданно для этих последних и совершенно вне всякой связи с планом восстания. Он стоял в это время на месте «практической стрельбы» один — остальные суда еще не успели собраться. Но на нем уже был полный комплект снарядов, — оставалось использовать хотя бы его, как боевую силу. «Потемкин» направился в Одессу — «практическая стрельба» происходила недалеко от этого порта.

В Одессе в это время происходила забастовка, достигшая большого напряжения и стихийно начавшая переливаться в вооруженное восстание. Войска много раз прибегали к стрельбе, чтобы рассеять манифестации рабочих и молодежи; жертвы стрельбы насчитывались сотнями. В ответ слышались выстрелы и из среды манифестантов, и начинали кое-где строиться баррикады. В войсках были уже распропагандированные солдаты, надеявшиеся увлечь за собою массу — лишь бы товарищи увидали, что у революции есть реальная сила. К чему повело бы появление в Одесском порту восставшего Черноморского флота в полной боевой готовности, трудно даже себе представить. Вооруженное восстание против царизма действительно могло бы начаться полугодом раньше, — и сам царизм, мы сейчас увидим, был к этому готов. Но и появление одного «Потемкина» страшно подняло настроение бастовавших и привело в панический ужас боровшееся с забастовкой «начальство». Паника особенно усилилась, когда восставший корабль в ответ на некоторое — пассивное — сопротивление этого самого «начальства» сделал по городу несколько выстрелов — совершенно безрезультатных, потому что судовые артиллеристы стрелять явно не хотели и всячески саботировали бомбардировку правительственных зданий, которая несомненно могла бы произвести колоссальное впечатление. Это был уже очень плохой симптом. Еще хуже было то, что среди революционеров не нашлось ни одного человека, способного управлять кораблем. Члены корабельной организации были или мелкие техники или простые матросы; приехавшие из города социал-демократические «комитетчики» понимали в морском деле еще меньше. Пришлось передать команду одному из уцелевших офицеров, которому матросы доверяли, считая его человеком порядочным, но который вовсе не был революционером. Он слушался судового комитета, составившегося из наиболее сознательных матросов, но никакой инициативы разумеется не проявлял.

Паника начальства была таким образом несколько преждевременной, — но сама по себе эта паника была обстоятельством чрезвычайно благоприятным для революционеров, если бы кто-нибудь из них сумел ею воспользоваться. С восставшим кораблем вступили в формальные переговоры как с «воюющей державой». Тело убитого во время восстания революционера-матроса свезли на берег, и здесь его хоронила вся Одесса. Правда, у «начальства» была своя тактика. Оно выжидало: на сухом пути — подвоза тяжелой артиллерии (легкая против броненосца была конечно бессильна), на море — появления севастопольской эскадры, посланной для «усмирения» бунтовавшего корабля.

Случилось так, что появление этой эскадры было причиной высшего — но и последнего — торжества восстания. Мы уже знаем, что остальные корабли также были распропагандированы, иные лучше, чем «Потемкин». Правда, неожиданность выступления последнего расстроила весь план, и к восстанию на других броненосцах не были готовы; но еще меньше были готовы конечно усмирять восстание. Морское начальство спешило теперь спрятать волчью пасть и показывало лисий хвост: даже с восставшими потемкинцами оно разговаривало сигналами и по беспроволочному телеграфу необыкновенно нежным тоном, называя их «золотые черноморцы». Подозрительных моряков массами увольняли в запас и высаживали на берег, тогда как раньше был обычай подозрительных в первую голову сажать на корабли, где они были бы в «ежовых рукавицах». Но никакими уловками нельзя было даже менее сознательную часть матросов заставить стрелять в своих товарищей. «Потемкин» смело пошел навстречу усмирителями, которые на первый раз просто не решились с ним сблизиться и ушли обратно в море. Получив подкрепление, командовавший эскадрою адмирал, у которого был теперь в руках почти весь Черноморский флот против одного броненосца, набрался смелости и второй раз не побежал. Но был за это жестоко наказан. Матросы его кораблей, бросив свои боевые посты, высыпали на палубы с громким «ура» в честь «Потемкина». Командирам оставалось использовать то обстоятельство, что руль был в их руках, — и они повернули свои корабли носом в открытое море, кормой к плывшей на них революции. «Потемкин» не стал их догонять, но один из броненосцев — «Георгий Победоносец» — не послушаются и руля и вслед за «Потемкиным» вошел в Одесский порт.

Это был момент наивысшего подъема восстания в Черноморском флоте, крайнего упадка духа у начальства и расцвета самых радужных надежд у руководителей движения. «Чорт знает, что происходит в Черноморском флоте! — с тоскою писал в своем дневнике Николай, получив известие о происшедшем под Одессой, — Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры».

На месте паника была еще больше. Грозный командир Черноморского флота Чухнин, находившийся в момент восстания в Николаеве, чувствовал себя наглухо заблокированным. «Я к сожалению морем перейти в Севастополь не могу, — телеграфировал он морскому министру, — Мне не подобает быть захваченным (!). Переезд по железной дороге требует двое суток с половиною. Прошу экстренный поезд». Николаю он доносил, сообщив об инциденте с «Георгием Победоносцем»: «Можно ожидать того же и на всех судах. Не имея сведений ни из Одессы, ни из Севастополя, боюсь, что море в руках мятежников, решил не выходить». Положение было для Николая и его адмирала лучше, чем им казалось. Присоединение «Георгия Победоносца» в сущности не усилило восставших. Настроение команды второго броненосца было еще менее устойчиво, чем настроение потемкинцев. Оставшиеся на «Георгии» офицеры и унтер-офицеры («кондуктора») исподтишка тотчас же повели контрреволюционную агитацию. Матросам, которых жуть охватила, когда они подумали, что сделали, стали внушать, что ничего, есть еще средство спасения: надо пойти с повинной к начальству и выдать «зачинщиков». А чтобы обезвредить самый корабль, контрреволюционеры посадили его на мель.

«Георгий Победоносец» сдался, а одновременно рухнула и одесская забастовка. «Потемкин» несколько дней простоял в Одесском порту, не предприняв никаких решительных шагов, чтобы помочь начинавшемуся разгораться на берегу восстанию. Не находя поддержки, забастовка разлагалась. На корабле шел бесконечный митинг, произносились двухчасовые речи, а настроение падало, — в то время как у начальства оно поднималось. Наконец последнее осмелело окончательно и решилось перейти в наступление. Сопротивления в городе оно почти не встретило — последний, самый грандиозный расстрел бастовавших оказался и окончательным. Пожар порта докончил деморализацию, — неустойчивость полубосяцкого рабочего населения порта сказалась тут во всю ширь. На «Потемкине» тем временем стали приходить к концу уголь и съестные припасы, — броненосец плавал под красным флагом уже почти неделю. В поисках того и другого «Потемкин» ходил сначала в румынскую гавань Констанцу, где потемкинцев приняли учтиво, но отказались что-либо дать; потом в Феодосию, где удалось достать немного провизии, но попытка достать уголь не удалась, причем стрелявшими с берега войсками было убито несколько матросов. Настроение экипажа падало все более и более. 25 июля Николай, следивший за ходом восстания изо дня в день, мог с торжеством записать: «Князь Потемкин» пришел опять в Констанцу, где команда сдалась румынским властям и перебралась на берег...»

Первое восстание против самодержавия его вооруженной силы кончилось победой самодержавия. Но последнее долго не могло забыть своего позора и своего испуга. «Зато нужно будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников», — отметил себе Николай в минуту наивысшего подъема восстания, когда он сомневался, удастся ли «удержать в повиновении остальные команды эскадры». Относительно «мятежников» это было исполнено, насколько было физически возможно: 67 матросов с «Георгия» были расстреляны или сосланы на каторгу. С потемкинцами ничего нельзя было сделать, ибо они были за границей. Но когда один из руководятелей восстания, матрос Матюшенко, через два года попробовал вернуться в Россию, его повесили, не обращая внимания на то, что в этот промежуток времени прошла всеобщая амнистия. Этой пощечины самодержавие не могло забыть. Самое имя мятежного броненосца было вытравлено из списков русского флота,—«Потемкин» был переименован в «Пантелеймона».

Военный бунт лишний раз напомнил о том, что войну надо кончать. Это впрочем достаточно ясно было и сразу после Цусимы: из всего русского флота в Балтийском море осталось только несколько учебных судов да два недостроенных броненосца. Черноморский флот был, правда, цел, но, не говоря уже о настроении команд, он не имел права выйти из Черного моря[56]. Еще 25 мая (старого стиля) Николай «принял американского посла Мейера с поручением от Рузвельта». Президент Соединенных штатов своим предложением посредничества опередил Англию и Францию, с которыми русская дипломатия уже завела переговоры по тому же поводу. От горделивого утверждения, что с войны побитыми «не возвращаются» давно отказались, но дело все еще тянулось. Восстание «Потемкина» заставило поторопиться: 1 июля Николай «принял Витте, который едет в Вашингтон уполномоченным для ведения мирных переговоров с Японией».

Так определил «Потемкин» тактику Николая. А в тактике революции его выступление определило новый шаг вперед: с лета 1905 г. на очередь практически ставится задача, о которой в 1904 г. говорили как о далеком будущем, — задача вооруженного восстания.

Глава VI. Всеобщая забастовка и вооруженное восстание

Мысль о вооруженном восстании родилась конечно не летом 1905 г. — она гораздо старше. Со стихийной силой должна была она овладеть умами петербургских рабочих после 9 января (см. выше): В мае, за несколько недель до «Потемкина», резолюция III съезда социал-демократической партии (чисто большевистского; меньшевики, предвидя свое поражение, на съезд не явились) поставила подготовку вооруженного восстания в порядок дня партийной работы. И еще раньше эта идея уже разрабатывалась в революционной марксистской литературе. Впервые Ленин писал о восстании по поводу расстрела на Обуховском заводе в мае 1901 г. Подготовка восстания ставилась им как одна из задач «Искры». «Дело рабочего класса — расширять и укреплять свою организацию, удесятерять агитацию в массах, пользуясь всяким шатанием правительства, пропагандируя идею восстания, разъясняя необходимость его на примере всех тех половинчатых и заранее осужденных на неуспех «шагов», о которых так много кричат теперь», — писал он в ноябре 1904 г., в дни пресловутого совещания земцев, споривших о «совещательном» и «несовещательном» представительстве.

Всего за несколько дней до «Потемкина» мысль эта осуществилась в довольно крупных размерах. На крайнем западе «империи», в Лодзи, пролетариат — там он польский и еврейский, а не русский по происхождению — на расстрел рабочей манифестации казаками ответил расстрелом с чердаков и крыш самих казаков и полиции. Но, несмотря на геройскую защиту лодзинских рабочих, их сопротивление легко было подавлено, как только подвезены были войска из Варшавы. Только переход хотя бы части войск на сторону народа, только нейтралитет (отказ от участия в борьбе) большей их части давали народному восстанию надежду на успех. «Восстание народа и победа над верной правительству армией — вздорная утопия, — писал Ленин в сентябре 1905 г. — Но восстание народа и незначительной кучки армии против деспотов грабителей — это действительность завтрашнего дня».

Военные неудачи царизма разлагали армию. Вот в чем было объективное значение русско-японской войны, влияние ее не на «настроения» «общества», как это было непосредственно после Ляояна, Цусимы и т. п., а на ход самой революции. Война расшатывала самодержавие, как ветер шатает дерево. Еще до 9 января Ленин писал, восставая против утверждения меньшевиков, что война есть прежде всего «бедствие»: «Дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия». «Борясь против всякой войны... мы всегда должны отмечать великую революционную роль исторической войны, невольным участником которой является русский рабочий». «Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма».

Но если военные поражения царизма были первым шагом к его гибели, восстание против него его собственной вооруженной силы было вторым и еще более грозным. «События с поразительной быстротой подтвердили своевременность призывов к восстанию и к образованию временного революционного правительства... — писал Ленин на другой день после «Потемкина». — Теперь все социал-демократы выдвинули военные вопросы, если не на первое, то на одно из первых мест, поставили на очередь изучение их и ознакомление с ними народных масс. Революционная армия должна практически применить военные знания и военные орудия для решения всей дальнейшей судьбы русского народа»...

Слова о «всех социал-демократах» не были преувеличены. Вот что писала ставшая меньшевистской «Искра» в те же дни, озаглавив свой листок «Первая победа революция»:

«Пришло время действовать смело и всеми силами поддержать смелое восстание солдат. Смелость теперь победит.

Созывайте же теперь открытые собрания народа и несите ему весть о крушении военной опоры царизма. Где только можно, захватывайте городские учреждения и делайте их опорой революционного самоуправления народа. Прогоните царских чиновников и назначайте всенародные выборы в учреждения революционного самоуправления, которым вы поручите временное ведение общественных дел до окончательной победы над царским правительством и установления нового государственного порядка. Захватывайте отделения Государственного банка и оружейные склады и вооружайте весь народ. Установите связь между городами, между городом и деревней, пусть вооруженные граждане спешат на помощь друг другу всюду, где помощь нужна. Берите тюрьмы и освобождайте заключенных в них борцов за наше дело: ими вы усилите наши ряды. Провозглашайте всюду низвержение царской монархии и замену ее свободной демократической республикой. Вставайте, граждане! Пришел час освобождения. Да здравствует демократическая республика! Да здравствует революционное войско! Долой самодержавие!»

Но что говорить о социал-демократах, — даже буржуазия после «Потемкина» заговорила другим языком. Тогда уже правый «освобожденец», Струве, писал: «Всякий искренний и рассуждающий либерал в России требует революции». А на земском съезде 6/19 июля слышались такие речи: «Когда мы ехали в Петергоф 6/19 июня» мы — говорил Петрункевич, — еще надеялись, что царь поймет грозную опасность положения и сделает что-нибудь для ее предотвращения. Теперь всякая надежда на это должна быть оставлена. Остался лишь один выход. До сих пор мы надеялись на реформу сверху, отныне единственная наша надежда — народ. (Громкие аплодисменты.) Мы должны сказать народу правду в простых и ясных словах. Неспособность и бессилие правительства вызвали революцию. Это факт, который надо признать всем. Наш долг — употребить все усилия, чтобы избежать кровопролития. Многие из нас отдали долгие годы на службу родине. Теперь мы смело должны итти к народу, а не к царю...» «До сих пор мы надеялись на реформы сверху, но пока ждали, время сделало свое дело. Революция, споспешествуемая правительством, перегнала нас. Слово «революция» так испугало вчера двух наших членов, что они ушли со съезда. Но мы должны мужественно смотреть в лицо правде. Мы не можем ждать со сложенными руками».

На «резолюцию» будущие кадеты были уже согласны, только без «кровопролития»... Во всяком случае от того настроения, которое создало депутацию к царю ровно за месяц раньше (когда Петрункевича больше всего беспокоило, что у него нет белых перчаток), не было и следа: буржуа готов был снять не только белые, но и всякие вообще перчатки.

Движение однако шло не так быстро, как боялась буржуазия и как надеялись революционные партии. От массового выступления «Потемкина» отделяло еще три месяца. Этими тремя месяцами царизм, как умел, воспользовался: во-первых, для того, чтобы ликвидировать войну, во-вторых, чтобы подготовить и себе массовую опору, сорганизовав те слои населения, которые он считал «преданными».

Первое было гораздо легче второго. Победоносная Япония вовсе не склонна была расширить свою территорию на азиатском материке на север, в сторону Сибири. Для Японии вся война велась фактически из-за господства над Китаем. Став твердой ногой в Порт-Артуре, — чему помешала Россия в 1895 г., — японцы оказывались так близко к Пекину, столице Китая, как только им было нужно. Как колония их пока вполне удовлетворяла Корея. Ни о возвращении Порт-Артура, ни о притязаниях России на Корею теперь, после Мукдена и Цусимы, не могло быть и речи. Что касается территории, то между Россией и Японией шел спор только из-за о. Сахалина, из которого царское правительство ничего не могло сделать, кроме каторжной тюрьмы, и где японцы нашли ценные природные богатства. Стратегически (с военной точки зрения), владея Сахалином, Япония превращала внутреннее Японское море в японское озеро: выход из него к югу шел через Цусиму, к северу — через узкий против, отделяющий Сахалин от материка, России стоило бы отстаивать Сахалин, будь у нее флот на водах Тихого океана, но с 14—15 мая 1905 г. он был на дне... Без флота использовать свои военные преимущества Россия все равно не могла бы, — спорить опять было не из-за чего. Главный спор в конце концов пошел из-за денег: затратившая огромные суммы на войну Япония желала получить их с России в виде контрибуции. На это Николай ни в коем случае не шел, не столько потому, что это обременило бы Россию новым тяжелым налогом, сколько из самолюбия: платящая контрибуцию страна тем самым как бы расписывается в своем поражении. Этой расписки Николай давать не хотел и нашел здесь неожиданных союзников в союзниках Японии. Ни Англия, ни Америка отнюдь не желали выпускать Японию из-под своей финансовой опеки. Победа Японии и то была слишком велика и блестяща по их ожиданиям: царская Россия так дала себя расколотить, как не рассчитывали даже ее враги. Дать к этому японцам еще финансовую независимость — значило создать на Тихом океане новую великую державу, что вовсе не входило в планы ни англичан, ни американцев. Когда при переговорах с Витте (в Портсмуте, в Соединенных штатах) японцы стали было упрямиться на вопросе о контрибуции, их кредиторы (война велась Японией преимущественно на американские и отчасти на английские деньги) дали им понять, что в случае продолжения войны ни на какую поддержку рассчитывать нечего. А Япония была уже совершенно истощена, и денег у нее совершенно не было. Пришлось мириться, удовольствовавшисъ хоть небольшим клочком шерсти русского медведя, в виде «вознаграждения за содержание пленных» (русских пленных было в Японии несколько десятков тысяч); Сахалин же решено было разделить пополам. Россия таким образом отделалась гораздо дешевле, чем можно было рассчитывать по тяжести понесенных ею поражений.

16/29 августа Витте подписал мирный договор, вернув себе этим «подвигом» милость Николая: тот был так обрадован, что возвел нетерпимого им бывшего министра финансов в достоинство графа, т- е. причислил его к высшему российскому дворянству, до тех пор презрительно смотревшему на «выскочку», из начальников железнодорожной станции поднявшегося до министра. «Романовы» же, — если не всей семьей, официально, то по крайней мере частным образом, поодиночке, — повидимому все-таки нашли утешение в потере корейских богатств. Ровно через десять лет за границей всплыл до чрезвычайности странный документ, нечто вроде векселя: обязательство японского правительства уплатить предъявителю (по имени не названному) 120 млн. японских иен (около 100 млн. руб. золотом) в обмен на все, без исключения, военные секреты русского правительства, которые тот должен был доставить. Этот странный документ сопровождался еще более странной оговоркой, что Япония обязана платить полностью лишь в том случае, если в указанный в документе срок она не будет воевать с Россией. Так как Япония в то время не только не воевала с Россией, а вместе с Россией, Англией и Францией вела войну против Германии, то естественно, что «предъявитель» не получил ни гроша: документ объявлен был «подделкой», — хотя японские дипломаты не отрицали, что подпись маршала Ямагаты, тогдашнего (1905 г.) японского первого министра, подлинная. Как на поддельном документе могла оказаться подлинная подпись, — этого мы разбирать не станем, отметим лишь, что заключен мог быть подобный договор скорее всего с кем-нибудь из «Романовых»: быть обладателем всех русских военных секретов и, больше того, обещать, что Россия не будет вновь воевать с Японией, частное лицо не могло, будь то даже один из министров, — его завтра же могли прогнать, и он мог утратить всякое влияние. Да и по размерам взятка была истинно «великокняжеская».

В конце концов за издержки «романовской» авантюры расплатился русский солдат[57]. За это, по мнению «Романовых», его оставшиеся дома родственники, русские крестьяне, должны были быть вечно благодарными «Романовым» и служить им надежной опорой против «внутреннего врага». В этом была суть «романовской» конституции, опубликованной за две недели до заключения мира 6/19 августа. Длинный и медленный товарный поезд, двинувшийся в путь 18 февраля, когда Николай с таким трудом выжал из своего мозга мысль о «привлечении достойнейших, доверием народа облеченных избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предложений», дошел наконец до станции. К этому времени груз его давно утратил всякую ценность.

Революция жила, самое медленное, месяцами, иногда неделями, иногда даже днями. А «романовское» правительство продолжало жить годами, и ему казалось вероятно, что оно очень спешит, выработав такой важный законопроект (шутка ли, народное представительство!) в полгода. На самом деле основная идея проекта — идея совещательного представительства — устарела уже в феврале. Уже в феврале этого было мало даже для буржуазии. После Цусимы, а в особенности после «Потемкина», о земском совещании в ноябре 1904 г. вспоминали как о временах допетровских. Совершенно ясно, что навязать «булыгинскую думу»[58] России можно было бы, только попытавшись раздавить сначала революцию. Петергофские совещания конца июня (ст. ст.) под председательством царя были таким образом заранее осуждены на то, чтобы иметь «академический» характер, и интересны лишь как образчик мыслей и взглядов на революцию тех, кто еще правил тогда страной. Первоначально эти люди явно рассчитывали своим «положением» наградить верноподданных и наказать тех, кто бунтовал. «Бунтовщики», рабочие и интеллигенция не получали, по этому первоначальному проекту, голоса на выборах в Думу: большинство ее должно было составиться из помещиков (34%) и крестьян (43%), остальные 23% доставались фабрикантам и заводчикам, крупным и мелким торговцам. Особенно выразительно было полное устранение от выборов евреев, элемента крамольного и ненавистного вдвойне. Кажется удивительным относительное большинство, предоставленное крестьянам. Но тут надо иметь в виду, что «беспорядков», по размерам подобных 1902 г., деревня в 1905 г. еще не видала. Движением до лета были охвачены 62 уезда (14% собственно русских губерний, без окраин), но в них преобладала стачечная форма борьбы: это было восстание батраков, а еще не крестьян-хозяев. Последние, по сравнению с рабочими, представлялись архиблагонадежным элементом, и члены совещания из крупных помещиков не могли ими нахвалится. «Необходимо обеспечить присутствие крестьян в Думе как элемента консервативного и способного лучше всех выражать свои собственные нужды», — говорил князь Волконский.

«Все мы одухотворены одним желанием: облегчить стране переход к новому порядку без потрясений. Залог этого спокойствия мы увидим в поддерживаемой нами системе сословных выборов. Об устойчивую стену консервативных крестьян разобьются все волны красноречия передовых элементов», — поддерживал его граф Бобринский.

«Крестьянский элемент и я считаю полезным для спокойной и плодотворной деятельности Думы. Крестьян можно уподобить цепному баласту, который придаст устойчивость кораблю — Думе — в борьбе со стихийными течениями и увлечениями общественной мысли», — вторил им крупный чиновник Шванебах.

Но «ценным баластом» мог быть не всякий крестьянин. С этим связан один из пикантнейших моментов «петергофских совещаний». В булыгинском проекте была статья, требовавшая от члена Государственной думы по крайней мере грамотности. Казалось бы, не велико требование, — но оно вызвало великое негодование дворянской правой. «Понятие грамотности, — говорил один из лидеров, — слишком условно и допускает весьма противоречивые толкования» (!). «За долгое время моего пребывания в деревне и близкого наблюдения за духовным миром крестьянства, — поддержал его другой правый лидер, богатый помещик Нарышкин, — я вынес глубокое убеждение в том, что неграмотные мужики обладают более цельным миросозерцанием, нежели грамотные. Первые (т.-е. безграмотные) проникнуты охранительным духом, обладают эпической речью. Грамотные увлекаются проповедываемыми газетами теориями и сбиваются с истинного пути...» Николая эти доводы совершенно убедили. «Я согласен с тем, что такие крестьяне с цельным мировоззрением внесут в дело больше здравого смысла и житейской опытности», — изрек царь. И злосчастная статья была устранена из проекта.

Князей, графов и тайных советников скоро ждало горькое разочарование, но пока что они могли утешаться «устойчивой сценой» и подсластить «ценным баластом» ту горькую пилюлю, которую история все-таки заставила их проглотить уже теперь: и интеллигентов и евреев пришлось пустить в Думу. Антисемитский характер избирательного закона был крайне неудобен в ту минуту, когда начинались мирные переговоры с Японией при посредничестве американского президента Рузвельта. Это драгоценное посредничество (мы помним, какую услугу оказала Америка России при заключении мира) отнюдь не разумелось само собой: к Рузвельту пришлось добывать нечто вроде рекомендательного письма от императора Вильгельма. Но Рузвельт не мог не считаться с общественным мнением Соединенных штатов, а нигде еврейские погромы не вызывали такого негодования, как в Америке. Напоминать о своем антисемитизме в эту минуту было более чем некстати, и Николай смиренно припрятал свою ненависть к евреям «до лучших дней». Скоро, мы увидим, он был более чем утешен. А на том, чтобы дать голос буржуазной интеллигенции, настаивали его министры, — в кадетских адвокатах и профессорах они правильно усматривали главную свою, в будущем российском парламенте, опору против крайних левых. Интеллигенция была вдобавок пущена только самая отборная: чтобы быть избирателем, в столице нужно платить за квартиру не менее 1 320 руб. в. год. т. е. иметь заработок в 5—6 тыс. золотых рублей. Не только городские учителя, но даже учителя гимназий, даже младшие преподаватели университетов не попадали в эту категорию, а студенты были заранее из нее изъяты кроме того еще и возрастным цензом: чтобы быть избирателем, нужно было иметь не меньше 25 лет. Как далеко все это было от «всеобщего избирательного права» (а ни одни уездный съезд статистиков или агрономов летом 1905 г. не помирился бы на меньшем, — «четыреххвостка» была так популярна, что слово это знал и понимал даже Николай!), покажут две-три цифры. Петербург при 1½ млн. населения имел 9½ тыс. избирателей, Москва с населением более 1 млн. — 14 тыс. (замоскворецкое купечество помогало), Одесса с 405 тыс. жителей — 7 тыс избирателей и т. д.

Рабочие были лишены права голоса и в окончательном проекте, — за этих «крамольников» и Рузвельт, слава богу, не заступался и министрам они не были нужны. Пролетариат поэтому был избавлен даже от надобности ответить на этот избирательный закон бойкотом. Но пролетарская партия немедленно, в лице большевиков, призвала к бойкоту и те классы населения, которые имели право голоса на выборах. Судя по тому, как встречала буржуазная публика социал-демократических ораторов на собраниях 1905 г., когда заходила речь о Думе, можно думать, что в городах бойкот прошел бы блестяще. Но «булыгинская дума» осталась на бумаге, — революция не дала времени даже приступить к выборам.

В то время как Николай с помещиками и чиновниками вырабатывали конституцию, которой никогда не суждено было осуществиться, лишенный ими всяких прав рабочий вырабатывал свою, которая воплотилась в жизнь, правда, не скоро, но зато оказалась гораздо более прочной. Тем же летом 1905 г. в России появился первый совет рабочих депутатов.

Эта рабочая конституция, в противоположность булыгинской, не обсуждалась ни в каких комиссиях, и по поводу нее не спрашивали мнения авторитетных экспертов-профессоров (при обсуждении булыгинского проекта был привлечен знаменитый историк Ключевский). Она выросла из самой жизни — из забастовочной борьбы, которую вели рабочие и с самодержавием и с хозяевами.

Мне уже неоднократно приходилось упоминать, что с января 1905 г. забастовки, если брать все пространство тогдашней России, не затихали ни на минуту. Чтобы нагляднее представить себе размах забастовочного движения этого года, приведем несколько цифр. Вот, во-первых, сравнение числа рабочих (в тысячах), бастовавших в России в 1905 г., и максимального числа рабочих (в тысячах же), бастовавших за пятнадцатилетие — 1894—1908 гг. — в других странах:

Германия

.....

527

Франция

.....

438

Россия (1905 г.)

.....

2863

Соединенные штаты

.....

660

Ни в одной из других стран количество забастовщиков ни за один год этого периода не доходило даже до одной четверти числа русских рабочих, бастовавших в 1905 г. А так как численностью русский пролетариат уступал конечно и американскому, и германскому, и даже французскому, то уже из этого сравнения можно вывести, что каждый русский рабочий бастовал за этот год не один раз. И действительно, если мы возьмем за 100 количество всех русских рабочих 1905 г., количество забастовщиков будет 164.

Это дает возможность сравнить движение 1905 г. с предшествующими годами. Ни в один из этих годов количество стачечников не превышало 5% всего числа рабочих, только в 1903 г. оно чуть-чуть превысило эту норму (5,1%). В 1905 г. движение шло таким образом в тридцать три раза «гуще», чем когда-либо ранее.

Позже, когда мы будем подводить итоги движению, мы разберемся в нем поближе, — кто именно и как бастовал. Мы тогда увидим, что были категории рабочих, которые даже в 1905 г. не бастовали ни одного раза. Но какие непосредственные результаты получались у тех, кто вел борьбу?

Прежде всего после 9 января как-то само собою кажется, что каждая забастовка в России была отражением политической борьбы, протестом рабочих против самодержавия. Конечно, как проявление острой классовой вражды, всякая забастовка была фактом политическим, — это еще Желябов заметил. Но такой она была объективно, независимо от сознания самих рабочих, и этой объективной стороны в дни Желябова почти никто из рабочих не замечал. В 1905 г. было разумеется уже иначе, но тем не менее половина забастовок этого года все же, выдвигала еще только экономические лозунги. Из общего числа стачечников с экономическими лозунгами бастовало 1 439 тыс. рабочих, с политическими — 1 434 тыс.

Это вовсе не значило, что экономическое движение 1905 г. не было революционным — мы сейчас увидим, что экономические забастовки очень скоро уперлись в революционный не только для России 1905 г., но и для Западной Европы лозунг 8-часового рабочего дня. Но это несомненно значило, что большевистское понимание революции, как борьбы за власть, борьбы, которая неизбежно должна привести к замене самодержавия революционной диктатурой пролетариата и крестьянства, еще не овладело широчайшими кругами рабочего класса. Даже участвовавшая в движении часть рабочей массы не сосредоточила еще всех своих ударов на самодержавии. Она боролась и с царем и с хозяином, — и с хозяином даже больше, чем с царем, ибо забастовок с одними политическими лозунгами было очень мало, а экономические требования выдвигала почти каждая политическая забастовка. Каково было настроение задних рядов рабочей массы, даже тех ее отрядов, которые бастовали особенно настойчиво и самоотверженно, — лучше всего описать словами одного из руководителей крупнейшей забастовки лета 1905 г., знаменитой стачки иваново-вознесенских текстильщиков, охватившей более 50 тыс. человек и державшейся два месяца — с мая по июль. По продолжительности это была самая грандиозная стачка, какую видала Россия.

И вот что однако рассказывает этот товарищ:

«В речах ораторов в первое время стачки не было не только решительных и смелых призывов к вооруженной борьбе, но вообще наблюдалась тенденция подходить к острым вопросам революции очень осторожно. Это вызывалось тем соображением, что настроение большей части бастующих, наиболее отсталых элементов, было отрицательное ко всем этим вопросам. Это было видно из того, что при попытках товарищей затронуть эти вопросы создавалось шумное настроение большинства участников собрания; отовсюду слышались крики: «Довольно! Не надо об этом. Мы хотим мирной борьбы, а не революции... У нас забастовка экономическая» и т. п.

Однажды Ф. Кукшин («Гоголь») после короткой речи с трибуны крикнул: «Долой самодержавие!» После этого толпа так громко волновалась и протестовала против этого, что одному из товарищей-интеллигентов немалого труда стоило ее успокоить. После этого случая для нас особенно стало ясным, что бастующих нужно еще подготовлять, соответствующим образом воспитывать в политическом отношении и что подход к этому воспитанию должен быть очень умелый и осторожный. Это воспитание происходило регулярно на ежедневных общих собраниях бастующих, и Талка[59] превратилась в полном смысле в «университет политического воспитания бастующих рабочих», который, интенсивно работая, делал это свое дело с большим успехом».

А между тем иваново-вознесенская стачка несомненно принадлежала к числу политических: она выставила требования свободы печати, союзов и собраний, неприкосновенности личности и жилища и даже созыва учредительного собрания на основе всеобщего, прямого и т. д. избирательного права. Кто удивится, как при таких условиях могли взволноваться рабочие, услыхав «долой самодержавие», тому мы напомним петицию Гапона, где ведь тоже все эти политические требования были, а рабочие тем не менее шли с нею к царю. Настроения, изжитые петербургским пролетариатом еще в январе 1905 г., по всей России изживались лишь очень медленно. Через два с половиной месяца и иваново-вознесенские рабочие, по отзыву того же товарища, «стали совершенно неузнаваемы», но за ними приходилось проделывать ту же воспитательную работу над другими.

Что иваново-вознесенцы были далеко не из «последних», и показывает та классовая конституция, которую они себе дали. Забастовавшие рабочие конечно выбрали депутатов для переговоров с властями и хозяевами — это было обычное дело. Но обычно каждая фабрика имела своих депутатов и вела переговоры отдельно. На то же наталкивали рабочих и здесь фабричная инспекция и хозяева, «Я, — заявлял каждый из последних, — готов разговаривать со «своими» рабочими, а до других мне дела нет!» Но иваново-вознесенцы отлично проникли в этот излюбленный буржуазией маневр раскалывания стачки. Они выбрали уполномоченных — около 100 человек — от всей забастовавшей массы и потребовали, чтобы все переговоры велись со всеми, от класса к классу. И рабочие держались этого так дружно, что даже, когда один из фабрикантов сдался и предложил «своим» стать на работу на очень выгодных условиях, эта единоличная капитуляция была в первую минуту отвергнута.

Так возник в России первый совет рабочих депутатов между 13 (26) и 15 (28) мая старого стиля 1905 г. Первый раз рабочие выступили как «класс для себя», уже совершенно независимо от влияния каких бы то ни было «демократов», как это было с гапоновцами. И, в полном соответствии с этим, чисто классовое требование 8-часового рабочего дня было принято первым советом рабочих депутатов единогласно.

Само собою разумеется, что это требование слышалось не только в Иваново-Вознесенске, — в забастовках 1905 г. оно становится обычным. Гораздо любопытнее, что в целом ряде случаев бурный стачечный поток этого года сносил предпринимателей до уступки на этом пункте, — рабочие добивались осуществления этого лозунга. В течение весны, лета и начала осени завоевали 8-часовой день рабочие сахарных заводов Киевского района, самарские типографы, инструментальная мастерская завода военно-врачебных заготовлений и патронный завод в Петербурге, механическое отделение экспедиции заготовления государственных бумаг (теперь Гознак), некоторые мебельные фабрики и маслобойни, рабочие тифлисского трамвая, рудокопы Дальнего Востока и тартальщики бакинских нефтяных промыслов. Пусть в некоторых случаях дело остановилось на обещаниях владельцев предприятий ввести 8-часовой день — уже эта «принципиальная» уступка была громадным успехом пролетариата. Круг рабочих, добившихся почти 8-часового дня, 8½ и 9-часового, был еще шире; 8½-часового добилась часть текстильщиков (морозовские фабрики) и крючники петербургского порта, 9-часового — рабочие железнодорожных мастерских, большинство фабрично-заводских рабочих Варшавы, Бердянска, минские типографы. Наконец 10-часового дня добилось большинство заводских рабочих и московские пекари.

Если вспомнить, каким успехом рабочего класса признавалось всеми установление 10-часового дня на английских фабриках в 40-х годах, мы получим масштаб завоеваний русских рабочих в этой области в 1905 г. Как и раньше, в этой области предприниматели были уступчивее, — в области заработной платы они были гораздо упрямее. Но тем не менее довольно существенных уступок добились рабочие и здесь. Сейчас упомянутые московские пекари добились в апреле, — эта стачка мимоходом упоминалась выше, по поводу «бунта просветительных обществ», — увеличения расценков на 50%. Описанная сейчас иваново-вознесенская стачка считаясь неудачной, и действительно результаты не оправдывали затраченной на нее колоссальной энергии рабочих, но все же увеличения заработной платы на 15—20% они добились, кроме того одна из фабрик согласилась на введение «фабричной конституции», — прием и увольнение рабочих были переданы комиссии из представителей управления и рабочих на паритетных началах. В Шуйском уезде вообще заработок повысился процентов на 10 для ткачей и ткачих. В Москве, на Прохоровской мануфактуре, средний месячный заработок поднялся с 14 р. (май 1904 г.) до 16 р. 80 к. (март 1905 г.), 17 р. 73 к. (август 1905 г.) и 19 р. 54 к. (ноябрь 1905 г.). Но более всего выиграли конечно наиболее квалифицированные группы рабочих. На Путиловском заводе плата поднялась для литейщиков с 1 р. 57 к. (в день) до 1 р. 84 к., для рабочих механической мастерской — с 1 р. 97 к. до 2 р. 25 к., для котельного цеха — с 1 р. 43 к. до 1 р. 76 к., для пушечного цеха — с 2 р. 20 к. до 2 р. 52 к., для инструментальной мастерской — с 2 р. 46 к. до 2 р. 99 к. Здесь было максимальное повышение нормы заработной платы на 17,7%; в механической мастерской повышение было только на 14,2% и т. д. Но повысились расценки везде, и это рядом с уменьшением рабочего дня до 10 часов.

Но стачки не останавливались на экономической стадии: неудержимо росли и политические забастовки, забастовки уже не против хозяина, а против царя.

Агитация в пользу всеобщей забастовки велась большевиками довольно давно — уже летом 1905 г. Московский комитет развил широкую кампанию в этом направлении, стоившую порядочных материальных средств и жертв, но не приведшую тогда к успеху. Партия росла с чудовищной быстротой: в Москве число примыкавших к ней рабочих с 300 в ноябре 1904 г. дошло до 8 тыс. к сентябрю 1905 г. — меньше чем за год партия выросла в 25 раз с лишком. Но организационный охват ее не мог поспевать за количественных ростом. Идейное влияние партии было громадно: меньшевики в Москве отступали в это время совсем на задний план, социалисты-революционеры опирались почти исключительно на мелкобуржуазную интеллигенцию да учащуюся молодежь, — в рабочих кругах за ними шло незначительное меньшинство. Но это еще не значило,что даже большевики имеют за собой стройную, послушную их директивам, пролетарскую армию; и призыв большевиков к всеобщей забастовке в Москве, летом 1905 г., повторяем, успеха еще не имел. Но идея не затерялась — и всего через три-четыре месяца, когда стихийный[60] рост революции создал нужную атмосферу, идея осуществилась, хотя на этот раз к всеобщей забастовке никто специально не призывал. Без всякого преувеличения: всего за месяц ни одна из революционных организаций не думала, что мы стоим накануне новой громадной волны рабочего движения, гребень которой поднимется далеко выше 9 января. Поглощенные текущей политической борьбой, эти организации все свое внимание сосредоточивали на предстоящих, как казалось, выборах в «булыгинскую думу» и на агитации в пользу бойкота этих выборов. А так как было ясно что бойкот может удаться, самое лучшее, в пределах городов, что деревня будет выбирать и в лице помещиков и в лице крестьян, то массовое выступление пролетариата и приурочивалось к созыву Думы, предполагавшемуся 10 января (ст. ст.) 1906 г., — как нарочно, это было на другой день годовщины «кровавого воскресенья», которого русский рабочий не мог не вспомнить. Оставшиеся три-четыре месяца давали полную, казалось, возможность развить агитацию и в пользу бойкота и в пользу нового политического выступления рабочих.

Эта агитация сразу же кстати могла уцепиться за новую «революционную возможность», открывшуюся благодаря тем демагогическим заигрываниям министров Николая II с буржуазной интеллигенцией, о которой уже говорилось выше. Сосредоточивая всю силу сопротивления на борьбу с рабочим движением, правительство Николая, уступив правому крылу земцев на «булыгинской думе»» решило уступить и крайней правой городской интеллигенции, в лице профессуры, на университетской автономии. Профессура этой автономии давно добивалась. По сути дела спор тут был очень близок к спору о «властном земстве», — к вопросу о независимости местных дел от местной чиновничьей администрации. Земцы добивались, чтобы их губернатор был своим, земским губернатором, а не присланным из Петербурга «бюрократом». Профессора хотели, чтобы университетом управлял их, выборный, ректор, а не назначенный из Питера чиновник, попечитель учебного округа. Ни те, ни другие — ни земцы, ни профессора — не думали при этом отрицать даже самодержавия: только бы они непосредственно подчинены были центру, а не местной «бюрократии». Как всем политически ограниченным людям, им казалось, что все непорядки в университете происходят от того, что профессора — «не хозяева у себя дома». Дай только им власть в руки — и в высшей школе водворятся «тишь, гладь и божья благодать». Если рассматривать земство как чисто помещичье учреждение, а высшую школу как учреждение классовое, буржуазное, — и земцы и профессора были в известной степени правы: избранник местных землевладельцев имел бы среди них больше авторитета, нежели присланный из Петербурга чиновник; буржуазный профессор больше мог повлиять на буржуазную же молодежь, нежели ненавистная этой молодежи «полиция», в лице ли инспектора, в лице ли попечителя округа.

Впоследствии, в мирное время, «автономия» и оказывала в этом направлении услуги самодержавию. Но в 1905 г. буржуазная молодежь была захвачена и увлечена массовым движением. Ее руководящие кружки принадлежали в те дни если не к социал-демократам (преимущественно меньшевикам), то к социалистам-революционерам. Для самодержавия ни от тех, ни от других не могло быть большой выгоды. Оно рассчитывало передать власть в высшей школе будущим кадетам и октябристам, а университетская автономия оказалась в руках эсдеков и эсеров. Съехавшееся после каникул в 1905 г. студенчество решило не продолжать забастовки, которой оно не прекращало с 9 января, но использовать университетские аудитории для революционного движения. По всем высшим школам пошли тысячные митинги, которым полиция не могла помешать, потому что в «автономную» школу она входа не имела без приглашения местных властей. А те и рады были бы позвать городового, но настроение студенчества не позволяло об этом и думать. После первого же митинга, в 3 тыс. человек, ректор Московского университета Трубецкой запротестовал было и хотел закрыть университет, но волны пошли через его голову. Скоро и профессорский, «академический» союз (один из «профессионально-политических») должен был признать митинги в стенах высшей школы нормальным явлением. Революция завоевала себе свободную трибуну.

Сами завоевавшие, повторяю, не думали, до какой степени это будет кстати. Чуть не на другой день после первых же университетских митингов новая волна рабочего движения уже была налицо.

Предвестники надвигающейся бури чувствовались уже недели за три. В конце августа (старого стиля) вновь вспыхнула стачка на нефтяных промыслах в Баку; причиной было неисполнение нефтепромышленниками данных ими еще в конце 1904 г. обещаний. Для борьбы с забастовкой на этот раз было пущено в ход средство, в те дни новомодное, но которому предстояла широкая популярность: против рабочих были выдвинуты мобилизованные администрацией черносотенцы. «По мелочам» этот прием пускался в ход раньше: в Курске еще весной против манифестации учащихся, в Нижнем-Новгороде летом против интеллигенции и рабочих. В кавказской обстановке дело приняло характер вооруженной резни. Баку сделался театром гражданской войны, во время которой выгорела вся Балахано-сабунчинская промысловая площадь. Первым последствием был острый нефтяной голод: нефть вздорожала на 200—300%; следующим — обострившаяся заминка в тех предприятиях Центрально-промышленного района, которые работали на нефти. Не нужно забывать, что кризис первых лет XX в. все еще не был изжит окончательно, — новый промышленный подъем наступил только уже в 1909 г. Фабрики и заводы начали закрываться, безработица усиливаться, брожение среди рабочей массы также.

В эту раскаленную атмосферу начали падать, как нарочно, вспыхивающие одна за другой во второй половине сентября (старого стиля) частичные забастовки. Заслуживает внимания, что, вопреки мещанской теории о «царе-голоде» как вожде революции, бастовали вовсе не самые голодные — и самые отсталые — группы пролетариата, наоборот: поднимались слои уже со славным забастовочным прошлым, имевшие крупные завоевания, материальное положение которых не ухудшалось, а улучшалось относительно, но которые конечно никак не могли считаться удовлетворенными. Тут надо вспомнить, что увеличение заработной платы даже наиболее выигравших рабочих не превышало 20%, тогда как цены на продукты потребления поднялись на 25—30%.[61] Забастовочная борьба в сущности еле-еле помогала рабочему держаться на том жизненном уровне, который он себе завоевал к началу XX столетия.

Если он не хотел опускаться, ему нужно было бороться дальше, бастовать и бастовать. Те, кому удавались прежние забастовки, естественно, шли увереннее по этому пути и легче начинали. Московские печатники уже в 1902 г. добились крупного увеличения заработной платы и с тех пор имели свою нелегальную организацию. Военная дороговизна (не забудем, что мир только что был заключен и давление войны на внутренний рынок еще ощущалось со всею силой) свела почти к нулю все их предшествующие завоевания.

Нужно было бастовать дальше. Нелегальная организация, которою уже овладели в то время меньшевики, стремилась оттянуть выступление все до того же рокового дня — созыва Думы. Но «несознательные рабочие», — как писал московский корреспондент большевистского «Пролетария»» — «чистые экономисты и небольшая группа рабочих, прошедших через зубатовскую школу», — как пишет меньшевистский историк движения[62] — настояли на немедленной экономической забастовке. Пишущему эти строки пришлось быть на одном заседании забастовочного комитета печатников, и ему не показалось, чтобы его члены были «несознательными», в классовом смысле слова. Но они конечно весьма далеки были от политической революции. Наборщики требовали, чтобы им платили за знаки, а правление типографии по традиции стояло за расчет по буквам; разница выходила около 12%.

К наборщикам очень скоро присоединились пекари — группа, опять-таки недавно, в апреле, выигравшая большую забастовку и имевшая все основания жаловаться на неисполнение предпринимателями данных тогда обещаний. Внешний ход дела так хорошо изображен в той статье «Пролетария» (№ 21, статья от 4 октября старого стиля 1905 г.), на которую мы сейчас ссылались, поправляя ее в вопросе о «несознательности»[63], что дальше мы передадим дело ее словами:

«Стачку наборщиков в Москве начали как сообщают нам, несознательные рабочие. Но движение сразу ускользает из их рук, становится широким профессиональным движением. Присоединяются рабочие иных профессий. Неизбежное выступление рабочих на улице, хотя бы для оповещения неосведомленных еще о стачке товарищей, превращается в политическую демонстрацию с революционными песнями и речами. Долго сдерживавшееся озлобление против гнусной комедии «народных» выборов в Государственную думу прорывается наружу. Массовая стачка перерастет в массовую мобилизацию борцов за настоящую свободу. На сцену является радикальное студенчество, которое и в Москве приняло недавно резолюцию, вполне аналогичную петербургской; резолюция эта по-настоящему, языком свободных граждан, а не пресмыкающихся чиновников, клеймит Государственную думу как наглую издевку над народом, призывает к борьбе за республику, за созыв временным революционным правительством действительно всенародного и действительно учредительного собрания. Начинается уличная борьба пролетариата и передовых слоев революционной демократии против царского воинства и полиции.

Таково именно было развитие движения в Москве. В субботу, 24 сентября (7 октября), кроме наборщиков не работали уже табачные фабрики, электрические конки; начиналась стачка булочников. Вечером состоялись большие манифестации, в которых, кроме рабочих и студентов, принимала участие масса «посторонних» лиц (революционных рабочих и радикальных студентов перестают уже считать посторонними друг другу при открытых народных выступлениях). Казаки и жандармы все время разгоняли манифестантов, но они постоянно собирались снова. Толпа давала отпор полиции и казакам; раздавались револьверные выстрелы, и много полицейских было ранено.

В воскресенье, 25 сентября (8 октября), события сразу принимают грозный оборот. С 11 часов утра начались скопления рабочих на улицах. Толпа поет «Марсельезу». Устраиваются революционные митинги. Типографии, отказавшиеся бастовать, разгромлены. Народ разбивает булочные и оружейные магазины: рабочим нужен хлеб, чтобы жить, и оружие, чтобы бороться за свободу (совсем так, как поется в французской революционной песне). Казакам удастся рассеивать манифестантов лишь после упорнейшего сопротивления. На Тверской, около дома генерал-губернатора, происходит целое сражение. Около булочной Филиппова собирается толпа подмастерьев-булочников. Как заявляла потом администрация этой булочной, рабочие мирно выходили на улицу, прекращая работу из солидарности со всеми стачечниками. Отряд казаков нападает на толпу. Рабочие проникают в дом, забираются на крышу, на чердак, осыпают солдат камнями. Происходит правильная осада дома. Войско стреляет в рабочих. Отрезываются всякие сообщения. Две роты гренадеров производят обходное движение, проникают в дом сзади и берут неприятельскую позицию. Арестовано 192 подмастерья, из них восемь ранено, двое рабочих убито. Со стороны полиции и войска есть раненые; смертельно ранен жандармский ротмистр».

Видевшие это движение своими глазами не забудут одной черты: все возрастающего бесстрашия толпы. Раньше разбегавшаяся при одном крике: «казаки, драгуны», — она теперь нападает на казаков и на драгун. Уже не толпа их, а они толпы начинают побаиваться; нагайки и даже сабли и пики не оказывают уже никакого действия, — все чаще и чаще слышатся звуки винтовочных выстрелов, и скоро, чувствуется, заговорят пушки.

Но движение пока еще оставалось местным, московским. «По сочувствию» с московскими наборщиками забастовали петербургские, но это было простой демонстрацией, закончившейся через пару дней. Когда Ленин писал свою статью, типографская стачка была в сущности уже в прошлом. До 5 октября (старого стиля) газеты отмечали лишь ряд митингов в высших учебных заведениях, демонстрацию по случаю похорон внезапно умершего первого выборного ректора Московского университета С. Н. Трубецкого, манифестации учащихся и т. п. Все это, по тогдашних временам, было чрезвычайно обычно и не представляло собою ничего нового. И только 6 октября короткая телеграмма из Москвы в самом будничном тоне возвестила нечто «новое»: «Вечером забастовали машинисты на Московско-казанской железной дороге. С двух часов дня забастовали рабочие мастерских Московско-казанской железной дороги».

Едва ли кто, прочтя это сухое известие, почувствовал, что начинается всероссийская забастовка. А между тем это было так: московская забастовка заставила бастовать всю страну именно с того момента, когда в нее вошли железнодорожники.

Железнодорожники опять были одной из групп, успешно ведшей стачечную борьбу в начале года. В феврале они добились, как мы помним, 9-часового дня в мастерских и «фабричной конституции»: участие представителей от рабочих при приеме и увольнении. Дальнейшая борьба — уже из-за заработной платы — была круто оборвана железнодорожным начальством, объявившим дороги мобилизованными (тогда еще шла война, — это как раз было в дни Мукдена). Теперь война кончилась, начальство чувствовало, что на какие-то уступки надо пойти, и разрешило в конце сентября в Петербурге делегатский съезд железнодорожных служащих и рабочих, со скромной целью пересмотра пенсионного устава. Едва ли министерство путей сообщения было так наивно, чтобы думать, что дело этим ограничится: просто программу съезда окургузили возможно больше, чтобы развязать руки начальству и дать ему возможность в любую минуту крикнуть: «этого не разрешено». Предвидение начальства оправдалось: съезд конечно потребовал и 8-часового рабочего дня, и учредительного собрания, и полной амнистии, — словом, всего, чего обычно требовали «профессионально-политические» союзы, к которым принадлежит и железнодорожный. Оправдалось и другое предвидение начальства, разрешившего съезд в качестве «оттяжного пластыря»: делегаты, среди которых преобладали служащие, а не рабочие, оказались на практике гораздо смирнее, чем в теории, и высказывались против стачки.

Но тут обнаружилось, что важно не то, что делает съезд в Питере, а что думают о нем на местах. Для железнодорожников это было своего рода учредительное собрание; масса рисовала себе деятельность съезда самыми революционными красками, — ей казалось, что он вот-вот провозгласит демократическую республику. И когда разнесся слух, что съезд разогнан, а делегаты арестованы, все этому поверили. При таких условиях шести машинистам Казанской дороги, членам революционных организаций, ничего не стоило организовать забастовку машинистов.

К машинистам сейчас же примкнули, — быть может даже опередили их, — мастерские и депо. За ними вошли в стачку телеграфисты и правление (т. е. их «аппарат» разумеется; нет надобности пояснять, что «правления», как таковые, т. е. управлявшие дорогами старшие ниженеры, — не бастовали, но кажется и не боролись с забастовкой). Последнее было пожалуй излишней роскошью. Раз некому было водить поезда, некому было освещать путь этим поездам телеграммами, некому было чинить подвижной состав, — движение в несколько дней должно было остановиться само собою. Возвращавшиеся в Москву с последними поездами могли видеть длинные вереницы линейных рабочих, стрелочников, сторожей, тянувшихся в город: им нечего было больше делать на линии. Они стали забастовщиками помимо собственной воли. Но они очень быстро входили в роль. Сидеть дома было невыносимо, они шли на митинги и в несколько дней докрасна накалялись той атмосферою революции, которою уже давно дышала Москва.

И тут впервые стало ясно многим, начиная с самодержавного правительства, не понимавшего машины, у рычага которой оно само стояло, что значит полная остановка железнодорожного транспорта в современном капиталистическом обществе.

Весь товарный оборот остановился. Все сроки платежей полопались. Никакие кредитные сделки не были более возможны. Удар по кредиту был самым чувствительным ударом для буржуазии, но, не отведенный во-время, он был бы смертельным ударом и для царской казны. Рента уже давно падала. Русские ценные бумаги давно кучами предлагались на всех заграничных биржах, — их никто не брал... А между тем самодержавию дозарезу нужен был новый заем для «поправки» после войны, для восстановления потонувшего флота, для пополнения истраченных военных запасов. Недаром «поправлять дело» позвали человека с биржи, — царь снова вспомнил о Витте.

Совершенной конечно случайностью было, что Николай позвал Витте в первый раз именно тотчас, как разразилась железнодорожная забастовка, — 8 октября (ст. ст.). Но как бы то ни было, топтанье Николая перед уступкой народу и развитие забастовки шли рука об руку, день в день. Ширилась забастовка, и больше колебался Николай. И день 17 октября, когда он подписал сочиненный Витте манифест, был днем самой полной остановки всей промышленности и всего транспорта. В этот день шли телеграммы о всеобщей забастовке из Сосновиц на германской границе и из Асхабада, Закаспийской области, из Одессы и Юрьева-эстляндского, из Тифлиса и из Казани, из Кургана за Уралом и из Новочеркасска Донской области. Бастовали уже не только железные дороги и фабрики, — бастовали средние учебные заведения и банки, адвокаты и судьи, служащие городских управ и чиновники контрольной палаты. Забастовочное настроение разносилось всюду, куда доходили рельсовая колея и телеграфная проволока. Вот две газетные телеграммы, которые можно считать типичными: «Тамбов 14/Х. Ощущается недостаток нефти, керосина и колониальных товаров. Забастовали железнодорожные мастерские и два завода. Учащиеся духовной семинарии, мужской гимназии и реального училища прекратили занятия. Заведения закрыты. Общее состояние тревожное». «Курган 17/Х. Сегодня последовало полнейшее прекращение работ служащими и рабочими станции Курган. Прекратили работы городские мукомольные заводы. Железнодорожники всюду подавали сигнал, и по железнодорожному свистку останавливалось все...»

Витте поставил перед Николаем провокаторский вопрос: или подавить все это, объявив военную диктатуру, или уступить, дав конституцию. Николай конечно от всей души желал первого. Но люди, которым он не мог не доверять, — знаменитый Трепов, только что издавший свой приказ «патронов не жалеть», и не менее знаменитый впоследствии Николай Николаевич, будущий главнокомандующий империалистской войны, — единогласно свидетельствовали, что патронов-то сколько угодно, но что при их помощи нельзя сдвинуть ни одного остановленного забастовщиками поезда. На совещании с Витте «военный министр и генерал Трепов, которому был подчинен петербургский гарнизон, заявили, что в Петербурге достаточно войск для того, чтобы подавить вооруженное восстание, если таковое появится в Петербурге и в ближайших резиденциях государя, но что в Петербурге нет соответствующих частей, которые могли бы восстановить движение хотя бы от Петербурга до Петергофа» (где жил тогда Николай). Самодержавие было технически бессильно перед железнодорожной забастовкой, и это повергало его в панику. К царю его министры не могли приехать, — должны были пробираться на маленьких, сильно качавшихся в осеннюю погоду пароходах, «чуть не вплавь». И это так сильно било по лакейским мозгам, что генерал-адъютанты обсуждали вопрос, как Николаю и Александре Федоровне бежать за границу с детьми, — дети такая обуза, «большое препятствие». А между тем семеновцы и конногвардейцы еще исправно рубили и расстреливали народ на петербургских улицах, и ни один полк, даже в провинции, не присоединился еще к рабочим. А командир всех этих полков, Николай Николаевич, когда услыхал, что его прочат в военные диктаторы, взял револьвер и отправился с ним в кабинет царя. Придворные рассказывали, что Николай «большой» грозился застрелиться из этого револьвера перед Николаем «маленьким». Мы точно не знаем, какие жесты с револьвером производил в царском кабинете великий князь, но было это непосредственно перед подписанием манифеста.

Теперь стало известным (из воспоминаний Витте), что, кроме неуверенности в войсках, поведение Николая «большого» определялось еще уверенностью в том, что при помощи «конституции» можно перевести на мирные рельсы рабочее движение. Перед октябрьскими днями Николай Николаевич «Романов» свел знакомство с крайним правым гапоновцем Ушаковым, почти таким же провокатором, как и сам Гапон. Этот рабочий из экспедиции заготовления государственных бумаг, и раньше водившийся с начальством и даже с министрами, ходил «поздравлять» Витте, когда тот вернулся после заключения Портсмутского мира, и теперь взялся быть политическим советником великих князей. Он рассказал Николаю Николаевичу, что «благонамеренные» рабочие всячески борются с революционерами в рабочей среде, но тщетно, ибо рабочие, не имея никаких прав и никаких других способов действия, кроме нелегальных, естественно, идут за революционерами, которые этими нелегальными действиями руководят. Но стоит дать рабочим возможность действовать легально, и они будто бы пойдут за Ушаковым и его товарищами. На Николая «большого» эти слова Ушакова произвели сильное впечатление, — у него, что называется, глаза открылись: вот оно, оказывается, как с забастовками-то можно справиться. И он окончательно укрепился в мысли, что нужно немедленно «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов», как было сказано в утвержденном Николаем «маленьким» проекте виттевского манифеста.

И Ушаков и его высокопоставленный ученик скоро должны были жестоко разочароваться в успехе этой новой зубатовщины: рабочие и не думали использовать «незыблемые основы» для «мирной» работы. Попытки создания желтых организаций в эти дни не имели ни малейшего успеха. Совет Ушакова может быть имел свой смысл до 9 января, но теперь, когда у рабочих уже существовали организации, возникшие явочным порядком, они шли совсем не к «мирной» деятельности в рамках самодержавной монархии, — они начали уже строить свое временное революционное правительство.

Идея революционного правительства, как и идея восстания, была к этому времени высказана в большевистской литературе уже давно. С того момента, как лозунг «учредительного собрания» был подхвачен буржуазной интеллигенцией и извращен ею — вместо верховного органа революции получилось собрание, созванное царем для сочинения конституции, — Ленин стал резче выдвигать вопрос о том, кто созывает это учредительное собрание. Какая-то власть должна была его созвать, — какая же? Разумеется не царь, а власть, вышедшая из вооруженного восстания, власть «временного правительства». Меньшевикам конечно эта идея показалась очень дерзкой и способной «отпугнуть» буржуазию, без которой они не мыслили «буржуазной» революции. Они поэтому поспешили окургузить лозунг, выдвинув идею «революционного самоуправления». Оставляя в тени вопрос, кто будет распоряжаться в центре, они агитировали за то, чтобы восставшие на местах захватывали власть в свои руки, оттесняя местные власти — губернаторов, градоначальников, исправников и т. д.

Все эти споры во всем разгаре были уже летом 1905 г.; образчик меньшевистской агитации мы уже видели в воззвании, выпущенном «Искрой» после восстания на «Потемкине» (см. стр. 343). История как будто нарочно захотела дать предметный урок.

Советы рабочих депутатов должны были возникнуть из забастовки так же стихийно, как возникли они летом в Иваново-Вознесенске. Частично такой совет уже и возникал в предоктябрьские дни в Москве, в виде совета депутатов типо-литографских рабочих, по распался, как только прекратилась типографская стачка. В Петербурге первое собрание — тоже частичное — совета (были только депутаты от фабрик и заводов Невского района) произошло уже 13 октября. От его имени было выпущено воззвание, где говорилось: «Мы предлагаем каждому заводу, каждой фабрике и профессии выбрать депутатов по одному на каждые пятьсот человек. Собрание депутатов фабрики или завода составит фабричный или заводской комитет. Собрание депутатов всех фабрик и заводов составит Общий рабочий комитет Петербурга. Этот комитет, объединив наше движение, придаст ему организованность, единство, силу. Он явится представителем нужд петербургских рабочих перед остальным обществом, он определит, что нам делать во время забастовки, и укажет, когда прекратить ее».

Итак первоначально это был забастовочный комитет, объединивший стачку так же, как и в Иваново-Вознесенске. Но в Петербурге с самого начала дело было гораздо сложнее, ибо политический момент, в Иванове отступавший на второй план, во всеобщей забастовке октября 1905 г. занимал первое место. Первый толчок к железнодорожной забастовке был уже политический — борьба за неприкосновенность (как казалось железнодорожному пролетариату — угрожаемую) железнодорожного делегатского съезда. Присоединившиеся к железнодорожникам остальные группы пролетариата шли по тому же направлению.

Как образчик, вот резолюция рабочих печатного дела (находившихся, обратим на это внимание, под влиянием меньшевиков), принятая и представленная в Петербургский совет 14 октября:

«Всеобщая политическая забастовка, объявленная РСДРП, является первой ступенью, с которой рабочий класс пойдет дальше по пути решительной борьбы с царским самодержавием.

Признавая недостаточность одной пассивной борьбы, т. е. одного прекращения работ, постановляем: обратить армию забастовавшего рабочего класса в армию революционную, т. е. немедленно организовать боевые дружины. Прусть эти боевые дружины позаботятся вооружением остальных рабочих масс, хотя бы путем разгрома оружейных магазинов и отобрания оружия у полиции и войск, где это возможно».

Таким образом, даже меньшевистски настроенные рабочие понимали, что начинается борьба за власть между царизмом и рабочим классом. Это понимала вся рабочая масса Петербурга. Проще всего эту мысль выразил один текстильщик с фабрики Максвеля:

«Нет, жить так нельзя. Припоминая всю нашу борьбу с 1884 г., все стачки 1885, 1888, 1896 гг.[64], не прекращающуюся борьбу в течение 1905 г., все рабочие нашей фабрики на своей шкуре чувствовали, что наше положение ухудшается с каждым днем. Но нет другого выхода, как взять в руки дубинку и сокрушить все, что мешает нам жить. Бороться за жизнь нам мешало самодержавие. Хозяйский гнет удесятерялся двуглавым орлом. Вынесши все на своих горбах, на первый раз мы знали, что надо стереть самодержавие».

Настроение петербургских рабочих было таким образом чисто большевистское, пролетарски революционное, и большевистская организация Петербурга сделала конечно большую ошибку, отстранившись в первую минуту от совета как от создания меньшевиков. Ошибка эта была быстро исправлена: уже с 15 октября (а первое «пленарное» заседание происходило 14-го) представители большевистской фракции входят в состав совета. Но «первую скрипку» уже успели захватить меньшевики, и под их влиянием совет начал с шагов, отнюдь не революционных, — как путешествие в петербургскую городскую думу, состоявшую тогда из представителей богатого купечества и зажиточной иителлигенции, главных образом среднего и крупного чиновничества. К этому почтенному собранию председатель пролетарской организации обращался с речью, где не то требовал, не то просил, чтобы дума отпустила средства на вооружение рабочего класса. С таким же успехом можно было бы обратиться с этим требованием к самому Николаю. Буржуазное собрание отказало разумеется пролетарскому наотрез в его ходатайстве.

Отсутствие устойчивого руководства, склонность к тому, что потом стали называть «соглашательством», наметились таким образом у вождей петербургского движения осени 1905 г. с первых шагов. Позже, чтобы оправдать каким-нибудь образом путешествие в городскую думу, стали говорить, что рабочим нужно-де было показать буржуазных либералов во всем их великолепии, чтобы рабочие знали, что это за птицы. Как будто бы у петербургского пролетариата можно было подозревать тень сомнения на этот счет! И, как всегда и всюду, «соглашательство» сочеталось неизменно с господством революционной фразы и наклонностью к демонстрациям самого «решительного» характера, но не преследовавшим никаких определенных целей. Если передовые рабочие превосходно понимали, что речь идет о низвержении самодержавия вооруженной рукой, — их меньшевистским руководителям это было гораздо менее ясно. Они мечтали совсем о другом. В совете рабочих депутатов они видели, во-первых, «воплощение идеи революционного самоуправления», во-вторых, — и самое для них главное, — зачаток легальной рабочей партии. Ленин ставил своей задачей свергнуть власть царя, меньшевики видели задачу в том, чтобы заставить царя уступить. Ленин считал свержение царизма задачей рабочих и крестьян; меньшевики считали, что уступок от царя легче добиться в союзе с буржуазией. В этом основном различии была суть дела — из-за этого меньшевики водили рабочих в городскую думу, из-за этого они отодвигали в тень идею вооруженного восстания. Но никто так не содействовал превращению основного лозунга революции в революционную фразу, как именно меньшевики. В этот период они непрестанно звали к оружию, толковали об оружии; но если кто-нибудь что-нибудь сделал для вооружения петербургского пролетариата, то это были сами рабочие. На заводах шли сборы на приобретение оружия, местами рабочие добивались от заводской администрации крупных ассигнований на это дело из «штрафных капиталов» (сумм, составившихся из штрафов с рабочих), наконец металлисты массами изготовляли холодное оружие из имевшихся под руками железа и стали, но все это оставалось неорганизованным, и не потому, что нельзя было организовать, а потому, что этого серьезно и не хотели. Октябрьская забастовка «испугала дураков», т. е. царское самодержавие и его слуг, по определению одного из меньшевистских вождей петербургского пролетариата тех дней; предполагалось, что «дураки» способны к бесконечному испугу, — значит нужно их пугать все дальше и дальше, пока не запугаешь до легализации рабочей партии. А затем дело пойдет, как на Западе, как в Германии, как в Австрии, — профессиональные союзы, выборы, парламентская борьба и т. д. Но «дураки» вовсе не были так глупы, как казалось. Они испугались совершенно реальной вещи — могучего движения масс; только продолжение этого массового движения, только переход его от стачки к следующему, высшему этапу — массовой вооруженной борьбе — могли усилить испуг и принудить «дураков» к дальнейшему отступлению. Видя, что массы делают «шаг на месте», продолжают в разных вариациях все ту же забастовочную борьбу, «дураки» начали смелеть.

Тут является вопрос: почему же петербургские большевики не помешали меньшевикам в этом калечении революции? Почему прежде всего они упустили из рук руководство движением и, вместо того, чтобы быть на первом месте, оказались на втором? Для ответа на этот вопрос надо иметь в виду, что настоящее, ленинское, в самом точном смысле слова, руководство сами петербургские большевики получили лишь с большим опозданием. Спешившего вернуться в Россию Ленина «случайности», — может быть не столь стихийные, как забастовка, — задержали чуть не на две недели в Стокгольме, и он смог приехать в Петербург только, когда совет уже организовался. А до приезда Ленина среди петербургских большевиков господствовало то течение, которое позже назвали «ультиматистским» и которое наклонностью к революционной фразеологии страдало пожалуй не многим меньше меньшевиков[65]. Это течение грубо смешивало руководство партией с руководством массами и наивно стремилось превратить советы рабочих депутатов попросту в партийные организации. Приезд Ленина резко выпрямил линию, — но приезд этот, повторяем, сильно запоздал «по независящим обстоятельствам».

Между тем паника правительства уже начинала проходить. Что оно тут, на месте, и никуда не ушло, — самодержавие постаралось показать буквально на другой же день после победы рабочего класса. 17-го Николай подписал свой манифест, а с 18-го по всей России идет волна погромов, направленных против интеллигенции и евреев, — громить рабочих не решались, ограничиваясь нападениями на отдельных рабочих депутатов. План погромов был до такой степени трафаретный, точка в точку одинаковый всюду и везде, что одного этого достаточно было, чтобы ни один разумный человек в их «стихийность» не поверил. Кучка местных «благонамеренных граждан», из лавочников и спекулянтов, во главе с попами и в сопроврждении понемногу росшей толпы босяцкого хулиганья, с портретом Николая, добытым из полицейского участка, и трехцветными флагами отправлялась «патриотическим шествием» по улицам города, распевая «боже, царя храни».

Уже вся эта картина, на фоне только что победившей забастовки, когда «долой самодержавие» летело со всех уст, когда улицы были полны звуками «Марсельезы», а трехцветные знамена с молниеносной быстротой превращались в красные (белую и синюю полосы отдирали), — на таком фоне уже картина этого «патриотического шествия» была явной и грубой провокацией, «Патриоты» требовали конечно снимания шапок перед царским портретом; отказывавшихся немедленно избивали, подогревая таким путем боевое настроение толпы. Полиция смотрела невинными глазами, как будто никакого нарушения порядка не происходило, или таинственным образом куда-то исчезала с улиц, — точно сквозь землю проваливалась. Понемногу руки расходились: били уже не только тех, кто не снимал шапки, а и тех, кто ее снимал недостаточно охотно и быстро; припоминали, кто выступал на митингах, били их при встрече, потом стали захаживать к ним на дом, где уже не только били, но и громили. Если же попадалась навстречу революционная манифестация, избиение принимало массовый характер; а в случае сопротивления «красных» провалившаяся сквозь землю полиция вырастала вновь с такою же волшебной быстротой, да не одна, а в сопровождении казаков и пехоты. Где сопротивление было более или менее организованно, пускались в ход пулеметы, и «патриоты», после расстрела, начинали громить и грабить уже без всякого удержу.

Если прибавить, что не только царский портрет был из участка, но и несли его нередко полицейские (в Одессе его возил по всему городу в коляске градоначальник Нейдтардт), что были перехвачены полицейские приказы «содействовать» «патриотическим манифестациям», то никаких сомнений в организованности всего движения быть не могло уже с самого начала. Разоблачения бывшего директора департамента полиции Лопухина, поссорившегося в это время со своим бывшим начальством и раскрывшего его секреты, дали документальные подтверждения. Было установлено, что погромные прокламации печатались в самом департаменте полиции при помощи материала, захваченного в разное время при обысках революционных типографий, что распространялись эти прокламации через жандармских офицеров, которые иногда и сами выступали в качестве «авторов». Местные власти, по наивности или чрезмерной полицейской добросовестности стеснявшие погром, быстро оказывались «негодными» и смещались. А центральные власти «ничего не знали», и министр вкутренних дел Дурново, старый прожженный сыщик» с «удивлением» услыхал от Витте о том, что творит состоящий под его непосредственным начальством департамент полиции.

Погромы были отмечены в 110 населенных пунктах тогдашней «Российской империи». Во время их было убито от 3½ до 4 тыс. человек, искалечено до 10 тыс. Наиболее жестокие погромы происходили на окраинах: в Одессе, где было до 700 убитых; в Томске, где было заперто и сожжено в театре, на глазах губернатора и архиерея, более тысячи человек. В Москве и Питере погромы устроить не удалось, но отдельных интеллигентов и рабочих депутатов избивали и убивали и там. Теперь, когда дожившие до торжества народной массы виновники погромов уже расстреляны (многие были перебиты тогда же революционерами-террористами), а их «патриотическая» свора выметена начисто из страны железной метлой Красной армии, нет нужды тратить время на слова негодования. В истории, как и во всякой науке, нужно «не плакать и не смеяться, а понимать». И вот, если мы подойдем к погромам как к «тактическое приему» самодержавия в борьбе с революцией, нам бросится в глаза, до какой степени механизм царской России был еще крепок. В несколько дней, по сигналу из центра, организовать более 100 выступлений, за тысячу километров одно от другого — это стоило железнодорожной забастовки, с тою разницей, что та была подготовлена настроением народной массы, а здесь настроение было ни при чем. Хотя царская администрация и пыталась изобразить погромы как «взрыв негодования» православных русских людей против нечестивцев-революционеров, но это совершенно опровергается географией погромов. Если бы это был действительно стихийный ответ черносотенной массы на революционные выступления, погромы были бы тем сильнее, чем сильнее было в данном месте революционное движение. Но мы видели, что как раз в центрах этого последнего, в Москве, в Питере, погромы организовать совсем не удалось. В то же время жестокие погромы прошли по массе местечек «черты оседлости» (см. стр. 299—300), где никаких революционных выступлений не было, но была излюбленная и беззащитная жертва громил — евреи. Вопреки закону механики, что действие и противодействие всегда равны, здесь «противодействие» было тем сильнее, чем слабее было «действие».

Но погромы еще раз показали, что они — оружие обоюдоострое. Как раз под их влиянием самовооружение масс, о котором говорилось выше, приняло удесятеренные размеры. Полиция была теперь совершенно не в силах сколько-нибудь регулировать торговлю оружием. Оружейные магазины так же мало слушались полиции, как газеты и журналы — цензуры. А прямо конфисковать имевшиеся в частных руках запасы оружия полиция решилась лишь к декабрю 1905 г. До этого времени браунинги, маузеры, винчестеры сотнями и даже тысячами расходились среди населения больших городов. Если бы умело регулировать этот поток оружия, — создать рабочую милицию, способную выдержать уличный бой с царскими войсками, было бы не так уж трудно. К несчастью, оружие по большей части шло не туда, куда нужно. Его покупали те, у кого были деньги, — а их меньше всего было у рабочих. Вооружалась мелкая буржуазия, отчасти буржуазия вообще. Попытки создать «боевые организации», которые бы вооружали пролетариат, не удавались и большевикам — все по той же причине: идейное влияние партии было неизмеримо шире ее организационного охвата. Бомбы, изготовленные питерской боевой организацией, попали на места, когда восстание было уже подавлено; а как по ним тосковала Москва в декабре!

Только два условия поддерживали еще панику самодержавия после того, как «улеглась» всеобщая стачка: с одной стороны, вести, доходившие из деревни, с другой — донесение о том, что творилось в войсках.

Крестьянское движение тесно связано с севооборотом. Начало и конец сельскохозяйственного года — весна и осень — всегда сопровождались обострением крестьянского движения. Если летом оно притихло и внушало некоторые иллюзии составителям «булыгинской» конституции, то к осени нужно было ожидать новой вспышки, и притом в ином роде, нежели весной, так как дело шло не о найме на работы, а о ликвидации урожая. Состав, способы действия и цели крестьянского движения мы подробнее разберем в следующей главе; здесь для нас достаточно и того впечатления, какое оно произвело наверху, в непосредственном окружении Николая.

Движение началось в середине октября — «зараза», шедшая от разлившейся по всей России железнодорожной забастовки, не подлежит тут сомнению — и держалось местами до конца ноября. Главным образом оно охватило центральные черноземные губернии: Тамбовскую, Курскую, Воронежскую, Украину — Киевскую, Черниговскую, Подольскую губернии — и в особенности Поволжье — губернии Саратовскую, самарскую и Симбирскую (теперь Ульяновскую). В противоположность весеннему движению, преимущественно стачечному, теперь решительно преобладали погромы. «За короткое время было сожжено, «разобрано» и вообще уничтожено свыше 2 тыс. усадеб, причем убытки помещиков только по 10 наиболее затронутым губерниям определяются по официальным данным в 29 млн. руб. (золотых)»[66]

Громили в Тамбовской и Саратовской губерниях, а почувствовали это как нельзя более остро в Царском Селе.

«Как-то раз, — повествует Витте в своих записках, — я приехал в Царское Село с докладом к его величеству; меня в приемной встречает Трепов, заводит разговор о сплошных восстаниях крестьянства и говорит мне, что для того, чтобы положить конец этому бедствию, единственное средство — это немедленное и широкое отчуждение помещичьих земель в пользу крестьянства. Я выразил сомнение, чтобы ныне, накануне созыва Государственной думы, после 17 октября, можно было принять такую поспешную и малообдуманную меру. Он мне ответил, что все помещики будут очень рады такой мере.

«Я сам, — говорит генерал, — помещик и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню за собою вторую половину».

Государь мне во время доклада об этом по существу не говорил, но только передал записку с проектами, сказав: «Обсудите эти предложения в совете министров. Это записка и проект профессора Мигулина».

Это была записка о необходимости принудительного отчуждения земель в пользу крестьянства как мера, которую необходимо принять немедленно, непосредственно волею и приказом самодержавного государя».

Витте упирался не потому, чтобы он сам был свободен от аграрной паники, — напротив, от его министерства нам осталось целое толстое «дело» о проекте аграрной реформы (где, между прочим, есть и упоминавшийся сейчас проект проф. Мигулина; подписался профессор неразборчиво, и Николай собственноручно, каллиграфическим «романовским» почерком, поставил рядом в скобках фамилию профессора, — как теперь делают на официальных бумагах машинистки; очень боялся Николай, что Витте такую драгоценную фамилию, можно сказать, «спасителя отечества», не разберет). Упирался Витте потому, что он не хотел повторения 19 февраля, «благодеяния» Николая крестьянам, — вот отчего он настаивал, чтобы земельная прирезка была произведена не «высочайшим» манифестом, а постановлением созванной и созданной им, Витте, Государственной думы. Но со всех сторон слышались голоса, что надо спешить, время не терпит. «Тогда (в декабре), — рассказывает дальше Витте, — приезжал в Петербург генерал-адьютант Дубасов, бравый, благородный и честный человек. Он приехал из Черниговской и Курской губ., куда он был назначен с особыми полномочиями ввиду сильно развившихся там крестьянских беспорядков. Он явился ко мне и подробно рассказал о положении дела и высказывался в том смысле, что лучше всего было бы теперь же отчудить крестьянам те помещичьи земли, которые они забрали, и на мое замечание, что на принудительное отчуждение я не пойду без обсуждения дела в Государственной думе и Государственном совете после открытия этих учреждений, он высказал мнение, что теперь такою мерою можно успокоить крестьянство, а потом «посмотрите: крестьянство захватит всю землю и вы с ними ничего не поделаете».

Только разгром рабочей революции в декабре приободрил Царское Село, и когда Витте внес в феврале «свой» проект земельной реформы, Николай отнесся к нему более чем холодно, заставив даже Витте уволить вырабатывавшего этот проект министра (Кутлера). Но к этому времени должна была несколько ослабеть еще и другая паника, созданная в том же Царском Селе движением военным.

Прежде всего в грандиозных размерах повторились июньские события. Наиболее пролетарская часть военной силы не могла остаться равнодушной, видя победу пролетариата. Ровно через неделю после манифеста началось восстание матросов в Кронштадте. В Балтийском флоте было такое же революционное движение, как и в Черноморском, — и перед октябрем 1905 г. сотни матросов находились уже под арестом за прикосновенность или по подозрению в прикосновенности к этому движению. Октябрьская забастовка, помимо всего прочего, вынудила царское правительство отпустить на свободу массу арестованных революционеров. Была объявлена даже специальная амнистия, весьма не полная и не искренняя, но все же открывшая двери шлиссельбургской тюрьмы перед уцелевшими еще народовольцами, заключенными там с 80-х годов. Были отпущены частично на свободу и члены военных революционных организаций. По отношению к матросам морское начальство не нашло ничего остроумнее, как направить освобожденных тотчас же в строй; больше всего боялись очевидно их соприкосновения с петербургским пролетариатом. Не сообразили, что этим вносят в казармы взрывчатый материал невиданной дотоле там силы. В морских казармах Кронштадта немедленно началось брожение. Началось с митингов и подачи «коллективных заявлений». Когда подававшие были арестованы, их товарищи стали освобождать их силой, — начались столкновения с военными частями, «оставшимися верными долгу», причем «верность» оказывалась очень неустойчивой и скоро давала трещину. Волнение от одной части передавалось другой, вырастало нечто вроде всеобщей матросской забастовки. Но именно быстрота, с какою вспыхнуло матросское движение, и таила в себе причины его неуспеха. Сознательная часть матросов, вчера появившаяся в казармах, ничего не успела еще организовать. Восстанием никто не руководил — оно вылилось в ряд беспорядочных, друг с другом не связанных вспышек. А начальство быстро нашлось: оно перепоило наименее сознательную и устойчивую часть восставших и, выведя ее таким путем из строя, без большого труда справилось с сознательным меньшинством, тоже еще неорганизованным и не имевшим определенного плана действия. Тем не менее даже с разрозненным бунтом справились только при помощи чрезвычайных мер. В Кронштадт пришлось отправить два гвардейских полка — Преображенский и Павловский — с артиллерией, и лишь при их помощи движение было подавлено после упорного сопротивления. Через три дня в Кронштадте все было «спокойно». Но едва в Царском Селе успели успокоиться от кронштадтского бута, как восстал Севастополь.

Здесь было больше опыта, больше подготовки, движение казалось гораздо солиднее кронштадтского и возбуждало большие надежды. Революционные организации давно вели работу среди матросов, опираясь на сильно уже распропагандированную массу рабочих Севастопольского порта. Социал-демократическая агитация велась главным образом при помощи этих рабочих; сама организация имела сильный меньшевистский уклон. Она ставила своей задачей образование совета матросских депутатов и о вооруженном восстании не думала. Но настроение было таково, что, по донесению местных жандармов, уже в первых числах ноября ходили слухи, что в половине ноября будет «матросский бунт». Идеология матросского движения была крайне спутанная: матросы стреляли в командный состав, арестовывали генералов и в то же время ходили по улицам под звуки «боже, царя храни», хотя и с красными знаменами. Был момент однако же, когда стихийное движение поднялось так высоко, что начальство поспешило вывести из города еще не примкнувшие к восстанию войска и собиралось отступать с ними на Балаклаву. Нужно было дать какую-то определенную цель взволновавшейся массе, — этого никто не умел. Большая, сравнительно с кронштадтским, сознательность движения выразилась лишь в том, что его не удалось дезорганизовать такими простыми средствами, как в Кронштадте. Но в конце концов инициатива и здесь перешла в руки начальства. Во главе восставших оказался случайный человек, отставной морской офицер Шмидт, наивный мечтатель, называвший себя социал-демократом, а своим учителем — народника Михайловского, разговаривавший об объединении всех социалистических партий и пославший Николаю телеграмму: «Славный Черноморский флот, храня заветы и преданность царю, требует от вас, государь, немедленного созыва учредительного собрания и не повинуется более вашим министрам».

Верноподданническая телеграмма нисколько не помешала Николаю признать несчастного Шмидта «изменником» н нетерпеливо спрашивать: «Скоро ли с ним покончат?» И для него и для генералов важен был факт массового неповиновения матросов начальству, а какие чувства связывали с этим матросы, — их мало трогало. Максимального подъема движение достигло 11—12 ноября, когда сухопутный гарнизон Севастополя побратался с моряками и принял участие в матросской демонстрации. Но на другой же день начальству удалось перетянуть на свою сторону пехотинцев и подавить движение, начинавшееся в крепостной артиллерии. Со стоявших в Севастопольском порту судов эскадры были свезены на берег все «неблагонадежные» матросы, а суда, сплошь «неблагонадежные», каковыми были бывший «Потемкин», переименованный в «Пантелеймона», и новый крейсер «Очаков», были ловко обезоружены — сняты были или снаряды или замки и ударники, без которых стрельба невозможна. Шмидт в это время произносил речи о недопустимости какого бы то ни было кровопролития. 15 ноября и он понял, что без применения оружия ничего не поделаешь, но в это время у него и восставших моряков оружия почти уже не было. На поднятый им сигнал восстания ответили поднятием красного флага только 11 судов — большею частью мелких или обезоруженных. По ним немедленно был открыт огонь со всех батарей крепости и всех судов, оставшихся «верными» начальству и разумеется не обезоруженных. Из восставших только «Очаков» успел дать шесть выстрелов — через несколько минут он пылал. Шмидт спасся вплавь, но был тотчас же арестован (впоследствии его расстреляли вместе с тремя матросами, вождями движения). Вечером были бомбардированы и взяты на берегу морские казармы. Восстание было подавлено.

Самодержавие и здесь материально и организационно оказалось сильнее. Но оно должно было чувствовать, что в этой области оно сильно главным образом ошибками своих противников. Севастополь был на волоске от того, чтобы превратиться в первую «красную крепость» российской республики; окажись во главе восстания не интеллигент чеховского типа, мечтавший о том, чтобы совершить революцию без кровопролития, а настоящий военный человек, и Николай остался бы без Черноморского флота. Никакой гарантии однакоже, что такие счастливые случайности будут всегда повторяться, у начальства не было. А известия о военных «беспорядках» неслись со всех сторон: из Гродны и из Самары, из Ростова-Ярославского и из Курска, из Рембертова под Варшавой и из Риги, из Выборга и Остроленки (в Польше), из Владивостока, Иркутска и Харбина[67].

Самыми грозными были известия с Дальнего Востока. Там стояла еще недемобилизованная, несмотря на заключение мира, вчерашняя «действующая армия», единственная организованная большая военная сила, оставшаяся вне Петербурга у Николая: остальные войска были распылены на огромном пространстве маленькими кучками. Запасные старших сроков, из которых состояло большинство манчжурской армии, не понимая, чего их держат за много тысяч километров от родины, раз мир заключен, все время глухо волновались и наконец начали демобилизоваться сами, стихийно уходя со своих стоянок и захватывая поезда, шедшие в Россию. Начальство топталось перед этим явлением, но так как настроение всей армии было весьма единодушное, то тут опереться на «верные присяге» части было нельзя. Пробовали опереться на хунхузов (китайских бандитов), организованных одним русским генералом, но, кроме очень большого кровопролития, из этого ничего не получилось. Настроение захватывало даже офицерство, среди которых тоже не мало было запасных («прапорщиков запаса»). В конце ноября из Иркутска, первого большого центра на пути стихийно двигавшейся в Россию массы, телеграфировали: «Вчера вечером в городском театре, в присутствии представителей печати, состоялся митинг всех войск иркутского гарнизона. Собралось до 4 тыс. солдат. Председательствовал унтер-офицер. Солдатами и офицерами было произнесено много великолепных речей. Решено предъявить требования об улучшении экономического, служебного и правового положения солдат и в случае неудовлетворения их устроить мирную забастовку. Единогласно также весь гарнизон выразил желание присоединиться к требованиям всего русского народа об отмене смертной казни, военного положения, созыве учредительного собрания путем четырехгранного голосования. В городе чрезвычайный подъем духа; солдаты и казаки повсюду восторженно приветствуются населением. Черносотенников — как не было».

Так называемые «дни свободы» — так окрестили промежуток между октябрьским и декабрьским 1905 г. выступлениями пролетариата — были таким образом днями трепета для самодержавия. Но ко всему люди привыкают. Особенно успокоительно должно было действовать на самодержавие то, что оно чувствовало все возрастающую безопасность в самом центре — в Петербурге. Революция бушевала по всей стране, но было куда от нее спрятаться, ибо здесь, в Петербурге, революция терпела одну неудачу за другой.

Первая из этих неудач заключалась в том, что революции не удалось дать зародышу революционной власти, каким был совет, своего председателя. Мешали два условия. Первым была та «склока» трех революционных организаций — социал-демократического большинства, социал-демократического меньшинства и эсеров, — о которой уже говорилось. Вторым то, что все три организации только в октябре вышли из подполья. Лишь в конце октября в Петербурге появились открыто социал-демократические газеты — большевистская «Новая жизнь» и меньшевистское «Начало», с лозунгом — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это было великим торжеством для русского пролетариата — видеть лозунг международной пролетарской борьбы открыто красующимся на газете, массами продававшейся на каждом перекрестке. Но только долгие месяцы такой открытой пропаганды могли познакомить широкие массы с физиономией тех партий, которые газеты издавали. До этого партии знали по имени и по людям, которые от имени этих партий выступали на собраниях, а в условиях подполья вожди конечно выступали возможно реже и только в более тесном кругу. Словом, те партийные товарищи, которых можно было бы выдвинуть в председатели совета, по тем или иным причинам выдвинуты быть не могли, и председателем стал человек почти столь же случайный, как севастопольский Шмидт, — некто Носарь, адвокат, выступавший еще во время агитации по поводу комиссии Шидловского и широко популярный в рабочих кругах. У одного рабочего, Хрусталева, он заимствовал фамилию, под которой и выступал, отчего в историю он вошел с двойной фамилией Хрусталева-Носаря. Черносотенная печать, видя это имя связанным со всеми выступлениями совета, вообразила, что это — подлинный вождь петербургского и чуть не всероссийского пролетариата, и сделала Хрусталеву-Носарю огромную рекламу. На самом деле это был горячий и довольно сумбурный оратор, политически чуть-чуть более грамотный, чем Шмидт, но хотя он и вписался под конец формально в меньшевистскую фракцию, на деле он не был даже и меньшевиком.

Совершенно естественно, что такому председателю недостатки совета казались его огромными достоинствами. «Положительные требования не сразу явились на советском знамени», — писал он впоследствии о совете.

«Совет не был политической партией, не был кружком заговорщиков, вроде карбонариев или гетеристов.

Члены его не рекрутировались из рядов политических единомышленников, при самом вступлении разделявших основные требования партии или «сообщества».

Совет был выборной пролетарской организацией. Программа совета, вся его деятельность, тактика определились составом депутатов, влиянием и настроением всей рабочей массы»[68].

Хрусталеву не приходило в голову, что тактика временного революционного правительства, — а совет был его зачатком, — должна определяться не «настроением», а интересами рабочей массы и той революции, которую эта масса делала, и что наличность в таком собрании партийной дисциплины отнюдь не превратила бы его в «карбонариев» или «гетеристов»[69]. Пролетариат не затруднился бы выбрать партийных людей, если бы он их знал. Все дело в том, что партийные организации только-только вышли на поверхность, и пролетариат знать не мог их вождей.

Не слаженный организационно, не «связанный» определенной политической линией, совет естественно не мог сразу взять и определенный курс. Стачечная энергия в нем била через край, и сейчас же обнаружилось, насколько поспешно была прекращена забастовка после 17 октября: всего через неделю оказалось возможным и даже необходимым возобновить военные действия. Цель удара пролетариат инстинктивно наметил вполне правильно. Еще до октября рабочие уже достаточно близко подошли к 8-часовому дню; лозунг был широчайшим образом популяризирован еще 9 января. Движение пошло тут так же стихийно, как сама октябрьская забастовка: уже 27—28 октября (ст. ст.) металлисты революционным путем ввели у себя 8-часовой рабочий день (9-часовой уже был большинством завоеван). Исполнительному комитету совета оставалось только санкционировать инициативу металлистов, и он «без прений, без обсуждения», постановил 29-го числа: с 31-го начать борьбу за 8-часовой день во всех петербургских предприятиях. Хозяева, еще ошарашенные недавней всеобщей забастовкой, еще не вышедшие из-под гипноза блестящей победы пролетариата над Николаем (победы, которой буржуазия втайне сочувствовала, — мы это сейчас увидим), первые дни держали себя пассивно. Но всего через три дня борьба была прервана по инициативе самого совета, объявившего новую политическую забастовку.

Как раз накануне начала борьбы за 8-часовой день было подавлено кронштадтское восстание матросов. Правительство собиралось их судить полевым судом; говорили о предстоящем расстреле 600 человек. Пролетариат не мог допустить такого ужаса; настроение рабочих несомненно требовало вступиться за матросов, и — что еще лучше — совет мог это отлично мотивировать политически. «Если мы, — говорил один из депутатов, — отнимем товарищей матросов у самодержавия и спасем их от смерти, то мы тем самым приготовим смерть самому самодержавию. Своей защитой мы приобретем себе друзей среди войска». С особенной яркостью в этот именно момент выступила классовая солидарность пролетариата с моряками. «Моряк — такой же рабочий, только одетый в шинель», — говорил впоследствии, на процессе совета, один из участников стачки. Все заводские резолюции в один голос повторяли: «Мы не дадим матросов под расстрел». И в глазах самих рабочих их экономические интересы отступали на второй план перед готовившейся в Кронштадте трагедией. «Какие там экономические требования, — говорили на Балтийском заводе, когда встал вопрос, за что же бастовать — за 8-часовой день или за кронштадтцев, — когда столько народу расстреливают. Мы должны постоять за матросов».

Рабочие забастовали необыкновенно дружно. «В ноябрьскую стачку совету не приходилось уделять время для привлечения небастующих рабочих к стачечному движению. Рабочие все бастовали», — рассказывает Хрусталев в своей истории Петербургского совета 1905 г. Настроение как настроение было верное, — но бастовать сразу за две вещи было все же нельзя: стачка за кронштадтцев отодвинула стачку за 8-часовой день. В том, что касается моряков, стачка была выиграна: правительство Витте, радовавшееся, что рабочие «успокаиваются», и возлагавшее все надежды на конфликт пролетариата с предпринимателями (об этом прямо говорилосъ в совете министров 4 ноября ст. ст.), было ошеломлено неожиданно для него вспыхнувшей новой политической забастовкой. На возобновление конфликта оно не пошло — кронштадтское моряки были преданы обыкновенному суду, по законам мирного времени. Но борьба за 8-часовой рабочий день была проиграна. Нескольких дней отсрочки, которые получили предприниматели, было достаточно, чтобы они вышли из оцепенения, приняли определенные решения и сорганизовались. Часть заводов была без церемонии закрыта, — «пока рабочие не станут на работу на прежних условиях»; на других было вывешено объявление, угрожающее расчетом в случае дальнейшего применения революционным путем 8-часового дня.

Ожидания правительства Витте, что экономическая борьба выведет буржуазию из состояния благожелательного — по отношению к революции — нейтралитета и повернет ее против рабочих, оправдались полностью. «В октябрьскую стачку капиталисты не только не препятствовали рабочим митингам на заводах и фабриках, — они выдали большинству рабочих заработную плату в половинном размере за стачечные дни, а в некоторых предприятиях заработок был выдан полностью. За стачку никто не был рассчитан. На Путиловеком и других заводах фабричная администрация выплачивала депутатам совета заработок полностью в те дни, когда они были заняты на заседаниях совета. Администрация Обуховского завода предупредительно предоставляла депутатам совета заводский пароход для поездок в город».

«Первая стачка, — писало «Право», — останется светлой страницей в истории освободительного движения, памятником великой заслуги рабочего класса в деле борьбы за политическое и социальное раскрепощение народа»[70].

Теперь все это развеялось, как дым. «Рабочий — вот враг» — стало лозунгом предпринимателей. Петербург стал свидетелем свирепого локаута: более 70 тыс. рабочих было выкинуто на улицу. На заводах стало распространяться паническое настроение. Массами рабочие подписывали согласие работать на прежних условиях, — подписывали свою полную капитуляцию перед хозяевами. И это общее поражение очень мало скрашивалось теми частичными успехами, которые все же имела и эта стачка; на ряде предприятий рабочий день все же был понижен — на полчаса, на час. Главным образом подшибли стачку средние по размерам предприятия, где предпринимателям экономически невозможно было перейти к 8-часовому дню, не разорившись. Тут лишний раз оправдалось, что революцию вели заводы-гиганты, где и началась борьба за 8-часовой день. Но и на заводах-гигантах момент был неудобный для рабочих: война кончилась, металлургические предприятия не имели срочных заказов и легко могли пойти даже на довольно длительный перерыв производства.

Но, помимо экономических условий, сильнее еще действовали условия непосредственно политические, и первым из них была изолированность Петербурга. Рабочие правильно указывали, что ноябрьскую забастовку не поддержала даже Москва. Мы уже говорили, что партия организационно была еще не в силах охватить движение; теперь приходится прибавить, что и само движение растянулось, как растягиваются лошади на скачках. Петербургский пролетариат шел далеко впереди провинции, пролетариат вообще — далеко впереди крестьянства. Это было главным плюсом самодержавия в начавшейся колоссальной борьбе. Не нужно забывать, что уступку 17 октября вызвала всероссийская стачка и что всероссийской стачки более повторить не удалось. С движением в отдельных городах, даже очень крупных, как Петербург, самодержавие могло справиться, поскольку в его руках оставалась вооруженная сила, а вооруженная сила в Петербурге была наиболее надежная для самодержавия, поскольку это была царская гвардия, это — во-первых, а во-вторых, вооруженная сила всюду равнялась не по рабочим, а по крестьянству. Это между прочим прекрасно понимали и сами рабочие. «Все чаще, все настойчивее, — говорит в своих воспоминаниях один из участников движения, — мысль рабочих возвращалась к вопросу о крестьянстве. Без мужиков ничего не поделаем, — говорили рабочие, — вся сила у них. Нам солдаты не поверят; вот когда мужики с ними заговорят, тогда дело по-иному пойдет».

Для того чтобы петербургское движение стало действительно авангардом общероссийского, нужны значит были связи в двух направлениях — с другими городами, во-первых, с деревней, во-вторых. Без этого петербургскому движению грозил неизбежный и близкий конец. Тем, насколько энергично и быстро устанавливались эти связи, мерилась политическая умелость вождей Петербургского совета и организационная зрелость его самого.

Как в борьбе за 8-часовой день, так и в деле налаживания этих связей нельзя конечно говорить о полной неудаче. Кое-что делалось. Основанный эсерами Крестьянский союз был, в своей верхушке, очень близко притянут к Петербургскому совету, и «финансовый манифест» например, о котором придется дальше говорить, был делом общего выступления, причем роль Крестьянского союза была пожалуй даже активнее. К сожалению союз сам по себе был весьма мало революционной организацией, представляя главным образом зажиточную верхушку деревни и эсеровскую интеллигенцию. До подлинного «мужика» совету добраться не удалось, и не видно даже систематических попыток использовать чрезвычайно широкое именно в дни существования Петербургского совета аграрное движение (1 590 выступлечий за октябрь—декабрь 1905 г. против 474 за предыдущий период, июль—сентябрь). Кампания по организации советов в провинции ограничилась посылкой нескольких отдельных эмиссаров, и хотя деятельности этих эмиссаров сами петербуржцы (и сами эмиссары) придавали огромное значение, несомненно, что например Московский совет возник не «по образцу Петербургского», а совершенно самостоятельно, отчасти по иному типу и с иными задачами. В итоге ноябрьское движение кончилось неудачей. «Стачкизм» был в тупике: локаут был ясным доказательством, что стачкою более ничего не добьешься. «Даже страстные поклонники всеобщей политической стачки как универсального средства борьбы за власть приписали к своей формуле «вооруженное восстание». Против силы было одно только средство — сила».

«Сейчас же необходимо перейти к боевой организации наших заводов и их вооружению. Составляйте на каждом заводе десятки с выборными десятскими, сотни — с сотскими, и над этими сотнями ставьте командира. Доводите дисциплину в этих организациях до такой высокой степени, чтобы в каждую данную минуту они могли выступить по первому призыву. Помните, что при решительном выступлении мы должны рассчитывать только на себя: либеральная буржуазия уже начинает с недоверием и даже враждебно относиться к нам. Демократическая интеллигенция колеблется. Союз союзов, так охотно примкнувший к нам в первую забастовку, значительно меньше сочувствует второй». Но говоривший это — сам Хрусталев-Носарь — забывал, что для вооруженного восстания требуется подъем больший, чем для забастовки. А после неудачной борьбы за 8-часовой день падало даже забастовочное настроение. Причем сочувствие или несочувствие «либеральной буржуазии» и интеллигенции не играли тут большой роли. Первая боялась пролетариата, вторая жалась к пролетариату пока он был силен. Доказательство его слабости должно было ободрить первую и оттолкнуть вторую[71].

Со второй половины ноября (ст. ст.) Петербургский совет, что называется, «дышал на ладан». У него хватило еще сил на один красивый жест. 23 ноября в петербургских газетах, не исключая и буржуазных, было напечатано: «Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов в заседании 22 ноября признал необходимым, ввиду наступающего банкротства, чтобы рабочий класс и все бедные слои населения брали свои вклады из сберегательных касс и требовали всяких расплат, в том числе и получения заработной платы звонкой монетой». «Правительственное сообщение» не замедлило признать, что постановление совета «не осталось без влияния на вкладчиков сберегательных касс, что и выразилось усиленным требованием вкладов». За декабрь выдачи из петербургских сберегательных касс превышали поступления на 4 с лишним млн руб. золотом. По всей России этот перевес взятия вкладов над внесением достиг 86 млн. золотых рублей. Это был едва ли не самый чувствительный удар, какой удалось петербургскому пролетариату нанести самодержавию после 17 октября.

Конечно брали не исключительно под влиянием постановления совета, даже в Питере: главными вкладчиками сберегательных касс были разумеется не пролетариат и слои населения, ему родственные, — то было мещанство, настроенное отчасти весьма черносотенно. Брали просто потому, что в эти «смутные» для мещанства дни желали иметь деньги «при себе». Но агитационно было чрезвычайно удачным шагом покрыть это движение авторитетом совета и заставить само правительство признаться, что агитация совета имеет влияние далеко за пределами рабочих кругов.

На фоне политического прилива это могло очень увеличить авторитет совета и панику правительства. Но теперь шел уже отлив, самодержавие выходило из состояния паники, — смелый и меткий, но не смертельный удар мог только ему напомнить, что с советом «пора кончать». Явный переход руководителей совета к правильной, наконец, тактике вооруженного восстания заставлял спешить еще более. Именно этим Петербургская охранка мотивировала необходимость «ликвидации совета» еще в начале ноября. Чтобы подавить продолжавшую бушевать по всей России революцию,—как раз в декабре она достигла наивысшей точки в московском вооруженном восстании, — правительству Витте нужно было стать твердой ногой в Петербурге. И это казалось легче, чем где бы то ни было. 26 ноября был арестован Хрусталев-Носарь. Организационно это не было чересчур тяжелым ударом, — преемником Хрусталева стал «Яновский» (тогдашний псевдоним Троцкого). На арест своего председателя петербургские рабочие ответили чуть-что не «выражением сочувствия». Балтийский завод постановил: «...Об арестованном председателе, товарище Хрусталеве, рабочие Балтийского завода заявили, что они готовы даже на забастовку (!), если это будет решено Общегородским советом рабочих депутатов...»

Стоит сравнить начало ноября, когда Петербург стал, как один человек, в защиту кронштадтских матросов, с этим полуобещанием «даже» забастовать (и то под ответственностью совета) в защиту своего председателя, чтобы оценить, как уже далеко отошли волны революции, и как близко было к победе самодержавие в Питере.

Совет и сам готовился к концу — 2 декаря он выпустил знаменитый «манифест», который был как бы его завещанием. Начинаясь словами: «Правительство на краю банкротства», — манифест заканчивался повторением постановления 22 ноября о требовании вкладов сберегательных касс, дополнив его «решением» от имени пролетариата «не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключало, когда явно и открыто вело войну со всем народом».

Характерно, что к вооруженному восстанию, о котором еще говорил совет в своем заявлении по поводу ареста Хрусталева-Носаря, манифест не призывал. Революционным организациям, которые полностью поставили свои подписи под манифестом, пришлось это сделать через несколько дней отдельно. В беспартийном собрании, каким оставался совет, надлежащего «настроения» уже не было.

На другой день, 3 декабря, совет был арестован. «Арестовал я его, — с торжеством говорил потом Витте, — без всяких инцидентов и не пролив ни капли крови».

После всего рассказанного читатель не удивится, узнав, что на арест уже не одного председателя, а всего своего представительства[72] петербургский пролетариат ответил весьма недружной забастовкой. Уже с самого начала цифра забастовавших далеко отставала от ноябрьской стачки: 84 тыс. против 105 тыс. в ноябре. Но и эта цифра быстро таяла: 12-го бастовали уже только 60 тыс., 17-го — уже менее 20 тыс. И это несмотря на бушевавшее в Москве восстание. Николаевская дорога продолжала работать как ни в чем не бывало, что очень помогло правительству раздавить московских рабочих. Организовать новый состав совета на место арестованного не удалось. «Пленум второго совета так кажется ни разу и не собрался», — говорит в своих воспоминаниях один из его членов.

«Революция (в Петербурге) явно шла на убыль».

Факт этот давно признан, и давно дается ему ставшее своего рода классическим объяснение: петербургский пролетариат «изголодался» за время октябрьских и ноябрьских забастовок и не способен был уже более на серьезное революционное усилие.

Так как мы хотим «не плакать и не смеяться, а понимать», необходимо остановиться несколько на этом вопросе.

Что означает «истощение» пролетариата в забастовочной борьбе? В западноевропейских условиях это означает вот что: у каждой рабочей организации есть своя «боевая» забастовочная касса, из которой поддерживается существование безработных во время стачки. Опустение этой кассы обрекает забастовавших и их семьи на голод, — это и есть «истощение рабочих продолжительной забастовкой», заставляющее их капитулировать.

Были ли у русских рабочих такие «боевые кассы» в 1905 г.? Товарищи, помнящие то время, вероятно улыбнутся, прочтя этот вопрос. Никакими «боевыми кассами» у нас не пахло. Зачатком их может считаться «комиссия о безработных», образовавшаяся как раз при Петербургском совете. Нет никаких указаний, чтобы упадок движения питерского пролетариата в конце 1905 г. стоял в какой-нибудь связи с истощением средств этой комиссии, — средств впрочем настолько ничтожных, что серьезного значения они иметь и не могли.

Значит объяснение нужно искать в состоянии индивидуальных средств отдельных рабочих. Действительно ли тут было такое колоссальное истощение, что им можно объяснить отчаяние и прекращение борьбы?

Вот данные о заработках петербургского металлиста, извлеченные из архивов Путиловского завода:

За октябрь (старого стиля разумеется) в 1905 г. каждый путиловец получил в среднем 44 р. 81 к. против 45 р. 44 к. (золотом) за соответствующий месяц 1904 г. За ноябрь — 44 р. 56 к. против 47 р. 65 к. 1904 г. И лишь за декабрь мы находим огромную разницу — 28 р. 84 к. против 42 р. 04 к. декабря 1904 г.

Наиболее истощающей для петербургского металлиста была та декабрьская забастовка, в которой петербургский пролетариат так недружно принял участие «вследствие истощения». «Истощение» же предыдущих месяцев, то самое, которое якобы помешало петербургскому пролетариату выступить в декабре, было так ничтожно, что было бы оскорблением для этого пролетариата придавать ему какое бы то ни было значение. Русский рабочий за три-четыре целковых в месяц еще не продавал своей свободы.

1918—1919 гг. показали нам, на какие лишения может пойти пролетариат, когда он борется с надеждой на успех за свое кровное дело. В декабре 1905 г. в Петербурге именно этой надежды на успех не было. Истощение было не материальное, а политическое. Пролетариат устал бороться, так, как легко и быстро устает человек, у которого не ладится работа. Выступления петербургских рабочих после 17 октября кончились неудачей, и это в наименее устойчивых слоях естественно рождало разочарование. А стоит ли выступать вообще, если это кроме шишек ничего не сулит?

В чем же была причина неудачи петербургского движения? В свое время на это был дан совершенно исчерпывающий ответ сначала Лениным, еще в январе 1906 г. над свежей могилой Петербургского совета, позже всей фракцией большинства в проекте резолюции, представленной IV съезду партии (Стокгольмскому, в апреле 1906 г.). Критикуя проект меньшевиков использовать выборы в Государственную думу для того, чтобы в лице собрания выборщиков и уполномоченных от рабочей курии воскресить советы рабочих депутатов, Ленин писал, что «падающие и разлагающиеся советы» можно оживить не новыми выборами, а «новой подготовкой и расширением вооруженного восстания». А проект резолюции подчеркивал, что советы, «не опираясь на революционную армию и не свергая правительственных властей (т. е. не превращаясь во временное революционное правительство), неизбежно осуждены на падение».

Петербургский совет не сумел перевести движение на высший этап — не сумел во-время перейти от стачки к вооруженному восстанию. Возможен ли был этот переход? Мы видели, что со стороны настроения рабочих препятствий не было, — их, наоборот, в октябре и начале декабря приходилось удерживать от преждевременного выступления. Нужно сказать, что делали это руководители Петербургского совета иногда в такой форме, которая была почти неотличима от агитации против восстания. Так в № 3 «Известий» совета (от 20 октября) можно было прочесть, в связи с разоблачением коварства Витте и его правительства, будто этот хитрый человек «торопится вызвать народ на улицу и втянуть его в беспорядки, чтобы теперь же, пока народ не вполне организован и вооружен, расстрелять его. Момент для Витте чрезвычайно удобный. Он только что заявил всему свету, что России дана конституция, даны всякого рода «действительные» свободы. Если народ и при этом бунтует, — значит он не умеет пользоваться свободой, не привык спокойно вести себя без кнута, нагайки и пуль. Конечно Витте не обманет этим наших заграничных братьев-рабочих — социал-демократов, но нужно, товарищи, чтобы он не обманул и нас, чтобы мы не поддались на эту ловушку Витте, на его манифест о свободах, украшенный нагайками и расстрелом».

Это было разумеется фактически неверно — Витте в эту минуту хлопотал больше всего об «успокоении» рабочей массы, а отнюдь не о переводе «мирной» забастовки в вооруженное восстание. Но тут важно не столько соответствие слов фактам, сколько то настроение, которое выражалось этими словами. И это настроение нисколько не ослаблялось следующими далее советами вступить в связь с членами боевой организации социал-демократической партии (боевая организация была по сути дела строго законспирирована, так что разыскать ее членов было не так легко), а в особенности советом рабочим «самим прилагать все усилия к лучшему вооружению». Как раз этим-то и должна была заниматься боевая организация. Эти спутанные и не совсем внятные советы отнюдь не устраняли основного, — а основное без большой несправедливости можно было кратко выразить известной плехановской фразой: «Не надо было браться за оружие». Мы видели, что к концу ноября это настроение резко изменилось, — но эта поздняя перемена немножко напоминала тактику лейтенанта Шмидта, который начал стрелять лишь тогда, когда стрелять было уже не из чего и нечем.

Не было, мы видели, и объективно неотвратимых препятствий к вооружению: оружие можно было достать без особого труда. А вид вооруженной и поэтому опасной народной массы всегда, во всех революциях был одним из главных условий, определявших настроение войска: ибо одно дело расстреливать безоружную толпу, другое дело итти под пули революционеров. Мы видели, к каким ухищрениям пришлось прибегнуть начальству для подавления кронштадтского восстания, и нет сомнения, что к питерскому пролетариату эти ухищрения применяться не могли. Нельзя конечно предсказывать, чем кончилось бы петербургское вооруженное восстание, если бы удалось его в Питере поднять; но тот факт, что московское восстание, имевшее гораздо меньше шансов на успех, все же, при лучшем руководстве, отнюдь не было бы безнадежным предприятием, показывает, что о безнадежности петербургского говорить во всяком случае не приходится. И если в Москве руководили восстанием, как мы увидим дальше, плохо, то в Петербурге им повидимому вовсе и не желали руководить. Тактика Петербургского совета была не тактикой открытой силы, а тактикой демонстраций; между тем в деле демонстраций 17 октября был достигнут максимальный успех: сильнее октябрьской стачки демонстраций быть не могло, всякая следующая была неизбежно слабее и, вместо того чтобы пугать противника, ободряла его.

Вкратце резюмировать причину неудачи можно поэтому так: Петербургскому совету не удалось превратиться в революционное правительство, а не удалось это потому, что такое превращение можно было произвести лишь с оружием в руках, за оружие же во-время взяться не сумели. Тем ценнее те зачатки революционной власти, которые дает нам даже и Петербургский совет. Мы уже видели ряд его выступлений демонстративного характера, и мы знаем, что, хотя этих демонстраций было мало, чтобы повалить врага, они все же наносили врагу чувствительные удары. Но мы имеем один случай, когда совет заговорил подлинным языком революционного диктатора и — что всего лучше — сделал то, о чем говорил. Это место его протоколов необходимо привести в подлиннике: «Свобода печатного слова должна быть завоевана рабочими. Совет депутатов постановляет, что только те газеты могут выходить в свет, редакторы которых игнорируют цензурный комитет, не посылают своих номеров в центру, вообще поступают так, как совет депутатов при издании своей газеты. Поэтому наборщики и другие товарищи рабочие печатного дела, участвующие в выпуске газет, приступают к своей работе лишь при заявлении и проведении редакторами свободы печати. До того момента газетные товарищи рабочие продолжают бастовать, и совет депутатов примет все меры к изысканию средств для выдачи бастующим газетным товарищам рабочим их заработка. Газеты, не подчинившиеся настоящему постановлению, будут конфискованы у газетчиков и уничтожены, типографии и машины будут попорчены, а рабочие, не подчинившиеся постановлению совета депутатов, будут бойкотированы».

Если бы совет чаще говорил таким языком! Свобода петербургской печати в ноябре 1905 г. была подлинным завоеванием рабочего класса. «Известия» Петербургского совета никогда не видали царского цензора. Но к сожалению это было почти единственное проявление революционной власти, какое мы встречаем в истории Петербургского совета 1905 г. Совет ставит в свой порядок дня и другие вопросы — о закрытии винных лавок, о квартирной плате (вопрос очень жгучий для бастовавших, которым еле хватало на пропитание, а хозяин требовал деньги за квартиру). Но по протоколам не видно, чтобы по этим вопросам были приняты и в особенности были проведены какие-нибудь решения. В этом отношении некоторые провинциальные советы далеко опередили Петербург.

Для остальной России возникновение в Питере пролетарского боевого центра было колоссальным примером, — в этом случае Питерский совет имел лучшую судьбу чем Иваново-вознесенский, оставшийся почти изолированным (отдельным, ни с чем не связанным) явлением[73]. По примеру Питерского возникают советы рабочих депутатов в Ростове-на-Дону (в начале ноября), в Киеве (6 ноября), Екатеринославе, Костроме (в середине месяца), Одессе, Николаеве, Самаре, Ревеле, Баку, Сормове, на Боткинском заводе, в Новороссийске, Саратове, Таганроге, Юзовке, Твери и т. д.; во всех этих городах — уже в, конце ноября или в декабре, значительно позже Петербурга. Так же поздно (22 ноября) возник совет в Москве.

Некоторые из этих советов сделались настоящей революционной властью в своих городах. Вот выдержки из постановлений Екатеринославского боевого стачечного комитета, как назывался там исполком: «Боевой стачечный комитет постановил: прекратить подачу электрической энергии в театры и закрыть в них представления... разрешить выдать находящиеся на станции Екатеринослав съестные припасы и другие предметы первой необходимости, как керосин, уголь, спички... На предложение торговцев выдавать Боевому стачечному комитету 20% своей выручки в случае разрешения им торговать постановлено: откааать в ходатайстве... Боевой стачечный комитет ввиду занятия станции Екатеринослав правительственными войсками постановил: прекратить отправления и приемку поездов со станции Екатеринослав до тех пор, пока станция не будет очищена от войска... В ответ на ходатайство группы рабочих губернской типографии разрешить им ввиду особых условий стать на работу, Боевой стачечный комитет постановил: все рабочие должны бастовать во время всероссийской политической забастовки, и никакие особые условия не могут служить поводом к тому, чтобы стать на работу во время общей забастовки, а потому в ходатайстве отказать... В ответ на вопрос некоторых частных банков и банкирских контор от 10 декабря 1905 г. Боевой стачечный комитет вновь подтверждает свое постановление от 9 декабря о том, что все правительственные и общественные учреждения, кроме Государственного банка и сберегательных касс, должны быть закрыты. Боевой стачечный комитет в ответ на запрос товарищей типографов, работающих в «Приднепровском крае», допустим ли выход газет во время всеобщей политической забастовки, постановил: во время всеобщей политической забастовки допустим лишь выход изданий Боевого стачечного комитета и революционных организаций, а потому газеты выходить не могут».

Как видим, Екатеринославский совет в лице своего исполнительного органа не только выступал как революционный диктатор, но и признавался за таковой населением, до местных правительственных чиновников, банкиров и торговцев включительно.

Но наиболее полно понял свои задачи как временного революционного правительства Новороссийский совет рабочих депутатов, выступивший очень поздно к сожалению, когда вооруженное восстание в Центральной России подходило уже к концу. Когда было первоезаседание Новороссийского совета, мы не знаем, но второе происходило 17 декабря (ст. ст.). В своем воззвании к населению Новороссийский совет говорил: «Граждане! Рабочий класс г. Новороссийска выдвинул из своей среды совет рабочих депутатов для руководства окончательной борьбой с самодержавием, за полную народную свободу. В этих целях совет рабочих депутатов ведет политическую забастовку и приступает к организации народного самоуправления, которое должно облегчить тягостное положение всего рабочего люда г. Новороссийска. Необходимо установить народный суд с выборными от всего народа судьями. Необходима народная городская дума, избранная не одним богатым классом, а всем населением, чтобы удовлетворять нужды всего населения, а в особенности помочь массе рабочего люда, страдающего от общей безработицы и от политической забастовки, устройством обширных общественных работ. Необходимо немедленно начать сборы с имущей части населения для того, чтобы поддержать рабочих, выносящих на своих плечах всю тяжесть борьбы за общенародную свободу. Все это можно правильно устроить только при том условии, что мы все свободно будем собираться на митинги, свободно высказываться, свободно печатать что нужно, свободно соединяться в союзы, свободно избирать своих представителей. И мы эту свободу осуществляем до сих лор при сохранении полного порядка в городе».

Слова об обложении имущей части населения в пользу бастующих рабочих не были пустой фразой: из протокола второго заседания совета мы узнаем, что в этом направлении был принят ряд вполне конкретных мероприятий. «Поручить члену исполнительного комитета совета рабочих депутатов, — читаем мы там: — а) настаивать на энергичном сборе прогрессивно-подоходного налога с имущих классов населения, согласно произведенной раскладке; б) побудить городскую думу немедленно организовать общественные работы в широких размерах; в) поручить исполнительному комитету совета рабочих депутатов заведывание организацией помощи нуждающимся вследствие политической забастовки, с правом употребить на это до ⅔ сборов по раскладке прогрессивно-подоходного налога; г) предоставить в заведывание думской комиссии дело оказания помощи остальному нуждающемуся люду, употребив на это ⅓ сборов по раскладке и другие средства, находящиеся в распоряжении городской думы, причем в комиссию должен входить также и член исполнительного комитета совета рабочих депутатов, на обязанности которого лежит следить за тем, чтобы, в деле оказания помощи вполне охранялись интересы рабочих».

Если верить обвинительному акту по делу о «новороссийской республике», стяжавшей себе заслуженную лютую ненависть черносотенцев, совет осуществлял введенную им свободу уже с начала декабря. Документов от этого времени у нас нет; имеющиеся относятся к более позднему периоду, как мы видели. Но если совет продержался хотя две недели (он был распущен 25 декабря), то и это уже много для изолированного восстания одного, не очень притом крупного города. От Новороссийского совета и нельзя было ожидать, чтобы он много сделал, но он едва ли не наиболее четко в России понимал, что надо делать, а этого, мы помним, не всегда хватало и совету крупнейшего русского центра. Правда, много помогла новороссийцам и совершенно исключительная трусость местного начальства, попросту попрятавшетося при первом серьезном выступлении революционеров. На процессе это создало благоприятную позицию для защитников, резонно доказывавших, что, раз «законная» власть сбежала, — совет должен был назначить нового губернатора, нового воинского начальника и т. п. «Республика» принимала таким образом скромный вид «необходимой самопомощи». Все это не помешало конечно суду вынести самые свирепые приговоры: самодержавие великолепно поняло смысл «необходимой самопомощи» новороссийских рабочих, которым в течение нескольких дней повиновался даже новороссийский гарнизон.

Но судьба революции решалась конечно не в Новороссийске. После падения Питера главной цитаделью революции оставалась Москва. Здесь началась октябрьская забастовка. Здесь рабочая революция 1905 г. получила последний удар.

Московский пролетариат по организованности и сознательности шел сзади питерского. В Московском районе преобладал текстиль, в Питере командовали металлисты. Металлисты в 1905 г. дали 811 тыс. забастовщиков на 252 тыс. рабочих во всем производстве, текстиля — 1 296 тыс. забастовщиков на 708 тыс. рабочих. Каждый металлист бастовал три с половиной раза за этот год; текстили не бастовали и двух раз. Если мы сравним округа, то увидим, что Петербургский округ на 298 тыс. рабочих дал 1 033 тыс. бастовавших, Московский — 540 тыс. забастовщиков на 567 тыс. всех рабочих. Каждый петербуржец бастовал опять-таки по три с половиной раза, а не каждый москвич бастовал и один раз. Остальная провинция конечно отставала еще дальше (403 тыс. забастовщиков на 543 тыс. рабочих). Это был не недостаток революционности, — это была именно отсталость. В октябре крупнейшее московское металлургическое предприятие, завод Гужона, где когда-то были очень сильны зубатовцы, встретил наших агитаторов в кулаки; один из них был жесточайше избит гужоновскими рабочими. К концу всеобщей забастовки «Гужон» уже стоял, а в декабре он шел в ногу со всеми. Отставшие быстро догоняли. Но времени было слишком мало, чтобы все отставшие успели подтянуться. Во время декабрьской забастовки мы встречаем в «Известиях Московского совета» такие например отметки: «Митинг на фабрике Щербакова не состоялся, потому что происходит расчет и часть отправляется в деревню». Старики-рабочие бывшей Прохоровской мануфактуры, участники декабрьского восстания, рассказывают, что и у них многие рабочие полукрестьяне из деревень Московской губ., уехали к себе домой в начале декабрьской забастовки.

Эти и подобные факты нужно иметь в виду, чтобы понять, почему «главной формой декабрьского движения в Москве была мирная забастовка и демонстрации. Громадное большинство рабочей массы активно участвовало только в этих формах борьбы»[74]. Тут нет ничего обидного для московских рабочих: нет ничего обидного для взрослого человека, если ему напомнят, что он был маленьким. Изображать российский пролетариат на одном, и притом самом высоком, уровне революционной сознательности за всю первую революцию — значит, во-первых, совершенно отказываться от марксистской диалектики, а во-вторых, делать совершенной загадкой, почему для свержения Николая II понадобилось 12 лет, а не 12 недель. Правда, в революционные месяцы сознательность масс росла исключительно быстро; мы сейчас увидим этому примеры. Но все же это был рост, т. е. постепенное, хотя и очень быстрое, изменение, а не мгновенный переворот. Ленин великолепно умел дать настоящую оценку диалектике истории, и нет никакой необходимости «поправлять» его изображение декабрьского движения в Москве. «Весной 1905 г. наша партия была союзом подпольных кружков; осенью она стала партией миллионов пролетариата», — писал он в 1908 г., отвечая на нелепые сомнения эсеров в надобности — и возможности — в России «больших сильных партий». «Сразу это стало так, господа, или десятилетия медленной, упорной, невидной и нешумной работы подготовили и обеспечили такой результат?»[75]

«Сразу» поднять всю массу московского пролетариата на высшую ступень революционной борьбы, какой являются вооруженное восстание, было бы не под силу даже самой могущественной организации мира. Между тем московская организация конца 1905 г. отнюдь не была сильнее петербургской. Совершенно естественно, что в Петербурге, где именно и был центр десятилетней «медленной, упорной, невидной и нешумной работы», рабочие были гораздо больше готовы к восстанию, чем в Москве, где еще в 1902 г. безраздельно царили зубатовцы. Первой — и основной — причиной нашей декабрьской неудачи и было то, что восстание пришлось начать не в первом, по революционной сознательности, пролетарском центре России, а во втором. Москва могла бы поддержать Петербург, — самостоятельно выиграть революцию она не могла.

Почему же однако в Москве все же состоялось вооруженное восстание, а в Петербурге нет? Меньшевистские авторы, — например покойный Н. А. Рожков, который как историк 1905 г. несомненно принадлежит к меньшевистскому лагерю, — склонны объяснять это именно политической отсталостью московского пролетариата. В частности Прохоровскую мануфактуру, по Рожкову, сделало цитаделью московского восстания именно то, что там были наиболее отсталые рабочие, — значит наиболее склонные к «повстанческой» тактике. Чем, таким образом, политически сознательнее рабочие, тем менее они, видите ли, склонны восставать с оружием в руках. Теория несомненно очень приятная для западноевропейской буржуазии, которая очень охотно объясняла бы социалистический переворот в России «невежеством» и «отсталостью» ее пролетариата, — но одинаково легко опровергаемая как в своей общей форме, так и в том частном примере, который приводит Рожков. В неудачную западноевропейскую революцию 1919—1923 гг. наиболее резкие формы борьбы мы имеем в Германии, где рабочие чуть не десять раз брались за оружие, всякий раз благодаря главным образом превосходной дезорганизаторской работе германских меньшевиков терпя поражение. Ни в Англии, ни во Франции до оружия дело не доходило. Но кто же станет отрицать, что политически германский пролетариат, воспитанный Энгельсом, Вильгельмом Либкнехтом, Бебелем, Мерингом и т. д. был сознательнее, чем английский или даже французский, который долгие годы шел за великолепным оратором, но в теории худшим путаником, чем даже меньшевики, Жоресом? Как раз наиболее политически сознательные рабочие Европы и оказались наиболее склонными к «повстанческой» тактике. А что касается Прохоровской мануфактуры, так мы сейчас видели, что наименее сознательная, полукрестьянская, часть ее рабочих разъехалась по деревням и никакого участия в восстании не приняла вовсе, даже в качестве забастовщиков. Дрался же на Прохоровке основной кадр ее рабочих, постоянно связанных с фабрикой и сильно распропагандированных, с одной стороны, эсерами, с другой — социал-демократами-большевиками, имевшими свою опорную базу в ремесленной школе при фабрике.

Таким образом московские рабочие все же в большом числе взялись за оружие — и взялись бы в еще большем, если бы были большие технические возможности — не потому, что они были отсталыми, а несмотря на политическую отсталость их основной массы. И тут приходится вспомнить о другой причине, попутно вскрывшейся перед нами, когда мы коснулись германской революции: дезорганизаторская деятельность меньшевиков в Москве гораздо меньше могла себя проявить, чем в Петербурге. Имеется ряд указаний, как питерские рабочие просили оружия, бомб, предлагали те или иные боевые выступления, например взорвать некоторые мосты на Николаевской (теперь Октябрьской) дороге, что на двое суток задержало бы отправку войск в Москву для подавления восстания, — их поливали холодной водой или «водили» до тех пор, пока предложенное оказывалось физически невыполнимым. Агитация против восстания, зачатки которой можно нащупать, как мы видели, уже в «Известиях Петербургского совета», велась теперь на фабриках и заводах с цинической откровенностью: унылое, упадочное настроение более отсталых слоев рабочей массы использовалось во-всю. Потом некоторые меньшевики открыто хвастались, что они «сорвали большевикам восстание». И над всеми попытками восстания в Питере тяготеет зарисованная, по личным воспоминаниям т. Ярославского, фигура Мартова, сидевшего на решительном собрании Центрального и Петербургского комитетов, «как в воду опущенный», жалко что-то бормоча о невозможности «выступления»[76]. Но, — прибавляет т. Ярославский в этом отрывке своих воспоминаний, чрезвычайно ценном для характеристики петербургского положения, — «и в петербургской организации нашей партии чувствовалось полное неумение наметить и оказать конкретную помощь восстанию».

В Петербурге не только меньшевики были очень сильны, но и большевики в силу указанных выше условий (см. стр. 370—373) обладали меньшей способностью сопротивления Мартовым и К°. И вот, если в Москве дело дошло до вооруженного восстания, а в Питере нет, главную причину приходится видеть в том, что в Москве большевистский социал-демократический комитет почти безраздельно руководил рабочим движением — влияние эсеров среди московского пролетариата было ничтожно, и если они производили большой шум, то исключительно благодаря мелкобуржуазной интеллигенции и учащейся молодежи, где, наоборот, они царили почти безраздельно[77], — меньшевики же в Москве были действительно «меньшевиками», т. е. составляли в социал-демократической организации слабое меньшинство. Благодаря этому они не только ничего дезорганизовать не могли, но в вопросе о восстании довольно послушно шли за большевиками.

Относительная слабость московских меньшевиков и эсеров, обеспечившая московскому пролетариату твердое большевистское руководство, не была разумеется случайностью: она объяснялась тою социальной обстановкой, какая имелась налицо в Москве. Старый университетский город, Москва располагала довольно мощным слоем «академической» интеллигенции: профессоров, приват-доцентов и т.д. Но академическая интеллигенция не шла политически дальше буржуазного либерализма, в лучшем случае буржуазного демократизма. Среди большевиков из академической интеллигенции тогда было два-три человека, не многим более было эсерствующих и анархиствующих, — и даже профессора-меньшевики появились в сколько-нибудь значительном количестве только в послереволюционный период. Это значило, что на рабочее движение академическая интеллигенция, как целое, — к большому благополучию этого движения — влиять не могла. Интеллигенция же неакадемическая — масса мелких литераторов, адвокатов, служащих, тот слой, который дал Петербургскому совету Хрусталева, — имела свой центр в Петербурге, а не в Москве. Ни на какие «беспартийные» комбинации в Москве не приходилось итти, и самое образование Московского совета было победой партии над беспартийностью, поскольку совет сменил здесь «забастовочный комитет», где господствовали интеллигенты из «Союза союзов». Фактически диктатором в революционном движении Москвы был глава Московского социал-демократического комитета, покойный т. Шанцер («Марат»). К интеллигенции, даже большевистской, он относился не без подозрительности, достаточно оправдывавшейся петербургскими событиями, — и на решающей партийной конференции 5 декабря большевики-интеллигенты кроме ответственных партийных работников не получили даже совещательного голоса: они были допущены лишь в качестве «гостей», без права высказываться и влиять на рабочих.

Если почти монопольное господство большевиков было первым условием, определившим высоту подъема московского рабочего движения в декабре 1905 г., то слабость в Москве интеллигенции и шедших от нее дезорганизаторских влияний была несомненно следующим по значению условием. Дальнейшим, третьим, условием было то, что можно назвать «свежестью» московской рабочей революции. В то время как в Петербурге все клокотало уже с января 1905 г., в Москве до сентября было относительно спокойно, и даже в октябре, как мы могли видеть по кое-каким примерам, некоторые группы пролетариата только начинали «раскачиваться». А в позднейший период московский пролетариат не знал таких неудач, как петербургская борьба за 8-часовой день. Наоборот, кое-что не удавшееся в Петербурге блестяще удалось в Москве. В Петербурге не удалось торжественно похоронить товарищей, павших в октябрьские дни. Полиции удалось сорвать похороны, — отчасти запугав интеллигентскую верхушку Петербургского совета, отчасти попросту украв и похорнив тайком трупы, так что в конце концов торжественно похоронить было и некого. В Москве похороны члена социал-демократического комитета Н. Э. Баумана, убитого черносотенцами, превратились в грандиознейшую манифестацию с сотней тысяч участников и несколькими сотнями тысяч зрителей. Черносотенцы — дело было как раз в период погромов — куда-то попрятались, и только вечером, в темноте, решились напасть, при поддержке казаков, на остатки процессии, возвращавшейся с Ваганьковского кладбища. Неудача почтово-телеграфной забастовки, на которую возлагались огромные надежды, — но которая на видавшее уже виды и подготовившееся «начальство» произвела гораздо меньше впечатления, чем железнодорожная, — не коснулась основной массы пролетариата, наоборот, усилила его, поскольку в революционное движение была втянута новая — и очень крупная — близкая к пролетариату группа. Почтовики были не единственной и не самой неожиданной группой; большевикам удалось разагитировать и такую группу, как мясники Охотного ряда, — историческая, еще с 70-х годов, опора реакции. После избиений этими мясниками студенческой манифестации в 1878 г. название «охотнорядцев» в устах московской интеллигенции было равносильно «погромщику». Теперь и эти «охотнорядцы» были в рядах бастующий массы.

Наконец четвертым условием, облегчившим московское выступление, было то, что здесь возможная сила сопротивления была — или казалась — гораздо слабее, чем в Питере. Многочисленный гарнизон царской столицы составляли гвардейские полки, с офицерством из сыновей помещиков или крупного чиновничества и крупнейшей буржуазии и с солдатами из «крепких», зажиточных крестьянских семей: в гвардию брали самых рослых и красивых новобранцев, а рослые и красивые парни чаще встречались в сытых кулацких семьях, чем в голодных бедняцких. При этом гвардейские солдаты жили беспримерно лучше «армейских»: их хорошо кормили и одевали — нельзя же было выпускать на парады и смотры, перед глазами самого царя и иностранных послов, заморенных оборвышей. Наконец и черносотенная «политработа» и полицейский сыск, по понятным причинам, были в гвардии поставлены выше, чем где бы то ни было. Гвардейские полки распропагандировать было очень трудно, и там серьезное движение началось лишь летом 1906 г. В Москве дело обстояло иначе. Во-первых, московский гарнизон был вдвое, если не втрое, малочисленнее питерского. К осени 1905 г. он особенно растаял, так как из Московского военного округа брали постоянно пополнения для манчжурской армии; благодаря этому рота мирного состава выводила в Москве в строй вместо 100 штыков еле 50, полк состоял из 700—800 человек, а всего московский гарнизон считал 7—8 тыс. штыков при 130-тысячном московском пролетариате. По составу это была, хотя и украшенная названием «гренадеров», обыкновенная армейская пехота, с офицерством из средней буржуазии или интеллигенции и с солдатами из среднего крестьянства. Среди офицерства, особенно артиллерийского, можно было встретить людей крупных чинов, до подполковника включительно, соглашавшихся не только на нейтралитет, но даже на активную поддержку восстанию — под одним условием, чтобы восставшие показали, что на их стороне «действительная сила, что победа за ними обеспечена»[78].

Можно сказать, что такие «революционеры» были плохой помощью революции, — но от гвардейца нельзя было услыхать и таких слов. Наши организации делали попытки привлечь на свою сторону и офицерство, издавая специальные воззвания к нему, где мы пытались играть даже на профессиональных предрассудках этой своеобразной аудитории, «чести мундира» и т. п.; но офицеров-социал-демократов было все же немногим больше, чем профессоров и приват-доцентов-большевиков, да и выступили они лишь в конце революции (Свеаборгское восстание июля 1906 г.).

Главной силой военного движения в первую — как и во вторую — революцию были не офицеры, а солдаты: в этом была основная особенность, отличавшая 1905 г. от 1825 г. (восстание декабристов) и от времен «Народной воли» с ее офицерскими организациями. «Нет ничего ошибочнее мнения, будто причиной неудачи солдатских восстаний было отсутствие руководителей из офицерства, — писал Ленин. — Напротив, гигантский прогресс революции со времен «Народной воли» сказался именно в том, что за ружье взялась против начальства «серая скотинка», самостоятельность которой так напугала либеральных помещиков и либеральное офицерство».

По сведениям военной охранки, движение в войсках Московского военного округа началось вскоре после октябрьской забастовки: еще 1 ноября (ст. ст.) на фабрике Морозова происходило совещание делегатов от 9 гренадерских полков, причем полиции удалось задержать 8 человек из одного Московского гренадерского полка. Имелись сведения о связях революционеров даже в Сумском драгунском полку — из всего московского гарнизона по составу наиболее близком к гвардии. Во второй половине ноября была обнаружена революционная организация в 1-м резервном саперном батальоне, стоявшем в г. Александрове по Московско-ярославской (теперь Северной) железной дороге. Как и в Черноморском флоте летом, «стихийное» движение было задолго и довольно основательно подготовлено. Московское военное начальство с начала зимы жило в непрестанном ожидании «бунта», причем по именам были известны даже и офицеры, готовые пристать к восставшим — в случае их успеха разумеется — и совершенно не готовые их «усмирять». Поэтому для начальства вовсе не было новостью, когда ему пришлось доносить в Петербург в начале декабря: «Третьего дня в Ростовском полку вспыхнул мятеж. Люди вооружились, но оружием не действовали. По слухам, завтра примкнут некоторые части гарнизона; подкладка — политическая».

К величайшей беде для революции, наша московская организация оказалась неготовой к такому обороту дела. Сосредоточив все свое внимание и всю свою агитацию на рабочей массе, — мы знаем, как это было жгуче необходимо в Москве, — она плохо была связана с солдатским движением, рассматривала свою «военную организацию» как нечто второстепенное и дополнительное. Глава московской организации — им был Шанцер — сдерживал солдатское восстание, вместо того чтобы его развертывать (как требовали некоторые члены МК, оставшиеся впрочем в меньшинстве). Что ростовское восстание придется буквально накануне ареста Петербургского совета, т. е. такого выступления правительства Витте, которое должно было заставить нас выступить во что бы то ни стало, если мы не хотели сдаться без боя, — это знаем мы теперь, задним числом, но это трудно было предвидеть 2 декабря (ст. ст.) 1905 г.

Восстание пошло необыкновенно дружно. Наиболее активная часть офицерства, мы знаем, втайне сочувствовала восставшим; остальные просто растерялись и стушевались. Командующего войсками не пустили во двор Спасских казарм, где стоял Ростовский полк. Казармами управлял солдатский комитет, которого слушались не только ростовцы, но и стоявшие в тех же казармах астраханцы. Даже «учебная команда», игравшая в полках роль внутренней полиции и выведенная для «усмирения», вместо стрельбы по «мятежникам» побраталась с ними. Солдаты силой достали боевые патроны, — а что еще важнее, при Ростовском полку была уже пулеметная рота с 8 пулеметами, тогда новым оружием: в московском гарнизоне в тот момент пулеметов было всего 13. В центре восстания таким образом стояла наилучше вооруженная сила Москвы — в этом отношении Ростовский полк декабря 1905 г. напоминал «Потемкина» июня того же года.

Начальство правильно ожидало распространения движения на другие части. В тот же день вечером в Московский совет явились представители саперных батальонов, стоявших в Сокольниках, под самой Москвой. Во главе депутации был фельдфебель — глава младшего комсостава в те времена: это показывало, что поднималась сплошь вся солдатская масса, — все, за исключением офицерства. Вызвав представителя Московского комитета, он сказал ему: «Мы знаем, что происходит в Ростовском полку. Саперы хотят сделать то же самое. Мы уже запаслись патронами. Под нашим караулом находится большой арсенал. В любой момент мы можем передать его вам. Присылайте надежных рабочих».

Возможно, что говоривший преувеличивал силу и значение сознательных солдат, хотя саперы, войско техническое, были безусловно самой иителлигентной и сознательной частью царского войска вообще. Безусловно верно было то, что настроение московского гарнизона в целом быстро поднималось. Того же 2 декабря удалось собрать совещание, где были представители не только ростовцев и саперов, но и от полков Екатеринославского (стоявшего в Кремле), Несвяжского, Троице-сергиевского резервного, где волнения были уже неделей раньше, и даже казаков. Это собрание некоторые историки называют советом солдатских депутатов, и несомненно оно было зачатком такого совета.

Настроение московского гарнизона было таково, что вполне можно было, — теперь задним числом мы можем сказать должно было, — взять движение в свои руки. Но развертывать солдатское движение — значило итти на вооруженное восстание, — это было ясно. А вооруженное восстание в Севастополе две с половиной недели назад было проиграно. Момент вообще считался неблагоприятным для вооруженного восстания. Шанцер не взял на свою ответственность изменить партийную линию — он хотел прежде снестись с ЦК. Саперам посоветовали «подождать». К ростовцам, которые уже восстали, отправили агитаторов, — нужно сказать, очень неудачно взявшихся за дело. Солдаты восстали пока против своего ближайшего начальства — офицеров и генералов. Характерно, что Ростовский полк сразу же снял у «их благородий» денщиков. Требования солдатской массы были в сущности профессиональные. Перевести их на политическую почву можно было, но это нужно было делать умеючи. Агитаторы сразу заговорили о царе, — заговорили на тему «долой самодержавие». Может быть это не испугало бы саперов, но ростовцы до этого еще не дозрели. А главное — здесь, как и в Севастополе, нужно было не говорить, а действовать, и возможно быстрее. Настроение революционно незрелой солдатской массы было разумеется чрезвычайно неустойчиво: мы это видели уже на примере «потемкинского» восстания, а потемкинцы были конечно сознательнее московских гренадеров. А начальство, уже умудренное опытом, повело себя умно. Оно не стало стрелять, не стало даже в первую минуту арестовывать, а прибавило мяса в щи, прибавило несколько копеек к грошовому жалованью солдата, да под шумок отпустило в деревню наиболее волновавшихся солдат старших сроков, которые были и лучше всех распропагандированы. Остальным дали «одуматься». Ошибки агитации, ласковые речи черносотенного офицерства доделали остальное. 4 декабря Ростовский полк «заступил в караул» — механическая дисциплина вернула себе свои права. В этот же самый день в Москву пришло известие об аресте Петербургского совета.

Наступил момент, когда нужно было или сдаться без боя или выступить во что бы то ни стало. «Не могли мы позволить врагу понемногу уничтожить наши силы в отдельных схватках, не могли ожидать, пока он коварными нападениями истребит передовые отряды нашей революционной армии, — писал Петербургский комитет нашей партии в выпущенной тогда прокламации. — Наши союзы были распущены, наши газеты закрыты, наши депутаты арестованы, наши собрания воспрещены. Все, что нами было завоевано в октябре, было отнято у нас правительством к началу декабря». Созванный в тот же день Московский совет[79] высказался за всеобщую забастовку и перевод ее в вооруженное восстание. Но члены Совета, передовые рабочие Москвы и преимущественно молодежь (средний возраст рабочего депутата был 23 года), прекрасно понимали, что поднять на восстание всю массу московских рабочих не такое легкое дело. Постановлено было окончательное решение отложить на два дня, до 6 декабря, проведя на фабриках и заводах ряд митингов, которые должны были выяснить настроение широких кругов пролетариата. Если пропущенное военное восстание было первым — и самым большим — минусом начинавшегося выступления, то эта двухдневная отсрочка была следующим, и по времени и по значению. Уже на другой день стало ясно, что откладывать выступление нельзя, и партийная конференция вечером 5-го подавляющим большинством голосов постановила: «С 7 декабря объявить всеобщую забастовку, которая должна вылиться в вооруженное восстание». Решающее значение имели два момента: выступление петербургского делегата, гарантировавшего восстание в Питере (мы видели что настроение передовых петербургских рабочих давало основание говорить в этом смысле), и обещание железнодорожного союза присоединиться к всеобщей политической забастовке и не допустить перевозки войск... Так как московский гарнизон, после всего бывшего, не мог считаться твердой опорой «порядка», невозможность подвоза войск в Москву извне давала большой шанс в пользу успеха восстания. Проверка настроения по крупнейшим фабрикам и заводам подтвердила готовность московского пролетариата выступить, хотя форма выступления, — попрежнему ли забастовка или переход на высшую ступень, к вооруженной борьбе, — оставалась не вполне выясненной. Даже «Известия Московского совета» еще 9 декабря писали: «Орудием всеобщей забастовки пролетариат России пользуется не впервые. Этим оружием пролетариат в октябре нанес чувствительный удар самодержавной шайке и заставил ее пролепетать признание народных свобод. Теперь стало необходимым повторить и усилить этот удар, сделать его по возможности окончательным, смертельным, взять в свои руки дело водворения в России действительной политической свободы. Это сознают те сотни тысяч, которые взялись снова за оружие всеобщей политической забастовки 7 декабря». Как будто это обещало только повторение того, что было в октябре. И лишь глухое упоминание в дальнейшем о «кровавой борьбе» давало понять, что теперь повторением октября дело не ограничится.

Так как Московский совет всецело находился под влиянием большевиков то после постановления конференции и опроса фабрик его решение было простой формальностью. Утром 7 декабря вышел первый номер «Известий Московского совета», начинавшийся аншлагом: «Московский совет рабочих депутатов, комитет и группа Российской социал-демократической рабочей партии и комитет партии социалистов-революционеров постановили: объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня, всеобщую политическую забастовку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание». Дальше следовало воззвание «Ко всем рабочим, солдатам и гражданам», подписанное всеми перечисленными организациями и кончавшееся призывами: «Смело же в бой, товарищи рабочие, солдаты и граждане! Долой преступное царское правительство! Да здравствует всеобщая забастовка и вооруженное восстание! Да здравствует всенародное учредительное собрание? Да здравствует демократическая республика!» Железнодорожники выпустили свое, самостоятельное, воззвание. Из «легальных» газет постановление и воззвания опубликовала только большевистская «Борьба», на этом же номере и прекратившая свое существование, как впрочем и все другие газеты. По постановлению совета все они на время забастовки были заменены «Известиями».

Как видно из подписей, к большевикам в призыве к восстанию присоединились и меньшевики («комитет» РСДРП — это большевики; «группа» РСДРП — это меньшевики) и эсеры. Присоединение первых может быть ярче свидетельствовало о настроении масс, чем даже резолюции фабрик и заводов. Поведение эсеров было особенно интересно. «Они старались вытравить из воззвания всякое острое выражение», требуя, чтобы нигде, даже в лозунгах, не упоминалось слов «вооруженное восстание». Больше того: Руднев (один из эсеровских представителей, в 1917 г. — последний московский городской голова и яростнейший противник Октябрьской революции) почему-то особенно настойчиво добивался, чтобы в воззвании не упоминалось даже требования демократической республики, находя это требование слишком радикальным и пока неприемлемым для крестьян и «либеральной части общества», как он выражался[80]. Большевики предложили им внести свои «поправки» на пленум совета — на это у эсеров опять-таки нехватало мужества.

Технически меньшевики, за отсутствием как собственных боевых организаций, так — в особенности — боевого настроения, ничего в восстание не внесли и проявили себя только тогда, когда нужно было кончать: по их настоянию был созван последний, пятый, пленум Московского совета, постановивший прекратить забастовку. А эсеры проявить себя не успели. Их боевая дружина, недурно вооруженная и обученная (московская буржуазия особенно ею гордилась), была взята в плен целиком в первый же день восстания в своей штаб-квартире, в д. Фидлера, обычном месте собраний в эти дни (здесь происходила и наша конференция 5 декабря). В дальнейшем отдельные эсеры показали себя хорошими бойцами и руководителями дружин, но партия их в целом оставалась в тени, что не помешало эсеровским литераторам впоследствии состряпать бесстыднейшую «драму», где эсеровские вожди (отчасти здравствующие и поныне) были изображены погибающими на баррикадах. Но то драма — в ней «поэтические вольности» допускаются. В трезвой же действительности московское восстание декабря 1905 г. было чисто большевистским делом. Нашей партии принадлежит в этом деле и вся слава, вся ответственность.

С первого же дня забастовки власть почти во всем городе перешла в руки Московского совета рабочих депутатов. Власть генерал-губернатора Дубасова — энергичного «усмирителя» крестьян на юге России, где он впервые пустил в ход артиллерию против восставших деревень, вызванного для «усмирения» Москвы перед самым началом забастовки, — простиралась только на центр города, где он засел с «верными» ему войсками: всего около полуторы тысячи штыков и сабель, по его собственной оценке и остальных солдат как «неблагонадежных» он должен был запереть в казармах, отобрав у них винтовки и патроны. Он умолял высшее начальство прислать ему из Петербурга «хотя бы одну бригаду пехоты» (т. е. еще 1½—2 тыс. человек). Но в Петербурге тоже с минуты на минуту ждали восстания, и Дубасов получил ответ: «Свободных войск для высылки в Москву нет». Власть генерал-губернатора простиралась приблизительно до черты бульваров. За этой чертой в Москве правила в декабре 1905 г. советская власть, которой подчинялось 4/5 московского населения. Это отнюдь не была власть только номинальная, проявляющая себя лишь воззваниями и манифестами; это была вполне конкретная, реальная власть, управлявшая большей частью города так, как управлял Москвой совет в первые дни после Октябрьской революции 1917 г. Исполком совета разрешал или не разрешал торговать и ставил условия разрешения — предоставление кредита бастующим рабочим, — запретил продажу спиртных напитков, освободил рабочих от уплаты денег за квартиру на время забастовки, регулировал цены, запретил печь какой бы то ни было хлеб, кроме черного: московская крупная интеллигенция, с университетскими профессорами во главе, долго не могла забыть этого «насилия» пролетариата. Так как мясо составляло предмет питания главным образом зажиточных слоев, бойни были закрыты, и ветеринарный надзор с продажи мяса снят, — буржуазии было предоставлено на выбор: или питаться постной пищей или есть мясо, доброкачественность которого никем не была гарантирована. Но газовый завод продолжал действовать с разрешения совета, так как техническая экспертиза установила, что приостановка его грозит взрывом газа. Продолжали конечно действовать, опять-таки по специальному постановлению совета, канализация и водопровод; администрация последнего уже хлопотала о рождественских «наградных» и по этому поводу обращалась тоже в совет. До какой степени совет входил во все мелочи, показывает одно из постановлений, опубликованных в «Известиях»: «При остановке парового отопления на фабриках обращать внимание, чтобы не вносить нарушения в отопление жилищ и кухонь рабочих».

Образцом советской организации было печатание самих «Известий». Своей типографии у совета разумеется не было. Но это не мешало регулярному выходу газеты. Каждый раз захватывалась определенная крупная типография, дружинники занимали все входы, наборщики, метранпажи, корректора, стереотиперы и печатники быстро принимались за работу, и через пару часов номер — небольшой, заключавший в себе только передовую и хронику, — был набран, сверстан, отпечатан и выпущен. Ни разу полиции не удалось захватить выпуск или помешать работе, хотя печатание сплошь и рядом производилось в генерал-губернаторском районе.

Этот пример показывает, до какой степени московские рабочие всюду, по всей Москве, а не только за чертой бульваров, беспрекословно и дисциплинированно подчинялись советской власти. Призыв к забастовке был выполнен пунктуальнейшим образом: забастовало 150 тыс. человек, т. е. весь московский пролетариат. С немногих мелких фабрик, где традиции зубатовщины были слишком сильны, рабочих сняли силой, — сняли сами же рабочие соседних крупных предприятий. Прибегать к чему-нибудь вроде милиции совету не приходилось, — дружинники пускались в ход исключительно против войск и полиции. Принуждать не приходилось даже мелкую буржуазию — лавочники, содержатели ремесленных мастерских, «служащие» всех категорий повиновались совету так же, как и рабочие (совет между прочим противился закрытию банков, чтобы не мешать населению разобрать по рукам все золото, которое там находилось). Крупная буржуазия сидела, запершись по своим квартирам и особнякам, пережидая «осаду», но сопротивления не оказывала и она. Единственной реальной силой, противостоявшей совету, был Дубасов с его солдатами, казаками и городовыми.

От исхода борьбы с этой силой зависело все. Еще когда стрельба на улицах Москвы не началась, — она началась лишь вечером в пятницу, 9 декабря (22-го по нов. ст.), — советская власть держалась фактически победой восстания в рабочих районах, откуда прежняя власть ушла сама. Но, это само собою разумелось, «власть» отступила лишь для того, чтобы лучше прыгнуть. Власть совета могла бы считаться — в пределах Москвы — упроченной лишь после того, как ей удалось бы раздавить дубасовское гнездо. Если бы ей удалось это сделать, ей подчинились бы не только рабочие и мелкая буржуазия, но и те «неблагонадежные» солдаты, которых Дубасов держал запертыми в казармах, а к «неблагонадежным» принадлежали все московские артиллеристы. Нет сомнения, что подчинилась бы и некоторая часть офицерства. Победившая Москва имела бы не только революционное правительство в лице своего совета, но и революционную армию.

Что восстание имело шансы на успех, если бы оно началось неделей раньше и совпало с высшим подъемом движения в московском гарнизоне, это не подлежит никакому сомнению. И точно так же не подлежит сомнению, что победа восстания в Москве была бы сигналом к восстанию во всем Центрально-промышленном районе, а прежде всего в Петербурге, где никакие ухищрения меньшевиков уже не смогли бы удержать рабочих. Разъединение военного и пролетарского движения было первым успехом Дубасова, — для него самого неожиданным и не зависевшим нимало от его воли. И почти такими же случайностями были второй и третий его успехи. Во-первых, в ночь с 7 на 8 декабря было арестовано «Информационное бюро» — орган, объединявший представителей всех революционных организаций Москвы и фактически руководивший всем движением. От социал-демократов-большевиков в него входили два крупнейших члена комитета — Шанцер и Васильев-Южин. С их арестом комитет был обезглавлен, — в нем остались рядовые работники, не готовые и не готовившиеся к руководству восстанием в общегородском масштабе. Арест был делом чистейшего случая, как утверждает большинство современников: неконспиративность одного из представителей железнодорожного союза, входивших в бюро, открыла место заседания полиции. Была и другая версия, — что квартира была найдена женщиной, которая, как впоследствии было обнаружено, служила в московской охранке. Как бы то ни было, Дубасов в этой своей победе был ни при чем и в первую минуту даже не знал, кто у него в руках. Он донес в Петербург: «Сейчас арестовано шесть главных железнодорожных делегатов». Шанцера даже и после не удалось разоблачить охранке: кто он такой и какую играл роль в восстании, это так и осталось нераскрытым, почему он и отделался сравнительно очень легко — был только сослан в административном порядке. Отчасти такому исходу способствовало и то, что в следующую же ночь эсеровские боевики взорвали московское охранное отделение, прочем погибло все захваченное полицией при обыске в «Информационном бюро». Это — единственное крупное дело, совершенное эсерами во время московского восстания.

А затем — опять-таки помимо воли и усилия Дубасова — оказалось несостоятельным обещание железнодорожников остановить Николаевскую (Октябрьскую) дорогу. Все остальные дороги Московского узла стали, но Николаевская продолжала работать. Дубасов мог получать беспрепятственно подкрепления из Петербурга, а еще раньше мог подтягивать те части из Московского военного округа, которые не были еще распропагандированы и годились для «усмирения». В первые же дни он получил таким способом драгунский полк и батарею конной артиллерии из Твери. Последнее было особенно для него ценно, так как московская артиллерия, мы помним, была сплошь «неблагонадежна».

Все больше и больше шансов было на стороне правительства, все меньше и меньше шансов на стороне восставших. Только крайняя быстрота действия могла последних спасти: войск у Дубасова было все-таки еще мало, а энтузиазм передовых рабочих, особенно молодежи, был еще очень велик. Смелый и успешный удар в центр мог бы еще изменить положение. Успех конечно никак нельзя было считать гарантированным, но это был последний шанс. Потеря времени здесь действительно была «смерти подобна».

И — тут уже кончается «случай» и начинаются недостатки организации — еще три дня, 7, 8, 9 декабря (ст. ст.), были потеряны. Ко всем этим дням приложимо то, что один из историков декабрьского восстания говорит о 7 декабря: «Все сводится фактически к агитации и к информации масс; устраиваются заводские собрания для выяснения положения дела. Собираются районные собрания — Московский совет рабочих депутатов устраивает митинги, выпускает ежедневно «Известия», о восстании в прямом смысле ни слова. Вопрос о восстании обходится»[81]. Мы привели выше выдержку из «Известий» от 9 декабря, вполне подтверждающую эту оценку. К митингам присоединились демонстрации, необыкновенно дружные, проникнутые подлинным революционным энтузиазмом, — но эти выступления безоружных рабочих не могли заменить вооруженного восстания. Все это — и дружная забастовка и дружные манифестации — было повторением средств борьбы, уже использованных в октябре, уже знакомых правительству и не пугавших более его и начинавших приедаться самим рабочим. «Я здесь уже около трех дней и провел бесчисленное количество митингов, — отвечал один из крупнейших работников Московского комитета и партии вообще в те дни, Дубровинский («Иннокентий»), на вопрос, как у него идут дела. — Все уже сказано, настроение среди рабочих достигло высшего напряжения, необходимо немедленно действовать, — иначе начнется разложение». Но для того чтобы действовать, необходимо было прежде всего оружие, а, — говорит тот же цитированный нами историк декабря, — «за эти дни не было сделано ни одной сколько нибудь серьезной попытки добыть оружие»»[82].

Между тем, не говоря уже о казенных складах, до которых можно было добраться при помощи сознательных солдат, в любой буржуазной квартире можно было найти огнестрельное оружие, запасенное в дни черносотенного погрома и паники конца октября — начала ноября. Впоследствии, после разгрома восстания, когда дубасовская полиция стала ходить по квартирам с обысками, вновь впавшая в панику буржуазия кучками сдавала это оружие революционным организациям, — один наш комитет, по отчету его секретаря, получил из этого «запаса» до 1½ тыс. штук, т. е. больше, чем у нас было во время восстания. Путем не очень большого нажима со стороны рабочих все это можно было бы получить и двумя неделями раньше. Но даже и с теми запасами оружия, которые были в руках, кое-что сделать было можно. Один из руководителей восстания т. Доссэр («Леший») пишет в своих воспоминаниях: «Вооруженных дружинников вероятно было несколько сотен, большинство обладало мало годными револьверами, но часть была снабжена достаточно сильным для уличного боя оружием — маузерами и винчестерами»[83]. На почве дезорганизации властей и невозможности использовать активно подавляющую часть московского гарнизона можно было бы попытаться силой обезоружить какую-либо воинскую часть и вооружить восставший народ. Каждое практическое указание налету подхватывалось и толпой и дружинниками и немедленно приводилосъ в исполнение. Но этой-то ясно поставленной конкретной цели и не давалось восставшим теми, от кого ее ждали»»[84].

Инструкция для дружинников — очень практичная и толковая — появилась только в «Известиях» от 11 декабря, когда Москва третий день была покрыта баррикадами и третий день шел бой. Самое возникновение баррикад опередило всякие директивы из центра. «Выйдя с товарищами с заседания исполнительной комиссии, где обсуждался вопрос, призывать ли к постройке баррикад, — рассказывает один из участников, — мы нашли всю Садовую-Триумфальную покрытой длинным рядом баррикад». Постройка баррикад была своего рода рефлективным (бессознательным) жестом, и жестом оборонительным, поскольку драться из-за баррикад, как это делалось в первой половине XIX в., при современной военной технике было нельзя, — и никто не дрался. Задачей баррикад было — заградить дубасовцам доступ в рабочие районы, и эту задачу они разрешали превосходно. Баррикада была реальной границей, отделявшей советскую власть от царской. Но задачей восстания было не отгородиться от остатков царской власти в Москве, а разгромить эти остатки. Для этого нужно было не обороняться, а наступать. А наступление все запаздывало и запаздывало. И когда наконец был дан сигнал к бою, бой, во-первых, давно уже начался стихийно, а, во-вторых, боевое настроение уже начало падать. «Начало восстания было проведено блестяще, но оно опоздало, — говорит т. Доссэр. — В городе уже начало чувствоваться понижение настроения, число митингов сокращалось, проходили они с меньшим воодушевлением, и район боев заметно сокращался, в центре города войска становились господами положения»[85].

Проигрыш трех дней, — а всего с самого начала движения пяти дней, — имел колоссальное влияние на весь ход восстания. Инициатива перешла в руки противника: получив первые подкрепления, Дубасов получил возможность перейти в наступление. И он сразу прибегнул к оружию, о котором готовившие восстание, правду сказать, думали всего меньше и которое сам Дубасов уже испробовал на Украине. Когда шли споры о тактике вооруженного восстания еще летом 1905 г., вставал вопрос: а что если Николай пустит в ход пушки? И эту возможность всегда отбрасывали как нереальную. Начав бомбардировать свои города, — говорили, — Николай сплотит все их население в одну революционную массу, — он станет в состояние открытой войны со всем народом, никогда у него на это нехватит смелости. Забывали кое-какие примеры — Вену 1848 г., Париж 1871 г., — когда потерявшие всякий стыд правительства прибегли к этому средству, и успешно. А Николай потерял всякий стыд. Когда мы услыхали в декабре пушечные выстрелы, мы своим ушам не верили: нам казалось, что это наши дружинники бросают бомбы, но—увы! — это были не наши бомбы, а дубасовские пушки.

В положении Дубасова, больше всего на свете боявшегося соприкосновения своих войск с революционной массой, — это соприкосновение даже на казаков действовало разлагающе, — «действовать на расстоянии» было естественным выходом. А «восстановить против себя все население» ему не приводилось бояться, ибо все население, за исключением кучки буржуа и чиновников, было на стороне восставших. Начав его расстреливать из орудий, он ничего не терял, а выиграть мог. Против пушки браунинг был бессилен. В этот момент особенно сказалось отсутствие на нашей стороне артиллеристов, которые могли бы быть. Начальство больше всего боялось, как бы пушки не оказались и у восставших. «Беда, если революционеры заберут хотя бы два орудия, — писал кому-то генерал, командовавший войсками Московского военного округа, — Хотя бы не действовали ими, но во всяком случае это будет их трофеем, что произведет сильное впечатление. Будет страшная наша оплошность». Чтобы предупредить «беду», московскую артиллерию — бездействовавшую, ибо артиллеристы сидели запертые в казармах, — всю сосредоточили в Кремле, дальше всего от восстания. На улицах действовала сначала привезенная из Твери батарея, а потом гвардейская артиллерия, доставленная из Петербурга.

Это получение Дубасовым, после долгих просьб, подкреплений из Петербурга было последним ударом по восстанию, добившим его окончательно. Теперь против московских баррикад были гарнизоны обеих столиц.

Теперь уже приходилось удивляться не тому, что восстание не победило, а тому, что даже и при этих условиях оно продержалось более недели. Первые баррикады, около Аквариума, в начале Кудринской-Садовой и на Тверской, были построены — и взяты — вечером в пятницу 9/22 декабря. В субботу лихорадочная постройка баррикад охватила уже все рабочие районы, и в субботу же Дубасов начал свою бомбардировку. Первыми ее жертвами были толпы рабочих, манифестировавших на Тверской. Среди мирной, безоружной толпы шрапнель произвела огромные опустошения: десятками свозились трупы в московские полицейские участки и сотнями — раненые в московские больницы и на импровизированные перевязочные пункты; самый крупный из них был устроен в здании губернской земской управы (теперь Московский земотдел, на Триумфальной-Садовой около Тверской), — через него прошло более 700 раненых. В воскресенье 10 декабря рабочие районы превратились в ряд маленьких «Порт-Артуров», державших в блокаде центральный «Порт-Артур», где засел Дубасов. Дубасовские войска время от времени делали вылазки, почти сплошь неудачные. Реже в дубасовский район производили набеги восставшие, доходившие до Театральной площади, но не удержавшиеся ни в одном пункте. Потери дружин были ничтожны, — меньше, чем потери войск и полиции: партизанская тактика, усвоенная восставшими, — стрельба из-за углов домов, из-под ворот, с крыш — оказывалась явно целесообразной при сложившейся обстановке. Вообще тактическое руководство восстанием оказывалось несравненно лучше его подготовки. Дружины быстро пополнялись пролетарской и отчасти интеллигентской молодежью (студентами и гимназистами, отчасти курсистками). Первая дралась весьма рьяно, хотя в ее руках были по большей части «бульдожки»[86] да отнятые у городовых «смит-и-вессоны» образца 70-х годов. Интеллигентские дружины проявляли себя гораздо меньше, и были такие, которым за все восстание «не удалось» дать ни одного боя. Но были и студенческие дружины, приобревшие себе громкую известность, — такой была «кавказская» (главным образом грузинская). Масса рабочих, не подготовленная к вооруженной борьбе ни политически, ни технически, в боях участия не приняла, — инструкция руководящего центра совершенно правильно и не рекомендовала неорганизованной толпой выступать на улицу: это только увеличило бы кровопролитие без всякой пользы для дела. Зато рабочая масса была настоящей «питательной средой» для дружинников, которые в рабочих (а часто и в мелкобуржуазных) квартирах и отогревались, и отсыпались, к отъедались, и находили себе смену в лице рабочей молодежи, которую мы тогда прозвали «пролетарскими студентами», — теперь их назвали бы «комсомольцами». Так что сражавшихся было больше, чем было оружия, по крайней мере вдвое, — т, Ярославский правильно определяет их число в 2 тыс. человек.

Явный перевес дружинников в партизанской борьбе, медленное подтягивание подкреплений, — только к концу недели из Петербурга подъехали семеновцы и конно-гренадеры с артиллерией и еще один пехотный полк из Варшавского округа, — заставили Дубасова сделать дальнейший шаг в деле использования артиллерии: от стрельбы «по живым целям» он перешел к обстрелу города «по площадям». Неожиданно валились с неба гранаты на голову и в квартире уже не революционеров, а просто обывателей, убивая и калеча людей, мирно сидевших за обеденным столом. Эта мера показывала прежде всего, до чего искренно и убежденно Дубасов считал все население Москвы, кроме чисто буржуазных кварталов, своим открытым врагом, с которым нужно обращаться как с «неприятелем». Практической же цели — вызвать панику и движение против революционеров — эта мера совсем не достигла. Население просто привыкло к дубасовским гранатам, видело, что не каждая из них убивает, а при виде убитых и искалеченных ни в чем неповинных людей проникалось ненавистью к «начальству», которое тоже начинало рассматриваться в свою очередь как «неприятель». Приучить население к мысли, что царская военная форма, с погонами, есть неприятельский мундир, — это было конечно большим минусом для самодержавия и большим плюсом для революции. Не достигнув никакой военной цели, — ибо от бомбардировки ни одной баррикадой не стало меньше — политически Дубасов достиг цели как раз обратной той, к какой он стремился.

С середины следующей недели — 14/27 декабря — восстание начало гаснуть не вследствие победы царских войск, — такой победой не хвастался даже Дубасов, — а по причине истощения сил восставшие во-первых, и бесцельности дальнейшей борьбы, во-вторых. Количество боеприпасов в руках дружинников естественно было ничтожно, — на каждую штуку имевшегося в их руках сборного оружия имелось несколько десятков, самое большое сотня-другая патронов: для скорострельного да еще полуавтоматического оружия, рассчитанного на 20—40 выстрелов в минуту, этого едва хватило бы на один серьезный бой. Если дружинники продержались с такими запасами пять-шесть дней, это возможно было только при строжайшей экономии зарядов, которая сама по себе свидетельствовала об очень большой сознательности и не меньшей выдержки сражавшихся. Наша Красная армия не имеет никаких оснований стыдиться своего далекого предшественника — «дружин» 1905 г. Но при какой угодно экономии когда-нибудь должен был быть выпущен последний патрон. В то же время выяснилось, что центральный «Порт-Артур» неприступен и становится все неприступнее с каждым днем; что в Петербурге никакого восстания и даже всеобщей забастовки нет, — на московских улицах продавались петербургские черносотенные газеты, выходившие как ни в чем не бывало; что утверждение, слышавшееся на заседании Московского совета в декабре, — «вся страна охвачена восстанием» — слишком опрометчиво предвосхищало факты и что Москва со своими баррикадами оставалась в Центральной России почти одинокой. Меньшевики ликовали открыто. 15/28 декабря по их настоянию был созван пленум Московского совета — весьма неполный. На другой день, 16/29-го, вышел листок, вместо номера «Известий», в заголовке которого стояло: «Исполнительный комитет Московского совета рабочих депутатов, комитет и группы Российской социал-демократической рабочей партии и комитет партии социал-революционеров постановили: с понедельника 19 декабря всеобщую политическую стачку прекратить». Следовавшее за этим воззвание приводило две причины неудачи: «Во-первых, деятельная борьба московских рабочих не совпала с таким же решительным выступлением рабочего народа в других городах России. Во-вторых, наши братья-солдаты еще не дошли до такой степени понимания и решимости, чтобы сразу перейти на сторону народа, борющегося за освобождение России».

Воззвание ничего не говорило о прекращении восстания — оно говорило только о ликвидации забастовки, но и ее отсрочивало до понедельника 19 декабря (1 января 1906 г. по новому стилю). Это был след явного компромисса с большевиками и железнодорожниками, настаивавшими на продолжении борьбы. Мы уже сказали, что военного смысла это продолжение иметь не могло, да в большинстве районов к 15/28 борьба уже и угасла сама собою. В ночь на 16/29-е казаки разобрали баррикады в Сущевском районе, не встретив сопротивления. Вокзалы железных дорог уже были в руках дубасовцев, ранее державшихся только на Николаевском. Настаивание на продолжении борьбы имело под собою лишь психологическую подкладку: не хотели бросать оружия, не будучи побеждены врагом. Фактически восстание продолжал только один район: Пресня, теперешняя «Красная Пресня». Туда собралось все, не мирившееся с решением прекратить борьбу. Пресне и суждено было в миниатюре повторить участь рабочего Парижа в дни Коммуны 1871 г. Попытка Семеновского полка ворваться на Пресню открытой силой была блестяще отбита. Тогда последняя цитадель восстания подверглась форменной бомбардировке: по Пресне было выпущено более 600 снарядов. Десятки домов были сожжены, в том числе фабрика Шмидта, выставившая лучшую по вооружению и боевым качествам дружину и потому особенно ненавистная дубасовцам. Много рабочих и интеллигентов, попавших в руки разъяренных семеновцев, было расстреляно без суда (то же повторилось потом и на Казанской дороге). Но дружинники даже и из этого адского костра по большей части выбрались благополучно: партизанская тактика торжествовала до конца.

Нет никакого сомнения, что если бы московские и ряда других центров рабочие не выступили в декабре с оружием в руках, говорить о революции 1905 г. было бы очень трудно; оттого буржуазия, которой очень хотелось, чтобы в России дело отнюдь не дошло до революции, да еще пролетарской, рабочей, так и настаивала, что «в Москве никакого восстания не было». Не призвать к оружию в декабре — значило бы повторить и удвоить ошибку, сделанную по отношению к Ростовскому полку. После этого меньшевистские контрреволюционные настроения весьма легко овладели бы массами, — недаром для меньшевиков вооруженное восстание после декабря сделалось «жупелом», которым они пугали несознательных. Массы хотели дать отпор царизму, но не знали, как это сделать. Большевики показали им, как это делается, показали им, что бороться в открытую против царизма можно, — и это было бесконечно важнее тактического успеха или тактической неудачи первой борьбы. Но если бы и большевики не сумели этого показать, это значило бы, что революционного руководства у русского пролетариата нет. Благодаря декабрю 1905 г. русская народная масса имела первую в своей истории революцию против царизма. И значение этого факта нисколько не ослабляется тем, что всей массе даже московского пролетариата принять участие в вооруженной борьбе не удалось. На этом обстоятельстве, — мы помним, констатированном Лениным, — что вся масса московских рабочих принимала участие только в забастовке и манифестациях, на улицах же дралось лишь незначительное меньшинство рабочих, — очень усердно играли меньшевики, доказывая, что «затея» большевиков провалилась: призывали к вооруженному восстанию, а рабочие на вооруженную борьбу не пошли. Нет никакого сомнения, что сознания безусловной неизбежности вооруженной борьбы у широких масс Москвы в декабре 1905 г. еще не было, иначе эти массы сумели бы достать оружие и увлечь за собою солдат, — словом, вели бы себя, как вели они себя в Петербурге в феврале 1917 г. и в Москве в октябре 1917 г., а не так, как они вели себя в 1905 г. Но грубейшая ошибка — смешивать отсутствие революционного опыта с отсутствием революционного энтузиазма. Люди, бесстрашно манифестировавшие под пулями и шрапнелью, люди, массами строившие баррикады, люди, поившие, кормившие и всячески обслуживавшие дружинников, — не могут быть заподозрены ни в недостатке храбрости, ни в недостатке сочувствия к революции.

Тов. Ярославский приводит очень убедительное доказательство этого сочувствия. «Может быть лучше всего характеризует настроение рабочей массы то обстоятельство, что среди восставших почти не было предателей, — говорит он. — Только впоследствии, движимые чувством страха и желанием во что бы то ни стало спасти своих близких, находились люди, которые падали до предательства. Факт несомненный, что многие арестованные во время восстания были освобождены вскоре только потому, что относительно их участия в восстании не было никаких данных. Можно было бы привести бесчисленные рассказы о том, как обыватели, вовсе не пролетарии, иногда чиновники, помогали восставшим решительно всем и после восстания скрывали дружинников»[87]. Неумение стрелять, непонимание, что нужно стрелять, вовсе еще не доказывают, что тот или другой человек — плохой боец. Массы не сознавали значения оружия, во-первых, потому, что еще верили в силу средства, испытанного с таким успехом в октябре, — в силу забастовки: Дубасов показал им, что забастовка на царское правительство уже не действует. Массы имели, во-вторых, преувеличенное представление о техническом могуществе правительства, «Куда ж нам с голыми руками против пулеметов?» — эту фразу в декабре не одному из нас приходилось слышать от рабочих: дружинники показали им, что если не с голыми руками, то с револьверами можно держаться против пулеметов — и даже пушек — целую неделю. И в том и в другом отношении декабрь 1905 г. был громадным предметным уроком, — и этот урок запомнился. Февраль и октябрь 1917 г. были бы немыслимы без этого урока.

В заключение нужно сказать, что если изображать декабрь 1905 г. как массовое вооруженное выступление московских рабочих неправильно, то и преуменьшать участие их в вооруженной борьбе до нескольких сотен дружинников тоже неправильно. Мы уже видели, что, считая «смену», даже непосредственных участников вооруженной борьбы было несколько тысяч; но не подлежит сомнению, что за отсутствием оружия далеко не все желавшие могли принять участие. А если подсчитать всех, обслуживавших движение в качестве разведчиков, революционных «саперов», наконец санитаров (очень опасная в те дни функция, потому что дубасовцы усиленно обстреливали тех, кто подбирал раненых), мы будем близки к тем 8 тыс., о которых говорил Ленин в своей речи о девятой годовщине нашей первой революции. Вся масса рабочих не выступила — не значит: «рабочие не выступили». Передовые рабочие, рабочие-большевики все выступили. Но в декабре 1905 г. далеко не все еще московские рабочие были большевиками.

Если Москва, по сознательности и организованности пролетариата шедшая на втором месте после Питера, оказалась не вполне подготовленной к массовому вооруженному выступлению, — от провинциального пролетариата, шедшего еще сзади московского, ожидать такой подготовленности было еще труднее. Вот характеристика движения в очень однако крупном центре, где была сильная социал-демократическая организация, в Казани, данная одним из участников: «На московское восстание казанский пролетариат не отозвался активным выступлением: ни восстанием (как в Сормове), ни политической стачкой (как в Самаре). В боевых дружинах было лишь несколько десятков человек. Большое значение имел разгром местных революционных организаций. Но разгадка была не в этом. Казанские рабочие в массе своей были слабо сплочены, неорганизованы, революционная волна слабо захватила массу. На экономическую борьбу их было в 1905 г. легко сдвинуть, но на активную революционную борьбу они не были способны. В этом разгадка интеллигентского характера «казанской революции» 19-21 октября и пассивности массы в декабре. Среди казанских рабочих нужно было работать, работать и работать...»

Движения «московского» типа имели место, кроме упомянутого в этой цитате Сормова, в целом ряде местностей, но слиться в восстание хотя бы в одной области им не удалось. Наиболее упорное сопротивление оказали рабочие дружины в Горловке (в Донбассе) и в Темернике, под Ростовом-на-Дону. Здесь сходство с Пресней дополнилось тем, что дружине удалось благополучно уйти, выдержав трехдневную бомбардировку. Больше успеха обещало восстание на Северном Кавказе, совпавшее с самым грандиозным, какое наблюдалось за эти дни где-либо, кроме Дальнего Востока, движением в войсках: поднялись кубанские пластуны (пешие казаки). Но здесь же мы имеем чрезвычайно характерный образчик полной несвязанности двух движений — военного и рабочего: пластуны не только не присоединились к новороссийским рабочим, но ушли из города к себе в станицы, где и отсиживались — один из полков — до февраля. Тем временем рабочее движение было подавлено войсками, подвезенными из других местностей.

Наоборот, только контактом рабочей и солдатской массы объясняется яркая вспышка движения в Сибири, точнее — вдоль Сибирской железной дороги. Уже с октября дорога была в руках выборных железнодорожных комитетов, главной задачей которых была организация отправки демобилизуемых запасных манчжурской армии на родину. Настроение этих запасных нам известно, — в своих воззваниях они не церемонились ни с начальством, ни даже с царем, грозя оставить от них «пепел и кучи камней», — но цель у них была одна: как можно, скорее вернуться на родину, т. е. уйти из Сибири. Опереться на них местному движению было трудно, но и это «местное» движение само представлено было пришлым железнодорожным элементом, к которому сибирский мещанин и крестьянин относились враждебно: нигде, кроме «черты оседлости» не было таких свирепых погромов, как в Сибири. В этой обстановке становится понятно, как два «карательных поезда» — Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, — ничтожная в военном отношении сила, кторую, казалось бы, ничего не стоило пустить под откос с первой хорошей насыпи, — путем неслыханного террора в две недели «водворили порядок» по всей линии. Витте, командировавший эти поезда, мог быть доволен... Но и он несомненно был удивлен, что «Чита сдалась без бою», как доносил он Николаю. В Москве масса не умела взяться за оружие, но она была сильна своей сплоченностью, — тот же Витте благоразумно решил ее не дразнить. Но в Сибири он «уничтожал революцию» беспощадно. Там в 1905 г. революционной массы еще не было.

В революционных кругах не сразу почувствовали, насколько декабрь был переломным пунктом. В революционных кругах тогда еще не оценивали как следует роль паники самодержавия во всех успехах, достигнутых с октября. С декабря эта паника проходит окончательно. Николай «маленький» твердо решил, что какие бы уступки ни вынудил у него револьвер Николая «большого» в минуту слабости, эти уступки останутся на бумаге. В пятницу 23 декабря он принимал большую депутацию «Союза русского народа» с Дубровиным во главе, пришедшую узнать, неужели и теперь манифест 17 октября останется в силе. «Успокойтесь, — сказал им Николай, — взойдет солнце правды, и мы восторжествуем. Будут обнародованы основные законы». Черносотенцы в первую минуту смутились, — они не понимали в наивности своей, что «основные законы» — это и есть средство разъяснить манифест 17 октября так, чтобы конституцией и не пахло. Автор письма, откуда мы это узнаем (сам «союзник»), видел Николая за два дня до этого и «вынес впечатление», что «государь бодр, оживлен, точно он на что-то хорошее решился и теперь успокоен будущим успехом». Это было через два дня после окончательного расстрела Пресни...

Николай несколько рано начал радоваться, — его самодержавию летом 1906 г. еще предстояли черные дни; но в одном он был прав: главный враг его — пролетариат — понемногу уходил с поля битвы. В 1906 г. металлисты, каждый из которых бастовал в предыдущем году по 3½ раза, не бастуют уже и одного раза. На 252 тыс. рабочих мы имеем только 213 тыс. забастовщиков (84,9%).

Отставшие в предыдущем году текстили держались лучше, — арьергард подтягивался, — но и они дали менее одного забастовщика на одного рабочего (на 708 тыс. рабочих — 640 тыс. бастовавших — 90%). И по мере ослабления пролетарского натиска буржуазия поднимала голову, предприниматель становился все наглее и упрямее. Чрезвычайно выразительно тут сопоставление стачек, их удачи и неудачи в первую и последнюю четверти 1908 г. В первую четверть мы имеем всего 73 тыс. забастовщиков, из них победили 34 тыс., только 11 тыс. были побеждены и 28 тыс. добились соглашения при взаимных уступках. В последней четверти этого года мы имеем лишь 8 тыс. добившихся соглашения из общего числа 37 тыс., лишь 6 тыс, победивших рабочих и 23 тыс. побежденных. В первой четверти года предприниматели победили всего в 15% всех столкновений с рабочими, в последней — в 62%.

Буржуазия наступала, рабочий отступал...

Глава VII. Крестьянские восстания

Рабочий класс начал русскую революцию. Он первый решился дать сражение царизму — и первое сражение проиграл. По существу дела это был проигрыш не одного класса, а всей революции, потому что других организованных революционных сил в России 1905 г. не было. Революцию же неорганизованную правительство, поскольку его собственная организация уцелела, всегда могло подавить. Это особенно ясно нам теперь, при свете например германской революции. На ее примере мы видим, как отсутствие в стране сильной, сплоченной революционной партии, какой явилась у нас в 1917 г. партия большевиков, срывает революцию и обеспечивает победу ее противникам. Но в 1905 г. у нас многие переоценивали значение стихийности в революции. С этим и связаны были надежды, которые многими возлагались на крестьянство.

То, что происходило в деревне с осени 1905 г., казалось, надежды это оправдывало. Мы видели, что именно деревенское движение было главным, что поддерживало панику правительства, после того как рабочее движение в Петербурге пошло на убыль. Теперь, после декабря, на него же возлагались главные надежды революционеров. Первое выступление рабочих отбито, — думали они, — но когда выступит деревня, на фоне ее восстания рабочая революция будет непобедима.

Присмотревшись ближе и вспомнив прошлое, мы могли бы более трезво отнестись к деревенскому восстанию. Прежде всего мы увидели бы, что движение пролетариата было не только рабочее, но еще и типично городское, что это было конечно движение пролетариата вообще, но главным образом движение рабочих крупнокапиталистических предприятий. В то время как процент стачек по отношению к общему числу предприятий для мелких фабрик — до 20 рабочих — составлял 47, другими словами, не все мелкие фабрики бастовали даже в 1905 г., — процент стачек по отношению к числу предприятий с числом рабочих от 600 до 1 000 составлял уже 163,8: каждая крупная фабрика бастовала более одного раза; а для предприятий-гигантов, с числом рабочих более 1 000, этот процент равнялся 231,9: каждая из крупнейших фабрик бастовала более двух раз. Сравнение числа стачек в городе и деревне позволяет прибавить еще одну подробность. Хотя вне городов расположена большая половина русских промышленных предприятий (около 60%), число деревенских стачек было всегда меньше числа городских. Но в предшествующее революции десятилетие, когда движение было главным образом экономическим, стачки вне городов давали все же почти четверть общего числа: за десятилетие 1895—1904 гг. 24,8% всех стачек происходили на предприятиях, находившихся в деревне. Но во время политического движения 1905 г. «деревенские» забастовки упали до 15,7%. Итак, во-первых, производство было чем мельче, тем менее революционно; во-вторых, деревня — даже в лице ее пролетариата — была настроена еще более «экономистски», чем город, тогда как и город, мы видели, был еще, в лице своих широких слоев, в достаточной степени «экономистом».

Довести движение успешно до конца мог только город. Деревня могла ему в этом помочь, — без ее помощи победа и не могла быть одержана, — но заменить город деревня ни в каком случае не могла. 1917 г. в этом отношении целиком подтвердил опыт 1905 г.; первые победы революция одерживала в крупных центрах — Ленинграде (Петербурге), Москве; лишь из них революция захватывала деревню. То, что царская власть удержалась в Петербурге и Москве в 1905 г., это и означало ее победу, как потеря Петербурга и Москвы в феврале—марте 1917 г. означала ее поражение. В 1905 г. вопрос о возобновлении революции и был вопросом о воскрешении революции городской; поскольку последнее было невозможно, революция должна была итти на убыль.

Представление о стихийности деревенского движения было ошибкой не только некоторой части большевиков, но и — еще больше — легендой, усиленно распространявшейся меньшевиками и эсерами. Не владея по-настоящему городом, кроме Петербурга, меньшевики нигде не имели сколько-нибудь серьезного влияния на рабочее движение, ни в одном крупном центре, а роль эсеров в этом движении была совсем второстепенной, — и те и другие по-своему эксплоатировали деревню. Эсеры думали на нее опереться как на главную революционную силу; меньшевики видели в деревне силу контрреволюционную, тянувшую революцию назад и книзу: крестьянская стихия могла только испортить революцию — и испортила, а большевики в этой крестьянской стихии видят союзника рабочего класса.

Непосредственное знакомство с фактами деревенского движения, долгое время известными нам только в меньшевистско-эсеровской окраске, показало, что большевики были правы не только тактически, — что именно в союзе с крестьянством и нужно было вести революцию, — но и исторически: что именно так революция и шла. Выключая случаи — довольно редкие — когда организаторами деревенского движения являлись деревенские демократы в лице зажиточного крестьянства, это движение толкалось вперед именно рабочим движением.

Уже один из прокуроров в 1902 г. (см. гл. III, «Начало массового движения в деревне») отмечал влияние на харьковско-полтавские «беспорядки» промышленного кризиса, выгнавшего с фабрик и заводов обратно в деревню множество рабочих из крестьян. В 1905 г. эта обратная тяга из города в деревню усилилась в десятки раз и в десятки раз больше повлияла на крестьянское движение.

Просматривая одно за другим полицейские донесения, мы видим, что «стихийные» выступления крестьян были подчас недурно организованы: по набату быстро собиралась толпа, не теряя времени, почти с механической точностью, громила, развозила и разносила имущество; когда появлялись стражники или казаки, — все было кончено. Кто все это организовал? Этого не могла не заметить даже полиция. «Движение несомненно руководится извне, весьма скрыто и умело, — писал курский губернатор Борзенко, — крестьяне тщательно скрывают своих вожаков». Объяснение о «стихийности» крестьянской революции 1905 г. не лучше разговоров о стихийности «бессмысленного» пугачевского бунта. Там, мы знаем, организаторы были в лице главным образом дворовых людей — этой по преимуществу промышленной, ремесленной ячейки крепостной деревни. Кто сменил этих первобытных агитаторов через сто тридцать лет?

Сначала мы слышим только эхо этой новой силы. В Рязанской губернии, по словам ее тогдашнего начальства, источником волнений были между прочим «слухи, приносимые однодеревенцами, приходящими из городов и в особенности из фабричных районов». В Льговском уезде Курской губернии «стало замечаться брожение, вызванное тревожными событиями в С.-Петербурге и забастовками рабочих во многих городах империи». Это было еще весною 1905 г. В то же время и в Воронежской губернии «толки и нервное настроение среди крестьян» вызывали «сведения... о рабочем движении в Петербурге и других местностях». (Ср. донесение екатеринославского губернатора: «Несомненно стачки рабочих на железных дорогах и заводах отражаются на крестьянах».) 9 января всколыхнуло не только город и промышленные районы, — его толчок почувствовали и в черноземной глуши.

Здесь заалел еще только отраженный свет пролетарской революции. В других губерниях связь была прямее. В Калужской губернии сигналом к восстанию было «массовое возвращение крестьян с отхожих промыслов по случаю безработицы на юге и приостановки многих фабрик и заводов, а также по случаю всякого рода забастовок в Москве». Распропагандированный в городе, рабочий, став безработным, нес пропаганду к себе, в родную деревню. То же было и в Симбирской губернии, где «распространителями прокламаций» были «преимущественно местные же крестьяне, возвращающиеся с заработков из Самары и низовых приволжских городов».

В Черниговской губернии, в окрестностях разгромленного в 1905 г. хутора Терещенки, «неспокойное настроение крестьян села Сального, поддерживаемое пользовавшимся влиянием на крестьян местным крестьянином Евдокимом Кузьмичевым и его сыновьями, значительно обострилось в начале февраля 1905 г. после возвращения в село Сальное к тому времени с заработков на юге местного же крестьянина Лаухина и других и перешло затем в брожение — крестьяне стали собираться на улице группами и вести беседу между собой».

Понемногу облик «возвращающегося с заработков» крестьянина становится конкретнее. В Карачевском уезде Орловской губернии «возвращающиеся с шахт рабочие подговаривают делать то, что делается на заводах: «гоните управляющих, — говорят они, — и сами становитесь на их места, снимайте рабочих». В Дмитровском уезде той же губернии «возвратившиеся запасные чины и рабочие с шахт, пользуясь низким уровнем населения, волнуют его, вследствие чего настроение крестьян принимает иногда угрожающий характер». В Черниговской губернии «получены сведения от предводителя, от землевладельцев Суражского уезда, что возобновилось между крестьянами брожение, подстрекаемое возвратившимися с промыслов вооруженными шахтерами, которые ходят шайками, производят буйство». В селе Цинке Мглинского уезда, — рассказывает историк движения в Черниговской губернии, — «по жандармскому донесению, все было тихо до июня 1906 г. Но вот появился в деревне возвратившийся с работ в шахтах крестьянин Штыркунов, и... «пошло лихо»... По настоянию «агитаторов» состоялся сельский сход, где были выработаны условия на помещичьи работы. Был избран «рабочий комитет», задачей которого было следить за тем, чтобы эти условия никем не нарушались. Дело было поставлено так: помимо комитета экономия не могла достать рабочих даже по высоким ценам. «Комитет прибрал к рукам всю деревню», — доносила полиция. В село приглашались «приезжие агитаторы», причем на расходы по этому «приглашению из заработной платы каждого крестьянина комитетом производились установленные удержания. Сельским старостой был избран упомянутый Штыркунов».

И это участие шахтеров дает любопытные отзвуки в технике крестьянского восстания. Из Бахмута 7 июля 1905 г. телеграфировали: «В деревне Червановка Бахмутского уезда крестьяне сожгли в экономии землевладельца Васильева скотный двор с находившимся в нем скотом, сарай и взорвали водяную мельницу динамитом».

Как в дни пугачевщины крепостной горнорабочий, так теперь полукрепостной крестьянин-шахтер оказывается самым близким к деревне образчиком пролетарской революции. Недаром так ненавидели шахтера еще в 1918 г. белые генералы — Краснов и Деникин. Было за что. «Низкий уровень населения» везде делал легкой спайку между всеми слоями трудящейся массы — вольно было генералам держать эту массу всюду на одинаково «низком уровне». Но на шахтере, правнуке уральского пугачевца, и здесь опять-таки дело не останавливалось. Понемногу все в тех же губернаторских донесениях вырастают перед нами одна за другой фигуры уже из квалифицированного пролетариата.

В Пронском уезде Рязанской губернии, как доносил начальник жандармского управления в ноябре 1905 г., «расследованиям установлено, что крестьяне действовали под влиянием приехавшего из Москвы фабричного мастерового из местных крестьян — Тимофея Комарова, рассказывавшего им, что нынче делать все можно и земля принадлежит крестьянам». В Ковровском уезде Владимирской губернии, — доносил земский начальник, — «многие рабочие из крестьян (я уверен, что они получают вознаграждение от агитаторов), обещая разные будущие льготы, вербуют своих односельчан, а последние, как известно, крайне доверчиво относятся к рассказам и учениям своих однодеревенцев». В Шолоховском уезде Орловской губернии «4 декабря в селе Супоневе в церковно-приходской школе состоялась сходка молодых жителей селений Супонева и Тимоновки; из них многие работают на Брянском заводе и арсенале. На этой сходке рабочие Брянского арсенала — Иван Богатырев и Андрей Галичев — говорили о том, что не надо ни полиции, ни настоящего правительства, что следует отбирать в пользу крестьян землю от владельцев, монастырей и церквей и казенные леса, податей не платить».

Итак первой общественной группой, руководившей деревенским движением, были рабочие, опиравшиеся на пролетарские и полупролетарские элементы деревни.

Эта связь рабочего и крестьянского движения уже в 1905 г. создавала политическую спайку пролетариата и крестьянства, находившую себе самые разнообразные выражения. То крестьяне глухой симбирской деревни требовали назначения судебного расследования по делу о расстреле рабочих в Петербурге 9 января, причем телеграмму об этом министру внутренних дел скрепил местный сельский староста. То крестьяне другой симбирской деревни подписывали свое обращение к местной помещице: «Социал-демократическая рабочая партия», хотя из содержания письма, необычайно подлинно крестьянского, совершенно ясно, что никакая партийная организация в составлении его участия не принимала и принимать не могла (письмо начинается со ссылки на авторитет «союза русских людей»). То в Нижегородской губернии — и это еще в июле 1905 г., задолго до октябрьской забастовки—крестьяне устраивают «демонстративное шествие с красным флагом». То в Черниговской губернии молодые крестьяне, выступающие на сходе, называют себя социал-демократами (характерно, что не социалистами-революционерами). То другие крестьяне — это было уже в 1906 г. — грозят становому приставу, что они пошлют телеграмму «рабочей группе Государственной думы» и т. д. и т. д. — вплоть до великолепного наказа крестьян слободы Покровской, Самарской губернии, где говорилось: «Выборному от крестьян нужно быть всегда заодно с выборными от фабричных рабочих в тех случаях, когда нужно требовать издания благоприятных для бедных людей законов».

А с другой стороны, в Конотопском уезде Черниговской губернии, когда был арестован крестьянский вождь Василец, население села Подлипного, узнав об аресте Васильца, ударило в набат на колокольне и собралось ко двору земского начальника Н. И. Константинова с требованием освободить Васильца, в противном случае они убьют его и разгромят всю усадьбу. Железнодорожные мастеровые и рабочие закрыли свои мастерские и ушли в село Подлипное, присоединившись к собравшимся у двора Н. И. Константинова». «Узнав об этом, я, — доносит полицейский чин, — послал взвод казаков в село Подлипное из города под командой младшего офицера, оставив один только взвод в городе с командиром роты; в это время явились ко мне уполномоченные от мастерских с просьбой освободить Васильца, в противном случае вторая смена мастеровых сейчас явится и разгромит тюрьму; таким образом мне пришлось избрать — или пожертвовать жизнью и имуществом земского начальника, отозвав в город из Подлипного войска, или разгромом тюрьмы, так как один взвод пехоты не в состоянии ее отстоять. К тому же времени я получил от земского начальника письмо с двумя доверенными от собравшейся толпы в Подлипном с просьбой немедленно освободить Васильца и не арестовывать посланных. Я вынужден был отдать на поруки Васильца уполномоченным, с обязательством их по первому требованию суда или административных властей доставить его, куда будет указано».

Но революция 1906 г. была еще буржуазной революцией, и было бы странно, если бы деревенская буржуазия не приняла в ней никакого участия. Этой странности конечно и не случилось — рядом с пролетарской струей мы имеем в крестьянском движении 1905 г. и мелкобуржуазную струю, выявленную с достаточной отчетливостью. Руководителями движения не всегда являлись рабочие. В Шенкурском уезде Архангельской губернии, где движение приняло, как мы увидим ниже, очень остро демократический характер, жандармы в числе таких руководителей, наряду с лесничими, местными мелкими чиновниками, сосланными студентами, учителями, называют и целый ряд торговцев, т. е. местных лавочников, и волостного старшину, никоим образом не из полупролетариата конечно. В Воронежской губернии «в селе Долгуше с открытием весны начали циркулировать толки об отобрании от помещика Главацкого земли. Поводом к возникновению этих толков послужило то, что местный торговец Александр Маликов читал крестьянам о беспорядках в Курской и других губерниях; Маликов постоянно читает газеты и часто передает прочитанное в извращенном виде».

В другом уезде той же губернии «руководителями погрома были крестьяне хутора Постоялого (следуют фамилии крестьян). Все эти лица действовали так: сначала перед рассветом ходят они по селу и приглашают желающих ехать громить экономии. При этом предупреждают, что по первому ружейному выстрелу они должны готовиться, по второму — запрягать скотину и по третьему — выезжать со двора, что в действительности крестьянами так и делалось. В соседние селения ездил об этом сообщать крестьянин слободы Харьковской Гаврило Михайленко, развозивший мясо для продажи крестьянам». В Михайловском уезде Рязанской губернии в роли агитатора выступал волостной судья, читавший крестьянам газеты и «под видом прочитываемого из газеты» говоривший своим слушателям: «Ну вот, пришло время, и в газетах пишут — будет равенство, будет народу радость, которая только бывает на пасху, народ будет радоваться и целоваться: земля от господ в скором времени отберется и поделится между крестьянами поровну, а господам, у которых отберется земля, будут платить жалованье».

В центре крестьянского движения—в Моршанском уезде Тамбовской губернии «в деревне Шачи насчитывается 70 дворов; половина деревни молокане, половина православные. Молокане очень развиты, богаты. Они выписывают различного направления газеты, знакомы с сочинениями графа Толстого. Отыскивая себе заработков, побывали в разных городах России. Особенно в тесном общении находятся с г. Тамбовым. У них перехватывались прокламации».

Политически, как мы выше упомянули, это движение могло быть очень заострено. В Шенкурском уезде делегаты Великониколаевской волости «требовали для России республиканского образа правления», причем от них не отставал и поп афанасьевского прихода, «который с первых же слов удивил большинство собравшихся крестьян своими страстными нападками на правительство и дерзкими выражениями против государя императора, называя его величество кровопийцей и тираном народа, причем говорил о необходимости иметь выборного правителя». Характерно, что крестьяне — бывшие удельные, т. е. бывшие крепостные царской фамилии, — это выслушивали, и только один из них предложил «батюшку» бросить в прорубь, не встретив однако сочувствия остальных.

Демократические лозунги могли найти эхо в этой среде и находили его не однажды. Крестьянская революция пробежала здесь с небольшим опозданием те же этапы, что буржуазная революция вообще. Началось со смутного недовольства «существующими порядками», вроде тех толков, о которых еще в марте 1905 г. доносил самарский жандарм, писавший в департамент полиции: «В Бугурусланском уезде настроение крестьян тревожное; среди них ходят разные толки: высказывается неудовольствие против войны с Японией; начальствующих лиц называют ворами и изменниками; сетуют на выдачу кормовых семьям солдат, ушедших на войну, причем указывают, что кормовые выдаются только зажиточным и богатым семьям, а бедным — нет; что на войну берут крестьян, у которых земли мало, а помещиков — нет. Земских начальников называют дармоедами, так как до них жилось лучше; а теперь все налоги увеличиваются, и земские начальники не объясняют, на что и куда налоги собираются; что скоро будут бить студентов и вообще всех образованных за то, чтобы не бунтовали против веры христианской и не шли против царя».

К концу года настроение становится все более четким, и в ноябре-декабре мы уже имеем крестьянские приговоры, требовавшие немедленного созыва учредительного собрания, пропорционального представительства, «отчуждения всех частновладельческих земель и перехода их из частной собственности в собственность общую, народную» и т. д., и слышим более конечно подлинные (формулировки цитированного приговора несомненно эсеровские) речи крестьян в таком роде: «Нас, крестьян, правительство сжало; виною всего этого — дом Романовых, государь продал Россию Японии. Дом Романовых за 300 лет ничего для крестьян не сделал, а князья лишь пьянствуют; и если из России увезли за границу наследника, то пусть и он помается, как страдают крестьяне, а нам надеяться не на что, а брать надо все силой» (Мамадышский уезд Казанской губернии).

От тех времен, когда даже перестав верить в бога, крестьянин продолжал верить в царя, мы ушли далеко... В деревне несомненно происходила уже не только социальная, но и политическая революция; но лишь дело доходило до социалистической революции, — картина сейчас же резко менялась. На защиту «священной собственности» деревенская буржуазия вставала сплошной стеной, — и горе было тем, кто посмел вообразить, что если царя не надо, то и кулака тоже можно упразднить. В Алатырском и Буинском уезде Симбирской (Ульяновской) губернии после разгона I Думы настроение стало совершенно революционным. «Разговоры крестьян сразу приняли резкий антидинастический характер», — доносил чиновник особых поручений министерства финансов, — а что касается помещиков, то крестьяне «говорили о необходимости избивать всех помещиков без разбору, чтобы отомстить за своих предков, которых помещики терзали при крепостном праве». Рядом с этим помещичий «лес вырубали до тонких прутиков», а помещичьи усадьбы жгли, не боясь даже и казаков: у одного помещика «немедленно по уходе казаков сожгли надворные постройки». Пожары настолько участились, что в августе уже каждый вечер видно было зарево».

И вот на фоне этой яркой крестьянской революции мы встречаем такой факт: «В соседнем большом торговом селе Астрадамовке учреждена дружина из 100 человек, выбран комитет и выработан уголовный кодекс за нарушение личных и имущественных прав, где есть телесные наказания, до отбития рук и ног включительно. Такие дружины из местных жителей конечно могут водворить порядок, — замечает чиновник министерства финансов, — по крайней мере в Астрадамовке попытки разбития лавок не повторялись, но едва ли они защитят помещиков».

В этой местности, для дополнения картины, пользовалось большой популярностью выборгское воззвание I Государственной думы. Материал для «демократической контрреволюции» имелся уже в 1905 г. И не всегда дело ограничивалось только угрозами «отбивать руки и ноги» и судить нарушителей священного права собственности «судом Линча». В Черниговской губернии, в октябре 1904 г., когда беднота не удовлетворилась разгромом помещика, а начала «отбирать от богатых крестьян лошадей» и «требовать у них денег», волнение было быстро подавлено «самими же крестьянами», т. е. кулацкой их частью; причем было варварски убито 15 человек бедноты[89]. А помещиков перед этим громили исправно все вместе.

Паника помещиков перед этой неожиданно для них поднявшейся крестьянской волной не поддается описанию. Надо видеть град телеграмм, сыпавшихся с мест в центр в наиболее критические моменты движения — в октябре-декабре 1905, в июне 1906 г. Тамбовский предводитель дворянства телеграфировал Витте 29 октября: «Губерния в опасности; в уездах Кирсановском, Борисоглебском сожжены, разграблены более тридцати владельческих усадеб; ежедневно получаются известия о новых разгромах. Возможные меры приняты, но войск мало, часть их отозвана». Два дня спустя летела телеграмма тамбовского губернатора: «В отдельных местах Тамбовского уеаза ожидаются ночью погромы, посланы войска; в Кирсановском уезде разгромы, поджоги продолжаются; вице-губернатор, советник губернского правления Луженовский[90] успешно действуют, но малочисленность войска — причина невозможности сразу подавить погромы... По уходе войск вновь возобновляются грабежи... Банды состоят из конных, хорошо вооруженных крестьян, главным образом балашовцев (т. е. из соседней Саратовской губернии, — губернатор не прочь был свалить вину на соседа. — М. П.); поджоги совершаются с помощью особых химических препаратов... Малочисленность войск, особенно кавалерии, тормозит дело...» На другой день шла телеграмма губернской земской управы. Центр местного либерализма вопил: «Аграрное движение быстро растет, масса усадеб уничтожена; землевладельцы бегут; количество войск слишком недостаточно. Путь убеждений не действует на массы; необходимы войска и немедленная замена введенной в губернии усиленной охраны военным положением». И на все это, беспомощно схватив себя за голову, министерство внутренних дел могло только ответить: «К сожалению все мои (министра Дурново — М. П.) настояния о присылке войск остаются без успеха, за неимением вообще войск в империи. Необходимо пока довольствоваться тем, что есть. Действуйте круто и сурово...»

На другую телеграмму то же министерство ответило еще лаконичнее: «Все это известно, но ничего сделать нельзя». А немного погодя неслись телеграммы из Симбирской (Ульяновской) губернии. Начинал исправник Ардатовского уезда: «В уезде плохо; умиротворить крестьян может только военное положение. Сейчас сергачский и курмышский исправники просят помощи военной силы, кругом погром и разорения. Мирный народ в страхе; не знаю, что делать». Продолжали помещики: «Весь Курмышский уезд охвачен аграрными беспорядками. Более 20 имений ограблено и разрушено. Помещики спасаются бегством. Немедленно пришлите войска. Землевладелец Волков». «В уезде полные беспорядки, разграблены усадьбы Панова, Волкова, Таушева, все хутора близ Анастасова. Движенне идет от Анастасова на Языково; просим немедленно прислать войско. Андреевский, Бобоедов, Панов, Брандт, Волков, Давлет-Кильдеев». Из Пензы: «В Петровском и Сердобском уездах жгут усадьбы, грабят, агитаторы ездят в военных мундирах, защиты нет, войска мало; убедительно просим увеличить число войсковых частей и казаков в распоражении пензенского и саратовского губернаторов; умоляем о помощи, иначе — полное опустошение губернии». Подписалось полторы дюжины помещиков, в их числе пестрели самые известные дворянские фамилии России.

Летом 1906 г. возобновились те же картины. 28 июня из Воронежа другой дворянский цветник взывал к министру внутренних дел: «В Бобровском уезде крестьяне производят разгромы имений; разграбляют, увозят все имущество, жгут постройки, скирды хлеба, хлеб с арендованной земли, увозят и владельческие хлеба; уничтожают конные заводы, как например в имении князя Орлова: уничтожают целые усадьбы, рубятся вековые сады; убытки миллионные, масса семейств владельцев, арендаторов, служащих осталась без куска хлеба, не обошлось без массы убийств. Белостокский погром бледнеет перед бобровским. Просим Думу, принявшую участие в несчастьях Белостока, не оставить и нас, бобровцев». Каково было это читать Столыпину, — министром внутренних дел был уже тогда он, и при нем российские благородные дворяне должны были завидовать участи белостокских евреев.

Паники в 1906 г. пожалуй было еще больше, чем в 1905 г., оттого в литературе и можно встретить совершенно неверное утверждение, будто главной волной деревенской революции была именно вторая, лето 1906 г. (это утверждение имелось между прочим и в первых изданиях настоящей книжки). На самом деле и по числу выступлений и по количеству захваченных движением уездов максимум крестьянских восстаний совпадает с максимальным подъемом всей революции — последними месяцами 1905 г. (почти 800 выступлений и 261 уезд; в 1906 г. с мая по август около 750 выступлений и 250 уездов; правда, что в некоторых уездах, например в только что названном Бобровском, движение 1906 г. отличалось исключительно сплошным характером, в среднем число выступлений от трех до четырех на уезд). И тут гегемония пролетариата в деревенском движении нашла себе еще раз выражение: в месяцы наивысшего подъема рабочей революции деревня бунтовала всего больше.

Помещичья паника имела некоторые, объективно полезные, последствия: перепуганные дворяне спешили ликвидировать свои имения, и в ближайшие годы после революции около 10% помещичьей земли поступило на рынок — больше всего в губерниях, где особенно сильно было восстание: в Воронежской и Тамбовской — до 30%, в Симбирской — до 35% в Самарской — до 37% и Саратовской — до 40%. Но насколько дворянские страхи перед «уничтожением всякой культуры» были объективно обоснованы? Мы видели, что самое крестьянское движение было недурно организовано, но преследовала ли эта организация только элементарно погромную цель — нажечь и награбить побольше и поскорее?

Прежде всего были ли актом бессмысленного вандализма поджоги? Вот как описывает крестьянскую тактику один современный наблюдатель: «Главные моменты действия крестьян следующие: 1) удаление помещиков с семьей из усадьбы; 2) разбор и дележ хлеба и продуктов, а иногда и домашней движимости; 3) выведение скота; 4) расчет батраков и домашней прислуги и 5) часто поджог экономических построек. Помещики выезжают по предупреждению крестьян, и насилий над ними никаких не допускается. Одновременно с разгромом экономий крестьяне в принципе решают о передаче с весны помещичьей земли миру в уравнительное пользование, о чем составляются во многих местах общественные приговоры. Урядники, стражники скрываются, а по местам и арестованы крестьянами. Во главе крестьян, нападающих на помещичьи усадьбы, стоит обыкновенно вооруженная дружина; дележом хлеба и продуктов и деньгами заведуют комитеты или братства из честных крестьян. Захваченные в экономических конторах, в казенных винных лавках или у сборщиков питейных доходов суммы обращаются в общественную собственность. Поджог владельческих построек мотивируется крестьянами двумя соображениями: а) если постройки будут сожжены, то помещики не будут в состоянии скоро вернуться в деревню, и следовательно легче упрочится новый порядок землевладения; б) если постройки останутся целы, то они послужат удобным помещением для казаков, к которым у крестьян всеобщая ненависть. В результате пожарами истреблены сотни построек на несколько миллионов рублей. Сожжены до тла все постройки в таких огромных имениях, как герцога Лейхтенбергского, кн. Вяземского, такие дома-дворцы, как кн. Прозоровского и Демидова. Часто сжигаются усадьбы, безотносительно к тому, каковы ранее были отношения крестьян к владельцам, безотносительно к взглядам помещиков; сожжены постройки известных местных либеральных земцев — Львова, Ермолаева, Веселовского и др.; разорены до основания десятки старинных дворянских усадеб с ценными библиотеками, картинами и пр. В Балашовском, Аткарском, Петровском и Сердобском уездах уцелевшие помещичьи усадьбы считаются единицами»[91].

Приведенные разрядкой слова — не случайный домысел корреспондента «Русских ведомостей». То была общераспространенная мотивировка. Один воронежский помещик писал Столыпину в 1906 г. о существующей в крестьянской среде уверенности, что «помещичьи земли непременно перейдут во владение крестьян и что, уничтожая помещичьи усадьбы и разоряя помещиков, крестьяне скорее добьются этого перехода». По донесению рязанского жандарма: «В селениях Благих и Канищеве образовались шайки из местных крестьян, поставившие своей целью поджоги имений и зажиточных местных крестьян с целью грабежа во время пожара. Лица, составившие шайки, прикрываются целью выжить помещиков посредством поджогов. Остальное крестьянство втайне сочувствует этим разбойникам и не выдает их, хотя сюда присоединяется страх мести со стороны поджигателей». Рязанский губернатор писал: «Пожары принимали угрожающий массовый характер; успех такого движения обусловливался главным образом тем, что все совершалось втайне, впотьмах и вместе с тем при явном сочувствии целых крестьянских обществ. С таким явлением открытая борьба невозможна; всякие открытые требования власти оставались безрезультатными, обычные опросы при составлении протоколов не давали никаких данных к обвинению кого-либо в поджоге, а между тем по всем обстоятельствам пожара было ясно, что это поджог. Пришлось в Раненбургский и Ряжский уезды мобилизовать особые сыскные силы, делу розыска по этим пожарам придать особую организацию, выслав на место специально как особых чинов, так и сыскных агентов, а равно и отдельные отряды стражников для установления во многих местах разъездов и караулов. Только таким путем удалось прекратить развитие поджогов и пожаров и вместе с тем хотя сколько-нибудь выяснить всю неприглядную картину их организации. Оказалось, целые деревни, в особенности молодежь, считали поджоги и пожары верным средством в борьбе с помещиком, владельцем давно облюбованной ими земли. Во многих местах для поощрения поджигателей собирались деньги на красного петуха». Наконец также мотивировали свои действия и сами крестьяне. В Симбирской губернии: «В начале лега крестьяне держали себя вполне мирно, но ко времени уборки сена (15 июня) они стали предъявлять помещикам, которые не вошли с ними в соглашение относительно земли, требование вдвое больших цен на рабочие руки, чем обыкновенно, а в некоторых местах совершенно отказывались убирать сено. Через несколько дней требования стали предъявляться в более настойчивой форме: говорили обыкновенно, что если помещик не войдет с ними в соглашение, то они не дадут ему убирать хлеб совсем и сожгут усадьбу. Требование земли предъявлялось деревнями на те земли, которые они обрабатывали при крепостном праве. Положение помещиков было безвыходное, и мало-помалу все наши соседи уступили крестьянам свои посевы исполу».

Таким образом даже наиболее «пугачевские» по форме действия крестьян были по существу отнюдь не «стихийными», а вполне обдуманными и сознательными. Мы несомненно имели бы гораздо больше образчиков этой обдуманности и сознательности крестьян, если бы наш источник — губернаторские и жандармские донесения — больше интересовался порядками, которые заводили крестьяне в захваченных усадьбах, нежели произведенными ими «беспорядками». Но кое-какие весьма выразительные примеры сохранились и в губернаторских донесениях. Вот например образчик батрацкого движения в Орловской губернии: «В принадлежащем Воейковой Литижском имении Севского уезда рабочие 30 мая прекратили все работы, предъявив к имению экономические требования, а именно: улучшение пищи, улучшение их положения, сокращения рабочего времени и увеличение платы. На следующий день забастовали рабочие Владимирского хутора Воейковой, а затем Татьянинского; требования предъявлены такие же, как и в Литижском имении. При переговорах рабочие отказались от некоторых своих требований, в том числе и от сокращения своего рабочего времени. Администрация имений согласилась выполнитъ их мелкие требования об улучшении их положения и улучшить пищу, отпуская мясо вместо ¼ фунта ½ фунта; что же касается увеличения жалованья, то соглашение еще не состоялось, так как последнее требование рабочих — об увеличении жалованья на 50%, а владелец соглашается дать прибавку 25%. Рабочие Владимирского и Татьянинского хуторов это предложение приняли и приступили к работе, но при непременном условии, что они получат то же, что будет дано литижским рабочим. В Литижском имении рабочие стоят на прибавке 50%, и забастовка продолжается. По просьбе администрации рабочие дали согласие назначать сменами рабочих для ухода за скотом».

В 80-х годах на фабриках иногда бастовали не так организованно... А вот образчик того, как распоряжались крестьяне с землей в захваченном имении. В Воронежском уезде в 1906 г. «крестьяне села Марьевки Верхнехавской волости 3 июня поделили между собой землю помещика Потамошнева («скупого, вздорного, бессовестно эксплоатирующего крестьян» человека, по отзыву местного жандарма) по 4 десятины на душу, причем самому Потамошиеву отвели 5 десятин. Надо вспомнить эту, сейчас приведенную, характеристику Потамошнего, чтобы оценить поступок крестьян.

У крестьян была вполне определенная цель, ясно видная даже и полицейским наблюдателям поумнее. Лучше и короче всего выразил это знаменитый адмирал Дубасов, усмирявший ряд восставших губерний. Из Курской губернии он писал в ноябре 1905 г.: «Главной причиной возникшего здесь движения — давно обостренный вопрос земли; крестьяне считают, что источник всех их тягостей — малоземелье; у помещиков земли много, они решили выжить помещиков, завладеть их землею. Деятельная пропаганда подняла их на это; агитировали местные элементы, частью пришлые; толчком был манифест 17 октября, ибо ожидали земли, но не получили».

Чрезвычайно характерно это преломление в крестьянском сознании манифеста 17 октября. Интеллигенция ждала от него «настоящий конституции»; рабочие ничего не ждали; крестьяне ждали земли.

Некоторых «усмирителей» это наблюдение навело на весьма логический вывод — ликвидация крестьянского движения при помощи «безотлагательной и радикальной аграрной реформы, проведенной в жизнь никак не позднее будущего 1906 г.». «С этой целью, — писал из Тамбовской губернии генерал Струков, — представляется учредить во всех уездах особые комиссии, которые, при участии уполномоченных от каждого сельского общества и представителей от местных землевладельцев, исследовали бы экономическое положение каждого сельского общества и наметили те наиболее существенные нужды каждого из них, удовлетворение которых безотлагательно необходимо. Далее было бы крайне желательно теперь же сделать распоряжение, чтобы Крестьянский банк удовлетворял ходатайства крестьян о покупке земли по возможности немедленно, при минимуме формальностей, не откладывая оценок покупаемой земли, не требуя заключений по каждой покупке и продаже от местных земских управ».

Так торопились тамбовские помещики отделаться от земли. Тамбовское дворянское собрание со своей стороны предлагало «признать наилучшим необходимым средством для успокоения возникших беспорядков скорейший созыв Государственной думы на точном основании манифеста 17 октября, причем признать необходимым, чтобы крестьянский вопрос был поставлен в Думе на первую очередь. Просить губернского предводителя дворянства это заключение собрания довести до сведения председателя совета министров, графа Витте».

Памятником этого вида помещичьей паники осталось «дело» совета министров 1906 г. об аграрной реформе, с целым рядом проектов высочайшего манифеста о дополнительном наделении крестьян землею. Но проекты остались проектами, а к тому времени, когда собралась I Государственная дума, было твердо решено Думу разогнать, если она осмелится только заговорить об аграрном вопросе.

Причиной было отнюдь не прекращение аграрных волнений, — напротив, именно во время заседаний I Думы они и вспыхнули последний раз яркой вспышкой. У этой вспышки был ряд причин, не имевших никакого отношения к Думе. Тут был и «манчжурский солдат» — демобилизованный армеец, вернувшийся с Дальнего Востока. Его присутствие засвидетельствовано и губернаторскими донесениями, упоминающими иногда, что тот или другой крестьянский агитатор набрался вольных мыслей «во время пребывания в действующей армии на Дальнем Востоке». Тут сказался и неурожай: в 1905 г. хлеба родилось меньше по сравнению с 1904 г. (когда урожай был выше среднего) на 15% по всем землям — помещичьим и крестьянским; а мы знаем, что и в обычные годы крестьянский урожай был меньше помещичьего. Но всколыхнули крестьян конечно и выборы в Думу, что отразилось между прочим рядом крестьянских наказов, к сожалению до сих пор еще мало изученных, — а они не менее любопытны, чем французские наказы 1789 г. Но в числе всех этих разнообразных причин крестьянского движения 1906 г. не было одной: не было рабочей революции. Разбитая на баррикадах в декабре она тоже не могла подняться, и хотя кривая забастовок весною 1906 г. и дала крупный взмах кверху, ничего подобного октябрю или декабрю более уже не было. И этого было достаточно, чтобы правительство осмелело.

Очень характерно, что первые же «решительные» телеграммы министра внутренних дел непосредственно следуют за подавлением московского восстания. Мы видели, как отвечал Дурново перепуганным помещикам еще в ноябре-декабре 1905 г.: «Все знаю, да ничего не могу поделать». А на новый 1906 г. мы читаем такую телеграмму курскому губернатору: «Чтобы покончить с беспорядками, примите самые суровые меры; деревню бунтовщиков полезно стереть с лица земли, а их самих истреблять без снисхождения силою оружия». Вот как расхрабрился Дурново, справившись с московскими рабочими. А к февралю курский губернатор доносил уже о «чрезвычайном переполнении тюрем», которое вызывало у него даже опасения, поскольку в тюрьмах скоплялся «самый беспокойный элемент». Можно подумать, что в тюрьмы сажали ранее только самую спокойную часть населения.

Опасения губернатора были основательнее, нежели победоносный тон министра. В июне губернатор телеграфировал — уже Столыпину, а не Дурново: «В Курске настроение повышенное, вселяют тревогу неурядицы в войсках, начавшиеся с прибытием с Востока Козловского полка. Нижние чины самовольно уходят в лагеря; при их участии устраиваются импровизированные митинги. Кроме случая с Козловским полком пока явных проявлений неповиновения не было, но влияние пропаганды и революционной прессы несомненно очень велико, и настроение в тюрьмах тоже очень приподнятое и с трудом сдерживается».

И это отнюдь не было местным явлением. В Тамбовской губернии командовавший стражниками урядник доносил, что призванные для усмирения беспорядков «солдаты стреляли в стражу, так как если бы они стреляли в крестьян, то пули не могли бы сыпаться над головами стражи, находившейся позади толпы, чему служит доказательством обнаруженная пуля в мельнице, находившейся на расстоянии полуверсты от села, о чем было доложено ротному командиру. Некоторые стражники при разговоре солдат с мужиками слышали, что солдаты не будут стрелять в крестьян, советовали стражникам также не стрелять в мужиков, высказываясь, что за нужда стрелять в своего брата, — крестьянам необходимо нужно бунтовать, так как у последних мало земли. Солдаты называли стражу продажной шкурой».

Пензенский губернатор писал уже в августе, что у него «пехоты надежных три батальона путивльцев. Оровайцы, инсарцы ненадежны, особенно первые, которыми, по свидетельству военного начальства, пользоваться нельзя. Серьезное положения побуждает меня ходатайствовать об экстренной присылке кавалерии».

Но, освободившись от рабочей революции, самодержавие имело настолько развязанные руки, что могло в конце концов управиться и с крестьянским и с военным движениями одновременно. Чтобы избежать непосредственного соприкосновения солдат с крестьянами, оно пустило в ход артиллерию. Крупное движение в Ставропольской губ. — после разгона I Думы в августе 1906 г. — где обнаружила «неблагонадежность» даже горская кавказская конница, должно было сдаться именно перед «последним средством царей»[91]. Тамошний губернатор посылал такие например донесения: «Вчера прибыл в село Петровское, серьезный революционный центр. Артиллерия выпустила семь гранат. Однако население упорствует, не выдает членов комитета. Сегодня утром снова начну обстрел. В соседнем селе Константиновском пробыли три дня. Артиллерия сделала одиннадцать выстрелов, после чего крестьяне составили приговор покорности и выдали первого сентября остальных членов комитета; убитых и раненых нет». Из Петербурга отвечали полным одобрением: «Подавите движение во что бы то ни стало, хотя бы самыми суровыми мерами. Применять на месте военно-полевой суд».

Против пушек были бы конечно бессильны не одни крестьяне[92]. Образчики вооруженного отпора войскам нам встречаются, но в крайне незначительном количестве, и отпора по большей части довольно слабого, скорее — попыток отпора. Один из самых ярких случаев дала Вятская губерния в 1906 г.: «Вятский губернатор 5 сего марта телеграфирует, что, вследствие недопущения крестьянами деревни Васкиной, Яранского уезда, арестовать подстрекателя к составлению противозаконного приговора крестьянина Коновалова, в деревню Васкину был командирован для арестования Коновалова помощник исправника с 34 конными стражниками. Крестьяне, в числе 400 человек, вооруженные ружьями, револьверами, топорами и кольями, напали на отряд стражи, причем тяжело ранили волостного старшину, 10 стражников, из которых один умирает, и повредили руку становому приставу; стражники, защищаясь, отступили. Число убитых бунтовщиков неизвестно. Губернатор на место происшествия вызывает воинскую часть и командирует вице-губернатора».

Это едва ли не единственный случай наступательных действий со стороны крестьян. «Вооруженным восстанием» в настоящем смысле этого слова крестьянская революция была только в Латвии и на Кавказе, о чем мы будем говорить дальше. В России вооруженной была только рабочая революция.

Одной из иллюзий, связанных и у современников и в позднейшей литературе с крестьянским движением первой революции, было убеждение, что вспышкой лета 1906 г. движение в сущности и закончилось — дальше пошли снова «частные случаи». На деле было не совсем так: полное затишье наступило только к осени 1907 г., причем даже за этот год зарегистрировано более 2 тыс. крестьянских волнений всякого рода, т. е. почти столько же, сколько сопровождало «волю» в начале 60-х годов. Сюда входят, правда, и самые мелкие индивидуальные выступления, вроде отдельных поджогов, — но если иметь в виду, с одной стороны, что для предшествующего периода число всех выступлений никогда не превышало за год 300—400, а с другой — что уже в 1910 г. число это снова перевалило за 6 тыс. (в том числе почти тысяча выступлений, носивших массовый характер, — против 3 тыс. с лишним таких выступлений в 1905 г.), мы оценим, какую громадную борозду в истории русского крестьянства провел 1905 г. После этого крестьянское движение в нашей стране не затухало ни на минуту, как ни на минуту не затихало и рабочее движение. И то и другое можно было на время придушить» — подавить их никакая сила уже не могла.

Глава VIII. Конституционные потуги буржуазии

Массовое движение, как рабочее, так и крестьянское, кончилось таким образом в 1905—1906 гг. неудачей. Какие же были причины этой неудачи? Долгое время одной из основных причин считали несовпадение во времени двух движений: чрезвычайная энергия, яркая революционность отдельных крестьянских выступлений лета 1906 г. создали ошибочное представление, будто деревенская революция достигла высшей точки именно к июню 1906 г., на полгода отстав от революции городской, пролетарской, высшей точкой которой было декабрьское восстание 1905 г. Статистика крестьянских восстаний показала однакоже, как мы видели, что это не так. На самом деле крестьяне восставали чаще всего именно в тот самый период времени, когда бастовали и восставали рабочие: осенью и в первую половину зимы 1906 г. Тем не менее о некоторой отсталости крестьянского движения все же можно говорить: рабочую революцию мы имеем уже в сущности в январе 1905 г., — а крестьяне в это время были еще столь мало революционны, что реакционные круги возлагали на них кое-какие надежды еще летом этого года (петергофские совещания о «булыгинской думе», см. выше). С другой стороны, летом 1906 г. мы уже не имели больших рабочих выступлений, а крестьянские имели; так что некоторая большая растянутость деревенской революции по сравнению с городской несомненно имела место. Но главной причиной было не это механическое несовпадение двух движений. Вернее было другое, если даже рабочий класс в 1905 г. не окончательно еще изжил экономизм, то крестьянство еще не начинало его изживать и в 1906 г. Тут сознания, что борьба идет за власть, а не за права, не было даже и у верхушки. Один из лидеров «трудовой группы», Аладин, с трибуны I Государственной думы нашел возможным читать крестьянские письма, где говорилось о надеждах народа на «царя- батюшку», о том, что «наш царь есть царь народа, а не царь чиновников и царедворцев», и тому подобная галиматья. Руководившие тогда слои крестьян еще твердо надеялись получить то единственное право, в котором они ощущали жгучую потребность, — право на землю — из рук старой власти.

Революция 1905 г. не была доведена до конца, потому что восставшая масса не была до конца революционной. И это отражалось на руководстве революцией. Единственной до конца революционной партией были большевики, но они не только не были единственными руководителями восставшей массы (как это было потом, в октябре 1917 г.), — они не были еще, — этого не нужно забывать, — даже вполне самостоятельной партией. Большевики были тогда левым крылом РСДРП, правое крыло которой — меньшевики не только не были революционными до конца, но даже вообще не сочувствовали революционным методам борьбы, особенно после неудачи декабрьского восстания. А между тем большевики и меньшевики — это тогда были две фракции одной партии, и на партийных съездах перевес мог перейти и к меньшевикам, как это и было в 1906 г. на Стокгольмском съезде. ЦК после этого съезда стал меньшевистским, т. е. антиреволюционным. Как это должно было отразиться на энергии революционной борьбы и на правильности руководства массами, это нетрудно себе представитъ.

Но не следует себе представлять исторического процесса, как чего-то автоматического, действующего вне и независимо от воли людей, которые в этом процессе участвуют, из действий которых он складывается. В борьбе классов, как и в борьбе отдельных людей, борющиеся пользуются недостатками и слабостями один другого. Недостаточной революционностью восставшей массы пользовалось, мы видели, и правительство, т. е. помещики, то пытаясь подкупить («булыгинская дума», 17 октября), то запугивая (9 января, декабрь 1905 г.). Эту недостаточную революционность еще больше использовала и буржуазия, пытаясь развратить движение. Масса боролась за права по несознательности, не понимая, что от старой власти нечего ждать прав, что нужно самой стать властью, и тогда права придут сами. Буржуазия старалась внушить массе, что эта борьба за права и есть настоящая «правильная» революция, а борьба за власть есть «анархия». Но, развращая массу, буржуазия в то же время и пользовалась ею, пользовалась для запугивания власти, т. е. помещиков, которые ни с кем не хотели делиться своими «правами», даже с буржуазией.

То, что составляло главный недостаток нашей первой революции — ее недоконченность — было главным козырем в руках буржуазии. Опираясь на это, буржуазия надеялась превратить начинавшуюся великую революцию в маленькую — 1789 г. подменить 1848-м. И одно время могло казаться, что ей это удалось. Одно время могло казаться, что Россия остановится на 1849 г. Только октябрь 1917 г. окончательно разбил надежды русской буржуазии.

В заключение характеристики первой русской революции нам и остается рассмотреть роль в ней буржуазии. Мы увидим, что роль эта была во многом пророческой: русская буржуазия 1905 г. давала возможность предвидеть буржуазию 1917 г.

То, что выступает перед нами в 1905—1906 гг. как русская буржуазия, было одним целым только по отношению к пролетариату. Тут, как мы увидим, разницы не было: все группы буржуазии, без исключения, рукоплескали пролетариату, когда он начинал быть революционным; все одинаково осуждали его, когда он хотел довести революцию до конца. Но сама по себе буржуазия была собранием различных групп, и расхождение их интересов всего резче сказывалось на их отношениях к власти. Этим расхождением и объясняется то, что буржуазия не образовала у нас одной политической партии, хотя бы разбитой на «фракции», как это было с пролетариатом, а разбилась на несколько партий, взаимная вражда которых была острее не только чем у большевиков и меньшевиков, но даже чем у социал-демократов и социалистов-революционеров.

Слева направо три основных буржуазных группы шли в таком порядке. На крайнем левом крыле стояла буржуазная интеллигенция — отчасти руководящий аппарат промышленности, отчасти представители наиболее квалифицированных и наиболее ценимых в буржуазном обществе профессий: инженеры, журналисты, адвокаты, доктора. Эта группа представляла собою буржуазную идеологию в наиболее чистом виде, а так как конкретным воплощением этой идеологии является право буржуазного общества, основанное на господстве личной собственности, а теоретическую разработку ее ведет буржуазное обществоведение, то теоретики и практики буржуазного обществоведения и буржуазного права — профессора и адвокаты — являлись естественными вождями этой группы. «Мелкая интеллигенция» — земские врачи, учителя, агрономы, статистики, техники — была или левым флангом этой левой группы или промежуточным звеном между нею и революционными партиями.

Непосредственно направо от буржуазной интеллигенции мы готовы ожидать представителей промышленного капитала; так это и было всюду в Европе, но не у нас. Революция захватила Россию на гораздо более поздней ступени экономического развития, нежели какую бы то ни было европейскую страну. Германская революция 1848 г. кончилась призывом немногочисленных германских коммунистов к образованию самостоятельной рабочей партии, причем практическое осуществление этот призыв нашел лишь 20 лет спустя. У нас самостоятельная партия пролетариата была уже налицо, когда началась революция. Достаточно этих двух фактов, чтобы видеть, насколько классовое расслоение в России в эпоху революции было глубже, чем даже в Германии в 1848 г. О Франции эпохи Великой революции нечего даже и говорить: там в начале революции не только рабочей партии, но и рабочего класса, как особого целого, совсем еще не было, — французский пролетариат не старше начала XIX столетия, его именно революция-то и создала. Это гораздо большая зрелость русских классовых отношений и приводит к тому, что наш промышленный капитал не мог добиваться своих целей, нужного ему «правого порядка», опираясь на массовое движение. Правда, в первую минуту он этого не понял, он надеялся и у нас использовать рабочих так, как во Франции его предшественники использовали недиференцировавшийся еще, не распавшийся как следует на классы «народ». Летом 1905 г. отдельные фабриканты договаривались до предложения объявить всеобщий локаут, выгнать рабочих на улицу и таким путем ускорить революцию. Но большинство и тогда таким путем итти не пожелало, а когда октябрьская стачка почти стихийно перешла в борьбу за 8-часовой рабочий день, политическая позиция промышленного капитала совершенно определилась: он мог быть только с теми, кто «усмирял», а не с теми, кого «усмиряли».

Ближайшим соседом буржуазной интеллигенции у нас таким образом неожиданно оказались наиболее передовые помещики. Этой группе среди средневековых условий русской деревни приходилось не столько вести капиталистическое, предпринимательское хозяйство, сколько создавать необходимые условия для такого хозяйства. Благодаря этому составившиеся из таких местных хозяев земства выполняли в русской деревне функции, которые во вновь колонизуемых странах Азии и Африки выполняли миссионеры. Там сначала являлись попы, протестантские и католические, строили школы, больницы, приручали, так сказать, местное население; потом уже являлись капиталисты, чтобы это население эксплоатировать. У нас попы и монахи играли эту роль только на самой заре русского капитализма, в XV—XVI вв.; в новейшее время они были к этому решительно неспособны. Помещику-предпринимателю приходилось брать миссионерские обязанности на себя. Но лично он конечно их исполнять не мог, — ему нужны были интеллигентные помощники. Вот отчего мелкая интеллигенция делается элементом, совершенно необходимым для земства (отсюда и название этой интеллигенции: «третий элемент» — в дополнение к двум основным элементам деревни — помещикам и крестьянам). Эту роль «третьего элемента» и его необходимость для самих помещиков превосходно охарактеризовал известный земец Д. Н. Шипов (председатель Московской губернской управы, в 1919 г. председатель одной из главных белогвардейских организаций Москвы, так называемого «национального центра»). Плеве он говорил: «В настоящее время ни одна сословная группа, как таковая, не может претендовать на руководящую роль в жизни общества. Эта роль может принадлежать теперь и в будущем только тем общественным группам, которые явятся средоточием умственных и духовных сил, а эти силы преимущественно сосредоточиваются в «третьем элементе». В числе «третьего элемента» есть несомненно люди неблагонадежные в политическом отношении, как таковые же найдутся и в земской среде, но едва ли возможно обобщать заключение о политической неблагонадежности большинства лиц, составляющих «третий элемент». Нельзя не принять во внимание, что известное неспокойное и легко возбуждаемое настроение этой среды находится в значительной мере в зависимости от неопределенности часто их положения не только в государстве, но и в земстве. В большинстве же эти люди вполне бескорыстно посвящают свой труд земскому общественному делу». А другому архиреакционеру, Штюрмеру, — будущему министру Николая во время войны, в разгар распутинщины, — он предлагал, с трогательной наивностью, «опереться» на этот самый «третий элемент», подражая примеру земства: «Народившаяся и все крепнущая всесословная интеллигенция представляется правительству беспочвенной и опасной. Но если дворянство после реформ 60-х годов утратило свое значение, то правительству необходимо получить опору в новых общественных группировках. Нельзя вечно относится отрицательно к всесословной интеллигенции. Само государство ее создает, широко открывая двери в средние и высшие учебные заведения и ежегодно выпуская тысячи людей всех сословий с расширенным кругозором и повышенными запросами к жизни. Надо утилизировать интеллигентные силы, надо сделать их по возможности консервативными, а не толкать их в оппозицию и не возбуждать в них справедливое недовольство, постоянно оскорбляя их самолюбие и затрудняя им возможность приложения своих сил и знаний на благо общественной и государственной жизни».

Штюрмер мог бы ему показать уже тогда, на примере левых земцев, как такая «опора» перекашивает самого опирающегося на левый бок. В «Союзе освобождения», основанном на деньги левых земцев, командовал, мы помним, именно «третий элемент». Слишком необходимый слуга оказывался сильнее хозяина. Но без «третьего элемента» нечего было и думать о капиталистическом хозяйстве в деревне; когда, после 1905 г., земцы увидели опасность «третьего элемента», им ничего не оставалось, как ликвидировать все свои «культурные начинания», сокращать число школ, больниц и т. п., ликвидировать земскую агрономию и земскую статистику, — иными словами, равняться по дикому помещику и возлагать все надежды на остатки крепостного права или эмигрировать из деревни, оставляя ее на жертву «чумазому».

Таким образом из двух основных групп русской буржуазии налево оказалась буржуазная интеллигенция вместе с наиболее прогрессивной частью поместного дворянства, направо — промышленный капитал, политически не отделившийся от торгового и банкового; еще правее было крупное землевладение старого типа, жившее отрезками и отработками и к буржуазии в собственном смысле уже не принадлежавшее. Лозунгом левой группы было превращение России в «нормальную» конституционную страну, где монарх существует «для больших оказий», в текущем же порядке управление находится в руках министерства, вышедшего из парламентского большинства. Методом управления в таком государстве является политическое одурачивание массы, которую при помощи газет, школы разных просветительных и политических организаций, избирательных собраний и т. д., постоянно обманывают насчет ее действительных интересов, внушая массе, что ей нужно и выгодно то, что на самом деле нужно и выгодно только буржуазии. Объясняют ей например, что ей выгодна и нужна двухпалатная система, так как одна палата будто бы решает слишком «поспешно», — так вот для «поправок» нужна вторая, а вторую устраивают всегда, невзначай, так, чтобы в ней перевес был на стороне буржуазии. Способ этот, как показывает пример Западной Европы и Америки, очень надежен, и при помощи его можно держаться долго, но он предполагает, как необходимое условие, культурное превосходство одурачивающих над одурачиваемыми: первые должны быть образованнее вторых. Вот почему к этому способу естественно тяготела у нас наша буржуазная интеллигенция. В то же время, будучи людьми «штатскими», не военными, буржуазные интеллигенты не чувствовали склонности к открытой силе: ее пришлось бы применять чужими руками, руками военных людей, а опыт показывал, что последние при таких условиях легко из слуг становятся господами.

Именно на этом основании правая группа, в руках которой была армия, все надежды возлагала на насилие. Сознавая свое невежество, одурачить массы она не надеялась; применявшиеся ею для этого способы, разные «союзы русских людей» и «русского народа», могли обмануть только слои населения столь невежественные, что их и обманывать не стоило, — все равно они могли быть использованы только как физическая сила. А так как лозунгом этой группы было сохранение старого порядка во всей его неприкосновенности и во что бы то ни стало, то поэтому ни на какие другие средства, кроме голого насилия, ей рассчитывать не приходилось.

Средняя группа не могла сочувствовать методам исключительно голого насилия потому, что голое насилие дезорганизует производство, а это была группа капиталистов-предпринимателей, заинтересованных в том, чтобы производство шло без сбоев. Но и для одурачивания масс средства у нее было мало. Фигура «Кит Китыча» слишком определена, его повседневная деятельность у всех на виду, и только очень уж ловкие люди из этой среды могли разыгрывать из себя «друзей народа», да и то перед очень простодушными массами. Представителям этой группы не суждены были громкие избирательные успехи, как их соседям слева, но потихоньку да полегоньку они прибирали власть к рукам путем экономического принуждения. Массы людей материально от них зависели; эти материально зависимые люди, клиенты, хочешь—не хочешь, должны были служить своим «благодетелям», а другие, боясь лишиться заработка, не смели против них выступать. В результате эта партия и оказывалась наиболее устойчивым буржуазным центром. Монарх был для нее не просто украшением, — ей нужна была «твердая власть», и она не прочь была сохранить от самодержавия что можно, но только, чтобы оно служило капиталу. Исторически знаменитые «деятели 60-х годов», — все эти Милютины, Самарины и Чичерины, — и были родоначальниками позднейших октябристов, ибо их задачей было поставить самодержавие на службу капитализма.

Но исторически самая старая буржуазная группировка в России — «Союз 17 октября» (нет нужды пояснять, что в таком виде он мог появиться только после 17 октября 1905 г.) никоим образом не мог занять командующего положения в буржуазной реакции. Это был центр, а в критические минуты всегда выдвигаются крылья. Простодушная публика видела на сцене только правых с их погромами да левых с их медоточивыми речами о «народной свободе» и «мирном пути развития», а на самом деле правительство, утвердившееся под шум этого спора, вело именно октябристскую линию. Этим мы займемся подробнее, когда будем изучать столыпинщину.

После распадения «Союза освобождения» (фактически это произошло, как мы помним, весною 1905 г.) буржуазия не имела до октября определенных политических группировок. Старой формой ее организации являлись земские съезды, усиленно старавшиеся догнать уходившую все дальше и дальше влево буржуазную интеллигенцию. О настроении июльского съезда мы уже имеем представление. Но в августе (старого стиля) появился манифест о «булыгинской думе». Приближались выборы, — нельзя же было выступать на них от имени «земского съезда» или почти уже не существовавшего «Союза освобождения», не связанного вдобавок партийной дисциплиной и не могшего давать своим членам определенных практических директив. В октябре 1905 г., как раз в разгар пролетарской забастовки, союз собрался на последний съезд, чтобы официально кончить свои дни как союз и превратиться в настоящую партию. Потеряв уже на мартовском съезде свое левое крыло, на октябрьском союз потерял свой центр, — Прокопович, Кускова, Богучарский и др. отказались войти в состав образовавшейся на съезде новой партии и образован особую группу — «без заглавия», не имевшую никакого политического значения. В партию «Союз освобождения» перешел таким образом одним своим правым крылом.

Тем не менее октябрьское настроение было таково, что это бывшее правое крыло союза говорило и принимало резолюции почти что «под социалиста». Бывший лидер правого крыла и теперешний лидер «конституционно-демократической» партии П. Н. Милюков прежде всего старался отмежеваться от буржуазии, «Настоящая граница... — говорил он, — там, где они («наши противники справа») выступят во имя узких классовых интересов русских аграриев и промышленников. Наша партия никогда не будет стоять на страже этих интересов». Напротив, слева нет такой определенной границы, да нет, собственно, и «противников». «Между нами и нашими, мы хотели бы сказать, не противниками, а союзниками слева, — говорил Милюков, — также существует известная грань, но она совершенно иного характера, чем та, которую мы проводим справа. Мы, подобно им, стоим на том же левом крыле русского политического движения. Но мы не присоединяемся к их требованиям демократической республики и обобществления средств производства. Одни из нас не присоединяются к этим лозунгам потому, что считают их вообще неприемлемыми, другие — потому, что считают их стоящими вне пределов практической политики. До тех пор, пока возможно будет итти к общей цели вместе, несмотря на это различие мотивов, обе группы партий будут выступать как одно целое, но всякая попытка подчеркнуть только что указанные стремления и ввести их в программу будет иметь последствием немедленный раскол. Мы не сомневаемся однако, что в нашей среде найдется достаточно политической дальновидности и благоразумия, чтобы избежать этого раскола в настоящую минуту».

Едва ли нужно напоминать читателю, что к «обобществлению средств производства» практически не стремилась еще тогда ни одна партия, и большевики и меньшевики были согласны, что революция пока что в России буржуазная, и спорили только о том, как понимать «буржуазную революцию». Одурачивание уже начиналось. В минуту наивысшего подъема рабочего движения новорожденные кадеты спешили заявить: «Мы тоже социалисты, только разумные, не требуем птичьего молока, а те, что налево, — неразумные. Вот и вся разница». И, в полном соответствии с этим, съезд принял по поводу происходившей забастовки самую что ни на есть сочувственную резолюцию. «Требования забастовщиков, как они формулированы ими самими, — гласила эта резолюция, — сводятся главным образом к немедленному введению основных свобод, свободному избранию народных представителей в учредительное собрание на основании всеобщего, равного, прямого и тайного голосования и общей политической амнистии. Не может быть ни малейшего сомнения, что все эти цели общи у них с требованиями конституционно-демократической партии. Ввиду такого согласия в целях учредительный съезд конституционно-демократической партии считают долгом заявить свою полнейшую солидарность с забастовочным движением. На своем месте и доступными партии средствами члены ее стремятся к осуществлению тех же задач и, подобно всем остальным борющимся группам, решительно отказались от мысли добиться своих целей путем переговоров с представителями власти».

Конечно и в «булыгинскую думу» кадеты шли «с исключительной целью борьбы за политическую свободу и за правильное представительство. Едва ли может быть сомнение в том, что, добиваясь нашей цели, мы не можем рассчитывать ни на какие соглашения или компромиссы и должны держать высоко тот флаг, который уже выкинут русским освободительным движением в его целом, т. е. стремиться к созыву учредительного собрания, избранного на основании всеобщего, прямого, тайного и равного голосования», — говорил Милюков.

Словом, не только почти-социалисты, но и почти-республиканцы стремятся исключительно к «народной свободе» (второе название партии так и гласило! «Партия народной свободы») и не идут ни на какие компромиссы с царизмом. Простодушные люди могли не заметить, что уже самое название партии было компромиссом (соглашением): под «конституцией» в ходячем словоупотреблении все разумели монархическую конституцию, т. е. царскую власть, ограниченную народным представительством, наподобие того, как это было в те времена во всех монархиях Западной Европы; а под «демократией» все всегда разумели республику. Название «конституционно-демократический» означало в сущности «монархическо-республиканский», т. е. ни то, ни се, ни два, ни полтора, ни монархия, ни республика. А практически это значило: «как повернутся обстоятельства. Поднимутся волны революции еще выше — будем республиканцами. Спадут — вернемся опять к монархии». На январском (1906 г.) съезде кадетов, тотчас после разгрома рабочего восстания, эта перемена и была осуществлена с чрезвычайной ловкостью рук. Программа была дополнена фразой: «Россия должна быть конституционной и парламентской монархией». А чтобы отмежеваться от «осрамившихся» «союзников слева», на январском съезде по поводу кадетской тактики было сказано: «Партия к.-д. всю силу полагает в самой широкой организации общественного сознания всеми способами, за исключением вооруженного восстания».

С первых своих шагов новая партия, включившая в себя буржуазную интеллигенцию, с профессорами и адвокатами во главе, и наиболее либеральных помещиков типа Петрункевича и братьев кн. Долгоруких, во всю ширину развернула свою тактику одурачивания массы. С самого начала в ней все, начиная с ее имени, было ложью. Но массу дурачили именно потому, что на нее опирались, ее считали силой. Когда Витте, в период правительственной паники ища точки опоры, обращался между прочим и к новорожденным кадетам, приглашая их лидеров вступить в состав правительства, официально ему было гордо отвечено: «Мы вступим лишь в состав правительства, которое обязуется созвать учредительное собрание». Неофициально кадеты были откровеннее. Когда Гессен, один из кадетских вождей, пришел к Витте, «что6ы узнать, — говорит тот, — как я буду относиться к партии кадетов», Витте ему сказал: «Вообще к взглядам этой партии отношусь симпатично и многие воззрения ее разделяю, и потому я готов поддержать ее, но при одном непременном условии, чтобы она отрезала революционный хвост, т. е. резко и открыто стала против партии революционеров (в то время еще правых революционеров не было, были только левые), орудовавших бомбами и браунингами (револьверами). На это мне Гессен ответил, что они этого сделать не могут и что мое предложение равносильно тому, если бы они нам предложили отказаться от нашей физической силы, т.-е. войска во всех его видах».

Итак до декабря 1905 г. кадеты, употребляя биржевые термины, играли на повышение революции. Они предугадывали возможность такого положения вещей, какое сложилось гораздо позже — в феврале 1917 г., когда победившая народная масса под влиянием мелкой «демократической» интеллигенции передала власть кадетскому министерству Львова. Несомненно, что и в декабре 1905 г., если бы народ победил, меньшевики и эсеры постарались бы, чтобы к власти были призваны «образованные» и «опытные» кадетские вожди. В скобках сказать, это же показывает, что в вооруженное восстание, до декабря, верили не только «безумные» большевики, но и «разумные» буржуа, только последние конечно предпочитали, чтобы на баррикадах дрался кто-то другой, а не они... Но как бы то ни было, в кадетской игре на повышение было не без правильного расчета. А когда «настроение» изменилось, кадеты с такой же легкостью могли сыграть и на понижение, как мы сейчас увидим.

Но прежде чем перейти к этому моменту, нам нужно посмотреть на будущих октябристов. Эти конечно по отношению к революции держали иные речи и, нужно сказать, речи, гораздо более искренние, чем кадеты. Будущий лидер октябристов, А. Гучков, говорил на земско-городском съезде в ноябре 1905 г.: «Ни одна страна в исключительные моменты не обходится без военного положения. Представители Польши говорят, что введение его у них ничем не вызвано. Но это не так, я знаю: в Польше вооруженное восстание. Далее, что подразумевается в резолюции под словами об ограждении от насилий? Ведь насилия начались со стороны революционеров. Если говорить об ограждении, так надо ограждать с обеих сторон. Между тем одну сторону предлагают наказывать, другую — амнистировать... Мы руки крайним партиям конечно не протянем». Очень близкий к октябристам, хотя и не принадлежащий формально к «Союзу 17 октября», кн. Е. Трубецкой (основавший позднее партию «мирного обновления», столь же безжизненную, как и группа «без заглавия») писал тогда же в «Русских ведомостях»: «Перед русским обществом в настоящее время становится такая альтернатива: или итти тем насильственным путем, коего неизбежный логический конец — анархия, т. е. всеобщее уничтожение, или же попытаться мирным путем пересоздать, улучшить и тем самым укрепить нынешнее слабое, непоследовательное и постольку разумеется плохое правительство. Среднего пути быть не может. Сесть между двумя стульями в настоящее время всего опаснее, ибо как раз между двумя стульями находится тот провал, который грозит поглотить сначала русский либерализм, а затем всю русскую интеллигенцию и культуру... Занимая такое положение по отношению к правительству, мы тем самым разумеется проводим резкую демаркационную линию между нами и крайними партиями. Но пора наконец признать, что, поскольку мы не жертвуем нашими принципами, эта демаркационная линия неизбежна».

Совершенно естественно, что если кадеты в целях одурачивания масс старались возможно более четко провести границу между собою и «правыми» и затушевать границу между ними и «левыми», октябристы, как чистые представители крупного капитала и крупного, но не отсталого землевладения, четко отмежевывались именно слева. Кадеты признавали желательным ввести 8-часовой рабочий день «там, где это возможно» (как будто какая-нибудь социалистическая партия требовала немедленного введения этого дня всегда и всюду!), — октябристы о нем не говорили ни звука. Кадеты заявляли, что они за принудительное отчуждение помещичьих земель в пользу крестьян «по справедливой оценке» (позже, после декабря, они пояснили, что «справедливой» оценкой называется такая, которая не считается с искусственно вздутыми арендными ценами, а что стоит земля на самом деле, плати полным рублем), — октябристы признавали только «допустимым в случаях государственной важности принудительное отчуждение части частновладельческих земель на справедливых условиях вознаграждения». В одном документе, подписанном одним из основателей союза, фабрикантом Крестовниковым, разъяснялась вся опасность «принудительных отчуждений». «В своих программах они (социал-демократы и социал-революционеры), — говорит этот документ, — большею частью говорят пока только о национализации (отобрании в казну) земли помещичьей, удельной и кабинетской, но это только для начала, а затем они будут требовать и отобрания от всех в казну всякого другого имущества. Поэтому мы не можем сходиться со всеми теми, кто говорит о наделе даром крестьян землею, об отобрании земли у помещиков».

Итак «священной собственности» нужно касаться как можно осторожнее, а со всеми, кто на нее покушается, надо вести непримиримую борьбу. Мы видели уже, как Гучков оправдывал правительственные репрессии, военное положение и т. п. еще до декабря. Собравшийся в феврале первый съезд «Союза 17 октября» едва не провалил резолюцию, где, применяясь к настроениям мелкобуржуазной городской массы, перед которой предстояло скоро выступить в качестве кандидатов на думских выборах, центральный комитет союза предлагал сказать: «Введение военного положения может быть вызвано только вооруженным восстанием или приготовлением к нему и должно быть отменено, как только минует крайняя в нем необходимость. Не следует злоупотреблять этим жестоким правом, а еще менее злоупотреблять его применением там, где оно по необходимости было введено. Во всяком случае применение смертной казни без судебного приговора в каких бы то ни было случаях должно быть немедленно прекращено». За эту резолюцию было подано 142 голоса, а против нее — 140. Один делегат воскликнул: «Помилуйте, да мы только разговаривать стали, как ввели военное положение!»

При таком настроении кажется удивительным, почему же октябристы не откликнулись на зов Витте после октября, когда он и их, как кадетов, приглашал вступить в его кабинет? На этом вопросе стоит остановиться на минуту, потому что на нем мы можем хорошо видеть, насколько октябристы были умнее правительства Витте и насколько в классовом отношении они были сознательнее. Между октябристами и Витте конечно не могло быть споров об «учредительном собрании», — буржуазному центру эта фраза была ни к чему, он не на фразах строил свою политику, как кадеты. Не было, мы видели, разногласия и в том, чтобы революционеров гнуть в бараний рог. Но было однакоже два пункта расхождения, очень серьезных. Во-первых, после октября нельзя уже было отказать в праве голоса на выборах рабочим, как это делала «булыгинская» конституция. Мы видели, что самый манифест 17 октября был в некоторой мере «подходом» именно к рабочей массе. Об этом октябристы и Витте не спорили. Но в то время как Витте больше всего опасался перевеса в Думе «крайних» партий, сильных среди пролетариата, и потому хлопотал о том, чтобы дать рабочим поменьше места в Думе, заперев их для этого в особую, крайне малочисленную «курию», но зато курию с чистым классовым составом, где голосовали все совершеннолетние рабочие, — лидеры октябристов на совещаниях по поводу нового избирательного закона (опубликованного впоследствии в разгар декабрьского восстания, 11 декабря) настаивали попросту на всеобщем избирательном праве, но лишь для граждан, достигших 25-летнего возраста (как в Пруссии), Утопить пролетарское меньшинство в крестьянской и мещанской массе казалось им гораздо более «верным» средством, чем пролетарская курия. «Теперь представлены два проекта, — говорил Гучков на совещании под председательством Николая, в Царском Селе. — Первый основан на цензовом начале, и однако в то же время им к участию в выборах привлекаются рабочие, но из них преимущественно те, которые проявили за последнее время больше волнения; масса же так называемого городского простонародия — дворники, сторожа, извозчики, ремесленники и т. д. — устраняется. Рабочие получают особое представительство в лице 14 депутатов, которые будут держать в своих руках нити рабочего движения и представлять из себя легализованный стачечный комитет. Не следует бояться народных масс, привлечением их к участию в политической жизни страны будет достигнуто наиболее прочное успокоение. Дарование общего избирательного права неизбежно, и если не дать его теперь, то в ближайшем будущем оно все-таки будет вырвано. Провозглашение же этого принципа в настоящее время явится актом доверия, справедливости и милости».

Это соображение, что при всеобщем избирательном праве удастся утопить сознательную часть пролетариата («тех, которые проявили за последнее время больше волнения») в массе «дворников, сторожей и извозчиков», показалось так убедительно, что к Гучкову и Шипову пристал один из представителей крупнейшего землевладения — и в то же время крупный сахарозаводчик — граф Бобринский. «Недавно еще, когда я ехал сюда, и в совете министров я стоял за выборы при классовой группировке избирателей, — сказан Бобринский. — но теперь, выслушав только что произнесенные речи и приведенные в них доводы, я отказываюсь от своего прежнего мнения и высказываюсь за общее избирательное право».

Так буржуазия уже в 1905 г. отлично понимала, какой может быть для нее выгодной штукой пресловутое «всеобщее избирательное право». Но чиновники, из которых составилось большинство совещания, были люди отсталые. По старой памяти, еще от времен Плеве, они пуще всего боялись, как бы в Думу не попал в большом числе окаянный «третий элемент», и спешили запереть рабочих и крестьян в сословную коробку. Чтобы от крестьян был крестьянин, от рабочих — рабочий, и больше никаких. Эту точку зрения с особенным даром отстаивал министр внутренних дел Дурново, речью которого закончилась эта часть царскосельского совещания.

Дурново же был причиной того, что октябристы (или, как их тогда величали, «общественные деятели») отказались войти в кабинет Витте. Последний давал им какие угодно портфели, но портфель министра внутренних дел был забронирован за Дурново. А октябристы и тут показали, что они не дураки; они великолепно понимали, что в момент борьбы с революцией министр внутренних дел, главный начальник полиции, — все. И действительно Дурново на практике оказался сильнее самого Витте. Изображать же «общественную» декорацию при Дурново октябристам не было никакого расчета.

Но пролетариат не сразу пожелал воспользоваться предоставленным ему указом 11 декабря 1905 г. правом. Твердо уверенная в том, что октябрьско-декабрьская революционная волна — отнюдь не последняя, что предстоит еще новый подъем революции в связи с восстанием в деревне, пролетарская верхушка решила, что нет никакой надобности держаться относительно виттевской думы иной тактики, чем какая была решена относительно думы Булыгина: большевики объявили безусловный бойкот выборов. В них приняли участие только самые отсталые слои пролетариата да кое-кто из меньшевиков неофициально, — официально и меньшевики не решались сломать тактику бойкота, пока она не отменена была Стокгольмским «объединительным» (потому что он должен был объединить фракции «большинства» и «меньшинства») съездом партии. Это было уже к самому концу избирательной процедуры, — большая часть выборов прошла в марте. Результат был тот, что самой левой партией на выборах оказались кадеты.

Спекулировавшие на бомбы и браунинги, на вооруженное восстание в ноябре, кадеты теперь отлично «спекульнули» на разгром этого восстания. Сыграв на повышение неудачно, они не стали унывать и теперь играли на понижение. Для них было чрезвычайно выгодно настроение городской мелкобуржуазной массы, которая составляла в городах подавляющее большинство избирателей (по виттевскому закону право голоса было предоставлено всем «квартиронанимателям», — из рабочих значит тому ничтожному меньшинству, которое жило не в казармах и не в каморках, а занимало самостоятельные квартиры). Но городская мелкая буржуазия была одновременно озлоблена и на правительство за его репрессии, — в Москве, где обыватель так пострадал от дубасовских пушек, озлобление было особенно велико, — и на левые партии, своей «необдуманностью» вызвавшие эти репрессии. Социалисты, но «разумные», республиканцы, но «умеренные», — это как раз была та приманка, на которую теперь ловился мелкобуржуазный пескарь. Кадеты показали себя превосходными рыболовами. Они храбро обещали все на свете: обещали «стереть главу змия», сиречь самодержавие, избирательными бюллетенями. Центральный орган партии кадетов — «Речь» — писал: «Войдя в Думу, мы примемся за свою задачу и начнем с отрицания самой Думы». На третьем, апрельском, съезде кадетов была принята резолюция, гласившая, что «партия не остановится даже перед возможностью открытого разрыва с правительством». Словом, обыватель мог быть доволен: кадеты всыплют Дубасову по первое число за его расстрел. А что они против вооруженного восстания, так это лишь показывает, что они умные люди: мелкий буржуа без пены у рта теперь говорить не мог об этом вооруженном восстании.

И обыватель наградил кадетов выше даже их собственных ожиданий. В городах проходили почти исключительно кадеты, и даже крестьяне, как мы видели, послали 24 кадетских депутата[93]. Всего кадеты получили 179 мест (а с очень к ним близкими прогрессистами и партией демократических реформ — 197). Но так как в Думе было 478 депутатов, то абсолютного большинства они все же не имели.

В этом была главная трудность положения. Будь в Думе кадеты большинством, они живо надули бы своих избирателей и стали столковываться с правительством; будь они в ничтожном меньшинстве, они продолжали бы «смело» повторять те громкие фразы, которыми они на выборах очаровывали мещанина, а что фразы никаких реальных последствий не имеют, так это, дескать, естественно: нас же так мало. Но кадеты не были ни подавляющим большинством, ни ничтожным меньшинством; они были руководящей партией Думы; им пришлось образовывать большинство, создавать большинство из очень пестрого материала, самой неудобной частью которого было возникшее неожиданно не для одних кадетов огромное левое крыло в лице трудовиков (94 человека). Эти последние были, мы видели, крайне наивны и малосознательны политически, но — главная беда для кадетов — они были искренни. Они в самом деле верили, что через Думу можно «отхлопотать» права на землю. Кадеты тоже обещали «отхлопотать», но про себя-то они отлично знали, что это дело несбыточное, и вполне готовы были расплатиться со своими избирателями «по гривенничку за рубль», как цинично признавался один их доброжелатель (мы это сейчас увидим). Трудовики же ни о каком «выворачивании кафтана» понятия не имели. «Вести» за собою такую публику было делом неимоверно трудным.

Положение было тем труднее что атмосфера вне Думы накалялась с быстротою, которой опять-таки никто не ожидал. Мы видели, как падало число забастовок и бастовавших сначала к концу 1906 г. Но тогда я намерение опустил вторую четверть года, охватывающую месяцы, когда избиралась, собиралась и начинала свои занятия I Дума[94]. В то время как за первую четверть 1906 г. мы имеем только 73 тыс. забастовщиков, за вторую мы имеем слишком втрое больше — 222 тыс., из которых почти для двух третей (144) стачка кончилась или победой рабочих или «компромиссом», т. е. во всяком случае уступками хозяев. Число забастовок по месяцам росло так: в феврале — 17, в марте — 92, в апреле — 1 026, в мае — 449, в июне — 86. Волна, как видим, была короткая, но она характерна как лишний образчик тех иллюзий, которые даже в 1906 г. продолжали существовать в широких кругах пролетариата. От Думы и рабочие чего-то ждали, во всяком случае ее созыв казался им чем-то значительным; а на самом деле Дума была созвана просто во исполнение соглашения с парижской биржей, которая только что дала наконец Николаю денег на «поправку» после войны. Заем не был обусловлен согласием Думы, — после декабрьского расстрела личный кредит «Романовых» опять мог считаться восстановленным. Но французам все же нужен был для мелкобуржуазных подписчиков на новый заем фиговый листок, — даем, дескать, взаймы не самодержавию, а «конституционной» России. Пуанкаре, тогдашний французский министр финансов, и посоветовал не убирать слишком скоро в сарай полезной декорации и все-таки поставить на сцену обещанную пьесу — «созыв народных представителей». Так как таково же было желание и русских капиталистических кругов (в I Думу почти не попавших, октябристы потерпели на первых выборах жестокий разгром), то в Царском Селе решили созвать Думу. Опасностью это ни малейшей как будто не грозило, — деньги были уже в кармане. Но было заранее решено: если Дума осмелится поднять аграрный вопрос, разогнать ее немедленно. Пуанкаре не мог быть в претензии: он же ведь не требовал, чтобы Думе дали действительно права, а только, чтобы созвали...

Вся эта закулисная история I Думы стала известна только теперь; тогда же, повторяем, даже некоторые рабочие относились к Думе серьезно, видели в ней какой-то «этап» революции. Наивную доверчивость мелкобуржуазных масс мы уже видели. Видели мы также, что крестьянское движение разгорелось в большой пожар именно к весне—лету 1906 г., т. е. тоже к I Думе. А крестьянское движение имело огромное влияние на войска. Известия о «беспорядках» в различных полках стали приходить прямо десятками. И на этот раз движение захватило и петербургский гарнизон: даже первый полк гвардии — Преображенский — выразил свою солидарность с Трудовой группой. Причину этого мы опять видели: Трудовая группа выражала интересы «хозяйственного мужичка», дававшего главный процент солдатской массы столичных полков (характерно, что еще одним из первых восстаний крестьян в 1902 г. руководил запасный унтер-офицер Преображенского полка). Опасность для правительства это представляло конечно меньшую, нежели менее частые солдатские бунты осени 1905 г., ибо только на фоне революционного выступления пролетариата солдатский бунт мог приобрести крупное революционное значение. Но на обывательскую массу это сильно действовало; сильно действовало это, как сейчас увидим, и на правительство.

Все это во много раз более трудным делало положение думских кадетов. Нужно было «соответствовать» не только трудовикам в самой Думе, — нужно было итти в ногу и с движением широких масс вне Думы. Кадеты — они в этом сами признавались — шли в Думу тушить революцию, а она от Думы именно и начала, казалось, вновь полыхать. Еще в области чисто политической, пользуясь малой сознательностью трудовиков и совершенной бессознательностью внедумской массы, кадеты кое-как изворачивались. Холопский адрес царю подсунули они трудовикам, и те его послушно приняли. Но уже в области социальной наладить внутренний мир оказывалось труднее. Левые помещики были дворяне и делали такими оставаться. И вот, когда встал вопрос об уничтожении сословий, из уст представителей конституционно-демократической партии послышались совсем странные речи. Кадетский специалист по государственному праву Кокошкин говорил: «Мы желаем сохранить сословия, но все реальное содержание сословий обусловливается и сводится к неравенству прав, к известным привилегиям или ограничениям. Раз привилегии и ограничения будут уничтожены, то реального различия существовать уже не будет. Остается только один вопрос — вопрос о названии, который не заслуживает внимания». Пусть дворяне все-таки называются дворянами, а крестьяне — крестьянами... А когда дворян прокатили на вороных по Тамбовской губернии, кадеты добились отмены выборов Думою, в связи с чем 10 депутатов-крестьян должны были уйти. Крестьяне это заметили.

Но со всей непримиримостью должны были встать противоречия, когда начались прения по запретному для Думы, — но она этого не знала, — аграрному вопросу. Мы знаем, что Думу решено было разогнать, если она вообще коснется этого вопроса, а она ни о чем другом почти и не говорила. Аграрный вопрос занял три четверти времени всей короткой думской сессии. Столковаться, казалось, было нетрудно: мы помним, что и крайнее левое крыло Думы — трудовики — стояло в этом вопросе на соглашательской позиции, — настоящих аграрных революционеров в Думе вовсе не было. Но трудовики и тут были искренними соглашателями: не всю помещичью землю и не даром, но они все-таки надеялись получить. А кадеты, под давлением своего помещичьего крыла, старались, чтобы большая часть земель осталась у помещиков и чтобы последние никак не лишились необходимых им рабочих рук. Они соглашались пожертвовать только «диким помещиком», «земельным ростовщиком». «Без всяких ограничений подлежат отчуждению все земли, — гласил кадетский проект, — обычно сдававшиеся до 1 января 1906 г. в аренду за деньги, из доли или за отработки, а также земли, обрабатывавшиеся преимущественно крестьянским инвентарем, и земли, впусте лежащие, но признанные годными для обработки». Но отнюдь не подлежат отчуждению «земли, на которых расположены фабрично-заводские или сельскохозяйственные промышленные заведения, т. е. земли, для них технически необходимые, находящиеся под строениями, складами, сооружениями и пр.».

Итак помещичью землю, на которой барин сам не хозяйничал, — изволь, но крупного хозяйства — боже сохрани! — не трожь. А между тем мы помним, конкуренция-то была между крупным и мелким хозяйством, и громить-то начали крестьяне с арендаторов-капиталистов. Но на этот счет кадетская программа говорила совершенно категорически: «При этом является желательным доведение размеров обеспечения до потребительной нормы, т.-е. такого количества земли, которое, по местным условиям и принимая в расчет прочные промысловые доходы, где таковые существуют, было бы достаточно для покрытия средних потребностей в продовольствии, жилище, одежде и для несения повинностей».

«Потребительское» крестьянское хозяйство кадеты соглашались допустить: пусть мужичок не голодает; но чтобы пустить его конкурировать на рынке с помещиком как производителя, — это уж извините. Один из наиболее искренних кадетов Е. Н. Щепкин признавался откровенно, что кадетский проект — «это повторение реформы 1861 г.». Там было «освобождение» в кавычках; теперь будет «наделение землей» — тоже в кавычках. Но крестьяне были уже не те, что в дни «великой реформы». «Мы теперь не должны останавливаться на полумерах, как это было в 1861 г.», — прямо заявил один из крестьянских депутатов Думы. «Если землевладельцы не согласны уступить свою землю (подразумевалось, на условиях Трудовой группы), — говорил другой, — то народ все равно возьмет ее и ничего не уплатит».

С точки зрения правительства такие речи явно провоцировали на разгон. Это не было уже правительство Витте, — Николай поспешил расстаться с крайне несимпатичным ему министром, как только был заключен заем, ради которого главным образом Витте и поставили во главе кабинета; предлогом было «левое» большинство Думы (кадеты и трудовики), — но впоследствии Столыпина не уволили же за еще более «левую» II Думу. Этот Столыпин, бывший саратовский губернатор, считавшийся там «либералом» (он и впоследствии показал себя как правый октябрист), в сущности был душою нового кабинета; премьером формально был старый чиновник Горемыкин, всегда выдвигавшийся на пост, когда от занимавшего его требовалось прежде всего полное безличие. Столыпина выдвинули в июне, одновременно с тем, как дворянский съезд приступил к Николаю с настойчивым требованием положить конец раздавшимся на всю Россию разговором об отобрании у дворянства его земель. Дума «исполнила условие» — заговорила об аграрном вопросе и даже говорила исключительно о нем, — Думу явно надо разогнать. Дворянство не могло терпеть более.

Столыпин — он был как раз министром внутренних дел — брался провести этот разгон собственными средствами. Но это предполагало полную уверенность начальства в своей вооружеyной силе, а этой уверенности у Трепова, попрежнему еще стоявшего за Николаем (Трепов умер лишь в конце лета 1906 г.), не было. Уж если преображенцы оказались ненадежны, что же думать о других полках! И вот у Трепова явилась мысль использовать для разгона кадетов. Правительство не могло не оценить той ловкости, с какой кадеты одурачили своих избирателей в марте. Почему им не удастся то же в июле? Думу распустят, но останется «думское» министерство, комитет уполномоченных «народного представительства», — можно даже изобразить это простачкам как большой «шаг вперед».

Столыпину очень не хотелось уступать место кадетам. Он стал подбивать Николая на образование «коалиционного» кабинета из чиновников (прежде всего его самого) и «общественных деятелей», повторяя таким образом попытки Витте в ноябре 1905 г. Но «общественные деятели», в лице приглашенного в премьеры нового кабинета Шипова, решительно высказались за призвание к власти именно кадетов. Шипов говорил Николаю при их личном свидании в Петергофе: «В настоящее время и при сложившихся условиях возможно образование кабинета только из представителей большинства Государственной думы. Оппозиционный дух, который в настоящее время ярко проявляется среди конституционной-демократической партии, не может внушать серьезных опасений. Такой характер ее в значительной мере обусловливается занимаемым ею положением безответственной оппозиции. Но если представители партии будут привлечены к осуществлению правительственной власти и примут на себя тяжелую ответственность, с ней сопряженную, то нынешняя окраска партии несомненно изменится, и представители ее, вошедшие в состав кабинета, сочтут своим долгом значительно ограничить требования партийной программы при проведении их в жизнь и уплатят по своим векселям, выданным на предвыборных собраниях, не полностью, а по 20 или 10 коп. за рубль».

Николай пожелал знать, как именно кадеты будут надувать своих избирателей. И Шипов удовлетворил его любопытство, объяснив ему, как это можно сделать по пяти главным вопросам: отмене смертной казни, политической амнистии, аграрному вопросу, равноправию всех национальностей и автономии Польши. В дополнение Шипов сказал, «что если представители конституционно-демократической партии были бы призваны к власти, то весьма вероятно, что в ближайшем времени они признали бы необходимым распустить Государственную думу и произвести новые выборы с целью освободиться от многочисленного левого крыла и создать палату из сплоченных прогрессивных элементов страны. Государь, как мне казалось, был удовлетворен представленными мной пояснениями и спросил, кто из членов конституционно-демократической партии пользуется в ней большим авторитетой и более способен к руководящей роли».

Милюков в своей статье по поводу воспоминаний Шипова не опровергает этой характеристики и даже почти подтверждает ее. Он говорит: «Несомненно Шипов был прав в том, что кадеты у власти оказались бы вовсе не такими разрушителями и революционерами, какими представлял их Столыпин и все, кому это было нужно. Несомненно, что в порядке практического осуществления программы были бы введены все поправки и дополнения, диктовавшиеся государственными соображениями».

«Но, — прибавляет он, — конечно кадеты не могли бы отказать в амнистии террористам (это был основной пункт расхождения, даже более серьезный, чем аграрная реформа)...». Крестьянской землей кадеты готовы были пожертвовать, но своими головами, чтобы пойти, восстановляя «порядок», под эсеровские бомбы и браунинги, — это уж дудки. И это был очень важный пункт расхождения. Для Николая бомбы и браунинги и были «настоящей революцией», как мы знаем, — террористы и были «настоящими революционерами»: кто шел против них, тот был истинно предан престолу и отечеству. Столыпин рискнул своей головой, обнаружил преданность, — отсутствие ее у кадетов было плохим предзнаменованием для их министерства.

Другим роковым для кадетов обстоятельством было то, что буржуазная интеллигенция, еще не отняв министерских портфелей у бюрократии, уже готова была из-за этих портфелей передраться... Муромцев, кадетский председатель Думы, вызвал к себе Милюкова — фактического лидера партии, но на выборах провалившегося, — и, рассказывает Милюков, «после некоторых прелиминарий прямо в упор поставил мне вопрос: кто из нас двоих будет премьером?» Шипов и тут попытался выступить в роли «честного маклера», предлагая такую комбинацию: Муромцев — премьер, а Милюков — министр иностранных дел. Но Муромцев на это ответил: «Двум медведям в одной берлоге ужиться трудно». Между тем Милюков, по отзывам наблюдавших его в то время, «смотрел уже на себя как на премьера».

Но в конце концов эти мелочи — столь однако характерные — как-нибудь сгладились бы, не сорвись кадеты на самом главном: в решительную минуту оказалось, что они вовсе не хозяева в Думе и что с их вступлением в министерство Николай ровно ничего не выигрывает.

Выяснилось это так. Под давлением дворянского съезда правительство Горемыкина—Столыпина выпустило «сообщение», гласившее, что никакого принудительного отчуждения частновладельческих земель не будет. Это было грубое вмешательство в работу Думы, еще далеко не кончившей обсуждения аграрного вопроса. «Принудительное отчуждение» стояло во всех проектах, — и вдруг министерство заявило, что как бы Дума там ни решала, а помещичьей земли все равно не тронут. Возмущенное «народное представительство» решило на «сообщение» правительства ответить «обращением к народу», опровергающим сообщение и ставящим вещи на свое место. Кадеты страшно струсили, — кадетские юристы сейчас же сообразили, что такой шаг Думы в руках Столыпина может великолепно сыграть роль формального повода для роспуска. Но настроение депутатов было таково, что восстать прямо против «обращения к народу» кадеты все же не решились. Они попробовали засаботировать «обращение», подсунуть Думе такой текст его, «главный смысл которого, — по словам представителя социал-демократической фракции, — сводился к укору народа и призыву его к спокойствию, а не к обличению тех правительственных насильников, которые делали Думу бессильной. И вот при голосовании этого странного «революционного документа», призывавшего народ к спокойствию, и произошел скандал: проект получил одни кадетские голоса (124). Правые и социал-демократы, (52) голосовали против, а 101 трудовик воздержался. Прошли уже те времена, когда эти наивные люди голосовали за кадетский адрес царю, — два месяца думских заседаний и их кое-чему научили.

Для Трепова это должно было быть ударом грома с ясного неба. Да у них вовсе нет большинства в Думе, у этих кадетов! Какой же смысл имеет их министерство? Столыпин мог торжествовать. 8 июля (старого стиля) последовал царский указ о роспуске Думы, мотивированный тем, что Дума стала вмешиваться не в свои дела. Одновременно были назначены на январь 1907 г. новые выборы. Было образовано и новое правительство; Горемыкин получил отставку, но премьером стал не Милюков, а Столыпин. Для украшения своего кабинета он опять попробовал пригласить «общественных деятелей», но теперь это до того походило на издевательство, что даже октябристы обиделись. Позднейшей политикой столыпинского кабинета они впрочем не могли быть особенно недовольны.

Опасения Трепова за «порядок и спокойствие» оправдались лишь в самой незначительной степени. От ареста Петербургского совета рабочих депутатов было гораздо более звучное эхо, чем от разгона I Думы. В Свеаборге и Кронштадте вспыхнули военные восстания, но правительство было к ним подготовлено и подавило их с гораздо меньшим трудом, чем севастопольское в ноябре 1905 г. Крестьянство ответило волнениями довольно крупного масштаба, — особенно велико было движение в Ставропольской губернии, депутату которой Онипко грозила смертная казнь за участие в кронштадтском восстании. Но и это отнюдь не было страшнее того, что правительство видало и раньше. Пролетариат, бойкотировавший Думу, напомнил однакоже торжествующему самодержавию о своем существовании попыткой всеобщей забастовки. Москва и Питер забастовали довольно дружно, но и для самих забастовавших это была чистая демонстрация, не добивавшаяся никаких конкретных целей. Наиболее жалким был ответ героев разогнанной Думы — кадетов. Собравшись в Выборге, за финляндской границей, они выпустили еще одно «воззвание к народу». Охарактеризовать его смысл и значение всего лучше подлинными словами их лидера:

«Выборгский манифест, о котором наговорено столько нелепостей, был минимумом того, что можно было сделать, чтобы дать выход общему настроению. Для членов «Партии народной свободы» это была попытка предотвратить вооруженное столкновение на улицах Петрограда, заведомо осужденное на неудачу, и дать общему негодованию форму выражения, которая не противоречила бы конституционализму, стоя на самой грани между законным сопротивлением нарушителям конституции и революцией. Пример такого сопротивления в Венгрии из-за конфликта по вопросам народного образования был налицо.

Согласившись с левым крылом Думы на совместное конституционное выступление в Выборге, конституционные элементы тотчас же после Выборга, на совещании в Териоках, отвергли революционные выступления, как и последовавшие затем восстания в Кронштадте, Свеаборге и т. д.

Самое приглашение народу — не платить податей и не давать солдат — имело условное значение, в случае если не будут назначены выборы в новую Государственную думу, — и применение этих мер начиналось не немедленно, а по выяснении настроений в народе и не раньше осеннего призыва. Таким образом в сущности выборгское воззвание осталось политической манифестацией и мерой на крайний случай, который не наступил, ибо выборы во II Думу были назначены»[95].

Эти строки написаны Милюковым в 1921 г., когда у него не могло быть решительно никаких поводов скрывать свою революционность 1906 г., — наоборот, были все основания ее еще увеличивать. Ведь он теперь лидер левого, «республиканского» крыла кадетов. Но на этот раз добросовестный историк одолел в нем политика, и он не смог скрыть, что даже и единственное «революционное» воззвание кадетов преследовало контрреволюционные цели.

Политическая роль буржуазной интеллигенции казалась сыгранной навсегда. Начиналась крутая дворянская реакция, но она работала уже не на себя: она расчищала дорогу реакции буржуазной. Анализируя социальный смысл «столыпинщины», мы увидим, что игра отнюдь не была в чистый проигрыш, несмотря на поражение кадетов.

Глава IX. Революция 1905 г. на окраинах

Империя «Романовых», как всем известно, не была национальным целым: как и все государства, опиравшиеся на торговый капитал, она объединила под одной властью самые разнообразные по происхождению народы, имевшие несчастье жить около торговых путей, необходимых русскому торговому капиталу прямо или косвенно. Обитатели восточных берегов — Балтийского, северных и восточных — Черного, западных — Каспийского морей, племена, населявшие бассейны Вислы, Немана, Западной Двины, Днестра или Прута, люди, говорившие на языках, совершенно чуждых не только русскому, но и друг другу, грузины и поляки, финляндцы и крымские татары, латыши и киргизы, — все состояли подданными русского царя и — за немногими исключениями — на совершенно одинаковых политических условиях, т. е. без всяких прав по отношению к центральной власти, которая считала себя русской, хотя последние — с середины XVIII в. — носители ее были чистокровные немцы по происхождению.

Этот факт настолько бросался в глаза, что его сознавали даже наиболее умные слуги последних российских самодержцев. Витте писал в своих записках (около 1910 г.): «Вся ошибка нашей многодесятилетней политики — это то, что мы до сих пор еще не сознали, что со времени Петра Великого и Екатерины Великой нет России, а есть Российская империя. Когда около 35% населения инородцев (а русские разделяются на великороссов, малороссов и белоруссов), то невозможно в XIX и XX вв. вести политику, игнорируя этот исторический, капитальной важности, факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр.».

Не понимали этого только сами «Романовы». Польшу лишил последних остатков самостоятельности еще Александр II (см. ч. 2). Закавказье было лишено ее еще раньше. Александру III осталось заняться «обрусением» Прибалтийского края; в теперешних Латвии и Эстонии дело скоро дошло благополучно до того, что в культурной стране, где почти все население было грамотное, имело свою литературу, газеты и т. д., судья разговаривал с подсудимым или со свидетелями через переводчика, не хуже, чем в европейских колониях Центральной Африки. Николаю II осталось «обрусить» Финляндию, за что он и принялся с рьяностью, которая скоро подарила революции эту маленькую страну, еще при Александре II бывшую образцом «благонамеренности».

Благодаря этой стрижке всего и всех под «романовскую» гребенку, взрыв против самодержавия в 1905 г. должен был охватить не только русскую середину «империи», но и ее нерусские окраины, причем, поскольку население этих окраин исстари было культурнее центра, движение там должно было принять более сознательный, более определенно политический характер, чем в самом этом центре. На 9 января, кроме Петербурга, только окраины ответили чисто политическими забастовками, — в Центральной России движение еще оставалось полуэкономическим.

Но победа или поражение революции зависели именно от этого центра. Поскольку самодержавие победило в центре, оно могло не бояться окраинных революций, — опыт XIX в. ручался, что с ними, прочно стоя в центре, легко справятся. Исход польского восстания 1830/31 г, был предрешен разгромом декабристов в 1825 г., восстание 1863 г. не могло удаться, раз не вышло крестьянское восстание в Центральной России. Вот отчего, следя за общим ходом успехов и неудач революции 1905 г., можно было не выходить за пределы центрального района. Движение на окраинах, своим ходом могло в известной степени помочь или помешать, ослабить или усилить центральное, но заменить его оно не могло. Не национализм поэтому, а вполне реальные задачи исторического объяснения заставляют излагать 1905 г. как цепь событий прежде всего русских, беря даже теснее — петербургско-московских. Но не сказать в заключение несколько слов о революции окраин нельзя, помимо всего прочего, еще и потому, что окраины, как сейчас увидим, кое-что внесли в центральную революцию.

Труднее всего — в сжатом очерке даже невозможно — выделить из этой последней Украину. Украинское движение тех дней переплетается с общерусским почти неразрывно. Первый съезд Российской социал-демократической партии был созван по инициативе Киевского союза борьбы за освобождение рабочего класса. Первые демонстрации, первый выход революционного движения на улицу, в 1901 г., имели место в Харькове. Первые большие крестьянские волнения происходили весною 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях. Театром первой всеобщей забастовки летом 1903 г. был юг России, т. е. прежде всего опять-таки Украина. Первое крупное военное восстание — выступление «Потемкина» — связано с Одессой и т.д. и т.д. Но обо всем этом приходится рассказывать как о моментах революции 1905 г. вообще, как о моментах общерусской революции. Если прибавить к этому, что национальные лозунги в украинском движении 1900 г. не играли почти никакой роли, — предъявлялось только требование введения местного языка в школе и суде, т. е. «национально-культурной» автономии; требование политической самостоятельности явилось лишь в 1917 г., — то читатель согласится, что в сжатом очерке трудно дать особый отдел украинского движения 1905 г. Можно скорее себе представить историю первой русской революции, написанную с украинской точки зрения, но это уже работа для украинского историка.

Совершенно обратное положение получается для Польши и для Финляндии. Когда эта книжка попадет в руки читателя, родившегося после 1904 г., этот молодой человек просто не поймет, к чему в русской истории говорится об иностранных государствах, и именно этих. Если уж автор хочет говорить о «соседях», тогда нужно говорить и о Румынии, и о Турции, и о Персии. Действительно сейчас Польша и Финляндия для нас не менее «иностранные государства», нежели например Германия. И с трудом представляешь себе те времена, когда Варшава была первым «русским» городом для возвращающегося из-за границы россиянина, а в ином гельсингфорсском магазине этот россиянин, после безуспешных попыток объясниться на ломаном немецком языке, слышал из уст изумленной этими лингвистическими потугами продавщицы вопрос: «А вы по-русски не говорите?»

Но как ни обособились от России эти две бывшие части «Российской империи» за последние 12 лет, — Польша даже за последние 15 лет, — все же в революции 1905 г. обе они занимают определенное место. Ни без Польши, ни без Финляндии ее нельзя себе представить, хотя как польскую или финляндскую революции нельзя объяснить из русской, так и, наоборот, для объяснения русской Польша и Финляндия многого не дадут.

Польское революционное движение, как движение рабочее, долго считалось старше русского, — пока оставались в тени наши политические организации 70-х годов (Южно-русский и Северно-русский рабочие союзы), польская партия «Пролетариат» (80-е годы) казалась предшественницей русской социал-демократии. Теперь мы знаем, что оба движения ровесники, но развивалось польское рабочее движение благодаря более европейскому типу, польской промышленности и близости к движению западноевропейскому быстрее русского. Эта большая быстрота развития хорошо сказалась в таком например факте: 1 мая 1891 г. варшавские рабочие отметили уличными манифестациями, тогда как у петербургских хватило сил только на весьма конспиративное собрание в сотню человек. В то время как в Петербурге в начале 1905 г. великий князь Владимир ружейными залпами загонял в революцию рабочих, шедших с челобитной к царю, Варшава была уже охвачена ярким политическим движением, и на расстрел 9 января варшавский пролетариат ответил дружной забастовкой и уличными манифестациями, которые кончились расстрелом, уступавшим только петербургскому. До октября 1907 г. Варшава четыре раза видела всеобщую забастовку, и всякий раз волны революционного движения поднимались так высоко, что царская администрация справлялась с ним только при помощи открытой силы.

К сожалению с этой стороны именно в Польше у царской администрации были большие преимущества. Как пограничная область Польша была наполнена войсками. При этом царское правительство очень остерегалось пополнять их новобранцами из местного населения. Новобранцев-поляков посылали служить куда угодно — в Сибирь, на Кавказ, но только в Польше не оставляли; офицеры-поляки тоже не имели права служить у себя на родине. Стоявшие в Польше русские полки пополнялись великороссами, украинцами, татарами, много было казаков, а гарнизон собственно Варшавы по своему социальному составу был очень близок к петербургскому: в Варшаве стояла часть царской гвардии. Движения, возникавшие в войсках, и здесь обыкновенно не были связаны с местными революционными организациями и оставались совершенно чужды польской революции.

Последняя, по всей исторической обстановке, неизбежно должна была носить — и носила действительно — отпечаток, резко выделявший ее из русского революционного движения: в Польше для всех мелкобуржуазных революционных групп и для значительной доли пролетариата на первом месте стояли национальные лозунги, прежде всего лозунг освобождения Польши от русского господства. И в Польше была интернационалистическая рабочая организация — «Социал-демократия Польши и Литвы» (в сокращении ПСД), но влияние на рабочих у нее оспаривала «Польская партия социалистическая» (сокращенно ППС), а среди мелкой буржуазии последняя господствовала безраздельно. Для «пепеэсовцев», фактических создателей теперешней буржуазной Польши, изгнание «москалей» стояло на первом плане. Их влияние было тем серьезнее, что Польша, в отличие от России, имела мощный слой городской мелкой буржуазии, на котором держалось восстание 1863 г. и который своей идеологией заражал и близкие к нему слои польских рабочих. Когда революция потерпела неудачу, национализм был последним, что осталось от нее у польского мещанина, и он откачнулся в сторону своеобразного польского «октябризма», партии народных демократов (в просторечии — «эндеки»), у которых сочеталась лютая ненависть к социализму с лозунгом независимости Польши и с антисемитизмом[96].

Внешняя обстановка, среди которой приходилось бороться польским революционным партиям, была несравненно труднее русской. Польша почти не выходила из «военного положения». Казни без суда, которые Центральная Россия видела только в декабре 1905 г., здесь были обычным явлением, и варшавский генерал-губернатор доказывал даже, что он имеет на это «право». Тот же генерал-губернатор, когда возникал вопрос о снятии военного положения, заявлю, что тогда ему ничего не остается, как подать в отставку, так он к этому «положению» привык. Варшавская охранка по части пыток славилась на всю «империю», — первое место у нее оспаривать могла только рижская.

При большой политической сознательности движения все это должно было приводить к крайнему обострению его формы. Несомненно, что будь в Польше внешние условия 1863 г. (когда Пруссия считалась надежнейшим союзником и прусская граница почти не охранялась), движение вылилось бы там в форму настоящего вооруженного восстания. Но со времени разрыва с Германией, в конце 80-х годов, в Польше стояло 400 тыс. русских солдат, и они были рассеяны по всей стране в таком изобилии, что попытка образовать «банды» была бы подавлена в самом зародыше. Не находившая себе воплощения энергия вооруженного восстания, накопляясь в рабочих массах, распылялась в террор, — по части террористических покушений Польша далеко превосходила Россию, где однако в течение 1905 г. они сделались ежедневным явлением[97]. Но террор и здесь, как повсюду, сам по себе никаких результатов дать не мог, — он только мог увеличить панику начальства, создававшуюся массовым движением. При неудаче последнего начальство ободрялось, и террористические покушения, при всей своей частоте все же не очень разреживавшие его ряды (после смерти Плеве от эсеровской бомбы ни один министр внутренних дел за все время революции не стал жертвою покушения; попытка убить московского генерал-губернатора Дубасова кончилась неудачей, — он был только ранен, а за покушение на него заплатило жизнью несколько террористов; устроитель 9 января, великий князь Владимир «Романов», не получил и царапины; попытка взорвать Столыпина стоила жизни многим, но не ему, и т. д. и т. д.), лишь давали нравственное оправдание совершавшимся им жестокостям. «С нами не церемонятся, чего же мы будем церемониться?» В Польше не могло быть иначе, чем в России: польский террор давал выход накопившемуся чувству мести, с одной стороны, оправдание совершавшимся жестокостям — с другой стороны, но революции он вперед не двигал и двигать не мог. Движение затихало здесь по мере того, как оно затихало в самой России, и под конец «эндеки» дошли до совершенно нелепой надежды — получить хотя бы автономию Польши из рук Николая. Мы увидим впоследствии, что на этой почве последний сумел развести даже некоторую демагогию.

Для русской революции польское движение однакоже не прошло бесследно. Во-первых, еще до 1905 г., в подпольный период движения (и это возродилось после 1907 г., когда движение должно было опять уйти в подполье), Польша служила великолепным мостом между заграничными эмигрантскими центрами революции и организациями, работавшими внутри России. Через Польшу вели кратчайшие пути сообщения между Россией и Западной Европой. Будь в Польше «тишь и гладь», русской полиции ничего бы не стоило следить за этими путями. Но в Польше русский революционер был отовсюду окружен такой дружественной, сочувственной атмосферой, он так легко находил там возможность перебраться за границу или из-за границы в Россию, перевезти транспорт литературы и т. п., что польское движение оказывало русскому неоценимую товарищескую услугу. С другой стороны, польское движение, быстрее созревавшее, теснее связанное с Западной Европой, давало выдержанных революционеров-марксистов, игравших роль и в международном рабочем движении, но через Польшу оказывавшихся тесно связанными и с Россией. Достаточно назвать Розу Люксембург, воспитанницу одной из варшавских гимназий, говорившую по-русски лучше иного русского. Позже этого рода связь польского и русского движений еще больше распространилась, и Россия получила от Польши ряд выдающихся революционеров: покойного товарища Дзержинского знают все.

Революционное движение в Финляндии имело с польским то общее, что оно было тоже резко заострено в сторону национальных лозунгов, и финляндцы[98], в своей мелкобуржуазной массе (а она здесь гуще и сильнее польской), в первую голову боролись против самодержавия за национальную независимость. Им это было легче, чем полякам, ибо некоторые остатки этой независимости у них еще имелись налицо. Присоединяя Финляндию в 1809 г., Александр I уже готовился к войне с Наполеоном (1812 г.) и более всего хлопотал о том, чтобы прикрыть тыл Петербурга и обеспечить себе беспрепятственные сношения с Англией через Балтийское море и Швецию. Для всего этого важно было иметь Финляндию на своей стороне, почему Александр, чтобы «приручить» финляндцев, и оставил за ними политическую автономию. В Финляндии было нечто вроде конституции, хотя, правда, очень устаревшего, средневекового типа: был сословный сейм. В судах, в местном управлении, в школе, в церкви господствовали местные языки, сначала один шведский, официальный язык Финляндии до завоевания ее русскими, потом русское правительство, не без демагогических целей (разделяй и властвуй!), дало право гражданства и финскому — языку подавляющего большинства сельского населения. Наконец у Финляндии фактически было и свое войско. Правда, оно не составляло особой армии с особым военным управлением, но русские полки, стоявшие в Финляндии, пополнялись из местных уроженцев, и командный состав их был туземный (преимущественно шведский). Вне Финляндии финляндцы не служили.

С этого конца и повел на них наступление Николай II, подталкиваемый своим военным министром Куропаткиным. На каких-то маневрах обнаружилось, что финляндские солдаты не понимают русской команды. Девяносто лет так было, Россия вела в это время войны, в которых участвовали и финляндцы (крымскую например; в 1877 г. в Болгарию тоже ходил финский гвардейский батальон), и никто от этого беды не видал. Но тут сообразили, что это ужасно опасно в случае войны. И вот в 1899 г. финляндцев огорошили законом, согласно которому они должны были отбывать воинскую повинность наравне со всеми подданными царя в России. Можно себе представить, что значило для финского крестьянина, не понимающего ни слова по-русски, очутиться в русской казарме, где-нибудь в Туле или в Саратове. Не говоря уже о громадном принципиальном значении закона, которому финляндцы, не обинуясь, придавали значение «государственного переворота», им уничтожался коренной признак политической автономии.

Результат закона был тот, что ни один финляндец к отбыванию воинской повинности в следующем году не явился. Началось знаменитое «пассивное сопротивление». В борьбе с ним царское правительство постепенно сломало все остатки автономии, не решившись ввести только русского языка в школе и суде (на почте и на железной дороге все обязаны были понимать по-русски), — словом, финляндцам оставляли пока что только культурную автономию, но российские националисты давали понять, что и это только «пока», что окончательное обрусение Финляндии только вопрос времени; в частности определенно выдвигался проект непосредственного присоединения к «империи» Выборгской губернии, ближайшей к Петербургу.

Борьба, начатая совершенно зря с точки зрения интересов царизма, — ибо финляндцы до сих пор были примерными «верноподданными», — ожесточалась: от «пассивного» сопротивления логика вела к «активному». В июне 1904 г. был убит посланный проводить новую политику финляндский генерал-губернатор Бобриков.

Но эта форма вооруженной борьбы — террор — в Финляндии не привилась: кроме убийства Бобрикова, здесь за всю революцию было совершено лишь одно террористическое покушение. В связи с ростом финляндской промышленности здесь быстро рос пролетариат (сплошь финский по языку) и развивалось рабочее движение. В 1903 г. образовалась финская социал-демократическая партия. Авангардом революционного движения стала именно она, а не шведско-финляндские «активисты», главным подвигом которых осталось убийство Бобрикова. Рабочее движение здесь, как и в Польше, не осталось на экономической стадии, а быстро перешло в политическую, и уже в октябре 1905 г. здесь оказалось возможным массовое вооруженное восстание.

В Финляндии были для него исключительно благоприятные условия. В лесистой Финляндии всякий крестьянин — охотник и отлично умеет владеть ружьем; во время завоевания финские партизаны были чуть ли не опаснее для русских, чем шведская армия. Огромная морская граница, стеречь которую как следует трудно было бы флоту и получше тогдашнего русского, чрезвычайно облегчала контрабандный ввоз оружия. Несколько пароходов занималось этим специально, и русским таможенным крейсерам редко удавалось их поймать. В противоположность Польше, русских сухопутных войск в Финляндии было очень мало: ближайший сосед — Швеция — давно потерял значение серьезного противника, и тратить войска на оборону от него не стоило. А флот, для которого столица Финляндии — Гельсингфорс — была одной из главных стоянок, был так настроен, что скорее можно было опасаться, что он примкнет к восстанию, нежели надеяться, что он его подавит. Наконец последнее условие: финский язык, продолжавший господствовать в обиходе масс, был непроницаемой завесой, отделявшей русского жандарма от объекта его наблюдения в Финляндии, — по-шведски он еще кое-как мог разобраться, но по-фински ему можно было крикнуть под нос «долой самодержавие!», и он только хлопал бы глазами.

Благодаря всем этим условиям финнам удалось сорганизоваться и вооружиться так, как это не имело места нигде на всем протяженни «империи». И когда присланный на место Бобрикова новый генерал-губернатор князь Оболенский (тот самый, что так энергично сек полтавских и харьковских крестьян в 1902 г.) очутился перед сплошной массой вооруженных рабочих и крестьян, ему ничего не оставалось, как капитулировать. По его настоянию Николай в октябре 1905 г. подписал указ, по которому не только восстановлялась финляндская политическая автономия (кроме однако армии!), но и средневековый сейм был заменен собранием, избранным на основании русской «четырех-хвостки». Армия не была восстановлена, но пролетариат остался под оружием, образовав впервые в истории русского революционного движения красную гвардию.

Эта организация продолжала держаться до июля 1906 г., когда она была разбита, в связи с подавлением свеаборгского восстания, при участии белой гвардии, организованной шведской буржуазией Гельсингфорса. Оба эти названия идут от той поры.

Восстановленная автономия продержалась еще дольше: ее удалось сломить Николаю фактически только к 1909 г. (частичные нарушения начались уже с 1907 г.). Эта автономия и теперь сыграла роль незаменимого тылового прикрытия, но уже для русской революции. На финляндской территории, начинавшейся в 50 минутах езды от Питера, беспрепятственно происходило все, что было «строжайше запрещено» в «империи»: съезды профессионально-политических союзов, конференции революционных партий, заседания революционных комитетов, печатание революционной литературы и т. д. и т. д. Только в конце 1907 г. правительство Столыпина решилось посягнуть на эту базу русской революции, и только с 1909 г. автономия финляндского народа перестала давать убежище русским революционерам. А охранялась автономия фактически только винтовками финских рабочих и крестьян. Так прочны оказывались результаты вооруженного восстания там, где его удалось организовать, хотя бы на тесном пространстве одного из углов романовской «империи».

Польская и финляндская революции, как видим, не были органически, тесною внутреннею связью связаны с русской, если не считать того, что руководящую роль в обеих играл пролетариат и что пролетарское движение всего мира объединено тесною связью. Но, как буржуазные революции, польская и финляндская могли быть обращены даже против русской, что и случилось в наши дни. Связь их с движением Центральной России была больше внешняя. Революция возбудила всю ненависть против «Романовых» — рядом с ненавистью к русскому царю и ненависть к «царю польскому» и к «великому князю финляндскому», заслуженные не менее.

С Кавказом мы попадаем в русло революционного течения, уже гораздо более органически связанного с русскою революцией. Прежде всего на Кавказе, среди природы, всего менее похожей на русскую и даже вообще на европейскую, вырос один из крупнейших центров общерусского пролетарского движения, сыгравший в нем роль, крупнее которой мы пожалуй не найдем в самой России вне Питера и Центрально-промышленного района да Урала, — Баку. Вокруг первых открытых в пределах «Российской империи» нефтяных приисков вырос огромный город с интернациональным рабочим населением, где были представлены все народности Кавказа, но где как раз наиболее квалифицированный слой был общерусским. Баку принял большое участие в южной всеобщей забастовке 1903 г. Так как обещанные тогда предпринимателями уступки не были осуществлены, стачка возобновилась в декабре 1904 г. Новые надувательства предпринимателей вызывали новые взрывы, кончившиеся уже упоминавшимся выше грандиозным погромом и пожаром августа 1905 г.; отражение его на внутреннем русском движении нам уже известно.

Через Баку, где, повторяю, были представлены в различных условиях образчики населения всего Кавказа, последний был таким образом связан с общерусским пролетарским движением. Вот отчего, когда говорят о кавказской революции, то имеют в виду обыкновенно не Баку, а страну, на первый взгляд гораздо более отрезанную от остальной России всем своим прошлым, чем даже Польша или Финляндия, и тем не менее связавшуюся с русской революцией пожалуй теснее, чем они. Этой страной была Грузия, точнее, даже ее западная часть, небольшой уголок, население которого исчислялось даже не миллионами, а лишь сотнями тысяч, — Гурия, давшая русской революции два образчика: большевикам — иллюстрацию к лозунгу вооруженного восстания, меньшевикам — образчик их «революционного самоуправления».

Грузия, страна с чрезвычайно старой культурой (грузинская история начинается со времени Александра Македонского, т. е. за тысячу с лишним лет до начала первых сведений о России), имела счастье находиться на перекрестке бойких торговых дорог от Черного моря к Каспийскому и из Европы в Азию. По этой причине ее история — история постоянных нашествий и завоеваний. После македонского завоевателя сюда приходили и римляне, и персы, и византийцы, и турки, и опять персы. Две последние разновидности завоевателей произвели опустошения особенно сильные: персы в конце XVIII в. оставили в Тифлисе только два дома, все остальное было выжжено до тла. После этого России уже не пришлось завоевывать Грузию, — царские войска ее просто заняли (в 1801 г.): грузины были слишком ослаблены, чтобы оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление. Царское правительство уверяло, что оно заняло своими войсками Грузию для ее «защиты». «Защитники» конечно не имели никакого понятия о грузинском прошлом, о грузинской культуре. Грузия управлялась как русская губерния, притом губерния, состоящая на военном положении. Одно лишь туземное учреждение оказалось вполне понятно русских генералам из помещиков: в Грузии сохранились крупные остатки феодализма, было многочисленное дворянство и крепостное право. Грузинских дворян русские генералы соглашались считать за людей, хотя и второго сорта: многочисленное грузинское помещичье сословие, по составу весьма похожее на польскую шляхту, — немного магнатов, получивших русский княжеский титул, и масса мелкопоместных владельцев десятков гектаров, — сделалось аппаратом русского управления, аппаратом, при помощи которого русское начальство, не знавшее грузинского языка, могло «наводить порядок» в Грузии. Магнаты становились русскими генералами и губернаторами или вице-губернаторами при русских, а мелкопоместные довольствовались должностями приставов и даже урядников.

В 1864 г. крепостное право было отменено и в Грузии, но грузинские дворяне при этом широчайшим образом использовали и свое положение в крае и полное невежество русского центра насчет грузинских порядков. Нигде «освобождение» не заслуживало больших кавычек, чем здесь. Некоторые русские авторы уверяли даже, что в Грузии вообще была не отмена крепостного права, а лишь некоторое его смягчение, и они были не так далеки от истины, поскольку на грузинских крестьянах осталась лежать масса средневековых повинностей. Земли они получили невероятно мало, — в среднем на двор не больше 1,5 га. В Тифлисской губернии на 1,4 млн. га, оставшиеся у дворян, крестьяне получили менее 0,8 млн. га. А доход по «уставным грамотам» при «освобождении» распределился так: в Тифлисской губернии на долю помещика в виде разных поборов с гектара приходилось 12 р. 38 к. золотом, а на долю крестьянина — 7 р. 80 к., в Кутаисской (две эти губернии вместе и составляли Грузию) — на долю помещика приходилось 15 р. 23 к., а крестьянина — 12 р. 26 к. Многолюдный разряд крестьян-«переселенцев» (хизан) совсем не получили земли в собственность, и помещик мог их прогнать, когда вздумается.

Совершенно понятно, что поставленное в такие условия крестьянство могло пропитаться только отхожими промыслами. «Громадное большинство гурийского крестьянства — не самостоятельные хозяева, это скорее полупролетарии или даже настоящие пролетарии; их земледельческое хозяйство при таких земельных отношениях, какие сложились после уничтожения крепостного права, в самом лучшем случае дает возможность только лишь не умереть с голода».

«Такие селения, как Хидистави, Амаглеба, Суреби, Чохатаурн и пр., отсылают большую часть своих рабочих рук в промышленные центры Кавказа, главным образом в Батум, Поти, Новороссийск. Гурийцы составляют значительную часть промышленных рабочих по всему побережью Черного моря; много их идет и на бакинские промыслы, а также в Тифлис и другие города. Нужда разбросала их по всей России и загнала даже на восток Азии, где их насчитываются несколько десятков тысяч душ»[99]. О размерах этого дохода дадут понятие несколько цифр: из одного гурийского сельского общества на 520 «дымов» (дворов) уходило на заработки 322 человека, в другом с 350 «дымов» — 266, в третьем с 473 — 300 и т. д.[100].

Соседний Батум был переполнен гурийскими рабочими, и большая батумская забастовка февраля 1902 г., кончившаяся расстрелом (19 рабочих было убито), дала первый толчок революционному движению в Гурии. Крестьяне и раньше боролись с помещиками обычными деревенскими средствами: «красным петухом», убийством скота, потравами, порубками. Высланные из Батума «на родину рабочие внесли сюда смысл и некоторую организацию (о влиянии именно рабочих мы еще будем иметь случай привести интересные «показания очевидца»). Уже в апреле 1903 г. в гурийских селах устраивались сотенные манифестации крестьян под красными знаменами и с социал-демократическими лозунгами. В январе следующего года арийская организация формально вошла в состав партии. Политические митинги настолько вошли в обычай, что разгон полицией одного из них в апреле 1904 г. вызвал всеобщее возмущение, как нарушение некоторого завоеванного уже права. Похороны убитых при этом случае крестьян превратились в грандиозную манифестацию. А месяц спустя гурийской полиции пришлось иметь дело с событием, не совсем обыкновенным в России: с крестьянской маевкой. В декабре этого года (напомним, что дело было в разгар русско-японской войны) Гурия уже не давала новобранцев и не платила налогов. 9 января 1905 г. было отмечено бурными митингами и манифестациями.

18 февраля того же года Гурия была объявлена на военном положении. Одновременно однакоже в Гурию был отправлен губернаторский чиновник для расследований «претензий» крестьян. Чиновник конечно ни до чего с крестьянами не договорился, — в качестве крестьянских требований он получил программу-минимум РСДРП. Чиновник уехал, а крестьяне начали осуществлять программу «явочным порядком». Были последовательно сожжены все «сельские управления» (только за 10 дней, с 1 по 11 марта 1905 г., их сгорело 16), выгнаны или истреблены пристава и урядники. Помещики поддались и начали заключать с крестьянами договоры, по которым крестьянские платежи определялись в 1/10 дохода с земли, — помещики рады были, что крестьяне хоть вообще соглашались платить... Попытки подавить движение при помощи казаков, при поголовном, хотя и плохом, вооруженни гурийцев, не давали никаких результатов. Двинули пехоту и артиллерию. Но на Кавказе не была принята та мера предосторожности, которую царское правительство приняло в Польше: в стоявших на Кавказе полках было много местных уроженцев. Войска, долго стоявшие на границах Гурии, — наступление их отчасти задерживали сами помещики, опасавшиеся, что их вырежут, — оказались распропагандированными, и в июле начальство, опасаясь уже солдатского бунта, отвело их за границы Гурии. Последняя фактически оказалась в руках восставшего населения.

Порядки, которые теперь здесь установились, лучше всего описать словами совершенно беспристрастного свидетеля, профессора Н. Я. Марра. Вдобавок Марр сам родился в Гурии и превосходно знает ее язык и весь быт. Так вот что он говорит об этих местах, каковы они были в августе 1905 г.:

«В селах идет интенсивная общественная жизнь. Собрание следует за собранием, и удивляешься, как крестьяне, обремененные полевыми работами, поспевают всюду, принимают в прениях живое участие и высиживают целые часы, иногда дни, на заседаниях. Сегодня суд, завтра обсуждение принципиальных общественных вопросов с речью знаменитого странствующего оратора, послезавтра решение местных дел: школьного, дорожного, земельного и т. д. и т. д. Повторяю, на месте властей старого режима нет, а где они еще имеются, то бездействуют и стараются быть незамеченными, образуют своего рода тайные сообщества. Поэтому местные жители в праве понять превратно, когда в новейшем воззвании наместника провозглашается своевременным прекратить существование тайных сообществ и организаций. В Гурии сейчас под тайными обществами подразумевают полицию, общество чиновников и т. п. Гурия совершенно открыто разделена на районы, каждый в ведении особого лица. Районному начальнику, которого гурийцы называют просто «районом», подчинены «представители» (цармомадеэнэли). В ведении каждого представителя — три селения. Во главе селения — сотский (асистави — «глава ста»), которому подчинены десятские (атистави — «глава десяти»). Десятский стоит во главе кружка (тцрэ) из десяти, сам он — десятый. Он сообщает устно каждому члену кружка о предстоящем заседании, собирает членский взнос своего кружка, с каждого члена 10 коп. в месяц (раньше было 20 коп.), докладывает обществу, т. е. жителям данного села или нескольких сел, смотря по вопросу, на собрании о жалобе кого-либо из своего кружка. Бумажное делопроизводство совершенно устранено. Все дела ведутся устно. Суд принимает всякие жалобы и решает дела, не взыскивая ни копейки. Решение приводится в исполнение беспрекословно, при неисполнении общество само выступает против ослушника...

На собрания являются женщины наравне с мужчинами. Собрания происходят в зависимости от погоды: под открытым небом или в помещении, например в школе или церкви. Запоздавших торопят звоном в церковный колокол. Интерес представляют собрания, на которых обсуждаются припципиальные общественные и даже научные вопросы. И на такие собрания собираются все поселяне и поселянки, хотя активно могут участвовать в них лишь наиболее развитые, — обыкновенно рабочие из города, занимавшиеся само-образованием, и местные интеллигенты. Среди развитых рабочих в деревне — в высшей степени симпатичные типы, жаждущие знания и высоко ставящие науку, независимо от ее прикладного, утилитарного значения. На мое удивление и замечание, что такой взгляд редко встречается в интеллигенции, что наука ценится и в образованном обществе по степени материальной полезности, один из таких рабочих мне заметил, что иного отношения от современных интеллигентов и нельзя ожидать, так как современные интеллигенты происходят из буржуазии или носители буржуазного миросозерцания, естественно, что они и на науку смотрят с буржуазной, утилитарной точки зрения...

Надо однако отметить, что некоторые деятели чувствуют если не этот существенный пробел духовного порядка, то недостаток образования в народе, доходящий порою до крайнего невежества. И эти некоторые, к моему удивлению, не из интеллигенции, а из рабочего сословия; развитые рабочие с особенной горечью оплакивают этот пробел, ближе стоя к народу и лучше оценивая возможные последствия такого пробела при упрочении прогрессивного дела. «Наша беда в том, — говорил мне один из таких развитых рабочих, — что свобода застала нас врасплох: она пришла к нам раньше, чем образование». И тем страстнее занимаются они, эти рабочие, самообразованием, составляя с этой целью кружки и товарищества, — занимаются даже сейчас, в боевой момент... Умственный свой кругозор гурийцы стараются расширить слушанием принципиальных дебатов на различных собраниях, представляющих зачатки своего рода народных университетов. На одном из таких собраний гастролировал известный в околотке оратор Хтис-Цкалоба, действительно выдававшийся ясностью изложения и знанием дела. Шел спор двух фракций социал-демократической партии, так называемых «большинства» и «меньшинства». Хтис-Цкалоба был оратором «большинства», но единственным оратором. Против него выступил ряд противников. Прения напоминали университетский диспут диссертанта, специально проработавшего свою тему, в схватке с многочисленными принципиальными оппонентами из публики. Оппоненты Хтис-Цкалобы старались привлечь на свою сторону неподготовленную и мало понимающую публику громкими, заискивающими фразами об интересующих ее общественных вопросах. Наш оратор однако не терял спокойствия и шаг за шагом старался разбить своих оппонентов. Многие из присутствующих зевали, как и у нас на лекциях и диспутах, но многие слушали, затаив дыхание. Темою в значительной степени являлся вопрос о роли рабочих и Маркса в выработке научного социализма. Об общем интересе народа можно судить по тому, что прения с двух часов пополудни длились до часу ночи, и большинство собрания досидело до конца»[101].

Из дальнейшего рассказа об одной демонстрации видно, что начальство в Гурии, собственно, оставалосъ, но играло совершенно своеобразную роль: «Рассказывали, что пристав очень боялся, как бы его не заставили нести красное знамя во главе процессии».

Это освобождение собственными силами из-под царского ига маленькой страны, в сотню тысяч с небольшим жителей, исполнило величайшим энтузиазмом всех наших товарищей летом и осенью 1905 г. Меньшевикам казалось, что здесь осуществился их идеал «революционного самоуправления»: в Тифлисе сидит царский наместник, а в Гурии, под носом у Тифлиса, царствует полная свобода! И свобода, завоеванная оружием, — прибавляли большевики, — вот вам пример возможности в России успешного вооруженного восстания.

И те и другие несомненно торопились видеть осуществление своего идеала. Прежде всего Гурия, изрезанная горами, покрытая лесами, по природным условиям не шла в сравнение с Центральной Россией: в Гурию без всяких баррикад было потруднее проникнуть, чем в любую забаррикадированную московскую улицу. А, во-вторых, только издали могло казаться, что гурийская самостоятельность взята с бою против регулярной военной силы. Правда, при каждой «ликвидации» сельского управления «разговаривали» винтовки и револьверы. Но на противоположной стороне были стражники или казаки маленькими отрядами: в самом большом бою, при Носакерали (в октябре 1905 г.), действовала одна сотня пластунов (пеших казаков) против 30 хорошо вооруженных гурийских дружинников и нескольких сотен кое-как воооруженных крестьян. В сущности это было не крупнее тех сражений, какие происходили в декабре того же года на улицах Москвы, где, к слову сказать, тоже не малое участие принимала грузинская дружина. Крупные же силы кавказский наместник не решался двинуть, — мы знаем почему. Когда ему прислали из России «свежие», нераспропагандированные войска, он в декабре перешел в наступление и без больших потерь со своей стороны водворил «порядок», шествие которого в Гурии отмечалось горящими селениями и трупами застреленных дюдей. И плохим утешением для гурийцев было то, что командовавший «усмирением» вождь царских палачей, генерал Алиханов, был впоследствии убит бомбой террориста. В Гурии в это время уже господствовало спокойствие кладбища.

Гурийские события поэтому не могли служить примером ни в пользу возможности вооруженного восстания, ни в пользу революционного самоуправления. Их значение в том, что бросилось в глаза даже буржуазному (тогда) профессору: это был на редкость чистый образчик крестьянского движения, руководимого пролетариатом.

Была однако еще одна окраина России, где эта связь пролетарского и крестьянского движения была почти столь же тесна: этой окраиной была Латвия.

Латвия сделалась вотчиной «Романовых» гораздо раньше, чем Польша, Финляндия или Грузия. Первое вторжение в Латвию царских войск относится еще к доромановскому времени — к XVI в. («ливонская война»). Второй Романов (подлинный, без кавычек), Алексей, в середине XVII в. пытался взять Ригу — безуспешно. В начале XVIII в., в самый момент образования «Российской империи», Латвия вместе с Эстонией вошли в ее состав и отделились только с разрушением «империи» — в XX в. Господство Романовых было здесь тем прочнее, что оно нашло подготовленную почву: обе страны уже издавна не были свободны, их еще с XIII в. захватили немецкие «крестоносцы», сделавшиеся господствующим классом, и новые завоеватели могли опереться на старых. Немецкое дворянство Латвии и Эстонии превратилось в еще более преданных «романовских» слуг, чем грузинское: последние цари считали его даже надежнее русского, и придворные, а также высшие полицейские должности при них были переполнены людьми из «остзейского»[102] дворянства. Одним из ближайших людей к последнему царю был барон Фредерикс, министр двора, — человек совершенно неспособный, но совершенно «свой» в царской семье.

Остзейские дворяне были учителями русских во многих «хороших» делах: от них перешли в Центральную Россию например розги на место московских батогов, т. е. палок. От них же русские помещики научились, насколько выгоднее перекуривать весь свой хлеб в водку, чем отправлять его на рынок в виде зерна или муки: «Одна лошадь свезет на столько же вина, на сколько шесть лошадей хлеба». Они первые показали и пример, как нужно «освобождать» крестьян: при «освобождении» крепостных в Латвии и Эстонии, в 1819 г., у них была отобрана вся земля, так что с тех пор эстонские или латвийские крестьяне могли быть только арендаторами барской земли, либо батраками на ней.

Это крестьянство в глазах немцев-баронов было прямо низшей расой. Потомки «рыцарей», завоевавших край в средние века, не могли даже приучить себя к мысли, что латыш или эст — тоже человек. В крепостное время отношения были примерно такие же, как в Америке между плантаторами-белыми и рабами-неграми. И как и там, на помощь плантатору являлся поп (в данном случае поп сначала католический, до XVI в., потом лютеранский) и наставлял рабов кротости и смирению. При русских царях с ним стал соперничать поп православный. Крестьяне, увидав драку двух попов, обрадовались было и стали надеяться на улучшение своей участи; в частности латыши начали переходить в православие. Но скоро они должны были убедиться, что, как бы ни дрались между собой попы, помещику никакая конкуренция не угрожает и что, если даже совсем выгонят «пастора», «барон» (так звали в тех краях «барина») все равно останется. После этого крестьяне к православию охладели. «Обрусение» свелось тогда, как уже упоминалось, к гонению на местные языки[103] и наводнению страны русскими чиновниками, разговаривавшими с населением через переводчика.

Это происходило в стране едва ли не самого европейского типа во всей «империи»: в то время как процент городского населения в Европейской России конца XIX в. в среднем не превышал 13, в Латвии он равнялся 31. Здесь почти треть населения были горожане. А подавляющее большинство сельчан составлял пролетариат. На 3 млн. населения края было не более 600 тыс. крестьян-арендаторов (считая с семьями), а чистых пролетариев было не менее 1 300 тыс., остальные были батраки, даже не с наделом, а только с усадьбой. Помещичье землевладение носило столь буржуазный характер, как нигде в России: имения «баронов» были громадными сельскохозяйственными предприятиями, занимавшими иногда сотни рабочих. Соответственно с этим классовые противоречия в деревне были чрезвычайно отчетливы: никакая деревня, даже гурийская, не была так подготовлеиа всем своим экономическим развитием к социал-демократической пропаганде, как латвийская. Вдобавок эта окраина обладала двумя крупными городскими центрами — будущими столицами латвийской и эстонской республик. Из них Рига принадлежала к числу крупнейших промышленных и пролетарских центров «империи»; Ревель был менее значителен в промышленном отношении, но и это был крупный морской порт с большим процентом рабочего населения.

Рабочее движение здесь достигло уже очень большого развития с конца ХIХ в. В 1903 г. возникла латышская социал-демократическая партия, почти сплошь большевистская, — меньшевики в Латвии не играли никакой роли. Уже очень скоро эта партия стала партией латышского пролетариата, в целом не только городского. Она нашла своеобразную точку опоры для своей агитации. Так как «бароны» единственной духовной потребностью своих рабов считали религию, — «душу спасти» даже крестьянину нужно! — то церкви стали единственными общественными центрами деревни, где крестьяне могли собраться и поговорить. Социал-демократические агитаторы использовали церкви или находившиеся около церкви трактиры (потому что в самой церкви пастор мешал, и были лишние «уши» — дьячка, сторожа и т. п.) как клубы. Богослужение все более и более становилось удобным поводом для собрания митинга. Сплошь и рядом во время проповеди пастора поднимался из толпы человек и предлагал вместо этой дребедени его послушать. Толпа валила за ним на паперть и на площадь перед церковью, и лютеранская проповедь, на глазах ошарашенного пастора, сменялась социалистической пропагандой. Оттого рост революционного движения в Латвии сопровождался совершенно неожиданным явлением — закрытием церквей. В разгар латвийского движения 1905 г. церкви закрывались начальством десятками.

Открытое движение началось в городах. Рига в январе 1905 г. пережила почти такие же дни, как Варшава; Ревель в октябре этого года был одним из немногих городов «империи», где пролетариат на несколько дней стал полным хозяином, принудив капитулировать губернатора. Но хотя там и тут рабочие вооружались, и в Риге дошло дело даже до баррикад, вооруженное выступление, наподобие финляндского или хотя бы гурийского, здесь не могло иметь места по той же причине, что и в Польше: и Рига и Ревель были военными крепостями (для Риги крепостью являлся Усть-Двинск, но он в 18 км), в них были сосредоточены большие военные силы, составленные из пришлого, чужого коренному населению элемента, и првлечь его на сторону этого населения было трудно. Вот почему, при всей революционности настроения латышского в особенности пролетариата, с надеждой на успех он мог выступить вооруженною рукою только в деревне.

Латвийская и, в несколько меньшей степени, эстонская деревни стали таким путем единственным местом в «империи», где осуществилось вооруженное восстание на широком пространстве вне крупных промышленных центров. Характерной особенностью движения был его резко выраженный классовый характер. В Москве, в Ростове, по Сибирской дороге, в Гурии рабочие и крестьянские дружины дрались с царскими войсками: здесь крестьяне непосредственно воевали с помещиками и их по-военному организованной челядью. В дополнение к последней потомок крестоносцев выхлопатывал себе обыкновенно еще отряд драгун и со всей этой силой вел против вооружившихся крестьян партизанскую войну. Но времена крестовых походов прошли, и крестьяне явно оказывались в XX в. сильнее «рыцарей». До 300 баронских усадеб были взяты, сожжены и разгромлены восставшими. Остзейское дворянство в ужасе бежало в соседнюю Пруссию, и Вильгельм с горечью и негодованием писал Николаю о том, как благородные баронессы должны поступать чуть ли не в горничные и прачки, чтобы снискать себе пропитание. Всеми своими сторонами, даже и этой, латышское движение начинало очень напоминать, как видим, то, что в 1917 г. в огромном размере повторилось по всей России.

Царское правительство конечно не могло остаться равнодушным к этой картине. В остзейские губернии были двинуты, как и в Москву, отборные гвардейские части: дело шло ведь о спасении преданнейших слуг царского дома. В Эстонию был командирован специальный отряд из восставших в октябре 1905 г. кронштадтских матросов; несчастных людей, тогда опоенных водкой, теперь одурманивали надеждой на «прощение» в случае верной службы против своих братьев-крестьян, языка которых матросы не понимали. Во главе всей этой рати шли те же остзейские бароны в генеральской и офицерской форме, — их было сколько угодно на царской службе, а в этой экспедиции они приняли участие с особым наслаждением.

Перед крупными регулярными частями отряды латышских и эстонских крестьян конечно не могли держаться. Наиболее смелые бежали в леса и оттуда некоторое время вели мелкую партизанскую войну. Множество было расстреляно «на месте сопротивления». Казни без суда, в Центральной России являвшиеся редким исключением, в Польше начинавшие переходить в правило, здесь были правилом без исключения. Жестокости командовавших отрядами «усмирителей» остзейских баронов вызывали негодование даже у Витте. Всего при «усмирении» погибло до десяти тысяч человек. Особенную ненависть проявили бароны по отношению к латышской социал-демократии: простая принадлежность к этой партии каралась каторгой. Суровую школу прошел латышский пролетариат зимою 1905/06 г., — недаром он дал впоследствии таких выдержанных бойцов Октябрьской революции.

Глава X. Столыпинщина

Легкомысленным людям казалось, что первая революция дала чисто отрицательный результат. «Вихрь покрутился, и все осталось по-старому», — насмехался один, не то правоменьшевистский, не то кадетский публицист (отличать две эти разновидности уже в те времена было трудно). Другой бывший «левый» дошел до еще большей наглости и сравнивал русский народ с гоголевским Поприщиным, вообразившим себя испанским королем, а революционные программы — с мыльным пузырем, в который городовой ткнул носком сапога, и пузырь лопнул.

Стоит ли вспоминать все эти пакости? Весьма стоит. Во-первых, потому, что они знаменуют собой начало того поворота российской интеллигенции, который с особою силою и резкостью сказался после октября 1917 г., когда вся эта интеллигенция, за ничтожными исключениями, оказалась в лагере контрреволюции. А, во-вторых, потому, что мы имеем здесь превосходный образчик того, как поверхностное наблюдение приводит легкомысленных людей к выводам, весьма далеким от объективной действительности. В ту минуту, когда малодушные «левые» интеллигенты начинали оплевывать то, чему они вчера поклонялись, усмирители революции чувствовали себя далеко не спокойно. Им — лучше осведомленным, чем интеллигенция — мерещилось, что массовое движение вот-вот вспыхнет опять, и они, хватаясь за террор, стремясь оглушительным ударом запугать отступавшего, но далеко не уничтоженного противника, в то же время готовились к сложным и по-своему смелым маневрам, которые должны были расколоть этого противника и предупредить на будущее время самую возможность возникновения в России общенародной революции. Террор и уступки, хлыст для непокорных и пряник для подчинившихся — в этом была суть политики, ведшейся от имени Николая II первые три-четыре года после подавления массового движения. Она велась от имени Николая, но не он был ее настоящим автором. Творцом послереволюционной политики, резко отличавшейся от политики самодержавия до 1905 г. — настолько резко, что те же легкомысленные наблюдатели через несколько лет стали кричать о полном перерождении царизма и превращении его в буржуазную монархию, — был «разгонщик» первой Государственной думы, тогдашний министр внутренних дел Столыпин. Отсюда и самый этот новый период русской истории, лежащий между первой революцией и империалистической войной, правильно был окрещен именем «столыпинщины». Без анализа столыпинщины мы не имели бы полной картинки нашей первой революции, потому что не имели бы ее объективных результатов, тех перемен, которые она действительно внесла в жизнь императорской России, — перемен, весьма мало похожих на идеалы революционеров, но тем не менее в корне опровергающих легкомысленное утверждение, будто после революции «все осталось по-старому».

Имя Столыпина неразрывно связано в нашей памяти со «столыпинским галстуком» — революционной фразой, нечаянно сорвавшейся с уст одного кадетского оратора (то-то бедняга потом испугался!). «Столыпин-вешатель» неотразимо встает в нашем воображении, когда мы слышим это имя. И правильно — ибо виселица была такой же специфической, свойственной именно Столыпину формой борьбы с революцией, как раньше погром для Трепова. Трепов выступил в период подъема массового движения и должен был противопоставить, попытаться по крайней мере противопоставить, массу массе. Столыпинщина возникла на отливе массового движения: массы восставали все реже и реже, все слабее и слабее; нужно было добить уже разочарованных и уставших, вылавливая и казня «вожаков» или просто наиболее смелых и наименее утомившихся. Тут самым подходящим средством и был индивидуальный террор. Первая дума была разогнана 9 июля (старого стиля) 1906 г., а уже 14 августа Николай писал под диктовку Столыпина: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом (!), но даже сама жизнь людей находится в опасности». Чтобы не мешать «честному труду» шпионов и провокаторов и оградить жизнь губернаторов и полицеймейстеров, нужны были, само собою разумеется, «экстренные меры». «Повидимому только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры и успокоит всех», — заканчивал свое «историческое» послание Николай.

Через пять дней, 19 августа, во всей России были введены полевые суды, действовавшие до 20 апреля 1907 г. В руки нескольких строевых офицеров, без всякого юридического, а часто и вообще без всякого образования, вдохновлявшихся исключительно дикой ненавистью помещика к рабочей и крестьянской революции, была отдана жизнь любого гражданина, у которого нашли в кармане браунинг. Браунинг — значит «вооруженное сопротивление»; вооруженное сопротивление — значит виселица. Чтобы утопить революцию не только в крови, но и в грязи, а кстати и создать видимость «восстановления порядка» в глазах мещан, на жертву полевым судам изредка отдавали и обыкновенных уголовных разбойников — далеко не всех, впрочем: как только обнаруживались признаки «чистой» уголовщины, гражданская прокуратура требовала обвиняемого себе, и ей обыкновенно уступали. Большинство казненных по приговорам полевых судов приходилось на случаи вооруженного сопротивления — измельчавшей, индивидуализировавшейся формы вооруженного восстания — или «экспроприаций», такой же измельчавшей, выродившейся формы захвата имущества контрреволюционеров — правительственных учреждений, банков, буржуазии и помещиков. Мещан экспроприации приводили в ужас, и это очень облегчало столыпинскую расправу. Субъективно экспроприаторы были обыкновенно искренние, хотя и стоящие разумеется на ложном пути революционеры. Отдельные крупные «эксы» впрочем оказывали серьезную материальную поддержку революционному движению, так что говорить о «ложном пути» без оговорок тоже не приходится. Со своей точки зрения Столыпин был прав, когда беспощадно истреблял «эксистов», физически и морально стремясь их утопить в куче «бандитов». Это было наиболее смелое, что осталось от революционного движения, — самое опасное в случае возникновения новой революции.

За время столыпинской диктатуры было вынесено более 5 тыс. смертных приговоров и действительно казнено около 3½ тыс. человек — по крайней мере втрое больше, чем за весь период массового движения (если не считать разумеется расстрелов без суда после подавления вооруженного восстания). Столыпин был недоволен «мягкостью» полевых судов и относил «слабость» их действия насчет саботажа высшего военного начальства, от которого зависело утверждение приговоров. Форма военного суда здесь связывала полицию. На одного генерала Столыпин даже формально жаловался, и сохранившаяся перепись по этому поводу служит блестящим подтверждением крылатого словца о «столыпинском галстуке». Хоть и кадетское, словцо было сказано метко и во-время, как метка была и характеристика, данная Столыпину другим кадетом. «Во всей его крупной фигуре, — писал о Столыпине последний, — в резких и решительных движениях, холодном с металлическим оттенком голосе, в тяжелом взгляде злых глаз, в неприятном очертании крупных красных губ на бледном лице, — во всем было что-то тяжелое, властно-тупое и жестокое».

Этой фигуры «вешателя» ни на минуту не нужно выпускать из глаз, изучая «буржуазные реформы» Столыпина. Впадать в сентиментальность по поводу буржуазного характера этих реформ, видеть по этому случаю в Столыпине что-то «прогрессивное» было бы так жке странно, как видеть представителя прогресса в Николае I, тоже ведь немало сделавшем для развития промышленного капитализма в России. «Прогресс» и в том и в другом случае получался объективно, независимо от воли действующих лиц. Для Столыпина на первом плане стояло подавление революции и восстановление поколебленной власти помещичьего класса. Над рядовыми усмирителями его поднимало то, что он сознавал возможность достигнуть этой цели на старой социальной основе. Помещик не мог уже держаться один — ему нужна была подмога; это сознавал и Трепов в 1905 г.; но Трепов до крестьянских выступлений осени 1905 и весны 1906 гг. рассчитывал в качестве «подмоги» на всю крестьянскую массу. У Столыпина этой иллюзии быть уже не могло.

Уничтожая революцию физически, «столыпинский галстук» был плохим средством для подавления революционных настроений. В разгар действия полевых судов Николай чувствовал себя не многим более уютно, чем в дни декабрьского восстания. «Ты понимаешь мои чувства, милая мама, — писал он Марии Федоровне через две недели после издания того «исключительного закона», которого он требовал от Столыпина или который от него вытребовал Столыпин, — не иметь возможности ни ездить верхом, ни выезжать за ворота куда бы то ни было. И это у себя дома, в спокойном всегда Петергофе! Я краснею писать тебе об этом и от стыда за нашу родину и от негодования, что такая вещь могла случиться у самого Петербурга. Поэтому мы с такой радостью уходим завтра на «Штандарте» в море, хоть на несколько дней прочь от всего этого позора».

В разгар белого террора царь попросту бежал от красных террористов... И не помогли его яростные письма Столыпину, где он вопил, что «считает свое невольное заключение в «Александрии»[104] не только обидным, но прямо позорным». Пришлось бежать. И что он потом должен был чувствовать, когда обнаружилось, что и на верном «Штандарте» есть заговорщики! С дачей самого Столыпина на Аптекарском острове случилось еще хуже: она была взорвана революционерами, причем погибло много народу, но сам «вешатель» уцелел. Он получил законное возмездие только четыре года спустя от руки одного бывшего анархиста, продавшегося охранке и надеявшегося убийством Столыпина искупить свою вину перед революцией.

Но индивидуальный террор мог пугать — и уничтожать — отдельные личности, он был не страшен порядку. Страшнее были те признаки массовой революционности, которые показывали, что революция отнюдь не подавлена, а только «ушла внутрь». Одним из этих признаков были выборы во II Думу, состоявшиеся в январе 1907 г., и сама эта Дума, просуществовавшая с февраля до начала июня. Выборы проходили под лозунгом борьбы с кадетами — главным, как мы помним, соперником Столыпина по части усмирения революции. Методы усмирения, применявшиеся Столыпиным — и которые наверное применялись бы и самими кадетами, если бы они стояли у власти, только в более лицемерных формах — создали среди городского мещанства кадетам платформу, какой только можно желать: в городах кадеты получили 74 тыс. голосов из 167 тыс., т. е. более 40%, причем на втором месте прошли не октябристы, которым покровительствовал Столыпин, а «левый блок», т. е. блок большевиков и эсеров[105], получивший 41 тыс. голосов. ¾ городских избирателей высказались таким образом за оппозицию; избирателей-мещан, надо прибавить, потому что рабочие, как мы знаем, были заключены в особую «курию». По этой последней курии, охватывавшей конечно фактическое большинство городского населения, прошли исключительно крайние левые: в Москве почти сплошь большевики, в Петербурге с примесью 40% эсеров. В итоге таким образом подавляющее большинство городского населения высказалось против Столыпина. Но еще «хуже» было в деревне: крестьяне дали 49% крайних депутатов, и почти 40% крестьянских депутатов заявили себя кадетами или «прогрессистами». «Царь-батюшка» получил около ⅓ крестьянских «выборщиков», но благодаря перевесу остальных двух третей на долю монархистов досталось менее 8% всех крестьянских депутатов. Монархический кошмар, висевший над русской деревней еще в дни выборов в I Думу (весна 1906 г.), теперь развеялся больше чем наполовину. Уже в январе 1907 г. рядом с сознательными рабочими стоял сознательный крестьянин.

Крестьянская революция была расстреляна и запорота, была придушена, но отнюдь не подавлена. Ее лозунги в сознании масс стали только ярче и утвердились крепче: это тотчас же сказалось в речах крестьянских депутатов II Думы. Начиная с крайних правых, с первых слов заявлявших, что они «до смерти будут защищать царя и отечество», и кончая крестьянками-эсерами — все они говорили в сущности одно и то же. Крестьянин «правый» говорил: «...частновладельческих земель нельзя коснуться по закону. Я конечно согласен с тем, что закона надо придерживаться, но, для того чтобы устранить малоземелье, нужно написать такой закон, чтобы все это и сделать по закону...» Этот крестьянин-монархист шел на выкуп, но находил, что Кутлер (автор кадетского аграрного законопроекта), «как человек богатый, дорого сказал, и мы, крестьяне бедные, столько не можем заплатить...» Беспартийный крестьянин говорил: «Мы — честные граждане, мы политикой не занимаемся (!)... они (помещики) только ходят да пузо себе понажирали с нашей крови, с наших соков. Мы вспомним, мы их не будем так обижать, мы им и земли дадим. Если посчитать, то у нас придется на каждый двор по 16 десятин, а господам крупным землевладельцам еще остается по 50 десятин...» «Знайте, господа народные представители, — говорил другой «беспартийный», — голодный человек не может сидеть спокойно, если он видит, что, несмотря на его горе, власть на стороне господ, помещиков. Он не может не желать земли, хотя бы это было и противозаконно: его нужда заставляет. Голодный человек готов на все, потому что его нужда заставляет ни с чем не считаться...» Третий просто заявил: «Нужно земли отобрать от священников и помещиков». Сославшись на часто приводимые попами евангельские слова «стучите и отверзется», он продолжал: «Мы просим, просим, а нам не дают, и стучим — не дают; что же, придется двери ломать и отбирать. Господа, не допустите двери ломать, отдайте добровольно, и тогда будет воля, свобода, и вам будет хорошо и нам».

Крестьяне-«левые» только более отчетливо выражали те же мысли да делали из них выводы, до которых еще не додумались «беспартийные». «Теперь мы более ни о чем не говорим, как о земле; нам опять говорят: «Священна, неприкосновенна». Я думаю: не может быть, чтобы она была неприкосновенна; раз того желает народ, не может быть ничего неприкосновенного. Господа дворяне, вы думаете, мы не знаем, когда вы нас на карту ставили, когда вы нас на собак меняли? Знаем, это была все ваша священная, неприкосновенная собственность... Украли у нас землю... Крестьяне, которые посылали меня, сказали так: «Земля наша, мы пришли сюда не покупать ее, а взять». «Мы видим здесь в лице председателя совета министров не министров всей страны, а министра 130 тысяч помещиков, — говорил другой «левый» крестьянин, — 90 миллионов крестьян для него ничего не составляют. Вы (обращаясь к правым) занимаетесь эксплоатацией, отдаете внаймы свои земли по дорогой цене и дерете последнюю шкуру с крестьянина... Знайте, что народ, если правительство не удовлетворит нужды, не спросит вашего согласия, он возьмет землю».

«Общей чертой у крестьян-трудовиков и крестьянской интеллигенции является живость воспоминаний о крепостном праве, — говорил Ленин, у которого я беру цитаты. — Всех их объединяет ключом бьющая ненависть к помещикам и помещичьему государству. Во всех них бушует революционная страсть... все ненавидят компромисс со старей Россией, все борются за то, чтобы не оставить на проклятом средневековье камня на камне»[106].

Против такого, в своем роде «массового», выступления не могли помочь никакие полевые суды, никакой террор. «Я политикой не занимаюсь, — говорил крестьянин, — а землю дай». Чью-то землю надо было дать, если не хотели, чтобы революция вновь вспыхнула через год-два, чего и ждали некоторые, слишком элементарно понимавшие революцию, революционеры. Они были правы в том смысле, что неразрешенность аграрного вопроса означала незавершенность в России буржуазной революции, исключала возможность, что дело дальше пойдет по мирному пути. Но они считали слишком короткими сроками, и ход истории представлялся им слишком прямолинейным. Столыпин не мог утолить земельную жажду крестьян, но он нашел средства оттянуть развязку кризиса на целых десять лет; оттянул бы вероятно и на более долгий срок, не будь войны 1914 г. Он хорошо помнил, — в его лице помещичий класс хорошо помнил, — что крестьян однажды в истории удалось обмануть, в 1861 г., и обмана хватило на два десятилетия: крестьяне не откликнулись на призывы революционеров-народников. Нельзя ли повторить обман и не будет ли он иметь такого же успеха?

Само собою разумеется, что обман, так сказать, в «чистом» виде никогда не мог иметь успеха. Если бы крестьяне в 1861 г. совсем ничего не получили, крестьянская революция разразилась бы уже в 60-х годах. На самом деле крестьяне кое-что получили от «крестьянской реформы» — ценою потери пятой части своей земли и уплаты за остальную бешеных денег они перестали быть движимым имуществом помещика, их нельзя было больше менять на собак и проигрывать в карты. Что помещику его «движимое имущество» было теперь в тягость, что он гораздо больше ценил теперь «недвижимое», этого крестъяне в 1861 г. не понимали, — они поняли гораздо позже, когда их вновь закабалили «отрезки». В 1906—1910 гг. крестьянам тоже что-то нужно было действительно дать. Прежде всего Крестьянскому банку было передано «для продажи малоземельным» некоторое количество земли государственной и удельной (принадлежащей царской фамилии). Продажа должна производиться с понижением против номинальной стоимости на 20% (указы 12 и 27 августа ст. ст. 1906 г.). Предполагалось «передать» (т. е. продать, проще говоря) таким путем крестьянам около 10 млн. га, — фактически было продано не боее 3,3 млн. га, в том числе около 1,4 млн. га удельной земли.

Это была капля в море. 3,3 млн. га никоим образом не могли сколько-нибудь заметно увеличить 140-миллионного надельного фонда, на котором задыхался крестьянин. Несколько щедрее, чем царь-батюшка, оказались сами помещики, начавшие весьма энергично распродавать свою землю, особенно в местах наиболее интенсивного крестьянского движения. В одном 1906 г. помещики выбросили на рынок 8,3 млн. га земли. Покупщиков на такую массу сразу не нашлось, и в течение четырех лет — 1906—1910 — крестьяне купили через банк всего 7,2 млн. га; три четверти из этого в черноземной полосе. Покупали вовсе не «малоземельные», уже по той простой причине, что «банковской земли было больше всего там, где многоземельное крестьянство, и менее всего там, где было малоземельное, т. е. где было больше бедноты»[107]. Требовал же помещик за землю втридорога, так что ежегодные платежи по ссуде были немногим ниже существовавшей в этой местности арендной платы, а иногда и выше. Этим отчасти и объяснялось то, что «предлагалось» земли гораздо больше, чем действительно продавалось. Помещики винили конечно в этом неумелость Крестьянского банка, который по жалобам дворянства и был даже взят под специальный надзор самого Наколая.

Хотя помещики и продавали крестьянам втридорога вдвое больше земли, чем казна и уделы, все же и это было для утоления крестьянской земельной жажды немного более капли в море. Тогда помещичьи круги осенила мысль: в 1861 г. мы продали крестьянам их собственные наделы за очень хорошую цену, нельзя ли теперь дать им «дополнительное наделение» из их же собственных, крестьянских земель? Тут вспомнили пример Западной Европы: там крупное землевладение в значительной степени сложилось путем грабежа общинных земель; нельзя ли у нас путем такого же грабежа создать мелкое индивидуальное землевладение и в его лице прочного союзника помещику в деле отстаивания «священной, неприкосновенной» земельной собственности?

Эта основная мысль столыпинщины — разгром общины, создание на ее месте крепкого кулацкого крестьянства и превращение остальной крестьянской массы в огромную резервную армию труда, обеспечивающую одновременно и спрос на рабочих растущей крупной промышленности и потребность «юнкерского» хозяйства в батраке, — эта мысль не принадлежала лично Столыпину и встречается нам задолго до него. Впервые ее отчетливо формулировало виттевское «совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» (см. выше). Оно, опираясь на пожелания большинства местных комитетов, выдвинуло положение: «Содействовать переходу сельских общин к подворному и хуторскому владению, предоставив отдельным крестьянам выделять свой надел из общинного землепользования, помимо согласия мира».

Столыпин поэтому не открывал никакой Америки, когда он, еще саратовский губернатор, в своем отчете Николаю за 1904 г.[108], «доискиваясь причины зла», задерживающего развитие сельского хозяйства в России, указывал на «всепоглощающее влияние на весь уклад сельской крестьянской жизни общинного владения землею, общинного строя. Строй этот вкоренился в понятие народа. Нельзя сказать, что он его любил: он просто другого порядка не понимает, и не считает возможным. Вместе с тем у русского крестьянства страсть всех уравнять, все привести к одному уровню, а так как массу нельзя поднять до уровня самого деятельного и умного, то лучшие элементы должны быть принижены к пониманию, к устремлению худшего, инертного большинства... Жажда земли, аграрные беспорядки сами по себе указывают на те меры, которые могут вывести крестьянское население из настоящего ненормального положения. Естественным противовесом общинному началу является единоличная собственность. Она же служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет из себя ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве».

Столыпин не был в этом одинок даже среди своих ближайших «коллег»—губернаторов. В отчете за тот же 1904 г. херсонский губернатор писал: «Временный характер пользования землею при общинной системе, помимо того что является препятствием для улучшения земельной культуры, не дает твердого понятия о собственности, служит источником споров, розни и неурядиц... Для достижения земельного благоустройства крестьян могут быть рекомендованы меры: 1) установление условий, облегчающих переход от общинного землевладения к подворному, и поощрительных мер правительства к расселению крестьян в пределах надела с целью перехода к хуторскому хозяйству...» И всего менее был Столыпин одинок среди своих одноклассников — помещиков. Наиболее передовая их группа, соответствовавшая примерно той группе дворянства 1861 г., что провела тогда «освобождение» с отрезками и колоссальным выкупом, всецело разделяла столыпинскую точку зрения. Знакомый нам по спорам о всеобщем избирательном праве Бобринский (см. выше) говорил II Думе: «Каких-нибудь 100—150 лет тому назад в Западной Европе почти повсюду крестьяне жили так же бедно, так же приниженно и невежественно, как у нас теперь. Была та же община, как и у нас в России, с переделом по душам, этот типичный пережиток феодального строя. А теперь «нищий, приниженный крестьянин» превратился в «зажиточного, уважающего себя и других полезного гражданина». Как это случилось? Тут есть только один ответ: чудо это совершила крестьянская личная собственность, которую мы, правые, будем отстаивать всеми силами нашего разума, всею мощью нашего искреннего убеждения, ибо мы знаем, что в собственности сила и будущность России».

«Реакционность черносотенной программы состоит не в закреплении каких-либо докапиталистических отношений или порядков (в этом отношении все партии в эпоху II Думы стоят уже в сущности на почве признания капитализма как данного), — говорит Ленин по поводу этого выступления Бобринского, — а в развитии капитализма по юнкерскому типу для усиления власти и доходов помещика, для подведения нового, более прочного фундамента под здание самодержавия»[109].

«...В настоящее время вся правительственная политика направлена к насаждению мелкой частной собственности», — так резюмировал Столыпин свою основную задачу в одном письме к Николаю, протестуя против назначения одного члена Государственного совета именно потому, что тот — славянофил и сторонник общины. Русский юнкер не нуждался более в средневековых орудиях для удержания своего господства над крестьянами. Но это всего менее значило разумеется, что он отказывается от этого господства. Здесь мы имеем тот водораздел, который четко отделял политику Столыпина от политики Витте. «Совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» стремилось не только к истреблению общины и замене ее «хуторским владением», — оно ставило в свою программу и «устранение обособленности крестьян в правах гражданских и личных по состоянию, в частности в порядке управления и суда». В зтом направлении столыпинщина не сделала ничего: и земский начальник и крестьянский сословный волостной суд остались на своем месте; только последний потерял право пороть крестьян розгами, да были отменены ограничения для крестьян при поступлении в средние и высшие учебные заведения. Но последнее было необходимым дополнением к созданию «крестьянина-собственника»: кулак хотел, чтобы его дети «делали карьеру» — и не обижать же было из-за этой мелочи своего будущего союзника, свою надежду и опору. Что же касается розог, то после грандиозных порок и расстрелов 1905—1906 гг. они просто потеряли всякую устрашающую силу. Юнкер привык уже к тому, что крестьянин «слушается» только нагайки, штыка и пули, и розги были сданы в архив вместе со всем прочим «средневековьем».

Поскольку Столыпин выражал лишь общее мнение российского «юнкерства», переход власти в его руки не был крупным переломом в истории аграрного вопроса: основные мероприятия были подготовлены еще комиссией, работавшей в январе 1906 г. при Витте. Но Витте и его правительство не находили возможным приступить к ломке общины без санкции Думы, а I Дума стояла на точке зрения «принудительного отчуждения» помещичьей земли». Оригинальность Столыпина состояла в том, что у него хватило смелости провести вопрос без Думы. В промежутке между I и II Думами, за два месяца до выборов во II Думу, был издан указ 9 ноября 1906 г., предоставлявший право «каждому домохозяину, владеющему землей на общинном праве, во всякое время требовать укрепления за собой в собственность причитающейся ему части из означенной земли». Там, где в течение 24 лет не было переделов, т. е. где община была уже только пустой юридической формой, такое выделение было обязательно. Но и в любой другой общине оно могло быть сделано обязательным по требованию одной пятой части всех домохозяев, если последних было меньше 250 человек, или по требованию 50 домохозяев в общинах более чем с 250 домохозяевами. В случае же передела мог требовать выдела даже каждый отдельный домохозяин. II Дума отнеслась к юнкерскому закону еще более враждебно, чем I, но перевес физической силы был теперь, после разгрома рабочей и крестьянской революции, на стороне правительства, и Столыпин использовал это обстоятельство на все 100%. II Дума была разогнана еще более бесцеремонно, чем I (предлогом послужил подстроенный при помощи грубейшей провокации «заговор» социал-демократической фракции Думы, но на самом деле разгон был решен уже давно[110], и все нужные «документы» были не только написаны, но и напечатаны, не дожидаясь выполнения всех «формальностей»; Николай подписывал уже печатное...), а чтобы предупредить возникновение третьей, революционной думы, в явочном порядке, подобно указу 9 ноября, был издан новый избирательный закон (3 июня 1907 г.), обеспечивавший решительный перевес на выборах помещикам над крестьянами. Не только количество крестьянских выборщиков и депутатов было уменьшено, но в большинстве губерний помещики, имея перевес в числе выборщиков, имели в руках полный контроль над выборами депутатов — пропускали того из крестьян, кого хотели. Оттого крестьяне III Думы (собравшейся в ноябре 1907 г.) были, не в пример двум первым думам, очень «смирные», — и указ 9 ноября превратился в утвержденный Думой закон 14 июня 1910 г. Единственной поправкой, внесенной Думою, было ограничение права скупки укрепленных «в полную собственность» наделов в одни руки: юнкера добивались создания «крепкого крестьянства», но не помещиков из «чумазых». Такие конкуренты им совершенно не были нужны, да вдобавок и количественно это был бы слишком тонкий слой, чтобы на него можно было опереться.

Фигура Столыпина ручалась заранее, что насаждение личной земельной собственности среди крестьян будет проводиться средствами полицейской диктатуры. Правда, было ассигновано 100 тыс. руб. «на издание книг и брошюр, устанавливающих правильный взгляд на аграрный вопрос и разъясняющих сущность распоряжений правительства». Но этот новый метод, оставшийся в наследство от революции с ее огромной пропагандистской литературой по аграрному вопросу (по примеру этой литературы правительственные газеты и листовки тоже рассылались даром, но крестьяне их не всегда брали), гораздо реже давал себя чувствовать, чем старые, испытанные. Так как разрушение общины, выселение на «отруба» (так назывались наделы, отведенные к одному месту) и «хутора» (полные, вновь заводимые индивидуальные хозяйства) все же в огромном количестве случаев требовали согласия если не всех, то значительней части крестьян, — была пущена в ход 1445-я статья уголовного уложения, каравшая каторжными работами насильственное сопротивление осуществлению кем-либо своего «законного права». После этого количество открыто восставших против столыпинского «землеустройства» должно было очень уменьшиться. Но как с полевыми судами военное начальство, так теперь подгадили Столыпину коронные юристы, председатели и прокуроры, очень «узко» толковавшие эту статью. Пришлось прибегнуть к аппарату министерства внутренних дел, и тот, как всегда, оправдал себя. Крестьяне, корреспонденты Вольного экономического общества жаловались, что «земские начальники (недаром они остались!) всячески понукают к укреплению». Волостные писаря по приказанию земских начальников силою заставляли крестьян составлять приговоры на укрепление в собственность земли и к ним конечно 1445-я статья не применялась. «Крестьяне долго не желали, но им пригрозили, что будут присланы казаки и они кроме того будут привлечены к ответственности по какой-то статье, карающей неисполнение указа 9 ноября тюремным замком, а не то и Сибирью». Это были меры «поощрительные», а в виде репрессии губернаторы агитировавших против выделения десятками ссылали в административном порядке. Все это сократило сопротивление крестьян до минимума, но все это объясняет нам также, почему община так быстро возродилась во многих местах, как только революция 1917 г. разбила чугунный колпак столыпинщины, а также, почему революционное настроение в деревне, особенно в первые годы столыпинщины, несмотря на разгром открытых форм движения, шло не на убыль, а на прибыль. За 1907 г. мы имеем по всей России 2 557 случаев крестьянских выступлений (считая и очень мелкие — поджоги, порубки и т. д.), а за 1910 г. — уже 6 275 случаев, с лишком вдвое, за 1911 г. — 4 567 случаев, почти вдвое, дальше число этих случаев (или число случаев, получивших огласку?) опять начало падать, — масса убеждалась, что плетью обуха не перешибешь, и начинала смиряться перед совершившимся фактом. Как надолго и насколько прочно, показал 1917 г.

Но уже задолго до этого времени столыпинское «землеустройство» вызывало настоящую панику среди более наивных помещиков, веривших в «успокоение» и видевших, что от него оставалось при столыпинской политике. «Знаете, чего я боюсь? — писала одна помещица заведывавшему делом землеустройства Риттиху: — Что в конце концов начнется резня между хуторянами и общинниками... А что это значит, вы и сами понимаете... Ради бога, дорогой Александр Александрович, помогите. И прежде всего уничтожьте аресты за агитацию против отрубов. Ведь это возмутительное беззаконие!» Если до Столыпина доходили подобные письма, читая их, он наверное ухмылялся в бороду: начинавшаяся поножовщина между крестьянами явным образом отвлекала внимание последних от помещика. В 1910 г. в черноземной полосе — главном театре крестьянских волнений в 1905—1906 гг. и «землеустройства» при Столыпине — мы имеем 647 поджогов помещиков и 2 993 поджога «отрубников» и «хуторян». Внесенная в крестьянскую среду «священная собственность» начинала давать свои плоды.

До 1 января 1916 г. было фактически выделено более 2 млн. домохозяев из 2,8 млн., заявивших желание выделиться, — это составляло 21,8% всех домохозяев-общинников России; земля, лежавшая под их наделами, составляла 16,4% всей надельной общинной земли (надо иметь в виду, что около 2,8 млн. крестьян владели землею на подворном праве до «землеустройства» Столыпина — преимущественно на западе и юго-западе). Но эти средние цифры не дают понятия об интенсивности разложения общины. Дело в том, что юнкерство не одинаково интересовалось ликвидацией остатков «средневековья» в различных районах. Помещики нечерноземной полосы были в общем против реформы Столыпина: для них издавна опаснейшим конкурентом была фабрика, и они имели все основания опасаться, что открепление от земли большей части крестьян — это, как мы увидим, было неизбежным концом «землеустройства» — может лишить их дешевого батрака, поставлявшегося общинными муравейниками. В нечерноземной полосе поэтому грабеж обшиных земель поощрялся в минимальной степени, и процент выделившихся здесь не превышал 15—17, падая на севере до 6. Не очень много было выделившихся и в Поволжье где особенно интенсивно распродавались помещичьи земли (в Симбирской — Ульяновской теперь — губернии было продано до 35% помещичьих земель, в Самарской — 37% и в Саратовской — до 40%): здесь «юнкер» просто бежал с поля сражения. Количество выделившихся здесь колебалось около средней по всей России, т. е. около 20—21%. Наиболее густо развал общины шел там, где уже давно развивалось капиталистическое земледелие и где помещик меньше всего мог опасаться конкуренции фабрики: на юго-западе, в «Новороссии», Белоруссии и центральных черноземных губерниях. Здесь число выделившихся было около трети всех общинников, приближаясь на юго-западе к половине (48,6% всех домохозяев). Там, где, юнкерству было и нужно и возможно разложить общину, она была разложена примерно на 30%. Этот результат был достигнут в 8 лет; Столыпин считал, что для доведения «реформы» до конца ему понадобится 20 лет. Так как число заявлений о выходе из общины, начиная с 1910 г., неукоснительно падало — в 1914 г. желавших выделиться было уже впятеро меньше, чем в 1909 г., — то ясно, что о выполнении столыпинской программы на все 100% не могло быть речи — и в этом смысле можно говорить о «неудаче» всего предприятии. Но преувеличивать размеры этой неудачи не следует: такого удара средневековым формам землевладения, какой был нанесен в 1906—1910 гг., в России не наносилось еще ни разу, и по широте захвата столыпинская реформа в прошлом имеет только одного соперника — «великую реформу» 1861 г.

Итогом этой последней, мы знаем, было частичное открепление крестьян от земли — частичная пролетаризация крестьянства. Результаты столыпинщины, двигавшейся в том же направлении, не могли быть иные. Из 2 млн. выделившихся крестьян продали свои наделы 1 200 тыс. — круглым счетом 60%. Отдельные анкеты дают более половины случаев когда мотивом выделения было именно желание продать надел; столыпинское законодательство отрывало двери всем, кто был связан с землей лишь податями, для кого источником существования давно была не земля, а «промыслы», главным образом работа на фабрике. Но что этот мотив не был главным и основным, показывает уже тот факт, что в Центрально-промышленном районе, где он должен был бы господствовать, продало свои наделы всего 2,2% всех домохозяев района (а всего там выделилось 16,7% всех домохозяев — значит продало землю менее 20% вылелившихся). Зато в Центрально-земледельческом районе продали свои наделы 7% всех домохозяев, т. е. более четверти всех выделившихся, а в «Новороссии» (теперешняя Южная Украина и отчасти Крымская республика) — даже 12,3%, т. е. почти треть всех выделившихся. Тут продавали уже вовсе не только те, кто был связан с землею лишь номинально и хотел от нее отделаться. Продавала беднота, польстившаяся сначала на индивидуальное хозяйство и скоро убеждавшаяся, что на кошачьем наделе, хотя он и стал «священной собственностью», хозяйничать нельзя. «Означенный закон (т. е. указ 9 ноября) богатым крестьянам дал возможность покупать надельную землю и тем обогащаться, а бедным дал возможность продавать, отчего и выходит из бедняка бобыль, и это выходит не от глупости или мотовства, а от неблагоприятных неудач», писали крестьяне Рязанской губернии. «Продажа наделов иногда оставляла без земли целую семью, — писали из Тамбовской губернии. — Крестьяне, которые продавали свои наделы, оставили своих по два-три сына с семьями без земли и без усадьбы».

Цифровые данные подтверждают эту картину продажи земли беднотой. По 12 специально обследованным уездам разных губерний более половины (52,8%) всех продавших наделы имели не более 5 га на хозяйство, а всего таких хозяйств было менее трети, тогда как имевших свыше 10 га на хозяйство было около 18%, а в среде продавцов — менее 10%. По трем волостям Тульской губернии из имевших свыше 12 га продало свой надел менее одного процента, а из имевших до 3 га — 64,6%. Столыпинщина действовала по евангельскому правилу: «Имущему дастся, у неимущего отнимется». Ибо те же цифры показывают, что скупалась земля преимущественно богатеями, часто односельчанами продававших, хотя имеются указания и на специально приезжавших иногда из далеких губерний. По Николаевскому уезду Самарской губернии 86% всей продажной надельной земли было скуплено крестьянами, имевшими уже более 10 га на хозяйство; по упомянутым трем волостям Тульской губернии 44% всей земли скупили крестьяне, имевшие более 22 га на двор. При этом надельная земля сравнительно с помещичьей — мы помним, очень дорогой — продавалась за бесценок: там, где помещичья стоила 121 руб. га, надельная ценилась в 79; помещичья — 124, надельная — 96 за гектар и т. д.

Совершенно естественно, что для массы населения юнкерская реформа означала разорение. Это очень рельефно показывает следующая таблица[112]:

Приходилось на 100 душ населения:

Годы

Лошадей

Крупного рога-того скота

Овец, баранов, коз

Свиней

1905.......

22

35

45

11

1914.......

20

29

32

10

Каждый отдельный крестьянин обеднел от столыпищины. Достигнутые последней цели, были прямой, диаметральной противоположностью тем целям, какие ставила себе революция. Масса хотела поднять свое материальное благосостояние, сбросив гнет помещиков; закрепление этого гнета должно было означать падение материального благосостояния массы. Эта противоположность столыпинщины и революции особенно хорошо рисуется таблицей, показывающей перемены в количестве крестьян, пожелавших выйти из общины, из года в год[111].

Число домохозяев, предъявивших требование об укреплении земли в собственность

Годы

Годы

1907.......

211 922

1912.......

152 397

1908.......

844 059

1913.......

160 304

1909.......

649 921

1914.......

120 321

1910.......

341 884

1915.......

36 497

1911.......

242 328

Итого...

2 755 633

Последние цифры относятся уже к военным годам, когда «землеустройство» пришлось приостановить ради сохранения «гражданского мира»: солдаты крайне нервно относились ко всякому переделу земли в тылу без их участия, а на сторону солдат становилось и их начальство: главнокомандующий армиями северного фронта считал необходимым «письменное согласие заинтересованных нижних чинов или личное их присутствие для производства землеустройства», предлагая даже давать солдатам для этой цели отпуска на 4—6 недель

Если мы откинем эти военные годы, когда столыпинщина начинала терпеть неудачи и на внешнем и на внутреннем фронтах, мы легко заметим в таблице две волны подъема. Первая соответствует 1908 г., когда число заявлений увеличилось сравнительно с предыдущим годом почти вчетверо. Это было крушение II Думы, окончательное подавление массового движения и утрата всяких надежд на то, чтобы революционным путем взять землю. Масса малодушных хлынула в ближайшие два года по «легальной» дороге. Но дорога оказалась усыпанной терниями, и уже с 1910 г. поднимается, мы помним, число революционных выступлений в деревне и падает число заявлений о выходе из общины, падает число желающих итти «легальным» путем. Затем революционные надежды снова блекнут, и снова увеличивается число заявлений о выходе с 1913 г. Но тут является великий ускоритель революции — война, и движение по «легальной» дороге замирает окончательно, чтобы более не воскреснуть.

Итак столыпинщина разоряла русское крестьянство в массе. Значит ли это, что она давала только отрицательные результаты? Еще и еще раз — не значит. Она вела русское народное хозяйство вперед по неизмеримо более тяжелому и дорогому для массы пути, чем каким была бы удачная революция, — но она вела его вперед, а не назад. Она покупала прогресс ценой экономической, а иногда и физической, гибели «слабейших», т. е. большинства, но меньшинство «сильнейших» она действительно превращала в то «крепкое крестьянство, о котором мечтали юнкера как о своем союзнике. И кулацкие восстания 1918—1919 гг. показали, что мечтания были не праздные.

Мы видели, что в общем количестве рабочего скота у крестьян за столыпинский период уменьшилось. Но не у всех одинаково. В Епифанском уезде Тульской губернии например процент хозяйств без лошадей у общинников достигал к 1911 г. 40, а у «выделившихся» — только 12; лошадей на одно хозяйство у первых было менее одной (0,91), у вторых — почти две (1,64). Но тут надо иметь в виду, что при объединенной к общему месту пашне рабочего скота нужно меньше, чем при чересполосице: вот почему в отдельных случаях мы видим даже уменьшение количества лошадей у выделившихся, что вовсе не означает непременно ослабления их хозяйств.

Показательнее изменения в составе мертвого инвентаря. На сто хозяйств приходилось:

До выде-ления

Послевыделения

Плугов..........

60

84

Борон железных..........

5

12

Сеялок..........

2

3½

Жаток и сенокосилок.....

8

12

Молотилок..........

3

5

По Симбирской (Ульяновской) губернии процент хозяйств с усовершенствованным инвентарем у общинников был ниже 70, у «выделившихся» — 86,1; удобряли землю из первых 72,5%, из вторых — 94,4%. По Богородицкому уезду Тульской губернии средняя стоимость инвентаря на хозяйство до выдела составляла 27 руб., после выдела — 48 руб. Но при этом низшие группы выделившихся — до 3 га — были почти на 70% без всякого инвентаря (до выдела — менее 60%), тогда как у высших групп, имевших свыше 20 га на двор, стоимость инвентаря увеличилась почти вдвое (107 руб. и 207 руб. на хозяйство).

Но самое главное — выделившиеся в конечном счете (в силу указанной выше массовой распродажи более мелких из «укрепленных» наделов) лучше были обеспечены землей, чем общинники. По Епифановскому уезду Тульской губернии у хуторян было 8,3 га посева на одно хозяйство, у общинников — немного более 4. В Псковской губернии у хуторян приходилось на двор 26 га, у прочих крестьян — 10; в Тверской: у первых — тоже 26, у вторых — 15,7. В Богородицком уезде Тульской губернии на 1 двор хуторяне имели 20,2 га, отрубники — 10, а все крестьяне вообще — менее 8,2. Если мы вспомним, что большинство «укрепившихся» продавало свои маленькие наделы потому, что не у чего и не на чем хозяйствовать, мы легко поймем механику этого «естественного отбора». Но это не была только механика. Способ проведения столыпинской реформы — полицейским нажимом сверху — вносил в эту «механику» совершенно определенный социальный привкус; его хорошо можно почувствовать на одном живом примере, — что он относится не к надельной земле, а к земле, купленной у банка, это безразлично. О хуторянах Казанской губернии один корреспондент писал: «Состав хуторян в первую очередь: местные — волостной писарь, сельский учитель, полицейский урядник и бывший сиделец казенной винной лавки... Все эти лица, до этого времени не занимавшиеся лично ведением сельского хозяйства, т. е., как говорят про них крестьяне, «не бравшие в свои руки ни сохи, ни бороны», захватили однако почему-то — при отсутствии в их семьях наличных работников — по два земельных участка в 14 казенных десятин каждый, обстроились удовлетворительно, затратив на это по 300—500 руб., да на живой и мертвый инвентарь по 150—200 руб.».

Но таким или иным путем сельская буржуазия возникла. Что она представляла собою в экономическом отношении? Прежде всего, если возьмем период до столыпинщины — 1901—1905 гг. — и период после столыпинщины — 1911—1915 гг., — мы имеем расширение площади посева, доходящее местами до 55, даже до 75%. Поскольку это увеличение приходится на «колонии» (Северный Кавказ, Сибирь, Степной край), тут конечно главную роль играла колонизация: здесь был громадный неиспользованный фонд, и хозяйство, оставаясь очень экстенсивным, могло все же расширять площадь своей эксплоатации насчет нетронутой целины. Но если мы откинем эти земли и возьмем старый черноземный центр, где, казалось, все уже было распахано к концу XIX в., мы и здесь найдем увеличение посевной площади почти на 8%. Это было уже несомненное начало интенсификации, переход к обработке земель, которые при старых способах обработки считались «неудобными» и которые новый, более сильный, хозяин смог пустить в оборот. Если мы возьмем урожайность и старой и новой посевной площади в центнерах с гектара мы получим:

Среднее за

Рожь

Пшеница

Овес

Ячмень

1901—1905 гг.......

7,28

6,67

7,15

7,35

1911—1915 »......

7,96

6,66

7,69

7,90

Характерным образом больше всего отстает пшеница, которая сеялась больше всего именно в «колониях», где господствовала самая экстенсивная культура, а более всего увеличились урожаи ржи — старого основного крестьянского хлеба. Само собою разумеется, что появление сельской буржуазии могло лишь в небольшой степени отразиться на средних цифрах, поскольку единоличные хозяйства, за вычетом проданных наделов, составляли не более 10% всех крестьянских хозяйств. Наблюдений над непосредственной разницей хуторских и общинных урожаев было сделано слишком мало, чтобы можно было сделать выводы в масштабе всей страны, но то, что говорят отдельные наблюдения, подтверждает общий вывод. В Тульской губернии в 1912 г., при среднем урожае по всем крестьянским землям в 5,2 ц ржи с гектара, хуторяне сняли 9,8 ц; для овса соответствующие цифры будут 7,7 и 13,5 ц. На юге, в Бердянском уезде, общинная пашня дала в среднем за 1912—1913 гг. по 6,5 ц для озимой пшеницы и по 8,1 ц для ячменя, а хуторяне сняли по 10,2 ц пшеницы и по 10,4 ц ячменя. В Николаевском уезде по яровой пшенице у общинников родилось по 4,7 ц, у хуторян — по 7,5 ц на гектаре.

Всеми правдами и неправдами сельскую буржуазию Столыпин начал создавать, и это давало себя чувствовать целым рядом признаков уже вне области сельского хозяйства в тесном смысле этого слова. Потребление кровельного железа в России с 1905 по 1913 г. увеличилось почти вдвое (219 тыс. и 414 тыс. т). Душевое потребление сахара с 6 кг в год в 1905/06 г. увеличилось до 7,8 кг в 1912/13 г. Ввоз сельскохозяйственных машин «простых», т. е. потребляемых преимущественно мелким хозяйством, с 17,1 млн. руб. в 1909 г. вырос до 23,7 млн. руб. в 1913 г. Вместе с сельской буржуазией рос рынок, — вместе с рынком росла промышленность. Переработка хлопка с 324 .тыс. т в 1908/09 г. дошла до 391 тыс. т в 1912 г.; выплавка чугуна — с 2,8 млн. до 4,6 млн. т; добыча угля — с 26,3 млн. до 36,3 млн. т. Хлебный вывоз сравнительно с началом столетия увеличился почти вдвое (приняв 1900 г. за 100, в 1911 г. мы имеем 196). Количество принятых русскими железными дорогами грузов возросло с 17,4 млн. в 1900—1909 гг. до 20 млн. т в 1910—1914 гг. — на 23%, причем в первом случае вывозилось за границу 12,4 млн. т, а во втором — только по 11,5 млн., т. е. внутренний рынок поглощал в первом случае всего 5 млн. (не считая конечно продаж и покупок на месте, на уездных рынках), а во втором — почти 10 млн. т.

Было бы конечно крайне наивно относить все это преуспеяние на счет столыпинской политики. Но она все же создавала иллюзию быстрого и надежного хода по буржуазным рельсам, и несомненно, что столыпинщина не задерживала, а подталкивала движение, создававшееся целым рядом причин, прежде всего благоприятной конъюнктурой на хлебном рынке, высокими ценами на хлеб. И у тех поверхностных наблюдателей, которые приходили в такое отчаяние от первых успехов столыпинщины, от картины безнаказанного разгона двух первых дум, холопства третьей, безудержного разгула полевых судов, картина этого буржуазного прогресса, возглавляемого Столыпиным, создала самый странный и вполне контрреволюционный энтузиазм. Эти люди ждали, что «капиталистическое развитие деревни будет неуклонно итти вперед и параллельно этому будут отмирать остатки крепостнического хозяйства». Никакой новой «бури», никакой революции для сметения этих «остатков» не понадобится: аграрная революция в России более невозможна, а рабочим остается только «мирным путем» отстаивать свои права.

У писателей этого типа — сейчас цитированные и несколько мною сокращенные слова принадлежат покойному Н. А. Рожкову, — наивный оптимизм по отношению к столыпинщине характерно смешивался со столь же наивным пессимизмом по отношению к массам. Они не договорились до «Поприщина», но мысленно были недалеки от этого. Поражение масс в открытом бою им казалось полным и окончательным. Делай с ними, что хочешь. Они забывали, что крестьянин начал борьбу с помещиком за землю не в 1905, а в 1605 г., и не прекращал ее, мы видели, даже в разгар столыпинщины. И не полицейскими мерами можно было оборвать вековой процесс в пользу помещика. Они забывали, что в Западной Европе «мирное» разрешение аграрного вопроса было связано с полным переходом на буржуазные рельсы, а Столыпин не мог отказаться даже от земского начальника.

«Я не отрицаю возможностн «прусского» пути (т. е. победы юнкерской политики), — писал Ленин в декабре 1909 г. — ... Я признаю, что политика Столыпина делает еще шаг вперед по «прусскому» пути и что на этом пути на известной ступени может наступить диалектический перелом, снимающий с очереди все надежды и виды на «американский» (т. е. революционный. — М. П.) путь. Но я утверждаю, что сейчас этот перелом наверное еще не наступил...» «У нас еще идет борьба. Еще не победил один из двух аграрных путей. У нас при всяком кризисе нашей эпохи (1905... гг.) выступит, обязательно выстоит «обще-демократическое» движение «мужичка», и игнорирование этого было бы коренной ошибкой»[113].

Хронологические таблицы.

(все числа месяцев по старому стилю)

Годы

Рабочее движение

Крестьянское движение

Буржуазная оппозиция

Политика царского правительства

а) внутренняя

б) внешняя

1896

Большая стачка текстильщиков в Питере (май); Питерский союз борьбы за освобождение рабочего класса; Московский рабочий союз.

Частичные вспышки крестьянского движения, преимущественно на юге.

—

Понижение выкупных платежей (попытки подкупа крестьянства); судебная реформа в Сибири (подготовка движения на Дальний Восток). Ходынская катастрофа (май).

Конвенция с Китаем о постройке Манчжурской дороги (май); поездка Николая в Париж.

1897

Крупные забастовки в Питере (январь) и Орехово-Зуеве; союзы борьбы в Киеве, Екатеринославе и Николаеве; образование еврейского рабочего союза («Бунда») (октябрь). Начало «экономизма»; «Рабочая мысль». Всеобщая забастовка в Иваново-Вознесенске (декабрь).

—

Первое выступление легального марксизма, журнал «Новое слово».

11½-часовой рабочий день (2 июня; начало политики подкупа рабочих); «правила» о сверхурочных работах (20 сентября) сводят закон почти на-нет. Денежная реформа Витте — окончательное введение в России золотого обращения (указ 3 января; реформа подготовлялась с 1895 г.).

Соглашение с Австрией о балканской политике (обеспечение тыла дальневосточной авантюры); президент Фор в Петергурге — открытое провозглашение русско-французского союза.

1898

Образование Российской социал-демократической рабочей партии (март); большая забастовка и погром текстильных фабрик в Твери (октябрь). Расцвет «экономизма», «Рабочее дело». Движение среди металлистов юга России (забастовки на Франко-русском, Брянском и других заводах).

Циркуляр министра внутренних дел о крестьянских волнениях (17 июля).

Совещания земских деятелей в Петербурге; собрания в Вольном экономическом обществе (выступление легальных марксистов).

—

Решена постройка большого флота (ассигновано 80 млн. руб. на судостроительство, начало марта); занят Порт-Артур (27 марта); Россия созывает конференцию о всеобщем мире (август).

1899

Забастовка в Риге (началась 1 мая) и в Сормове (июль), продолжение движения на юге России (Мариуполь), участие металлистов растет. Повторение забастовки текстильщиков.

Продолжающиеся вспышки крестьянского движения. Образование первых эсеровских групп.

Всероссийская студенческая забастовка (началась в феврале в Питере); дальнейшее развитие легального марксизма — журналы «Начало» и «Жизнь».

«Временные правила» об отдаче стулентов в солдаты за участие в беспорядках (29 июля, по инициативе Витте); Закрыто Московское юридическое общество. Изменение финляндской конституции (февраль).

Россия открывает Гаагскую «мирную» конференцию (май); соглашение с Англией о разделе «сфер влияния» в Китае.

1900

Всеобщая забастовка в Харькове 1 мая; рабочие демонстрации с красными знаменами (заводские рабочие и железнодорожные мастерские). Выход первого номера «Искры» (декабрь).

—

Волнения в Киевском университете: 153 студента сданы в солдаты.

Ограничения прав земства; закон 12 июня о предельности земского обложения; изъятие продовольственного дела из ведения земства. Закрыто Вольное экономическое общество.

«Боксерское» восстание в Китае (июнь). Русские войска занимают Манчжурию; 7 тыс. китайцев утоплено в р. Амуре.

1901

Начало массовых уличных демонстраций (студенты и рабочие, первая — 19 февраля в Харькове, следующие в Москве, Петербурге и Казани, все весною, осенью в Кишиневе и Екатеринославе). Празднование 1 мая в Тифлисе (трехтысячная демонстрация), Харькове и Петербурге (баррикады у Обуховского завода, расстрел рабочих). Борьба «Искры» с «Рабочим делом». Собрания московских рабочих под руководством профессоров с разрешения охранки.

Все разгорающаяся борьба крестьян с помещиками, особенно при помощи «красного петуха» (Воронежская губ.). Эсеровские кружки начинают сливаться в партию. Начало крестьянского движения в Гурни.

Съезд земских деятелей агрономической помощи населению (февраль).

Циркуляр министра внутренних дел о воспрещении взаимных сношений между земствами и городскими думами по предметам, относящимся к общим правительственным распоряжениям (25 августа). Новый устав о воинской повинности в Финляндии (упразднение финляндской армии; июнь).

Свидание Николая с Вильгельмом II в Данциге. Николай сообщает своему другу, что Россия готовится к войне с Японией.

1902

Начало «зубатовщины». В Москве учрежден «Совет рабочих механического производства» (14 февраля, 19 — манифестация зубатовцев у памятника Александру II в Кремле).

Начало массового крестьянского движения (в Полтавской и Харьковской губ., март; «разобрано» более 80 усадеб помещиков и крупных арендаторов).

Первый общеземский съезд (2 мая). За границей начинает выходить орган «левых земцев» «Освобождение» (июль).

«Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» (под председательством Витте; январь), Назначение министром внутренних дел Плеве (апрель); репрессии против местных комитетов «особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности»; Разгром земской статистики.

Свидание Николая с Вильгельмом в Ревеле; Николай заявляет, что война с Японией откладывается до 1904 г.

1902

Повторение демонстраций в Москве и Киеве (в феврале). Забастовка и расстрел рабочих в Батуме (март). Празднование 1 мая в Баку, Харькове, Сормове и Саратове. Грандиозная всеобщая забастовка в Ростове (ноябрь, тысячные митинги под открытым небом).

Организация эсеровской партии (центральный орган — «Революционная Россия»).

Студенческая демонстрация в Москве (февраль); первый всероссийский студенческий съезд (март).

—

—

Подготовка созыва II съезда РСДРП; конференция в Белостоке (апрель и октябрь). Проект программы партии.

Министр внутренних дел Сипягин убит Балмашевым (апрель). Неудачное покушение на усмирителя харьковских крестьян, губернатора Оболенского («боевая организация партии социалистов-революционеров»; Гершуни).

—

—

—

1903

Грандиозная всеобщая забастовка на юге России (май—июль) и крах «зубатовщины». Начало движения в Одессе (майская забастовка, устроенная местными зубатовцами), стачки в Баку (июль), Тифлисе и Батуме (июль), Киеве (июль, расстрел рабочих), вторично в Одессе (июль). Забастовка печатников в Москве (сентябрь), возникновение (нелегально) профессионального союза печатников.

«Беспорядки» в Саратовской, Воронежской, Пензенской, Тамбовской, Киевской и Подольской губ.; стачки батраков и поджоги усадеб; крестьянские волнения становятся обычным явлением.

Образование «Союза освобождения» (съезд в Швейцарии, в июле). Первый съезд «земцев-конституционалистов» (ноябрь).

Попытки погасить рабочее и крестьянское движение мелкими уступками: закон о фабричных старостах и закон о «вознаграждении предпринимателями рабочих, потерпевших от несчастных случаев» (нюнь); Отмена круговой поруки в деревне (март). Рядом с этим идут репрессивные меры: подчинение фабричной инспекции губернаторам (май), учреждение уездной полицейской стражи. Отобрание в казну имущества армянской церкви за поддержку национального армянского движения; В апреле — кишиневский погром. Отставка Витте (август). Единодержавие Плеве.

Учреждение Дальневосточного наместничества (август); Мюрцштегское соглашение с Австрией о Македонии (октябрь; вторичная перестраховка тыла на случай дальневосточной войны). Переговоры с Японией по поводу Кореи; усиление влияния военной партии (Безобразов и Абаза) в Петербурге, в связи с уходом Витте. Однако же Николай сообщает Вильгельму (в Висбадене, в октябре), что войны и в 1904 г. еще не будет, так как Россия «не готова».

II съезд РСДРП (Брюссель — Лондон, июль — август), утверждение партийной программы и организация партии. Раскол по организационному вопросу; «большевики» и «меньшевики». Центральный орган партии «Искра» переходит в руки меньшевиков.

Арест Гершуни; во главе «боевой организации» эсеров становится Азеф. Убийство «боевой организацией» уфимского губернатора Богдановича за расстрел забастовки в Златоусте.

—

—

—

1904

Относительное затишье в рабочем движении в связи с войной (в 1902 г. общее число забастовщиков, по официальным данным, 37 тыс., в 1903 г. — 87 тыс., в 1904 г. — только 25 тыс., минимум за все десятилетие). Огромная забастовка в Баку в декабре. Тогда же начало движения в Петербурге (подготовка 9 января 1905 г.). Гапоновское «Собрание фабрично-заводских рабочих», утвержденное в апреле; Борьба между большевиками и меньшевиками. С декабря выходит большевистская газета «Вперед».

Продолжающиеся крестьянские волнения в 10 губерниях: Плеве убит Сазоновым (15 июля).

Учредительный съезд «Союза освобождения» (январь); Парижская конференция всех оппозиционных и революционных организаций кроме социал-демократической (сентябрь); II съезд «Союза освобождения» (октябрь). Съезд земских деятелей в Петербурге (6—8 ноября). Банкетная кампания.

Разгон тверского земства Штюрмером (январь); Крах системы Плеве после его смерти (июль) в связи с ляоянской неудачей (август). Назначение Святополк-Мирского и «эра доверия». Совещания под председательством Николая о введении народного представительства (ноябрь—декабрь); Под влиянием Витте и Победоносцева они кончаются ничем (рескрипт 12 декабря об «административных реформах»).

Японская война (разрыв дипломатических сношений 24 января; в ночь с 26-го на 27-е нападение японцев на русскую эскадру в Порт-Артуре; переход японцами р. Ялу 18 апреля; этим началась сухопутная война; падение Порт-Артура 20 декабря; другие важнейшие даты см. в главе IV. "Японская война" настоящего раздела).

1905 Январь

3-го — забастовка на Путиловском заводе. 6-го — Гапон оглашает свою петицию. 9-го — шествие рабочих к Зимнему дворцу и расстрел; В течение января и февраля перекатная забастовка по всей России. Расстрел в Риге и Варшаве.

—

Движение «просветительных обществ» (начало Московское общество сельского хозяйства резолюцией 14 января); Организации союза инженеров в Петербурге; следом за инженерами объединяются в союзы другие группы петербургской интеллигенции (профессора, врачи, художники, бухгалтера и т. д.)

18 — Николай принимает в Царском селе «депутацию» петербургских рабочих; Николай прощает им «преступление 9 января» и выражает уверенность в преданности ему рабочего класса. 29-го — образована комиссия под председательством Шидловского для исследования причин недовольства рабочих.

12—16-го — начало неудачного наступления Куропаткина, сражение при Сандепу.

Фев-раль

Образовавшееся в конце предыдущего года «Бюро комитетов большинства» рассылает организациям приглашения на III партийный съезд; Большевики издают «Вперед».

Аграрные волнения; забастовочное движение сельских батраков, преимущественно на юге и юго-западе; погромы усадеб в Саратовской, Орловской и Курской губ.

Забастовка студенчества; Съезд земцев, петербургские союзы интеллигенции сливаются в «Союз союзов»; Союз инженеров превращается постепенно во всероссийскую организацию.

4 го — убит великий князь Сергей Романов. 18-го — указ Николая о привлечении «достойнейших, доверием народа, облеченных, избранных населением людей к выработке и обсуждению законодательных проектов».

11—25-го — Мукденское сражение.

Март

Большие забастовки в Москве; забастовки на Юго-западной железной дороге (Киев).

—

Один за другим возникают другие профессионально-политические союзы, начиная с академического (конец марта). В марте же третий съезд «Союза освобождения».

16-го — утвержден проект выработки «булыгинской» конституции (сначала в совете министров, затем в особом совещании).

3-го — отставка Куропаткина; главнокомандующим назначен Линевич.

Апрель

Образование железнодорожного союза.

—

Конституируются всероссийские профессионально-политические союзы писателей, учителей, инженеров и т. д.

17-го—указ о «свободе совести» (отпадение от православия перестает быть наказуемым преступлением; раскольники получают право открытого богослужения); В виде репрессий по отношению к студенчеству отменены экзамены, т. е. все студенты «оставлены на второй год»

—

Май

III съезд РСДРП в Лондоне (без меньшевиков, которые устраивают отдельную конференцию в Женеве), резолюция о вооруженном восстании; Начало всеобщей забастовки в Иваново-Вознесенске, первый совет рабочих депутатов

В мае возникновение всероссийского крестьянского союза; Крестьянам «прощена» 75-миллионная недоимка (апрель)

Образование Всероссийского союза союзов, Земский съезд в Москве, решающий послать депутацию к Николаю.

—

14—15-го — Цусимское сражение; 21-го — Вильгельм предлагает Николаю посредничество Рузвельта; 26-го — нота Рузвельта России и Японии о посредничестве.

Июнь

Баррикады в Лодзи (убито более 500 человек), восстание на броненосце «Потемкин», забастовка в Одессе, расстрел.

—

6-го — депутация земского съезда у Николая.

Конец июня — петергофские совещания о булыгинской конституции; решение противопоставить революции «устойчивую стену консервативных крестьян».

—

Июль

Начало черносотенных погромов; избиение революционеров в Нижнем Новгороде, рабочие организуют самооборону.

Начало движения сельского пролетариата в Латвии.

В июле — съезд земцев и представителей от городов, решающий «обратиться к народу».

—

11-го — свидание Николая с Вильгельмом в Бьорке, проект русско-германского союза против Англии. 27-го — начало русско-японских переговоров в Портсмуте (САСШ).

Август

Всеобщая забастовка и военное положение в Варшаве, Забастовка и погром в Баку, более 100 убитых. Пожар Балахано-сабунчинских промыслов.

Крестьянский союз окончательно конституируется под главенством эсеров.

—

6-го — указ о законосовещательной («булыгинской») думе; 27-го — университетская автономия.

23-го — Портсмутский мир.

Сентябрь

19-го — начало большой забастовки в Москве (стачка печатников), весь месяц — митинги в стенах высших учебных заведений.

—

13-го — земско-городской съезд в Москве высказывается против «булыгинской» думы.

—

—

Октябрь

6-го — забастовка железнодорожников, московская забастовка превращается во всероссийскую. 13-го — возникновение Петербургского совета рабочих депутатов. 19-го — Питерский совет рабочих депутатов провозглашает фактическую свободу печати. 26 и 28-го — восстание матросов в Кронштадте. 29-го — начало борьбы питерского пролетариата за 8-часовой рабочий день.

Начало массового крестьянского движения; разгром 2 тыс. усадеб, преимущественно в черноземных губерниях.

12—18-го — учредительный съезд кадетской партии.

6-го — Николай в первый раз призывает Витте; 17-го — подписан манифест о конституции. Витте — премьер; 18-го начало погромов по всей России; 21-го — амнистия политическим осужденным; 24-го — восстановление финляндской автономии

Николай отказывается ратифициовать договор в Бьорке; Россия поворачивает к союзу с Англией против Германии.

Ноябрь

2—5-го — забастовка протеста против предполагавшегося расстрела кронштадтских матросов; 8-го — прекращена борьба за 8-часовой рабочий день; 14—15-го — восстание черноморского флота (лейтенант Шмидт); 15-го — всероссийская почтово-телеграфная забастовка; 22-го — образование Московского совета рабочих депутатов; 25-го — арест председателя Петроградского совета Хрусталева-Носаря.

—

Последний обще-земский съезд; правая буржуазия выделяется в будущий «Союз 17 октября».

11-го — снято военное положение в Польше. Переговоры «общественных деятелей» (будущих октябристов) о вступлении в кабинет, 26-го — отменена предварительная цензура.

—

Декабрь

2-го — восстание в Ростовском полку в Москве; манифест Питерского совета об отказе от платежей и т.д.; 3-го — арест Питерского совета; забастовка (не всеобщая) в Питере. 4-го — Московский совет решает объявить всеобщую забастовку; 5-го — Московская партийная конференция большевиков решает вооруженное выступление; 6-го — воззвание Московского совета и революционных организаций социал-демократов и эсеров о всеобщей забастовке с переходом в вооруженное восстание; 10-го — московские баррикады; 17—19-го — разгром Пресни и окончательное подавление восстания.

В декабре разгар крестьянского движения в Латвии.

—

Начало декабря — царскосельские совещания об изменении «булыгинской» конституции, 11-го — новый избирательный закон, предоставляющий право голоса рабочим, запертым в особую курию.

—

1906 Январь

Подготовка «объединительного» съезда РСДРП (соединенный ЦК — из трех большевиков и трех меньшевиков).

Первый съезд партии социалистов-революционеров.

Второй съезд кадетской партии; партия кадетов окончательно усваивает монархическую программу.

Разгул карательных экспедиций в Прибалтийском крае и в Сибири («карательные поезда» Меллера-Закомельского и Ренненкампфа).

Конференция в Альжезирасе по мароккским делам (январь — апрель). Россия поддерживает притязания Франции на Марокко, чтобы устроить за то заем на парижской бирже. Переговоры в Париже о займе.

Февраль

Кампания за бойкот выборов в Государственную думу.

С января все усиливающиеся вспышки крестьянского движения, преимущественно на Украине и в черноземных губерниях.

Первый съезд «Союза 17 октября».

20-го — «Положение» о Государственной думе. Николай отвергает проект Витте по аграрному вопросу и увольняет автора проекта Кутлера.

—

Март

Выборы в Думу: пролетариат выбирает «фабричную трубу», «собаку Розку» и т. п. Неорганизованое участие экономистски настроенных рабочих при закулисной поддержке меньшевиков.

—

Победа кадетов на выборах в Государственную думу; в Париже кадеты ведут агитацию против русского займа.

4-го — Закон о профессиональных рабочих союзах.

Продолжение переговоров о займе; новый французский министр финансов Пуанкаре требует санкционирования займа Государственной думой или по крайней мере созыва последней.

Апрель

Стокгольмский «объединительный» съезд (IV с 1898 г.); «меньшинство» становится большинством (ЦК из трех большевиков и семи меньшевиков). Отказ от тактики бойкота Государственной думы, решение образовать в Думе социал-демократическую фракцию.

—

Третий съезд кадетской партии.

22-го — отставка Витте: премьером становится Горемыкин. 23-го — издание «Основных законов», удостоверяющих, что, несмотря на 17 октября, Россия остается самодержавной монархией. 24-го — положение о помещичье-чиновничьем Государственном совете (наморднике Думы); 27-го — торжественное открытие I Государственной думы.

Окончание Альжезирасской конференции и переговоров о займе; Николай II получает 850 млн. зол. руб. без всяких условий.

Май

Оживление стачечного движения (больше стачек, чем за все предыдущие четыре месяца.)

Крестьянское движение достигает в мае—июне своего максимума.

Образование в Думе крайнего левого крыла («трудовики»); из него постепенно выделяется социал-демократическая фракция из попавших в Думу рабочих и кавказских меньшевиков (Рамишвили и др.). Адрес — челобитная Думы царю, принятый всеми кроме крайних правых и социал-демократической фракции.

13-го — заявление от имени правительства в ответ на «адрес» Думы, с указанием, что Дума начинает соваться не в свое дело.

—

Июнь

Окончательно конституируется социал-демократическая фракция Государственной думы (декларация 16-го).

Все учащающиеся погромы помещичьих усадеб, к которым присоединяются все новые и новые случаи волнений в войсках; Преображенский полк высказывает свою солидарность с трудовой группой Государственной думы.

Под давлением трудовиков Дума все больше и больше времени отдает аграрному вопросу.

23-го — правительственное сообщение по земельному вопросу, удостоверяющее, что, как бы Дума ни решила, земли помещиков останутся за ними.

—

Переговоры кадетов с Треповым и Столыпиным об образовании кадетского министерства для роспуска Думы. Неудачи переговоров (разрыв на вопросах о принудительном отчуждении части помещичьих земель и об амнистии).

Июль

Попытка всеобщей забастовки в Москве и Питере по случаю разгона Государственной думы и для поддержки свеаборгского восстания.

Волнения после разгона Государственной думы, крестьянские (особенно на Северном Кавказе) и военные (в Свеаборге и Кронштадте).

6-го — в ответ на «правительственное сообщение» Дума выпускает обращение к народу, призывающее «сохранять спокойствие»; «обращение» принято голосами одних кадетов против всех остальных — как правых, так и левых. 10-го — «Выборгское воззвание».

9-го — манифест о роспуске I Государственной думы.

—

ПРИЛОЖЕНИЯ

О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России

Настоящая статья М. Н. Покровского, впервые отпечатанная в массовым ежемесячном журнале Общества историков-марксистов при Комакадемии ЦИК СССР «Борьба классов» (№ 2 за 1931 г.), представляет собою сжатое изложение заключительных слов трех семинаров по истории народов СССР в ИКП истории и права 20 ноября и 24 декабря 1930 г. и 16 февраля 1931 г. (Ред.)

Может показаться, что вопрос о русском феодализме и о самодержавии является весьма мало актуальным после 1917 г. В феврале этого года было низвергнуто самодержавие, а Октябрьская революция выкорчевала окончательно последние корни феодального режима в той части нашей страны, где масса населения говорит на русском языке. Так что о «русском» феодализме говорить с тех пор как будто не приходится. Если советской власти в более позднее время случалось иметь дело с остатками феодализма, то это было преимущественно в Азии, а не в Европе, и эти остатки с «русским» феодализмом исторически не имели ничего общего. Во всяком случае они не имеют никакого отношения к спорам марксистов и буржуазных историков о том, существовал в России феодализм или нет. Любой буржуазный историк, отрицающий наличность феодализма в России, не станет спорить, что в Азербайджане например до революции существовали феодальные отношения.

Мы сейчас увидим, только ли это соглашаются уступить нам буржуазные историки, или они в своих уступках идут гораздо дальше. Но сначала кончим вопрос об актуальности. Не стану скрывать, что до 1922—1924 гг. и мне самому вопросы о русском феодализме и о самодержавии казались порешенными раз навсегда. Но в 1922 г. Троцкий выпустил свою книгу о 1905 г. и в предисловии к ней почти слово в слово повторил то, что говорил о происхождении самодержавия Милюков в своих «Очерках». А в 1924 г. по целому ряду пунктов — не по всем, правда, — к Троцкому присоединился Слепков.

Сначала мне показалось это случайностью — плодом фактической неосведомленности этих авторов. Я и принялся их, довольно наивно, поправлять, объясняя, как обстоит в действительности дело. Но уже в полемике с Троцким 1922 г. мне моя наивность стала ясна. Из ответов Троцкого было совершенно очевидно, что речь может итти не о случайной фактической ошибке, а только об известном мировоззрении, тесно связанном с практической политикой Троцкого. Последний так прямо это и сказал: с моим, говорил он, пониманием русской истории стоит и падает мое понимание Октябрьской революции и все прогнозы, какие я на этот счет сделал. Слепков такой декларации не сделал, но это служит только лишним доказательством эклектичности всей его позиции. Он кое-что взял у Троцкого, кое-что прибавил от себя, но и то и другое одинаково шло наперерез той концепции русской истории, какую до тех пор мы привыкли называть марксистской.

Так как политические ошибки и Троцкого и Слепкова давно выяснены, то нет никакой необходимости заниматься здесь критикой их общих установок. Но поскольку в числе их аргументов видное место занимают аргументы от истории, этих последних аргументов постоянно приходилось касаться. Тем более, что, во-первых, троцкистско-слепковское понимание русской истории имело известный успех, и их аргументация повторялась и продолжает повторяться в различных докладах, тезисах и т. д., а, во-вторых, с легкой руки Слепкова это направление начало выступать как ортодоксальный ленинизм (Троцкий этого не делал — он признавал, что его концепция противоположна ленинской). При помощи выдернутых из контекста отдельных фраз Ленина, иногда даже слегка «подправленных» (смазан конец, опущено начало и т. п.), старались создать у читателя представление, что Ленин якобы так же смотрел на русскую историю, как Слепков и что во всяком случае та схема, которую принято называть марксистской, не имеет ничего общего с учением Ленина.

Спор о том или ином понимании русской истории превращался таким образом в спор о том или ином понимании ленинизма: уже этого одного достаточно, чтобы придать этому спору величайшую актуальность, как бы далеки ни были от наших времен те факты, на которые в этом споре проходится ссылаться. Ибо правильное понимание русской истории может опираться только на понимание ее Лениным: если уж Троцкий не соглашался пожертвовать своей схемой, раз она составляла часть его мировоззрения, то как же мы, ленинцы, можем выкинуть из нашего мировоззрения ленинскую историческую концепцию?

II.

Та концепция русской истории, которую я выше назвал марксистской, в основном конечно никогда не расходилась с ленинской, — иначе был бы совершенно непонятен отзыв Владимира Ильича о «Русской истории в самом сжатом очерке», книге, где в очень популярной — именно поэтому очень заостренной — форме эта концепция изложена. Но совсршенно ясно, что в ряде отдельных формулировок, иногда очень важных, старые изложения этой концепции звучали весьма не по-ленински, а иногда были попросту теоретически малограмотны. Так например безграмотным является выражение «торговый капитализм»: капитализм есть система производства, а торговый капитал ничего не производит. «Самостоятельное и преобладающее развитие капитала в форме купеческого капитала равносильно неподчинению производства капиталу, т. е. равносильно развитию капитала на основе чуждой ему и независимой от него общественной формы производства. Следовательно, самостоятельнее развитие купеческого капитала стоит в обратном отношении к общему экономическому развитию общества... Денежное и товарное обращение может обслуживать сферы производства самых разнообразных организаций, которые по своей внутренней структуре все еще имеют главной целью производство потребительной стоимости»[114].

Но в основе всей общественной структуры лежит именно производство. «Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, — они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом»[115]. Ничего не производящий торговый капитал не может определять собою характера политической надстройки данного общества: вот отчего совершенно неправильной является формулировка самодержавия как «торгового капитала в мономаховой шапке». Как бы велико ни было в ту или другую эпоху влияние торгового капитала (громадность этого влияния в известные эпохи признают, как мы увидим дальше, и Маркс, и Энгельс, и Ленин), все же характер политической надстройки определяется производственными отношениями, а не обменом; «мономахова шапка» есть феодальное украшение, а не капиталистическое.

Нет никакого сомнения далее, что мои старые формулировки грешат иногда смешением этого самого «торгового капитализма» с «товарным производством». Правда, опасность этого смещения я понимал еще, когда писал «Русскую историю с древнейших времен», т. е. лет 20 назад, и местами делаю соответствующие оговорки, но недостаточно четко и недостаточно часто. Отсюда обычные недоразумения: объяснять например усиление феодальной эксплоатации крестьян в конце XVI в. влиянием «торгового капитала». Самый-то факт усиления феодальной (или рабовладельческой) эксплоатации под влиянием не торгового, но ростовщического капитала давно дан, в виде общей схемы, Марксом.

«Пока господствует рабство или пока прибавочный продукт поедается феодалом и его челядью и во власть ростовщика попадают рабовладелец или феодал, способ производства остается все тот же; он только начинает тяжелее давить на рабочего. Обремененный долгами рабовладелец или феодальный сеньор высасывает больше, потому что из него самого больше высасывают. Или же он, в конце концов, уступает свое место ростовщику, который сам становится землевладельцем и рабовладельцем, как всадники древнего Рима. На место старого эксплоататора, эксплоатация которого носила более или менее патриархальный характер, так как являлась главным образом орудием политической власти, выступает жестокий, жадный до денег выскочка. Но самый способ производства не изменяется»[116].

По существу те факты, которые я привожу в «Русской истории», великолепно укладываются в эту схему Маркса. Но торговый капитал тут ни при чем или почти ни при чем (поскольку главный ростовщик того времени — монастыри занимались попутно и торговлей в крупных размерах). Рынком сельскохозяйственных продуктов торговый капитал завладел лишь гораздо позже.

Наконец не приходится и этого скрывать, в первых редакциях моей схемы был недостаточно учтен и факт относительной независимости политической надстройки от экономического базиса — позабыты были слова Энгельса: «К чему же мы тогда бьемся за политическую диктатуру пролетариата, если политическая власть экономически бессильна? Сила (т. е. государственнйя власть) — это есть точно так же экономическое могущество» («Die Gewalt (das heisst die Staatsmacht) ist auch eine ökonomische Potenz»)[117]. «Экономический материализм» не был еще мною изжит на все сто процентов, когда я писал и «Русскую историю», и «Очерк истории культуры», и даже «Сжатый очерк». Вы увидите, как мне придется теперь на этих же словах Энгельса настаивать (в другой комбинации их повторяет и Ленин), отстаивая мою схему в ее окончательном виде.

Свободна ли эта «окончательная» схема от ошибок? Никак не могу этого обещать. Она свободна от тех ошибок, которые я успел заметить и исправить, но могут быть ошибки, которых я еще не заметил. Моим утешением служит то, повторяю, что в основном схема не была антиленинской уже с самого начала, когда еще в ней присутствовали все перечисленные выше безграмотности. В исправлении этих безграмотностей мне чрезвычайно помогли семинары ИКП, но очень мало мои противники. Тут французская поговорка, что «от столкновения мнений рождается истина», совершенно не оправдалась. За единственным исключением — «торгового капитализма» — я от своих противников ни в чем никаких полезных указаний не получил. Вместо того чтобы от Маркса и Ленина критиковать мои ошибки, они занимались доказательством совершенно недоказуемых вещей, либо вроде того, что к возникновению русского самодержавия и абсолютизма вообще торговый капитал не имел никакого отношения, либо того, что самодержавие представляло не торговый, а промышленный капитал (оно не представляло разумеется прямо ни того, ни другого), либо того, что феодальные методы продукции исключали всякую возможность товарного хозяйства, либо того, что у нас феодализма вообще не было, а была какая-то особая формация «крепостного хозяйства». В основе всего этого лежало чисто метафизическое, антидиалектическое представление о том, что в каждой данной стране в каждый данный период должна безраздельно господствовать какая-нибудь одна система хозяйства: раз показываются признаки какой-нибудь другой системы, значит вся схема неверна. Отсюда погоня за «чистым» империализмом, «чистым» феодализмом и т. д. Позабыта была маленькая вещь — то, что, по Ленину, составляет «душу живу» марксизма: «Учение о всестороннем и полном противоречий историческом развитии»[118].

Все относящиеся сюда вопросы рассматривались на семинарах ИКП конца 1930 г. — начала 1931 г. в порядке тех тем, которые обсуждались на том или другом семинаре. В таком горядке шли и «заключительные слова». Но так как стенограмма этих последних до такой степени неудовлетворительна, что напечатать ее оказалось невозможно, пытаться воспроизвести дававшиеся объяснения в том именно порядке, в каком они давались на семинарах, значило бы задать себе лишний и совершенно ненужный труд. Я предпочитаю поэтому давать вопросы и ответы в их логическом порядке, как они вытекали один из другого.

III.

Но прежде всяких вопросов необходимо прежде всего сказать два слова о самом термине — «феодализм». Он имеет разный смысл в исторической литературе и в марксистской теоретической литературе. Для последней феодализм есть общественно-экономическая формация, характеризующаяся определенными методами производства. Для историков феодализма — не только это, а еще и определенная политическая система, известная форма государства. У меня поэтому в определение «феодализма» введены и политические признаки: связь государственной власти с землевладениям и иерархия землевладельцев.

Почему буржуазные историки берут феодализм с политического конца, это не требует объяснений. Но почему и марксистам — «русским историкам» пришлось отчасти подчиниться этой постановке, это объяснить нужно. Дело в том, что господство у нас в старину феодальных методов продукции буржуазные историки не оспаривали. Никому другому, как Виноградову, принадлежит известное определение, что «в ХIII в. от берегов Темзы до берегов Оки господствовала одна и та же система хозяйства». Тут с ними не о чем было спорить. Но они утверждали, что политических плодов у нас эта система не дала, что у нас на основе феодальных методов производства развилось не феодальное государство, как во Франции, Англии или Германии, а совершенно особый тип надклассовой власти, объединявший все общество без различия классов на задаче обороны страны от внешнего врага. В этом-де основное «своеобразие» русского исторического процесса. Чтобы проложить дорогу марксистскому пониманию царизма как феодальной по своему происхождению власти и приходилось уделять так много места доказательствам того, что у нас был и политический феодализм, а не только феодальные методы хозяйствования.

Теперь перехожу к вопросам и ответам на них.

В основе феодальных методов производства лежит натуральное хозяйство. Феодальное имение ставит себе потребительские задачи — удовлетворение своих потребностей. Отсюда, говорят, совершенно ясно, что феодальная формация и товарное хозяйство — две вещи совершенно несовместимые. А поскольку у нас феодальные методы производства господствовали на очень широком пространстве до самого начала XX столетия, значит, говорят, наша деревня по крайней мере жила до этого времени в условиях натурального хозяйства. А поскольку сельскохозяйственная продукция была основной в нашей стране, весь тип хозяйства был у нас ближе к натуральному, средневековому, чем к современному, капиталистическому.

Это утверждение имеет колоссальное практическое значение. «Примитивная экономическая основа» лежит в основе всех построений Троцкого. С другой стороны, утверждение т. Бухарина, что у нас социалистическая революция разразилась раньше, чем в других странах, именно потому, что здесь было «самое слабое звено цепи» — Россия была наименее развитой капиталистической страной (Ленин против этого места написал, как известно: «Неверно: с средне слабых. Без известной высоты капитализма у нас бы ничего не вышло»), — исходит по существу из аналогичного представления. Троцкий, основываясь на этом, утверждал, что говорить о переходе России к социализму без государственной помощи овладевшего властью западноевропейского пролетариата могут только люди «с совершенно особым устройством головы». Тов. Бухарин проявил в вопросах социалистического строительства необычайную «осторожность» и самый крайний скептицизм. И то и другое тесно связано с охарактеризованной сейчас исторической концепцией.

Спрашивается: верно ли, что господство феодальных методов продукции, наличность феодализма как общественно-экономической формации исключает возможность товарного хозяйства в какой бы то ни было мере?

Возьмем одну из наиболее известных характеристик развития крепостного хозяйства у Ленина. «Возьмем за исходный пункт дореформенное крепостническое хозяйство. Основное содержание производственных отношений при этом было таково: помещик давал крестьянину землю, лес для постройки, вообще средства производства (иногда и прямо жизненные средства) для каждого отдельного двора, и, предоставляя крестьянину самому добывать себе пропитание, заставлял все прибавочное время работать на себя, на барщине. Подчеркиваю: «все прибавочное время», чтобы отметить, что о «самостоятельности» крестьянина при этой системе не может быть и речи. «Надел», которым «обеспечивал» крестьянина помещик, служил не более, как натуральной заработной платой, служил всецело и исключительно для эксплоатации крестьянина помещиком, для «обеспечения» помещику рабочих рук, никогда для действительного обеспечения самого крестьянина. Но вот вторгается товарное хозяйство. Помещик начинает производить хлеб на продажу, а не на себя. Это вызывает усиление эксплуатации труда крестьян, — затем затруднительность системы наделов, так как помещику уже невыгодно наделять подрастающее поколение крестьян новыми наделами, и появляется возможность расплачиваться деньгами. Становится удобнее отграничить раз навсегда крестьянскую землю от помещичьей (особенно, ежели отрезать при этом часть наделов и получить «справедливый» выкуп) и пользоваться трудом тех же крестьян, поставленных материально в худшие условия и вынужденных конкурировать и с бывшими дворовыми и с «дарственниками», и с более обеспеченными бывшими государственными и удельными крестьянами и т. д. Крепостное право падает»[119].

Когда «вторгается товарное хозяйство» в помещичье имение? Совершенно ясно, что еще до 1861 г., до «освобождения крестьян». «Крепостное право падает» именно в результате этого вторжения. Когда именно началось «вторжение», Ленин здесь не говорит, и это дало повод некоторым товарищам, стремящимся ограничить «зло» товарного хозяйства, говорить, что описанные Лениным явления имели место не ранее первой половины XIX в. Но Ленин говорит только (т. III, стр. 140), что «производство хлеба помещиками на продажу особенно развилось (у Ленина «развившееся», разрядка моя. — М. П.) в последнее время существования крепостного права», особенно развилось, но существовало значит и раньше. Вообще же в марксистской литературе хронологическую границу начала этого процесса отодвигают довольно далеко вглубь прошлого. Энгельс в одном из вновь опубликованных отрывков «Анти-Дюринга» говорит: «Россия является доказательством того, как производственные отношения обусловливают политические отношения силы. До конца XVII в. русский крестьянин не подвергался сильному угнетению, пользовался свободой передвижения, был почти независим. Первый Романов прикрепил крестьян к земле. Со времен Петра началась иностранная торговля России, которая могла вывозить лишь земледельческие продукты. Этим было вызвано угнетение крестьян, которое все возрастало по мере роста вывоза, ради которого оно происходило, пока Екатерина не сделала этого угнетения полным и не завершила законодательства. Но это законодательство позволяло помещикам все более и более притеснять крестьян, так что гнет все более и более усиливался»[120].

Как далеко шло это развитие товарного хозяйства внутри феодальной формации? Вплоть до образования уже тогда и там класса капиталистов. «В крепостном обществе, по мере развития торговли, возникновения мирового рынка, по мере развития денежного обращения, возникал новый класс — класс капиталистов» (ср. там же дальше: «Крепостное общество всегда было более сложным, чем общество рабовладельческое. В нем был большой элемент развития торговли, промышленности, что вело еще в то время к капитализму»)[121].

Значит ли это, как думает т. Малышев, что работающее для рынка крепостное, барщинное хозяйство было теми воротами, через которые в сельское хозяйство России проникал какапитализм? Совсем не значит конечно: это были не ворота, а барьер; именно потребности товарного хозяйства, не удовлетворявшегося и не могшего удовлетвориться барщиной и заставили наиболее передовых помещиков поставить в середине XIX в. вопрос об устранении этого барьера. Движение самих крестьян очень ускорило эту операцию, побудило весь класс помещиков пойти за наиболее прогрессивными (в экономическом смысле) из своих собратий: без этого дело не кончилось бы в четыре года; но если бы хотя часть помещиков, и притом часть влиятельная не была заинтересована в ликвидации барщинного хозяйства именно в интересах развития капитализма, то барщина могла бы быть уничтожена только в результате победоносной крестьянской революции: «крестьянская реформа» была бы невозможна.

Но «реформа» толкала в направлении к товарному хозяйству не только помещика (удерживавшего, ззметьте, в своем имении массу остатков феодализма: отработки, порка крестьян и т. д.), а и крестьянина. «Положение» 19 февраля есть один из эпизодов смены крепостнического (или феодального) способа производства буржуазным (капиталистическим). Никаких иных историко-экономических элементов, по этому взгляду, в «Положении»[122]нет. «Наделение производителя средствами производства» — есть пустая прекраснодушная фраза, затушевывающая тот простой факт, что крестьяне, будучи мелкими производителями в земледелии, превращались из производителей с преимущественно натуральным хозяйством в товаропроизводителей. Насколько сильно или слабо было при этом развито именню товарное производство в крестьянском хозяйстве разных местностей России той эпохи — это вопрос иной. Но несомненно, что именно в обстановку товарного производства, а не какого-либо иного, вступал «освобождаемый» крестьянин. «Свободный труд» взамен крепостного труда означал таким образом не что иное, как свободный труд наемного рабочего или ловкого самостоятельного производителя в условиях товарного производства, т. е. в буржуазных общественно-экономических отношениях. Выкуп еще рельефнее подчеркивает такой характер реформы, ибо выкуп дает толчок денежному хозяйству, т. е. увеличение зависимости крестьянина от рынка»[123].

Как далеко зашел крестьянин по этому пути ко времени кануна революции 1905 г., когда кое-кому из нас еще мерещатся «примитивные экономические условия» и преобладание хотя бы в нашей деревне натурального хозяйства? В 1899 г. Ленин писал на этот счет: «Численно крестьянская буржуазия составляет небольшое меньшинство всего крестьянства, — вероятно, не более одной пятой доли дворов (что соответствует приблизительно трем десятым населения), причем это отношение разумеется, сильно колеблется в разных местностях. Но по своему значению во всей совокупности крестьянского хозяйства, — в общей сумме принадлежащих крестьянству средств производства, в общем количестве производимых крестьянством земледельческих продуктов,—крестьянская буржуазия является безусловно преобладающей. Она — господин современной деревни»[124].

В то же время сельский пролетариат — «рабочий с наделом» — давал, по Ленину, «не менее половины всего числа крестьянских дворов (что соответствует приблизительно 4/10 населения)»[125].

3/10 + 4/10 = 7/10: почти три четверти крестьянства к концу XIX в. было захвачено товарным хозяйством. На долю натурального остается одна четверть: можно ли при таких условиях говорить о преобладании дотоварных отношений?

IV.

Итак в течение очень продолжительного периода времени, полутора-двух столетий, на территории нашей страны существовали феодальные методы производства (— натуральное по своей целевой установке хозяйство) и товарное хозяйство, сначала в виде исключения, потом все чаще и чаще. Первые мешали развиваться второму, второе разлагало первые, сначала, до 1861 г., медленно, потом быстрее, но до конца не разложило их даже в XX столетии. Достаточно от феодализма осталось даже и к 1917 г. Тем не менее назвать наше хозяйство «натуральным» не только в эту последнюю эпоху, но и вообще после 1861 г. можно только в совершенном забвении исторических фактов и учения Ленина.

Спрашивается, имел ли этот факт (развития в недрах феодального общества товарного хозяйства) какие-либо политические последствия? В сущности спрашивать это — значит уподобляться буржуазным историкам, которые феодальные методы продукции у нас признавали, а наличность феодального государства — нет. Само собою разумеется, что экономика должна была иметь политическое отражение, что если товарное хозяйство разлагало феодализм как экономическую систему, то оно должно было как-то видоизменять и политическую систему феодализма.

Этим видоизменением феодального государства под влиянием товарного хозяйства и был абсолютизм, говоря точнее — бюрократическая монархия. Это уточнение совершенно необходимо, ибо и власть вавилонских царей, и власть римских цезарей, и власть Наполеона I — это все абсолютизм, но социальная база этих абсолютизмов весьма различна. Здесь имеется в виду та разновидность абсолютизма, которая характерна для эпохи разложения феодального хозяйства и в свою очередь характеризуется тремя основными признаками: наличностью бюрократии, постоянной армией и системой денежных налогов.

У нас очень принято — особенно среди молодежи — рассматривать русское самодержавие как чисто феодальную форму власти, как классическую, можно сказать, форму феодального государства. Это объясняется по всей вероятности тем, что в наших вузах, комвузах и даже ИКП очень мало занимаются средними веками (марксисту и они нужны!) и поэтому о настоящем «классическом феодализме» не имеют понятия. В этом классическом феодализме произвола сколько угодно, но абсолютизма там нет. Экономическая независимость натурального хозяйства дает на практике огромную политическую независимость владельцу феодальной вотчины. Принудить его к повиновению, ежели он не хочет повиноваться, можно только открытой силой, а ее не пустишь в ход каждый день, да и применение открытой силы тоже зависит в эту эпоху от натурального хозяйства, т. е. от готовности других феодальных вотчинников повиноваться «сюзерену». Отсюда необходимость для последнего договариваться со своими «вассалами», фактически не предпринимать ни одного серьезного шага без их согласия, созывать более крупных феодальных землевладельцев на совещания (наша боярская дума) и т. д.

Об абсолютизме при таких условиях речи быть не может; вот почему, хотя власть московских царей и российских императоров не только феодального происхождения, но и имела своим назначением подчеркивать феодальные методы продукции, была политической оболочкой «внеэкономического принуждения», объяснить только из условий натурального хозяйства эту власть никак нельзя.

Ленин никогда не смешивал абсолютизм и феодализм. Характеризуя по поводу балканской войны 1912 г. порядки Восточной Европы, он говорит: «В Восточной Европе (Австрия, Балканы, Россия) — до сих пор не устранены еще могучие остатки средневековья, страшно задерживающие общественное развитие и рост пролетариата. Эти остатки — абсолютизм (неограниченная самодержавная власть), феодализм (землевладение и привилегии крепостников-помещиков) и подавление национальностей»[126].

Ленин постоянно указывал на их ошибку тем товарищам, которые отождествляли самодержавие с верхушкой феодального общества: «...классовый характер царской монархии нисколько не устраняет громадной независимости и самостоятельности царской власти и «бюрократии», от Николая II до любого урядника. Эту ошибку — забвение самодержавия и монархии, сведение ее непосредственно к «чистому» господству верхних классов — делали отзовисты в 1908—9 году (см. «Пролетарий», приложение к №44), делал Ларин в 1910 году, делают некоторые отдельные писатели (напр. М. Александров), делает ушедший к ликвидаторам Н. Р-ков»[127].

На чем же держалась эта независимость «бюрократии»? Разбирая статью Н. Николина «Новое в старом», Ленин дает на это вполне ясный ответ: «Вполне верно и чрезвычайно ценно здесь подчеркивание Ник. Николиным связи «бюрократии» с верхами торгово-промышленной буржуазии. Отрицать эту связь, отрицать буржуазный характер современной аграрной политики, отрицать вообще «шаг по пути превращения в буржуазную монархию» могут только люди, совершенно не вдумывавшиеся в то новое, что принесено первым десятилетием XX века, совершенно не понимающие взаимозависимости экономических и политических отношений в России и значения III Думы»[128].

И тут же еще раз прибавляет, что «забвение громадной самостоятельности и независимости «бюрократии» есть главная, коренная и роковая ошибка...» тех, кто в этом забвении повинен. «Бюрократия» и есть то, что вносит новые черты в феодальную физиономию самодержавия, и это потому, что бюрократия как со своей социальной базой связна не с феодальным натуральным землевладением, а с товарным хозяйством и нарождающейся буржуазией.

Это — старая мысль Ленина. Цитированные сейчас статьи относятся к 1911 г. Но вот что он писал еще в 90-х годах: «Особенно внушительным реакционным учреждением, которое сравнительно мало обращало на себя внимание наших революционеров, является отечественная бюрократия, которая de facto (на деле, фактически — Ред.) и правит государством российским. Пополняемая, главным образом, из разночинцев, эта бюрократия является и по источнику своего происхождения, и по назначению и характеру деятельности глубоко буржуазной, но абсолютизм и громадные политические привилегии благородных помещиков придали ей особенно вредные качества». И далее, в статье о Струве: «Тот особый слой, в руках которого находится власть в современном обществе, это — бюрократия. Непосредственная и теснейшая связь этого органа с господствующим в современном обществе классом буржуазии явствует и из истории (бюрократия была первым политическим орудием буржуазии против феодалов, вообще против представителей «старо-дворянского» уклада, первым выступлением на арену политического господства не породистых землевладельцев, а разночинцев, «мещанства») и из самых условий образования и комплектования этого класса, в который доступ открыт только буржуазным «выходцам из народа» и который связан с этой буржуазией тысячами крепчайших нитей. Ошибка автора тем более досадна, что именно российские народники, против которых он возымел такую хорошую мысль ополчиться, понятия не имеют о том, что всякая бюрократия и по своему историческому происхождению, и по своему современному источнику, и по своему назначению представляет из себя чисто и исключительно буржуазное учреждение, обращаться к которому с точки зрения интересов производителя только и в состоянии идеологи мелкой буржуазии»[129].

Итак самодержавие, оставаясь, повторяю, не только по происхождению, но и по назначению феодальным учреждением, уже очень рано через свой аппарат, бюрократию, оказывалось связанным с товарным хозяйством и нарождающимся буржуазным миром. Для метафизика это непереносимо: ежели буржуазное учреждение, так буржуазное, — феодальное, так феодальное. Или — или. Диалектика же отлично знает, что историческое развитие «полное противоречий» и что, не будь этих противоречий, пожалуй, не стоило бы заниматься историей.

Само собою разумеется что без товарного хозяйства нельзя себе представить и такого учреждения, как постоянная армия — содержание в казармах сотен тысяч людей, не занятых производительным трудом, для прокормления которых нужно было сосредоточивать огромные массы съестных припасов, для одевания которых приходилось в массовом масштабе изготовлять ткани, для вооружения которых нужно было иметь металлургическую и химическую промышленность. Нельзя себе представить и системы денежных податей, а она существовала у нас вперемежку с натуральными с Ивана Грозного, в более или менее чистом виде с Петра I.

С каких пор начались эти связи феодального самодержавия с товарным хозяйством? По Ленину — еще до Петра. Относящийся сюда отрывок из «Что такое «друзья народа»?» может считаться очень известным. Но его необходимо все же привести во-первых, для полноты, а во-вторых, потому, что антиленинцы, когда им нужно, легко забывают самые известные ленинские цитаты. Оспаривая мнение Михайловского, что «национальные связи — это продолжение и обобщение связей родовых», и показав, что уже «в эпоху Московского царства» (т. е. в XVI в.) родовые связи сменились территориальными, Ленин продолжает: «Только новый период русской историк (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было не родовыми связями, почтеннейший г. Михайловский, и даже не их продолжением а обобщением: оно вызывалось усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных»[130].

Так, по Ленину, еще с XVII в. уже не просто товарное хозяйство, а именно, торговый капитал приобретает политическое значение. Чрезвычайно любопытно сравнить с этим то, что писали на этот счет Маркс и Энгельс в своей критике Фейербаха в 40-х годах: «Мануфактура и вообще производство получили огромный толчок, благодаря расширению сношений, вызванному открытием Америки и морского пути в Индию. Новые, ввезенные оттуда, продукты, в особенности массы золота и серебра, вступившие в обращение, радикально видоизменили взаимотношение классов и нанесли жестокий удар феодальной земельной собственности и рабочим; предприятия разных авантюристов, колонизация, а, главным образом, ставшее теперь возможным и все более и более совершавшееся расширение рынков и превращение их в мировой рынок породили новую фазу исторического развития, которой мы не будем здесь подробнее заниматься. Благодаря колонизации новооткрытых земель, торговая борьба народов друг с другом получила новую пищу, приобретя вместе с тем и большие размеры и более ожесточенный характер... Второй период наступил в средине XVII столетия и тянулся почти до конца XVIII. Торговля и судоходство расширились быстрее, чем мануфактура, игравшая тогда второстепенную роль; колонии начали становиться крупными потребителями; отдельные народы только путем продолжительной борьбы сумели удержаться на открывшемся мировом рынке. Этот период начинается законами о мореплавании и колониальными монополиями. Путем тарифов, запрещений, трактатов устраняли по возможности конкуренцию чужих народов, а в последнем счете решения и исхода конкуренционной борьбы искали в войнах (в особенности, в морских войнах). Могущественнейшая морская держава, Англия, получила перевес в торговле и мануфактуре... Народ, первенствовавший в морской торговле, и в смысле колониального могущества обладал, естественно, и самой обширной — как количественно, так и качественно — мануфактурной промышленностью... Купцы, а в особенности арматоры, более всех других требовали государственной охраны и монополий; правда, и мануфактуристы требовали — и добивались — охраны, но в политическом значении они постоянно уступали купцам... Восемнадцатый век был веком торговли. Пинто говорит нам (?) определенно: Le commerce fait la marotte du siecle и также depuis quelque temps il n'est plus question que du commerce, de navigation et de marine (Торговля, это — конек нашего времени; с некоторого времени только и говорят, что о торговле, мореплавании, флоте)[131].

Ленин не читал этой вещи, которая была опубликована после его смерти. Да и она берет тот же вопрос с другого конца: у Ленина выясняется значение торговли и торгового капитала для внутреннего роста государства, у Маркса и Энгельса — для международной политики. Но суть одна и та же: говоря словами Маркса и Энгельса, «торговля отныне приобретает политическое значение».

Но раз торговый капитал стал политической силой, естественно, является вопрос: что же, на феодальное самодержавие он имеет какое-нибудь влияние или нет?

Сначала установим словами Ленина влияние капитализма на развитие самодержавия вообще. В своей статье «О социальной структуре власти, перспективах и ликвидаторстве» Ленин пишет: «Что власть в России XIX и XX веков вообще развивается «по пути превращения в буржуазную монархию», этого не отрицал Ларин, как не отрицал этого до сих пор ни один вменяемый человек, желающий быть марксистом. Предложение заменить прилагательное буржуазный словом плутократический неверно оценивает степень превращения, но принципиально не решается оспаривать, что действительный «путь», путь реальной эволюции состоит именно в этом превращении. Пусть попробует он утверждать, что монархия 1861—1904 годов (т. е. несомненно, менее капиталистическая по сравнению с современной) не представляет по сравнению с эпохой николаевской, крепостной одного из шагов «по пути превращения в буржуазную монархию!»

Итак феодальное по происхождению самодержавие имело постоянную тенденцию развиваться в сторону буржуазной монархии, т. е. в сторону компромисса с капитализмом. Мог ли теоретически быть достигнут такой компромисс? Да, мог. «Могут быть и бывали исторические условия, когда монархия оказывалась в состоянии уживаться с серьезными демократическими реформами вроде, например, всеобщего избирательного права. Монархия вообще не единообразное и неизменное, а очень гибкое и способное приспособляться к различным классовым отношениям господства, учреждение».

Был ли он достигнут в России? Столыпинщина была последней попыткой такого компромисса. «Столыпин пытался в старые мехи влить новое вино, старое самодержавие переделать в буржуазную монархию, и крах столыпинской политики есть крах царизма на этом последнем, последнем мыслимом для царизма пути. Помещичья монархия Александра III пыталась опираться на «патриархальную» деревню и на «патриархальность» вообще в русской жизни; революция разбила вконец такую политику. Помещичья монархия Николая II после революции пыталась опираться на контрреволюционное настроение буржуазии и на буржуазную аграрную политику, проводимую теми же помещиками; крах этих попыток, несомненный теперь даже для кадетов, даже для октябристов, есть крах последней возможной для царизма политики».

Неудача столыпинщины была роковой для самодержавия, доказав, что оно потеряло всякую способность прилаживаться к экономическому развитию. «Наше положение и история нашей государственной власти — особенно за последнее десятилетие — показывают нам наглядно, что именно царская монархия есть средоточие той банды черносотенных помещиков (от них же первый — Романов), которая сделала из России страшилище не только для Европы, но теперь и для Азии, — банды, которая довела ныне произвол, грабежи и казнокрадства чиновников, систематические насилия над «простонародьем», истязания и пытки по отношению к политическим противникам и т. д. до размеров совершенно исключительных»[132].

Но эти пределы приспособляемости самодержавия к капитализму определялись не только свойствами самодержавия, но и свойствами капитализма. К каким формам капиталистической эксплоатации крепостническое самодержавие могло приладиться? Ответ на это Ленина мы имеем в его характеристике партии октябристов: «Не отличаясь ничем существенным в теперешней политике от правых, октябристы отличаются от них тем, что кроме помещика эта партия обслуживает еще крупного капиталиста, старозаветного купца, буржуазию, которая так перепугалась пробуждения рабочих, а за ними и крестьян, к самостоятельной жизни, что целиком повернула к защите старых порядков. Есть такие капиталисты в России — и их очень не мало, — которые обращаются с рабочими ничуть не лучше, чем помещики с бывшими крепостными; рабочие, приказчик — для них та же челядь, прислуга»[133].

«Есть капитализм и капитализм. Есть черносотенно-октябристский капитализм и народнический («реалистический, демократический, активности» полный) капитализм..., — писал Ленин Горькому в 1911 г.—Международный пролетариат теснит капитал двояко: тем, что из октябристского превращает его в демократический, и тем, что, выгоняя от себя капитал октябристский, переносит его к дикарям. А это расширяет базу капитала и приближает его смерть. В Западной Европе уже почти нет капитала октябристского; почти весь капитал демократический. Октябристский капитал из Англии, Франции ушел в Россию и в Азию. Русская революция и революция в Азии — борьба за вытеснение октябристского капитала и за замену его демократическам капиталом»[134].

«Октябристский капитал, — это капитал, сложившийся в недрах феодальной формации, сложившийся с нею, пользовавшийся, где можно, ее методами эксплоатации. Это конечно не только торговый и ростовщический капитал, но это его ближайший потомок. Недаром для Ленина октябристы — это партия «старозаветных купцов». Это не случайная обмолвка. Несовместимость самодержавия и высших, более совершенных, форм капиталистической эксплоатации Ленин прекрасно понимал еще до начала первой революции 1905 г., и вот что он тогда писал: «Чем дальше, тем больше сталкиваются с самодержавием интересы буржуазии, как класса, интересы интеллигенции, без которой немыслимо современное капиталистическое производство. Поверхностным может быть повод либеральных заявлений, мелок может быть характер нерешительной и двойственной позиции либералов, но настоящий мир возможен для самодержавия лишь с кучкой особо привилегированных тузов из землевладельческого и торгового класса, а отнюдь не со всем этим классом»[135].

Из всех форм капитала к самодержавию ближе всего был торговый капитал, опираясь на который самодержавие росло, опираясь на который феодальное государство чисто средневекового типа переросло в бюрократическую монархию. Без феодализма вообще не было бы самодержавия. Без торгового капитала власть феодального монарха не пошла бы дальше Ивана III. А самодержавие дало не только Петра I но и Александра II и даже псевдоконституцию Столыпина. Дальше по своей феодальной природе оно приспособляться не могло и пало.

Роль рабочего класса в революции 1905 г.

Обработанная стенограмма выступления на собрании актива Красной Пресни (11 декабря 1930 г.), посвященном 25-летию революции 1905 г.

Революция 1905 г. начала собой революционную борьбу масс, продолжающуюся фактически и до сегодняшнего дня, — сначала мы бились с самодержавием и помещиками, затем с буржуазией, теперь боремся с остатками буржуазии, но борьба идет до сего дня. То, что возможная материальная угроза перенесена за границы нашей страны, только увеличивает грандиозность этой борьбы и ее высокий трагизм: теперь — это борьба мировая, а раньше это была борьба только в одной стране, но — это та же борьба.

Так вот, товарищи, для того чтобы оценить нашу революцию 1905 г. надо сравнить ее судьбу с судьбой крупнейшей ее предшественницы, так называемой Великой французской революции. Стоит вспомнить, что представляла из себя Французская революция через 25 лет после ее начала. 25 лет после начала Французской революции — это как раз 1814 г., когда Париж был занят войсками союзников Англии и низвергнута империя Наполеона. Что к этому времени осталось от политических достижений Французской революции? Да почти что ничего. Республика уже давным давно пала, сменившая ее империя одно время держалась в форме военной диктатуры, как будто временной, и глава даже назывался не императором, а только Первым консулом, но затем страна очень быстро превратилась в банальную монархию. После женитьбы Наполеона на австрийской эрцгерцогине, страна превратилась в монархию феодального типа, где все было направлено к сохранению династии: рождение наследника было величайшим событием, по поводу которого все французы, сделавшие Великую революцию, должны были умиляться и т. д. и т. д. Но и эта империя была низвергнута штыками феодальных держав. В 1814 г. Франция была облагодетельствована знаменитой хартией Людовика XVIII, хартией, которая спускала политический уровень Франции значительно ниже первой монархической конституции, завоеванной Французской революцией в 1791 г. Правда, феодальные привилегии были уничтожены, но дворяне остались, помещики остались. Они с торжеством вернулись из-за границы, где большей частью пребывали и получили огромное вознаграждение за отобранные у них земли. При этом самый главный остаток феодального режима — частная собственность на землю — не был отменен. Частная собственность на землю сохранилась, эксплоатация была самой бешеной, никаких законов о труде не было вовсе, никаких попыток ограничения рабочего дня не было вовсе, стачки были запрещены законом и являлись преступлением, — вот в каком положении были французские массы, сделавшие революцию, через 25 лет после ее начала. Почти замкнутая кривая. Причем конец этой кривой спускался немножко ниже ее начала.

Об этой замкнутой кривой стоит вспомнить потому, что она стоит перед сознанием всех наших буржуазных противников. Они до сих пор уверены, что именно так должна проходить всякая революция. Им постоянно кажется, что и наша кривая начнет спускаться книзу. Они это пишут и говорят. Почитайте последнюю книжку Каутского: «Большевизм в тупике», — он там так рассказывает, в каком мы ужасном положении, что прямо мороз по коже подирает. Беда только в том, что большая часть фактов, которые он там собрал, жалких надерганных фактов, относится к 1922—1923 гг., а есть и такие, которые относятся к 1920 г. Характеризовать по этим данным Советский союз 1930 г. довольно трудно. Но Каутскому именно так и рисуется, что мы действительно зашли в тупик и выхода из него никакого нет. Почитайте всю белую прессу. Вы читали и слышали показания вредителей. — Все это вертится около того, что кривая революции спускается и что эта кривая опишет тот же, почти полный круг, какой описала кривая Французской революции.

Французская революция послужила образцом, с которого до сих пор копируют ход нашей революции и строят предположения относительно ее будущего буржуазия и всякого рода белогвардейцы. Так что я не зря припомнил Французскую революцию.

Вы знаете, что у нас дело идет совсем наоборот, что у нас никакой замкнутой кривой нет и что наша кривая поднимается постоянно кверху. Большинство из вас — молодые люди, и вы, вероятно, не чувствуете того, что чувствую я. Социализм был выставлен нами как лозунг уже в 1905 г. Не было ни одной прокламации, ни одной листовки, которая бы не говорила о социализме. Это — вздор, распространяемый Троцким, будто мы звали рабочих производить революцию для буржуазии. Это — совершенный вздор, никогда ничего подобного не было, мы клеймили буржуазию в каждой нашей листовке, в каждой нашей прокламации, в каждой нашей статье. Но мы честно оговаривали, что на данном этапе революции свергнуть буржуазию еще нельзя. Мы не звали к непосредственному перевороту, но социализм всегда был нашей основной программой. И вот, когда теперь люди нашего поколения, которые видели раньше это слово, это понятие в виде лозунга на прокламациях и листовках, видят, как это слово претворяется в жизнь, то — это особое ощущение, товарищи. Я не думаю ставить его выше ощущения той нашей молодежи, которая строит социализм. У нее тоже очень высокое ощущение другого рода. Но вот этого сравнения слова, которое превратилось в дело на протяжении 25 лет, у нее быть не может просто потому, что она была слишком еще юна в 1905 г.

Итак, видите — какая разница: там — лозунги, брошенные в начале революции, превратились в сущности в нечто, рассеявшееся прахом; у нас — эти лозунги, в начале бывшие только словом, превратились в дело. Этому различному ходу двух революций должна быть какая-нибудь причина, и нынешний свой доклад я и собираюсь посвятить анализу революции с целью выяснения того, почему получилась такай разница между двумя революциями. Как вы увидите, сама наша революция, — только не 1905, а 1905—1907 гг., — дает полную возможность произвести такого рода анализ.

Так вот, товарищи, в чем основная разница нашей революции от Французской революции? Несколько времени тому назад, по случаю юбилея Народной воли, распространялось совершенно конечно неправильное и неленинское представление, будто бы народовольцы были предшественниками большевиков, были социалистами, строили или желали строить социализм. Ну, желали строить — может быть. Но Ленин еще сказал, что народовольцы не умели связать свою революционную борьбу с социализмом, и это остается верным до сего дня. Верно, что народовольцы не были социалистами в своей практической деятельности, не умели связать свою революционную борьбу с социализмом. Но народоволъцы не были бы крупной политической партией, крупнейшей политической партией, какую знает наше старое революционное движение, если бы они не были в известной мере связаны с рабочим классом. Эти связи народовольцев с рабочим классом, с теми рабочими кружками, которые у них были, с теми рабочими дружинами, которые они формировали, обеспечили Народной воле то ведущее место в революционном движении, какое она заняла, и сделали то, что группа Желябова, Михайлова и т. д. не была простым повторением кружка Каракозова, чем она была бы, если бы все ограничилось только 1 мартом. Таким образом уже в 70—80-х годах крупнейшей революционной силой будущего намечался рабочий класс.

Если вы пойдете дальше по десятилетиям — 80—90-е годы и т. д., вы увидите, как растет и падает революционная волна с ростом и упадком рабочего движения. Вероятно это можно проследить даже до мелочей. Тот например несомненный подъем Народной воли, который выразился в покушении в марте 1887 г., организованном А. И. Ульяновым, может быть связан с тем подъемом, который отмечен морозовской стачкой 1885 г. Я говорю — вероятно, но если мы возьмем не отдельные подробности, а возьмем движение в целом, то это будет не вероятно, — а совершенно несомненно.

Вторая половина 80-х годов и первая половина 90-х — время относительного, очень относительного затишья в рабочем движении, это — время глубокого уныния нашей интеллигенции и распада ее революционных групп. В это время революция как бы дремлет. Начинается рабочее движение середины 90-х годов, движение как будто бы чисто экономическое: люди борются за повышение заработной платы и т. д. Но поднимается сама рабочая масса, еще не сознающая, что она революционна, не знающая, что она делает революцию. Сразу оживает целый букет всякого рода марксистских взглядов: и «легальный» марксизм — чрезвычайно характерная подделка левого крыла либеральной буржуазии под марксизм, под пролетарское движение; воскресают и старые народовольцы в образе эсеров, оживает и студенческое движение, которое быстро усваивает себе пролетарскую форму борьбы — забастовку. Словом, точно живая вода вспрыснула революционное движение, после того как 1895—1896 гг. дали бурный взрыв рабочего движения (петербургские и московские стачки этого времени).

Дальше дело идет таким же образом. В первые годы ХХ в. подъем рабочего движения связан с демонстрациями 1901 г., затем мы имеем Ростовскую забастовку в 1902 г., всеобщую забастовку на юге в 1903 г. — затем рабочее движение временно снижается: отчасти его дезорганизовала зубатовщина, отчасти были экономические причины, его снизившие, отчасти — война, взявшая известную часть рабочего класса и наиболее активную часть. В результате этого движение снижается. Снижается и интеллигентское движение. Революционное движение других классов населения идет в такт с подъемом и спадом волны движения рабочего класса.

И это относится не только к интеллигенции. В это время, в первые годы XX столетия, бунтовали уже не только интеллигенты, студенчество и т.д., а бунтовали, как вы знаете, и крестьяне. Весной 1902 г. было большое крестьянское движение в Харьковской и Полтавской губерниях. Характерно, что это движение, охватившее крестьян—середняков и бедняков, направлялось из деревни Лисичьей, которая была одним из центров распространения «Искры». «Искра» — наш партийный орган, боевой орган пролетариата — была связана с этим движением. А если мы возьмем конкретных носителей этого движения, предводителей крестьянских отрядов, громивших помещичьи усадьбы в это время, — то даже тогдашняя прокуратура связывала их с рабочим движением. Один прокурор прямо писал, что крестьяне, ушедшие на фабрики на заработки и вернувшиеся домой вследствие кризиса в начале XX столетия (как вы знаете, в это время был промышленный кризис, и рабочих действительно распускали, особенно на юге), — эти рабочие, по словам прокурора, и были главной затравкой этого движения, были его инициаторами.

Так что даже наблюдатели, не имевшие ничего общего с марксизмом, схватывали эту связь рабочей волны и волны крестьянского движения. Пролетариат являлся таким образом гегемоном революции, сам того не сознавая, еще до начала революционной борьбы, в точном смысле этого слова — до начала массового движения. Массовое революционное движение 1905 г. встало перед нами прежде всего как рабочее движение, Это — не моя формулировка, — это формулировка Ленина. За несколько недель, кажется за две недели до 9-го января. Ленин писал в своей статье «Самодержавие и пролетариат», что в капиталистическом обществе массовое движение может иметь форму только рабочего движения. Конечно не одного рабочего. Я уже вам сейчас приводил пример крестьян, которые возбуждались этим рабочим движением и подымались, но в основе должно было лежать рабочее движение. Глубоко закономерно, что движение началось у нас с восстания рабочих 9-го января 1905 г. в Петербурге. Относительно 9-го января в нашей литературе существует большое количество легенд. Вообще, очищение истории революции 1905 г. от всякой шелухи — это одна из основных наших задач, задача, до сих пор окончательно не разрешенная и которую нам не скоро удастся разрешить. Иконы и кресты, которые не особенно сознательные рабочие взяли с собой для того, чтобы итти к Зимнему дворцу, несомненно затушевали революционный смысл рабочего выступления в январе 1905 г. в Петербурге. Но, товарищи, не следует думать, что коммунисты и коммунизм родятся на свет совершенно готовыми — и с атеизмом, и со всем остальным, чем полагаются обладать коммунисту. Это бывает далеко не так сразу. Гораздо позже 9-го января на одной из тогдашних железнодорожных сетей было сделано предложение отслужить молебен по случаю удачной забастовки. Предложение не прошло, не собрало большинства, но оно поддерживалось очень горячо. Это показывает, что иконы и кресты — вовсе не суть дела, а суть дела была в том, что рабочие шли к царю требовать себе прав. Их несознательность выразилась в том, что они шли без оружия, воображая, что от царя можно получить что-то добром. 9-е января их жестоко в этом отношении разочаровало. Но они шли требовать себе прав, и наиболее сознательные из них превосходно понимали, что они могут и получить эти права, но могут быть и расстрелянными: например надевали чистое платье, готовясь к смерти, прощались с семьями и т. д. Они знали, что будут стрелять, знали, что, может быть, будут стрелять, но все-таки не решались браться за оружие, потому что: «а вдруг царь послушает». Оказалось, что у царя уши настолько заложило, что он услышать ничего не мог. В ответ рабочие схватились за оружие, которое было у них под руками. Мы уж слишком низко расцениваем эти первые баррикады на территории царской столицы, которые возникли к вечеру 9-го января 1905 г. Если вы почитаете рапорты военных начальников, которые имели дело с этими баррикадами, вы увидите, что для толпы, вооруженной почти исключительно камнями и только в редких случаях револьверами, это было огромное достижение, потому что конница ведь несколько раз сдавала перед этими баррикадами, конница убегала от них, и только пехоте удалось взять эти рабочие баррикады приступом. Это была попытка восстания — и весьма серьезная, особенно если брать в расчет не только эти баррикады, но и весь тот взрыв настроения, который очень хорошо описан одним заграничным корреспондентом. Я приводил в своей книжке эту цитату и не буду повторять ее, как толпа стаскивала с саней офицеров, срывала с них погоны и т. д. Если вы возьмете эти картины рабочей ярости, то вы увидите, что 9-го января началось восстание, которому нехватало двух вещей: организованности и вооружения. Но Ленин был глубоко прав, когда он связывал вооруженное восстание с выступлением именно пролетариата. Ведь первая статья Ленина о вооруженном восстании написана по случаю расстрела обуховских рабочих в мае месяце 1901 г. С тех пор вооруженное восстание не выходило из его программы. В «Что делать» эта проблема поставлена, как вы знаете, совершенно отчетливо. А дальше — от делегатов, едущих на съезд, собираются сведения, какая у них подготовка, есть ли у них связь с войсками, умеют ли владеть оружием и т. д. Так что рассматривать вооруженное восстание, как это делают некоторые историки, например Рожков, как проявление несознательности, связывать повстанческое движение с отсталыми слоями рабочих — это значит совершенно переворачивать кверху ногами действительность. Было как раз наоборот. Наиболее сознательная часть революционеров, головка революционеров была всего ближе к вооруженному восстанию, она все время соприкасалась с вооруженным восстанием.

Я не буду описывать то грандиозное эхо, которое дало 9-е января по всей тогдашней Российской империи. Вы знаете, что в этот месяц в России бастовало рабочих в 10 раз больше, чем бастовало в среднем прежде в год. Это был грандиозный взрыв, ясно показавший, до какой степени расстрел 9-го января задел всех рабочих, до какой степени этот расстрел был осознан как удар, нанесенный всему рабочему классу, без различия национальностей, — поляки, латыши, кавказцы в Баку, где были персы и т. д., все бастовали в ответ на 9-е января. Эта забастовка была таким же точно жестом ярости, как и срывание погон с офицеров и избиение генералов на улицах Петербурга вечером 9-го января. Так как организация не охватила всего этого движения и не могла охватить, — никакая подпольная организация не могла бы этого охватить, — то ясное дело, что движение это не могло быть закреплено какими-нибудь определенными результатами, но оно дало огромное эхо сначала среди интеллигенции.

Возьмем интеллигенцию декабря 1904 г., после неудачи двух наших выступлений — 28-го ноября в Петербурге и 6-го декабря в Москве. Чтобы вас не задерживать, я не буду пускаться в анализ этих неудач. Я считаю недостаточным то объяснение, которое обыкновенно дают, о раздорах между меньшевиками и большевиками. К моменту железнодорожной забастовки в октябре была не меньшая грызня между эсерами и социал-демократами в железнодорожном союзе, тем не менее октябрьская забастовка состоялась. Я считаю, что причиной была та дезорганизация, которую несомненно вносил поп Гапон, агент полиции, которому, как вы знаете, было поручено «организовать» рабочее движение и который сумел пойти дальше Зубатова. Он сумел привлечь в свои ряды даже революционно настроенных рабочих, соблазняя идеей своей «петиции», 8-часовым рабочим днем и т. д. Эта дезорганизация сыграла здесь свою роль. Но когда 9-е января задело весь рабочий класс, то тут уже никакие Гапоны ничего сделать не могли. Тут — только в грандиозных размерах конечно, хотя и в пределах одной страны, — было то, что произошло в Западной Европе, когда казнили двух рабочих в Америке — Сакко и Ванцетти. Двух рабочих казнили в г. Бостоне, а между тем в результате били американцев на улицах Парижа. Это конечно случай не подходящий в том смысле, что казнь Сакко и Ванцетти — факт гораздо более мелкий, нежели расстрел 9-го января, но вы сами учтете, какое влияние должен был иметь на рабочую массу расстрел не двух рабочих, а сотен рабочих на улицах Петрограда. Я никогда не забуду той совершенно неистовой ярости, с которой один рабочий, искалеченный 9-го января, на одном из митингов говорил перед нами о Николае II. То чувство, которое я питал к Николаю II и которое, поверьте, отнюдь не было дружественным, — это было теплое молочко в сравнении с кипятком, в сравнении с тем, что выражал этот рабочий. И не знаю, что было бы с Николаем II, если бы он попал в руки этому рабочему.

Это движение, повторяю, — рабочее движение, дало колоссальное эхо в других классах. Во-первых, зашевелилась ннтеллигенция, — я об этом начал говорить и сам себя оборвал. Вы знаете конечно, что в ноябре собрались председатели земских управ и робким голосом попросили у Николая очень небольшой уступки. После этого в течение месяца интеллигенция жила надеждой, что Николай уступит и подпишет конституцию, куцую. Председатели земских управ просили меньше, чем впоследствии, под давлением рабочего движения, дал Николай зимой 1905/06 г. Государственная дума, созданная по закону Витте, — это было нечто архиреволюционное, по сравнению с требованиями председателей земских управ. Но в 1904 г. Николай был еще настолько в себе уверен и настолько нагл, что он даже это требование председателей земских управ отверг, и 12 декабря появился царский указ, возвещавший всем верноподданным, что никакой конституции не будет. Нужно было видеть повешенные носы интеллигенции: все кончено, рабочие выступили 28 ноября, 6 декабря, — ничего не вышло, царь конституции не подписал, будем сидеть по своим комнатам и плакать. Так было тогда. Мне в это время пришлось ехать за границу по одному делу, и я вернулся в январе, очень скоро после расстрела 9-го января. Я нашел совершенно неожиданную картину: когда я уезжал, люди сидели по своим углам и плакали, а теперь это были все яркокрасные революционеры, которые меньше чем на демократической республике не мирились. Интеллигенция на митингах, развернувшихся везде и всюду, говорила самые страшные речи, какие только можно произнести, и принимала самые страшные резолюции. Потом конечно полиция разгоняла их без особых затруднений, но характерно то эхо, которое дала рабочая волна среди интеллигенции.

Более серьезное эхо эта волна дала среди крестьянства. Собственно, движение в деревне весной 1905 г. было не особенно интенсивно. Правда, оно плохо изучено. Что забастовка на свекловичных плантациях Киевской губ. стояло в связи с рабочим движением на свеклосахарных заводах, — это ясно, но никто детально, подробно этого не анализировал. Во всяком случае, деревенское движение весной 1905 г. было не очень крупным, но крупным событием было восстание «Потемкина».

Вот тут мне приходится внести некоторую поправку в обычное представление. И я писал, и все мы писали, и все мы считали, что флот — это была пролетарская часть военной силы Николая II, что матросы — это рабочие, одетые в матросские куртки. Безжалостная статистика, упрямые цифры доказали мне в последнее время, что это представление совершенно неверно. Правда, процент рабочих во флоте был гораздо больший, чем в сухопутной армии: в пехоте их было всего 2½%, во флоте — 8%, повышаясь до 14%. Характерно, что как раз в Черноморском флоте этот процент равнялся 14, но все-таки только 14% рабочих, товарищи, на 86% крестьян! Флот таким образом тоже был крестьянским. Рабочими в царской армии были, во-первых, саперы, где было от одной трети до половины рабочих, и, во-вторых, железнодорожники, которые были сплошь рекрутированы из рядов железнодорожного пролетариата. Вот это была рабочая часть, а флот был только в небольшой части пролетарским отрядом царской армии, флот рекрутировался преимущественно из крестьян, привычных к воде, — из крестьян, живших по берегам моря (они давали известный процент, но слишком незначительный, они не могли дать окраску), и затем — из поволжских крестьян. Крестьяне, жившие вдоль судоходных рек, были конечно наиболее тертыми и наиболее развитыми, потому что эти реки были большими торговыми артериями, по ним шло постоянное движение, и эта оживленная коммерческая жизнь не могла не отразиться на окрестных деревнях. Недаром еще при царе Алексее, в дни Степана Разина, бунтовали именно эти деревни. Так что это была наиболее легко возбудимая часть крестьянства, лучше подготовленная к восприятию революции, — если не считать конечно крестьян из промышленных, фабричных районов. И вот на эту-то почву упали лозунги революционных рабочих.

Я говорил о том, что рабочие движение после 9-го января дало очень сильное эхо в других классах, я сказал, что оно подняло на ноги струсившую и приунывшую к концу 1904 г. интеллигенцию, а затем перешел к тому, что рабочее движение захватило и крестьянство и захватило довольно своеобразно, в лице флота. Восстание «Потемкина» — это не было восстание рабочих, одетых в матросские куртки, как мы часто изображаем и я изображал, ибо 86% матросов Черноморского флота были крестьянами. Но это была наиболее развитая часть крестьянства, преимущественно поволжского, жившего по берегам больших судоходных рек и по этой причине привычного к воде. Отсюда их и брали во флот.

Таким образом уже к лету 1905 г. рабочее движение захватило и соседние слои, оно начало тащить за собой всю мелкобуржуазную массу, начиная от ее интеллигентской верхушки и кончая ее деревенскими низами. Хотя максимум крестьянского движения в 1905 г. приходится на осень, а не на весну и не на лето, — так что я забегаю вперед, — но разрешите все-таки сказать два слова относительно этого крестьянского движения. В нашей исторической литературе мы имеем дело с систематической и чрезвычайно тонкой фальсификацией в этом отношении. После революции Вольное экономическое общество издало 2 тома корреспонденций с мест о крестьянском движении, или, как там написано, «об аграрном движении 1905—1907 гг.». В этих двух томах, содержащих в себе, как будто, документы, корреспонденции с мест, проводилась та идея, что во главе крестьянского движения шла сельская буржуазия, шел кулак. Так как я историк и в качестве историка страдаю фетишизмом документов, верю документам, я попался на эту удочку, и в моих старых книгах вы найдете такие же вещи. После этого мы докопались до губернаторских и жандармских донесений с мест. Это были тоже корреспонденции, но корреспонденции совершенно деловые, корреспонденции людей, не заряженных никакими социальными заказами, как корреспонденции Вольного экономического общества. И оказалось, что движение не только не руководилось кулаками, но шло против кулаков. Жандармы и губернаторы в целом ряде случаев сообщали, что движение идет не только против помещиков, но и против разбогатевших крестьян, в особенности когда они арендовали помещичьи земли и становились на место помещиков. Крестьяне брали объективную действительность: раз ты арендуешь помещичье имение, то ты все равное что помещик, а что ты наш же крестьянин из нашей же деревни, — на это нам наплевать. И они громили кулаков, а кулаки их резали, организовывали специальные дружины для избиения бедняков. Крестьяне были единым целым только против помещиков, — как только те были сброшены хоть на минуту, классовая борьба в деревне вспыхивала с невероятной остротой. Вольное экономическое о-во, я не знаю — вольно или невольно, думаю что скорее — вольно, искажало действительность в угоду тому классу, к которому оно само принадлежало и к которому принадлежали его корреспонденты в деревне, ибо корреспонденты эти конечно были из кулаков, и они себя изображали вождями. Какие были кулаки, — я вам приведу только два примера. — Некий Шевлягин. У него было 7 тыс. десятин земли. Его громили так же, как и помещиков, но официально в документах его называли Насоном Дмитриевым, а не «Дмитриевичем»: значит это не был даже купец, потому что купцов писали — «вичем», — это был крестьянин, но он владел 7-ю тысячами десятин земли, и его громили. Некоторые в донесениях называются помещиками. Некий Потамошнев, которого сам губернатор охарактеризовал с самой скверной стороны, зовется помещиком, а дальше видно, что этот Потамошнев — из крестьян той же волости и т. д. Вот каковы эти помещики, чумазые помещики, и вот этих чумазых лэнд-лордов биди так же, как били помещиков. Воображать себе нашу деревенскую революцию, как что-то такое самостоятельно крестьянское, руководимое верхними слоями крестьянства, — я не знаю, может быть в ХVIII в. так было, может быть в XVII в. так было, но в XX в. этого не было. В XX в. крестьянское движение руководилось рабочими. И то, что я вам говорил по поводу крестьянского движения 1902 г., абсолютно верно и по отношению к движению 1905 г. Крестьяне уходят на заработок в города, там наполняются забастовочным духом, возвращаются в деревню, становятся во главее крестьян, которые громят помещичьи усадьбы» и т. д. Это повсеместное явление. Надо иметь в виду, что эти губернаторские, жандармские донесения по самому характеру не имели никакого расчета подделывать действительность, — это были секретные донесения, они изображали то, что действительно видели жандармы, губернаторы и их чиновники. Видели они такую картину: иногда это были донецкие рабочие шахтеры, которые действовали особенно энергично и пускали в ход динамит, которым они привыкли действовать в шахтах, иногда — рабочие бринского арсенала и т. д., — вот кто стоял во главе этих отрядов. Наша крестьянская революция 1905 г., возникла в атмосфере, созданной рабочей революцией. Рабочая революция тащила крестьянскую массу, тащила бедняцкие, середняцкие массы за собой, ими руководила, пропитывала их своими лозунгами и пропитывала до того, что крестьяне, которые начали революцию несомненно искренними монархистами, во вторую Думу, осенью 1906 г., выбирали сплошь и рядом эсеров, эсдеков, трудовиков и т. п., т. е. людей, которые определенно шли против царя, выбирали людей неблагонадежных, которых арестовывали и о которых они знали, что те сидели в тюрьме за то, что боролись с царем. Крестьяне отлично знали это, но все-таки выбирали их в Думу. Вот как изменилось настроение крестьянства за это время, изменилось конечно под воздействием пролетарской революции, под воздействием рабочего движения. Эти факты настолько четко обосновывают гегемонию пролетариата в нашей буржуазной революции 1905 г., что лучшего оправдания теории историей нельзя себе и представить. Гегемония пролетариата в буржуазной революции была ведь выведена Лениным теоретическим путем, но история эту теорию оправдала на все 100%. Мыслить нельзя крестьянскую революцию 1905 г. без пролетариата как вождя.

Сам пролетариат в это время проходил очень большую школу, и частью этой школы, — к сожалению, как-то до сих пор мало обращавшей на себя внимание историков, — была Иваново-вознесенская забастовка лета 1905 г. Она началась в мае и кончилась в июле. Тянулась она очень долго и, как вы знаете, была очень упорной. Сейчас мне приходится в книгах, которые издаются нашими молодыми историками, встречать почти пренебрежительные отзывы об этой забастовке. Говорят, — ну что такое, текстили боролись за увеличение заработной платы, экономическая стачка, — и даже отказывают во всяком революционном значении этой забастовке. Товарищи, она имела колоссальное революционное значение. Прежде всего, это была первая крупная, я бы сказал, огромная, 30 000 человек охватившая забастовка в Московском промышленном районе. В Московском промышленном районе даже после 9-го января бастовали неважно, гораздо хуже, чем в Варшаве, в Риге, или на юге, на Украине, — там бастовали гораздо дружнее, а Иваново-вознесенская забастовка — это первый удар грома на ясном небе московского капитализма. Впервые московские буржуа, не в смысле города московские, а московские в смысле области, почувствовали на себе, что приближается революция. Чрезвычайно характерно, что, когда началась эта забастовка, рабочие боялись брать социал-демократические прокламации и шарахались при возгласе: «Долой самодержавие!» А когда забастовка кончилась, на последнем собрании они сами кричали: «Долой самодержавие!» Эта политическая школа, которую они прошли, для нас необыкновенно ценна, и она показывает, как нелепо ставить какую-то непроницаемую переборку между экономической и политической забастовками. Нет тут непроницаемой переборки, диалектически одно переходит в другое. Ленин всегда это подчеркивал о 1905 г. И вовсе не так важно, выставляет ли та или другая забастовка сразу политические лозунги. И полиция это по-своему понимала. Она всякие действия скопом и заговором преследовала одинаково, ставило ли это движение экономические или политические цели. Полиция прекрасно понимала, что дело не в этом, что экопомическая забастовка, упершись в полицию и в штыки войск, перейдет в политическую, неизбежно примет революционный характер. Как раз иваново-вознесенская забастовка является в этом отношении очень характерной. Недаром из нее вышел первый совет рабочих депутатов — прошу извинения у несогласных, — первый настоящий совет рабочих депутатов.

Вот эта школа и подвела рабочий класс к той идее, которая реализовалась в октябре 1905 г., к идее всеобщей забастовки. Конечно рабочий класс подходил к этому не стихийно, — именно на основе настроения, созданного иваново-вознесенской забастовкой, наша партия, Московский комитет, в июле месяце начинает призывать ко всеобщей забастовке, пока на первое время — без успеха. Но чрезвычайно характерно, что второй съезд железнодорожников, собравшйся 24 июля и состоявший, главным образом, из представителей служащих, т. е. мелкой буржуазии (из 16 дорог, на нем представленных, только на 6 господствовали социал-демократы, т. е. господствовали рабочие, а остальные 10 были в руках эсеров, освобожденцев и т. д.), принял единогласное постановление о подготовке всеобщей железнодорожной забастовки — железнодорожной, но всеобщей и с политическими лозунгами.

Этим я вношу поправку опять в свои собственные слова. Я назвал однажды октябрьскую забастовку стихийной. Она была конечно в известном смысле стихийной, и не совсем правы те товарищи, которые, пытаясь меня поправить, переводят ее из стихийной в случайную. Так один товарищ, тогдашний член Петербургского совета рабочих депутатов, в своих воспоминаниях говорит: некоторые «историки» (в кавычках) называют эту забастовку стихийной, — ничего тут стихийного не было, если не считать, что для нашего партийного комитета забастовка имела совершенно неожиданный характер. Ну, я уже тогда не знаю, что называют стихийной забастовкой, если это так. И дело, — говорит, — вовсе не в стихийности, а дело в том, что заводские ребятки, теперешние пионеры, наслушавшись о забастовке, дали свисток к остановке фабрики, а после этого комитет взял дело в свои руки. Ну, если комитет партии после ребяток взял дело в свои руки, то дело с комитетом обстоит плохо. Конечно, верно, что идея всеобщей забастовки существовала раньше, что всеобщая стачка пропагандировалась, и эта пропаганда несомненнейшим образом дала свои всходы, свои плоды в октябрьской забастовке.

На железнодорожниках мы можем проследить это весьма последовательно. Они после этого своего постановления на съезде 24 июля все время не расставались с идеей подготовки всеобщей стачки. Отдельные линии выступают в августе, другие в сентябре, весь союз выпускает этот лозунг 4 октября, и только благодаря тому, что в большинстве, как я сказал, были эсеры, у них ничего не вышло, потому что у эсеров связей было мало. Тогда за дело взялись социал-демократы, и с их помощью всеобщая железнодорожная забастовка стала реальностью. Забастовала сначала Казанская дорога, потом другие, причем чрезвычайно характерно, что начали бастовать мастерские, т. е. кто? Рабочие-металлисты железнодорожных мастерских, — наиболее боевой отряд рабочих-металлистов, какой существовал вообще в те времена. Они были первыми, так сказать, зажигателями, начиная с конца 90-х годов, они первые выдвинули лозунг 8-часового рабочего дня. Во всех забастовках, например в грандиозной Ростовской стачке, в ноябре 1902 г., вы видите их на первом месте. Так что начали, в сущности говоря, рабочие-металлисты, ибо — я не знаю, — чем собственно отличаются рабочие-металлисты железнодорожники от металлистов вообще: может быть мои технические сведения недостаточные но мне кажется, что это — рабочие-металлисты. Они забастовали первыми на Курской, Брестской, как называлась тогда эта дорога, затем забастовали машинисты Казанской дороги, затем стали все дороги. Если хотите, товарищи, это конечно было для нас такой же неожиданностью, как свисток на Путиловском заводе, о котором рассказывает упомянутый товарищ. Я помню, как мы строили наш план выступлений на осень 1905 г. Собрания нашей лекторско-литераторской группы происходили у меня на квартире в начале сентября. Я хорошо помню, как мы собирались использовать университетскую автономию для того, чтобы организовать митинги в высших учебных заведениях. Это было раньше забастовочного движения. Значит, что будет натиск на самодержавие — это мы знали, это не было новостью, но что этот натиск облечется в форму именно всеобщей забастовки — этого мы не знали, и это я опять могу иллюстрировать примером из моих собственных воспоминаний.

Согласно этой программы, мы не только устраивали митинги в Москве, но и ездили по областям. Я ездил в Смоленск и едва там не остался, потому что начиналась железнодорожная забастовка; я вернулся с одним из последних поездов. Так что мы действительно не предугадывали той формы, в которой произойдет выступление. Но что выступление будет, что будет новая революционная волна, — это мы предугадывали. А наши комитеты в своих воззваниях предусматривали и форму, — они звали именно к всеобщей забастовке.

Октябрьская забастовка не перешла в вооруженное восстание. Многие товарищи спрашивают: как это? — думают, что тут какая-то ошибка, что она не перешла в вооруженное восстание. По-моему, тут ошибки нет ни с чьей стороны, и дело это совершенно естественное, если принять в расчет диалектику рабочего движения в целом. В январе 1905 г. рабочие думали, что с царем можно разговаривать по-милу, по-хорошему, — и жестоко в этом разочаровались. В октябре они дошли до мысли, что царю нужно показать кулак, и тогда от него чего-нибудь добьешься, но только показать кулак. Что нужно против царя пустить в ход оружие, — это была идея следующего этапа, в то время доступная лишь меньшинству рабочего класса. Что было бы, если бы мы провозгласили вооруженное восстание в октябре? Произошел бы несомненный разрыв между рабочим классом и его авангардом. Массы, которые еще не расчухали значение манифеста 17 октября, остались бы вероятно спокойными. Получилась бы та картина, которую подсовывают нам в виде «декабрьского восстания большевиков» буржуазные историки. И, к сожалению, — не одни буржуазные, а кое-кто и из наших заразился этим, кое у кого из наших вы можете прочесть очень лестные для вашего, товарищи-пресненцы, самолюбия, но исторически неверные сведения, будто бы восстание в декабре 1905 г. было восстанием рабочих только на Пресне, а в остальных местах рабочие с восстанием не были связаны. Но извините пожалуйста, — а в железнодорожных районах кто дрался, а в Бутырском районе, где мы с вами находимся, — кто дрался? Как же говорить, что только в одной Пресне рабочие были связаны с восстанием, а в остальной Москве рабочие как будто бы не были связаны, а только поглядывали со стороны на восстание. Ничего подобного, — в декабре 1905 г. в восстании участвовала в сущности вся рабочая масса. Если она не могла проявить этого участия, то по весьма простой причине: никакой организации, почти никакого оружия не было. На каждый браунинг приходилось по 8 желающих. В конце концов есть известные материальные возможности, и эти материальные возможности сделали то, что в восстании участвовало, примерно, по вычислениям Ленина, 8 000 рабочих на 180 000 московского пролетариата. Но что пролетариат не от трусости не пошел в восстание, — это он доказал манифестациями. Ведь эти маннфестации расстреливались шрапнелью, эти манифестации разгонялись казаками и драгунами, которые рубили людей, но рабочие на это шли. Боевого жару было в декабре сколько угодно, — оружия в декабре не было, организации тоже не было. Этим объясняется срыв нашего декабрьского восстания.

Я немножко забежал вперед, так как хотел вам показать, что в октябре 1905 г. мы еще не созрели для вооруженного восстания. Даже те, кто выпустил обманный манифест 17 октября, спекулкровали на этой несознательной массе. Я не знаю, известно вам или нет, что настоящим вдохновителем манифеста 17 октября был вовсе не Витте, вовсе не Николай Николаевич, так называемый великий князь, а был рабочий Ушаков — типичный образчик желтых профессионалистов. Вы знаете, что называют желтыми профсоюзами. Так вот, это был русский зародыш американской федерации труда, или другого такого почтенного учреждения, которое живет маклерством между рабочими и предпринимателями, конечно за счет рабочих и в пользу предпринимателей. Этот Ушаков ходил к Витте, этот Ушаков ходил к Николаю Романову — великому князю — и рассказывал им, что среди рабочих многие добиваются только того, чтобы им дали право организовать союзы. Если они это право получат, то они революционеров бросят. На этом фоне и выросла демагогия как Витте, так и Николая Романова. Николай Романов, человек экспансивный, легко воспламеняющийся, был заражен этой идеей, пошел в кабинет к царю Николаю с револьвером в руках и добился того, чтобы царь подписал манифест 17-го октября. Во-первых, это был обман с самого начала, обман сознательный, средство дезорганизовать движение, и, во-вторых, это была спекуляция на том, что значительная часть рабочих, может быть большинство, удовлетворится этой самой свободой. И рабочему классу нужно было время, нужно было месяца 3, чтобы убедиться, что никакой свободы нет. Впрочем, трех месяцев даже не нужно было, потому что погромы начались тотчас же — на другой день. Через две недели было совершенно ясно, что свобода выражается в том, что на улицах убивают людей без всякой церемонии и что казаки, полиция и все прочее существуют по-прежнему на своих местах и действуют.

На этом фоне нарастала волна нового рабочего движения, которое нашло свое увенчание в декабрьском восстании 1905 г. не в Москве, на Красной Пресне, как пишут некоторые товарищи краснопресненцы, а в целом ряде крупнейших пролетарских центров тогдашней царской империи. Восстания были в Сормове, восстания были в тогдашнем Екатеринославе (теперь Днепропетровск), восстания были в Горловке, — там было крупное восстание шахтеров: там было до 150 винтовок и до 500 штук разного другого огнестрельного оружия. Рабочие заставили отступить царский отряд, состоявший из двух рот пехоты; только потом, когда последние получили поддержку, они должны были сдаться. Тря дня восстание продолжалось в Ростове, где рабочие отсиживались в Темернике, так же как ваши предшественники отсиживались на Красной Пресне. Восстания были в Красноярске, в Чите — в Сибири, в Новороссийске. Словом, в целом ряде рабочих районов были вооруженные восстания, рабочие выступили с оружием в руках, но в одном месте они не выступили, а это место было центром, его участие в революции решало дело. Это был Петербург, и вот на том, почему не вышло вооруженное восстание в Петербурге, нужно несколько остановиться.

В нашей литературе существует очень много споров о том, кто созвал Петербургский совет — большевики или меньшевики. Существует мнение, что меньшевики созвали первое заседание, но говорят, приводя некоторые показания свидетелей, что большевики сидели тут же у стола. Но только ли сидели? Сидеть у стола — это еще не очень большое дело. Идут споры такие: одни говорят — меньшевики, другие говорят — большевики и меньшевики, третьи договариваются до того, что созвали именно большевики, и приводят одну московскую прокламацию о совете рабочих депутатов — неизвестной даты. В Москве действительно была выпущена такая прокламация, но беда в том, что никто не знает, когда она была выпущена. Говорят — в сентябре. Если в сентябре, то, действительно, первенство — за большевиками, ну, а если она была выпущена в ноябре? — это тоже возможно, точно дата не установлена, неизвестно, когда эта прокламация была выпущена. Но вопрос о том, кто первый созвал, кто первый сказал «а», это — вопрос третьестепенный. Не это важно. Вот же рассказывает товарищ, как на Путиловском заводе ребятки дали свисток, и от этого пошла забастовка, — даже не меньшевики, а просто ребятки. Не в этом дело, а дело в том, что во главе Петербургского совета в течение всего времени его деятельности стоял чрезвычайно умный и ловкий меньшевик, как никто умевший сочетать меньшевистскую сущность работы с революционной фразой. Звали этого меньшевика Троцким. Это был самый настоящий, подлинный меньшевик, который не желал совсем никакого вооруженного восстания и вообще не желал доводить революцию до конца, до свержения самодержавия. Для этого он построил целую теорию, так называемую теорию перманентной революции, которую долго не понимали, но которая теперь, при свете чрезвычайно драгоценного человеческого документа, изданного Троцким в виде его автобиографии «Моя жизнь», становится кристально ясной. Троцкий, по-моему, многие свои грехи погасил изданием этой книги. Зачем ему понадобилось с самого себя снимать такой рентгеновский снимок, который никаких тайн относительно его внутренностей больше не оставляет, — это уже его личное дело. Наше дело — использовать эти факты. Рентгенограмма Троцкого у нас есть, мы знаем, что у него было внутри, и вот при свете того материала, который дает его автобиография, им самим написанная, никем не принуждаемым, — при свете этой книги мы видим, что это был за человек. Он себе построил такую теорию, конечно отвечавшую меньшевистскому нутру: если русская революция дойдет до конца, на чем настаивал Ленин, т. е. до полного низвержения самодержавия, изгнания помещиков, национализации земли и т. д., то она неизбежно должна будет немедленно перейти в социалистическую революцию. Вы скажете: что же, так и говорят, и думают, и пишут, и Ленин писал о перерастании демократической революции в социалистическую, — Троцкий только может быть немножко торопился. В действительности «перманентная революция» Троцкого имела совсем иной смысл. На самом деле, как Троцкий представлял себе это дело? «Никогда вопрос не шел для нас о том, можно ли Россию прямо перевести в социализм. Такая постановка вопроса требует совершенно особого устройства головы.» Другими словами, ему мысль о социализме в России казалась тогда совершенной бессмыслицей, и схема его была такой: революция доходит до своего конца, свергнут царизм и т. д. Что тогда? Тогда неизбежно будет социалистическая революция. Это — бешеный бред, это — гибель. Без социалистической революции в Западной Европе говорить о социализме в России могут только люди с совершенно особым устройством головы, Троцкий хочет этим сказать, что так могут говорить только идиоты. Поэтому не нужно доводить до конца демократическую революцию в России, нужно удовольствоваться определенными уступками царизма и на базе этих уступок начать строить легальную, открытую рабочую партию. Вот — определенная схема Троцкого. К этому все время он и вел Петербургский совет.

Я боюсь, что могу вас утомить, но все-таки немножко из речи Троцкого нужно прочесть. Эта речь произнесена им по вопросу: кончать или не кончать забастовку, начатую для освобождения кронштадтских матросов. Речь произнесена была, кажется, 5-го—18 ноября, и вот что он в ней говорит: «Если смотреть так, что целью нашего выступления должно быть свержение самодержавия, то такое выступление может быть только одним, и тогда я согласен с товарищами — мы должны бороться до конца. Но наше выступление — это ряд поступательных битв, цель которых — дезорганизация правительства, приобретение симпатии новых групп и в том числе армии».

Значит, низвержение самодержавия — это не есть цель, которую перед собой ставит пролетариат непосредственно, как ставили большевики. Это — в отдаленном будущем.

Сначала нужно раскачать самодержавие. Для чего? «Не забывайте, что только недавно создались для нас те условия, при которых мы можем устраивать тысячные митинги, организовывать широкие массы пролетариата, и уже теперь мы диктуем свои условия мировой бирже». Вы чувствуете этот великолепный павлиний хвост — «диктуем условия мировой бирже»? (Смех.) «Необходимо возможно полнее использовать эти условия для самой широкой агитации и организации пролетариата. Это — период подготовки масс к решительным действиям. Мы должны его растянуть, быть может, на месяц-два, чтобы затем выступить возможно более сплоченной и организованной массой». Когда же мы выступим? «Нам еще предстоит избирательная кампания (кампания в Государственную думу. — М. П.), а она должна будет поднять весь революционный пролетариат». Избирательная кампания поднимет революционный пролетариат! Оцениваете вы эту вещь? «И эта избирательная кампания кончится тем, что пролетариат взорвет все правительство графа Витте и самого хозяина, стоящего за ним.» Опять великолепный павлиний хвост!

Это — замечательная речь, — недаром Троцкий с некоторыми изменениями перепечатал ее в «1905 годе», он гордился этой речью. Действительно, она для Троцкого чрезвычайно характерна. Она — сочетание подлинного оппортунизма, приспособления к избирательной борьбе в Государственную думу и в то же время — громких фраз: «диктуем условия мировой бирже», «взорвем правительство графа Витте» и т. д. Она нам показывает этого человека лицом. Это был настоящий меньшевик, но меньшевик, владевший искусством революционной фразы в такой степени, как ни один меньшевик. Может быть, некоторые меньшевики, Мартов например, не владели этим искусством потому, что они были более искренние люди, потому, что у Мартова просто язык бы не повернулся это говорить. А у Троцкого язык поворачивался очень легко.

Такой человек стоял во главе Петербургского совета, человек, который заранее решил, что доведение революции до конца — это гибель. Я не могу перед тысячной аудиторией приводить цитаты, но тут (это — протоколы Петербургского совета) вы найдете целый ряд образчиков того, как Троцкий обошел революционную энергию пролетариата. У нас говорят часто, что борьба за 8-часовой рабочий день, начатая пролетариатом Петербурга в ноябре, сорвалась, — и приводят это как образчик стремлений пролетариата к недостижимому. Но цифры и факты показывают, что рабочие желали драться за 8-часовой рабочий день, что на Обуховском заводе большинство было за эту стачку А что делал Троцкий, т. е. исполком Петербургского совета, — это был Троцкий, в конце концов, он им руководил? Он выпустил такой лозунг: пусть борются за 8-часовой рабочий день те, кто может, распыляя таким образом движение. В результате движение разбилось, и рабочие ему в глаза говорили: вы сорвали забастовку за 8-часовой рабочий день, а не она сама стихийно сорвалась; вы ее сорвали, дав этот лозунг. Представитель Путиловского завода говорил: «Вся беда в том, что мы недружно держались. Вина тут — совета, который постановил, что добиваться должны лишь те заводы, которым это под силу». На Обуховском заводе за забастовку было подано 2 360 голосов, против — 1 906.

То же, что было с борьбой за 8-часовой рабочий день, было и с вооруженным восстанием. Троцкий говорил о нем неоднократно, но что делал Петербургский совет как таковой для организации вооруженного восстания — это никому неизвестно. Под самый конец, когда уже, в сущности, все было проиграно, Парвус, альтер эго[136], как говорится, друг и приятель Троцкого, говорил, что есть верный рецепт одного химика: если с спринцовкой, наполненной известной жидкостью, подойти к городовому и вспрыснуть, то он лишится чувств, и тогда нужно с него снимать оружие. Вот какой единственный прием придумали меньшевики с целью разоружить полицию. (Смех.)

Вот объяснение того, почему в центральном пункте, который в сущности решал дело, вооруженное восстание не вышло, — его саботировали меньшевики. Можно привести еще целую кучу мелких фактов, таких же подробностей, но я не хочу вас утомлять. Тут дело совершенно ясное. Раз руководство было оппортунистическим, — не подлежит никакому сомнению, что из этого не могло получиться никакого вооруженного восстания. Скажут так: было однако же восстание в Москве. Но я тут пойду не только против краснопресненского, но и против всемосковского патриотизма. Одна Москва не могла решить дело. Представьте себе, что Николай II остался бы хозяином в Питере, теперешнем Ленинграде, а мы победили бы в Москве. Что получилось бы? Получилось бы повторение истории Парижской коммуны. Он стянул бы к себе верные войска, которые у него еще были, окружил бы Москву, и, вместо одной Пресни, была бы разгромлена вся Москва. Вот какой получился бы результат, это несомненно. Надо было бить эту гадину в голову, а голова была в Питере. Наоборот, если бы восстание победило только в Питере, то, поддержанное Москвой и другими пролетарскими центрами, оно победило бы конечно во всей стране. Теперь мы это знаем благодаря проверке в феврале 1917 г., теперь мы уже знаем, как делаются эти вещи. Так что то, что в Питере вооруженное восстание не состоялось (не в силу объективных причин, которые нельзя было преодолеть, а, главным образом, в силу политических ошибок руководства), — это решило судьбу не только питерского пролетариата, а отразилось на судьбе пролетарской борьбы во всей стране. И конечно дело не в личности Троцкого, — хотя то, что это был великолепный оратор, которому со стороны большевиков противостоял Богданов, с большой путаницей в голове и без всякого ораторского таланта, сыграло свою роль, — дело было в организованном оппортунизме.

Что касается московского восстания, то на нем тоже необходимо остановиться. Все мы с вами — москвичи, вы — из самого революционного района Москвы. Стоит поэтому остановиться на том, какие были причины неудачи восстания здесь в Москве. Москва не могла решить революции, но она могла все-таки победить. И если бы она победила, может быть, она зажгла бы петербургский пролетариат через голову Троцкого. В случае победы Москвы, питерские рабочие, вероятно, не усидели бы, несмотря ни на каких Троцких, Спрашивается, что тут помешало? Первой причиной приходится считать разрыв между военным восстанием и рабочим восстанием. Военные восстания у сапер и в Ростовском полку произошли раньше, чем выступили рабочие. Тут какая причина? Тоже — не стихия. Тогдашнее московское руководство не сумело во-время охватить положение, не сумело понять, что выступление ростовцев — это такой момент, которого не найдешь в другой раз, и что нужно немедленно за хвост зацепить судьбу, раз она показала хвост, немедленно двинуть рабочих на помощь солдатам. Ведь что было бы, если бы восстание сапер и ростовцев слилось с рабочей массой? Прежде всего, в чисто военном отношении мы были бы в сущности на одном уровне с Дубасовым. У Дубасова было около 1 500 штыков и сабель, 1 500 штыков было и у сапер и ростовцев; вдобавок у них было еще 8 пулеметов, тогда как в то время в Москве всего пулеметов было 13. Так что были очень большие военные шансы.

Второй причиной неудачи было то, что три дня никак не могли перевести забастовку в вооруженное восстание. Среда, четверг и пятница, — извините, что считаю по-старому, потому что до сих пор сохранились в памяти эти дни недели, — не было вооруженного восстания.

И, наконец, третья и уже последняя причина — та, что инициатива перешла в руки противников, в руки Дубасова, который засел в центре Москвы и получил возможность бить по внутренним линиям. Это — громадный стратегический перевес. Всякий военный человек (а многие из вас — военные люди, и теперь все вы должны проходить военное воспитание) знает, что значит занимать центральную позицию и иметь возможность бить по внутренним линиям. Это дает определенный перевес. Вспомните, — Фридрих II со время Семилетней войны все время держался таким образом против соединенных сил Франции, Австрии и России, которых он бил поодиночке. Рабочие районы друг от друга были отрезаны, — железнодорожники не знали, что делается на Пресне, мы в Сущевско-Марьинском районе едва знали, что делается в железнодорожном районе. Рабочие, не связанные друг с другом, отрезанные, естественно, должны были перейти на оборону, а оборона — гибель вооруженного восстания, как писал Энгельс, и это — всегда верно.

Вот в какой обстановке, товарищи, потерпела поражение Красная Пресня. Собственно, восстание на Пресне — это конечно самый героический эпизод восстания, но это вовсе не единственное вооруженное рабочее выступление даже в Москве, а тем паче во всей стране. Очень извиняюсь перед товарищами краснопресненцами, но я уже вас предупредил, что я — историк, загипнотизированный документами, а документы говорят, что восстание было всюду. А кроме документов есть еще и мои личные впечатления. Я сам ведь в этом районе, Сущевско-Марьинском, был. На моих глазах прошло несколько боев, моими глазами я видел баррикады, здесь сооруженные на моих глазах; в один из флигелей дома, где я жил, попала граната, другая граната разорвалась около меня, шагах в 50. Не могу я этого забыть. Все-таки около меня гранаты не так часто разрывались, чтобы я это забыл. (Смех.) Я этого забыть не могу и не могу забыть того, что вооруженная борьба, настоящая вооруженная борьба, шла в целом ряде рабочих районов Москвы, а не только на одной Красной Пресне. Но что Красная Пресня представляла из себя самый героический момент восстания — об этом конечно не может быть спора. И правы те товарищи, которые объясняют это тем, что вооруженное восстание нигде не было связано с рабочими массами в такой степени, как на Пресне. Оно всюду было связано с массами, но такая тесная связь, чтобы непосредственно из рабочих казарм шло вооруженное восстание, — была не везде, а тут было именно так. Краснопресненские кухни — это был штаб, оттуда шло все руководство. Красная Пресня — это была своего рода цитадель, где сидели резервные силы, откуда они выступали на бой. Такой тесной связи между рабочими и вооруженным восстанием, как на Пресне, не было нигде. И недаром Ленин писал Краснопресненским рабочим, недаром мы собираемся дни, посвященные 25-летнему юбилею, провести именно на Пресне. Это — совершенно правильно. Пресне — честь и место, очень большая честь и очень большое место в этом восстании. Но вооруженное восстание 1905 г. было выступлением всей пролетарской массы, всей пролетарской страны. Пролетариат, к сожалению, был разбит в этом выступлении, и это решило судьбу всей революции, как показал следующий — 1906 г.

1906 г. чрезвычайно характерен как проверка положения о гегемонии пролетариата в нашей первой революции. В 1906 г. крестьянское движение было гораздо более интенсивно, чем в 1905 г. Некоторые историки, механистически подходящие к явлениям, пытались цифрами доказать, что выступлений было больше в 1905 г., чем в 1906 г. Да, но таких выступлений, когда целиком были бы сбриты помещичьи усадьбы в целых уездах, как это было с Бобровским уездом Воронежской губернии, — в 1905 г. не было, такой остроты крестьянское движение не достигло.

Одновременно с этим колоссальной остроты достигло движение в армии. Количество случаев неповиновения солдат в 1906 г. было в несколько раз больше, чем в 1905 г. Преображенский полк, первый полк царской гвардии, вышел из повиновения. Крупнейшие восстания моряков и солдат вне района Черного моря, в Кронштадте и Свеаборге, падают как раз на 1906 г. Непролетарская революция бушевала в 1906 г. больше, чем она бушевала в 1905 г. Мелкая буржуазия подтянулась и вошла в революцию, но оказалось, что без своего вождя, без рабочего класса, она победить не в состоянии. И самодержавие летом 1906 г. чувствовало себя куда более прочно в седле, нежели оно чувствовало себя в конце 1905 г. Никакие уступки не были даны. Был посажен Столыпин, были введены полевые суды и т. д. и т. д. Самодержавие осмелело и обнаглело, потому что оно видело, что настоящий его враг, настоящий руководитель движения — рабочий класс ушел с поля. И оно не забыло этого врага. Не случаен финал революции (финалом был не январь, финал был 3 июня 1907 г.). С чем был связан этот финал? Этот финал был связан с арестом социал-демократической фракции Государственной думы, не какой-нибудь другой, не с арестом трудовиков, не с арестом кадетов, которые выпустили Выборгское воззвание в 1906 г., а с арестом социал-демократической фракции Государственной думы. Знала кошка, чье мясо съела, знал Столыпин, с кем ему приходится иметь дело. Он ударил своего главного врага, ударил пролетариат. Он на этом попробовал, встанут ли опять рабочие на защиту своей фракции, или нет? Оказалось, что сил уже не было, они не встали, и это решило судьбу революции, которая кончилась в июне 1907 г.

Я вам сказал, что наша революция 1905 г. дает материал для проверки истории Великой французской революции. Наша революция побеждала и шла вперед, пока побеждал и шел вперед рабочий класс. Наша революция стала терпеть поражение, когда потерпел поражение рабочий класс. Был во Франции рабочий класс? Нет. Как класс пролетариат конечно был, но как класс, осознавший себя и свои интересы, — он не был представлен во Французской революции. Французская революция разыгралась на мелкобуржуазной плоскости, т. е. на той плоскости, на которой разыгралась наша революция в 1906 г. И вот вам причина того, что результаты нашей революции так прочны и что она через 25 лет идет кверху, а Французская революция через 25 лет уже далеко спустилась книзу и забралась собственно под хвост самой себе, если можно так выразиться, поскольку хартия 1814 г. давала гораздо меньше, нежели конституция 1791 г. Вот первый урок, который мы извлекли, — и сейчас рабочий класс идет во главе революционного движения во всем мире. Он ведет движение конечно и в Китае и в Индии. И там опорными центрами являются пролетарские центры — Шанхай, Кантон, Бомбей и т. д. Сейчас идут в Китае крестьянские восстания. Недаром буржуазные газеты называют их коммунистическими, недаром они идут под коммунистическими лозунгами. Это — опять-таки урок той же самой пролетарской борьбы. Про другие страны, про Европу, и Америку, не приходится говорить, — там гегемония рабочего класса совершенно очевидна. Особенно курьезно положение в Германии. В Германии партии, представляющие или претендующие представлять рабочий класс, составляют большинство в рейхстаге. Знаете ли вы, что в рейхстаге — 576 членов, из них 320 коммунистов, социал-демократов и фашистов, гитлеровцев[137]. Коммунисты представляют рабочий класс, социал-демократы и фашисты делают вид, что они представляют рабочий класс. Вы знаете, как официально называется фашистская партия? «Национально-социалистическая рабочая партия». И действительно, малосознательные рабочие, преимущественно ремесленные рабочие, за ней идут, в ее рядах — порядочное количество ремесленного пролетариата; и за социал-демократией — хотя все меньше и меньше — идут рабочие. Эти три партии, за которыми идут рабочие (сознательные — за коммунистами, малосознательные — за социал-демократами и фашистами) — они составляют большинство в рейхстаге — 320 человек из 576, а в стране сидит буржуазное правительство. Это подводит нас к другому уроку революции 1906 г. Что такое гитлеровцы, фашисты — вы знаете, это — нечто вроде наших зубатовцев. За Зубатовым, за Гапоном тоже шли рабочие. Но кроме этого в Германии мы имеем 8½ млн. рабочих, которые находятся в руках оппортунистов. И вот вам объяснение неудачи нашей революции 1905 г. и медленного движения революции в Германии в наши дни. Корень — один и тот же. Вот — громадный урок, который дает революция 1905 г. нашему времени.

Борьба с оппортунизмом всякого типа — с правым и «левым» — это наша основная борьба. Мы конечно можем ее мотивировать всячески — и хозяйственным, и международным положением, и как угодно, но не мешает ее мотивировать и исторически, ибо, в конце концов, исторические примеры наиболее убедительны. Оппортунистическое руководство всегда вело к гибели и к краху. Поставить оппортунистов во главе движения — это значит итти на верный разгром, на верное поражение. Вот чему учит нас между прочим революция 1905 г. Она учит нас настоящим, основательным образом ненавидеть оппортунистов, и в этом смысле она остается незабываемым уроком, незабываемым до наших дней. Она остается живым примером, несмотря на то, что она не была социалистической революцией, — они была, как вы знаете, революцией буржуазной, желавшей остаться в пределах капиталистического строя, правда, на очень короткое время. Воображать дело так, что Ленин будто бы думал добиться буржуазной республики и затем сесть отдохнуть, — это совершенно нелепая идея. Ленин прямо говорил, что на другой день после победы демократической революции мы немедленно перейдем к социалистической революции. Теория непрерывной революции отлично была известна и Ленину, только Ленин не делал из нее пугала, как Троцкий. Хотя революция 1905 г. была непосредственно революцией буржуазной, но, поскольку там сталкивались четкие партийные позиции в лице Ленина — с правым оппортунизмом в лице меньшевиков, не прикрытых революционной фразой, с «левым» оппортунизмом в лице меньшевиков, прикрытый революционной фразой, а отчасти и со всякого рода богдановскими элементами, — постольку революция 1905 г. является для нас грандиозным предметным уроком. И вот почему в наши дни, в дни социалистической реконструкции нашего хозяйства, когда вопрос о четкой последовательной линии и неуклонном ее проведении и о борьбе с оппортунизмом стоит так остро, — нам полезно, с точки зрения анализа политического руководства, приглядеться к нашей революции 1905 г.

И еще один урок дает наша первая революция — это в вопросе о соотношении стихийносги и сознательности в революции, об отношении партии и масс. Можно сказать: «Вы изображаете нарастание восстания перед декабрем как стихийный процесс: вы забыли лозунг партии, вы забыли, что партия еще на III съезде постановила призывать к восстанию». Я не забыл, товарищи. Я вам сказал, что уже с 1901 г. Ленин ставил в программу борьбы вопрос о вооруженном восстании. Я только хотел бороться в своем выступлении с остатками меньшевистских легенд, которые еще бредят, что восстание было искусственно вызвано большевиками, что без этого — восстания бы не было, что большевики навязали восстание массам. Это — величайший вздор, товарищи. На самом деле массы подходили к восстанию, а значение большевиков было в том, что они предвидели это. В этом — колоссальное значение нашей партии: она всегда умела предвидеть движение и благодаря этому дать ему надлежащую ориентировку. В этом — ее сила, в этом — секрет ее победы над всеми ее противниками. Но предвидеть движение и искусственно вызывать его — это вещи разные. Вот с чем старался я бороться в своем выступлении. Само собой разумеется, что влияние нашей партии в революции 1905 г. было уже колоссальным, хотя тогда не она одна была во главе революции, — у нее оспаривали место и эсеры, и разные другие джентльмены, вроде Троцкого. Но уже тогда наша партия, одна только наша партия, правильно предсказывала ход революции. И в конце концов, то, что предвидела наша партия, оправдалось, и оправдалось буквально, правда, с паузой в 10 лет, оправдалось в феврале 1917 г. И если бы Ленин склонен был почивать на лаврах, то он мог бы соорудить себе постель из лавров в феврале 1917 г. То, что он предсказывал, оправдалось буквально все: рабочие вместе с крестьянством, вместе с солдатами, вместе с армией сбросили царизм и сбросили бы помещиков, если бы на выручку не явились эсеры и меньшевики и не поддержали бы господ помещиков под одну и под другую ручку: пожалуйста, посидите, будьте так добры! Помещики их пожалели, согласились посидеть еще 8 месяцев, и тогда их сбросили уже совсем, всех вместе. Колоссальное влияние нашей партии сильнейшим образом сказалось и на первой революции. Было бы совершенно нелепо умалять это влияние и изображать революцию как стихийный процесс. Но без энтузиазма масс, без подъема масс вообще никакие шаги невозможны. И сила нашей партии заключается в том, что она умеет этот энтузиазм согреть, умеет этот энтузиазм организовать, предвидеть этот энтузиазм и направить его по тому пути, по которому должна итти эта волна энтузиазма; она умеет не дать этой волне разбиться зря о берега.

Вот в чем сила нашей партии, колоссального направляющего аппарата, созданного еще перед 1905 г., созданного Лениным между 1903 и 1905 гг. и составляющего характернейшую особенность нашей революции. Во Французской революции не только не было пролетариата, но не было и такой руководящей силы, не было такой партии, как большевистская. Недаром слово «большевик» — которое в 1905 г. очень многие даже не понимали, не знали, что такое — большевик, а французская полиция переводила его как максималист — недаром теперь это слово стало мировым словом. Скажите, где угодно, — «большевик», — в Кантоне, в Константинополе, в Риме, в Нью-Йорке, в Чикаго, — всюду поймут (смех), нас теперь всюду знают и поделом знают, потому что это — первая организованная революционная сила, которая планомерно направляет колоссальный процесс революции.

Примечания

1

Ленин читал две первые части «Русской истории в самом сжатом очерке», изданные Государственным издательством в 1920 г. Письмо Ленина написано 5 декабря 1920 г.

Совет Ленина был выполнен М. Н. Покровским, приложившим к книге синхронистические таблицы (Ред.)

2

См. приложение № 1 к данной книге. — Ред

3

Бретань — самая западная часть Франции.

4

Написано до построения Днепрогэса — Ред

5

Это изменение климата объясняется разными причинами, главным образом тем, что земная орбита не оставалась одинаковой во все время существования земли, а то удлинялась, то сплющивалась (становилась более похожей на круг). Когда она удлинялась, зима становилась длиннее, а лето короче. Так как кроме того климат в прежнее время был более влажным, чем теперь, то снегу зимой выпадало очень много, и за короткое время он не успевал растаять: так образовались ледники. По мере того как климат становился суше, а земная орбита короче, лето удлинялось, ледники начали стаивать и теперь остались только у полюса и на вершинах самых высоких гор. Есть и другие объяснения — от изменения наклона земной оси, от движения материков (благодаря этому движению Средняя Европа была когда-то под тропиками) и т. д. Возможно, что действовало несколько причин сразу.

6

Славянские языки принадлежат к семейству так называемых «индо европейских», на которых говорит (или говорило) население Европы в течение последних трех тысячелетий, затем население Персии, отчасти Средней Азии и Индии. На некоторых из этих языков уже не говорят более, и они сохранились только в письменных памятниках; к таким «мертвым» языкам принадлежат из европейских — латинский и древнегреческий, а из азиатских — санскрит. Другие употребляются и теперь — к ним относятся романские (французский, итальянский, испанский и т, п.), германские и славянские (чешский, польский, болгарский, сербский, украинский, русский и пр.).

7

Очень древнее индо-европейское племя на северо-запад от России (его столицей были сначала Ковно, потом Вильно). После татарского разгрома на развалинах западных русских княжеств оно основало большое государство, позже слившееся с Польшей (в XIV—XVI столетиях).

8

От латинского слова «аниму» — дух.

9

От слова «феод» — так называли в Западной Европе земельный участок военного, служилого человека

10

Пришлось употребить здесь не вполне точный термин «класс», потому что другого не придумаешь. На самом деле помещики конечно не были новым «классом», ибо они употребляли те же методы феодального принуждения, что и их предшественники — бояре. Горожане же были действительно новым классом.

11

Статистика начала XVIII в. не признается очень точной, но понятие о соотношении различных классов она дает.

12

Шиллинг на русские деньги — 48 коп.

13

Фамилию Романовых приходится писать в кавычках, потому что, как уже упоминалось вскользь выше, эта семья вымерла с дочерью первого «императора Всероссийского» Петра Алексеевича. У Елизаветы Петровны детей не было, и она назначила наследником своего племянника Петра принца Голштейн-Готторпского. У того же детей не было, его наследник Павел Петрович, как все тогда знали, родился у его жены от одного из придворных. От этого Павла и пошли позднейшие «Романовы»

14

Фаворит («любимец») — иностранное слово, введенное вежливыми историками в русский язык, чтобы обозначать людей, физически близких к царским особам.

15

Подробнее о заговоре декабристов см. ниже, глава «Революционная буржуазия»

16

Откупщиками, как мы помним, называли тех капиталистов, которые «брали на окуп» продажу водки в той или другой губернии, т. е. платили государству всю сумму налога на водку и за это получали право спаивать народ, наживая огромные барыши

17

Кнут, дыба и т.п. имелись например в австрийском и прусском законодательствах. А один очень мучительный вид смертной казни — колесование (раздробление костей тяжелым колесом) — пришел к ним именно с Запада, где он применялся во Франции например до революции.

18

Под Александровском (теперь Запорожье) хотели взорвать царский поезд.

19

Чтобы читатель не подумал дурно про московских фабрикантов 80-х годов, напомним, что еще в 1919 г. профессора Московского университета, когда их спрашивали, отчего низшие служащие ютятся в сырых, темных подвалах, а сами они живут в просторных, светлых и сухих квартирах, отвечали, что низшие служащие «сами не идут» из подвала.

20

Можно понять негодование московской буржуазии наших дней, которую «уплотняли» до одного человека на одну комнату. Подумайте, ведь это всего в 5 раз просторнее, чем жил русский рабочий 40 лет назад.

21

Циркуляром (буквально «окружное послание») называется какое-нибудь распоряжение центральной власти, рассылаемое всем местным властям.

22

Всего за 1878—1880 гг. историки рабочего движения насчитывают по России 29 стачек, в которых участвовало 30—35 тыс. рабочих.

23

Схема — греческое слово — план, краткое изображение чего-нибудь.

24

В последних своих писаниях (после Октябрьской революции) Платонов тщательно старается счистить с себя этот налет.

25

В конце книги (см. приложение № 2) помещено выступление М. Н. Покровского на собрании актива Краснопресненского района г. Москвы (11 декабря 1930 г ), где автор на основе взглядов развернутых в указанной им брошюре, подверг критике некоторые свои установки, имевшиеся в третьей части «Сжатого очерка» в изложении истории революции 1905 г.

26

Самого теплого месяца в году от греческого слова «термос» — тепло.

27

Пенс — около 4 коп. на золотые деньги

28

Фунт стерлингов — около 10 руб. на золотые деньги.

29

Приблизительно для 50% крупных фабрик и заводов прибыль, по официальным данным, превышала 5%, т. е. средний тогдашний процент на капитал. Но по другим, официальным же данным, предприниматели никогда не называли настоящей своей прибыли.

30

Специально для металлистов мы имеем такую таблицу:

ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА, ПОДЕННАЯ (В РУБЛЯХ).

1901 г.

1904 г.

Минимум

Максимум

Минимум

Максимум

Мастеровые

1,4

3,3

1,55

3,25

Чернорабочий

0,6

1,0

0,65

1,10

Ученики

0,25

0,5

0,25

0,54

Таким образом у первой, наиболее квалифицированной, категории даже номинальная заработная плата немного упала для максимума. Что же касается реальной заработной платы, то понятие о ней дает другая таблица:

ЦЕНЫ НА ПРЕДМЕТЫ ПЕРВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ (ЦЕНА 1890 г. за 100%)

1895—1899 гг.

1900—1904 гг.

Хлеб

91,4

104,9

Животные продукты

100,2

121,4

Мануфактура

98,4

119,3

Керосин

108,9

114,1

Чай, кофе

99,2

104,1

31

Главная масса текстильных фабрик была сосредоточена в Центрально-промышленном районе, где рабочий являлся наполовину крестьянином, каждый рабочий имел свое хозяйство в деревне. Поэтому предприниматель мог не доплачивать рабочему по сравнению с настоящим городским рабочим. И действительно, в 1890 г. заработная плате текстилей была ниже средней заработной платы по всей России: она равнялась 166 руб. в год, в то время как заработная плата по всем производствам в среднем составляла 179 руб.

Что касается петербургских текстилей, — они не были крестьянами из соседних деревень. Это были типичные городские пролетарии. Но поскольку цены устанавливались Московским районом, петербургские предприниматели отказывались выплачивать своим рабочим такую же плату, какую выплачивали хозяева-металлисты. В то время как металлист получал в Питере в среднем 363 руб. в год, текстильщик получал только 205 руб., причем у металлистов был 11—10-часовой рабочий день, а у текстильщиков был 14-часовой рабочий день. Это должно было создать стимул для недовольства среди питерских текстильщиков, и нет ничего удивительного, что среди них вспыхнула забастовка. Конечно кроме экономического момента тут должен был сыграть роль известный политический момент: непрерывное существование рабочих кружков почти на всех фабриках Петербурга должно было подготовить известную почву. (Примечание для молодых читателей: Ленинград назывался тогда Петербургом: Петроградом его стали называть лишь в начале русско-германской войны 1914 г. Мы будем употреблять то название, которое существовало в изображаемое нами время — в начале XX столетия.)

32

О «легальном марксизме» см. ниже, в связи с движением мелкобуржуазной интеллигенции вообще.

33

Мы коснемся истории партии лишь постольку, поскольку это необходимо для понимания общего хода событий, — подробности читатели найдут в специальных книжках, посвященных истории ВКП(б).

34

Буржуй, шпик и поп, как видим, объединены в одно целое вовсе не злодеями-большевиками в 1917 г. — за 16 лет до этого они сами себя объединяли в трогательном содружестве как товарищи по общей работе.

35

С. Дубровский и Б. Граве, Крестьянское движение (1905 г.), том 1 — «Предпосылки революции», стр. 351.

36

Отказ наниматься на работу, отказ продавать что бы то ни было и т. п. Таким путем ирландские крестьяне в 80-х годах выжили своего помещика Бойкота, — отсюда и название.

37

Это относилось не только к адвокатам, но и ко всем «разночинцам» вообще. Николай II долго не мог понять, что доктору можно подать руку, как офицеру.

38

Японская война, о которой мы будем рассказывать ниже, в счет не идет; на нее именно и не смотрели как на «серьезную».

39

При посещении одного японского храма какой-то японец ударил Николая саблей по голове.

40

Презрительная кличка китайцев среди дальневосточных русских.

41

Самый крайний северо-восточный выступ Китая, полуостров, связывающий азиатский материк с группой островов, на которых расположена Япония.

42

Авантюра — рискованное, озорное предприятие, не основанное на правильном расчете, начатое наудачу.

43

Антисемит — буквально «противо-еврей», враг евреев; евреи принадлежат по первоначальному, «древнему» их языку, на котором написана библия, не к арийскому, а к семитическому племени, а отсюда их называют по-научному «семитами».

44

В октябре 1903 г. Николай прямо говорил германскому императору Вильгельму II, у которого в гостях он тогда был, что войны «в 1904 г. еще не будет так как Россия еще не готова».

45

Когорта — отряд солдат в древнем Риме, вроде нашего батальона; санкюлоты (бесштанники) — презрительное прозвище, которое давали революционерам белогвардейцы во время французской революции.

46

Еще раз напоминаю, что я касаюсь истории партии лишь в связи с общей историей революционного движения.

47

«1905». История революционного движения в отдельных очерках, т. II, ст. II Ванага, «9 января», стр. 27.

48

О совещаниях с «освобожденцами» говорит и сам Гапон в своих записках: «В ноябре 1904 г. состоялся большой съезд земских деятелей, сопровождавшийся петицией присяжных поверенных о восстановлении законности и свободы. Я не мог не видеть, что близок момент, когда свобода будет вырвана из рук притеснителей, и в то же время страшно боялся, чтобы, за отсутствием поддержки со стороны народных масс, борцы за свободу не потерпели поражения. На одном из совещаний с интеллигентными либералами я спросил их, каким образом рабочие могут содействовать борьбе. Те посоветовали мне, чтобы и рабочие со своей стороны написали петицию правительству». Он же рассказывает, что 7 января, когда он вернулся домой, «там уже находилось несколько литераторов и один английский корреспондент. Я попросил моих друзей составить проект петиции к царю, в которую вошли бы все пункты нашей программы. Ни один из составленных проектов не удовлетворил меня; но позднее, руководясь этими проектами, я сам составил петицию, которая и была напечатана. Также я решил, что народ должен сам подать эту петицию царю». Кроме хвастовства Гапона относительно его якобы авторства, остальное сомнений не вызывает»

49

См. требования рабочих Балтийского завода, предъявленные 7 января (старого стиля) 1905 г.

«Для выяснения нужд забастовавших — совещание выборной самими рабочими депутации с представителями администрации Балтийского завода. При совещании рабочие имеют равное число голосов с представителями завода... 3. Члены депутации должны быть обеспечены в личной неприкосновенности и впоследствии отнюдь не уволены от работ. 4. Общее решение должно считаться обязательным и вывешено по всем мастерским завода за подписями администрации и старшего инспектора. 5. Никто не должен потерпеть от забастовки... 8. Расценка новых изделий после испытания должна устанавливаться мастером по добровольному соглашению с выборными рабочими из мастерской и затем должна считаться обязательной. Что касается старых изделий, то они должны быть вновь пересмотрены на том же основании. 9. Отмена обыска, дабы не осквернить человеческого достоинства. 10. Должна быть учреждена при Балтийском заводе постоянная комиссия из выборных рабочих, которая совместно с администрацией разбирает все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии... 15. Должны быть улучшены санитарные условия мастерских. 16. Возвратить право поступления на завод всех лиц, пострадавших от стачки три года тому назад. 17. Мастера, подмастерья и вообще вся администрация должны общительно обращаться с рабочими как с людьми, но не как с вещью, и в разговоре лишних слов не употреблять, как это у нас принято»

50

Что расстрел рабочих не был «роковым недоразумением», что тут была сознательно подстроенная ловушка и западня, провокация в самом подлинном и самом подлом смысле слова, это не может подлежать сомнению. Вот что рассказывал тогда же один английский корреспондент и бывший русский профессор, в то же время человек свой в придворных кругах и вполне освоившийся в России, доктор Диллон.

«Я спросил одного придворного, почему сегодня без соблюдения формальностей убивают безоружных рабочих и студентов. Он отвечал: «Потому, что гражданские законы отменены, и действуют законы военные. Вас удивляет, что этого никто не знает, и удивление ваше естественно, но в России мы не можем смотреть на вещи, как смотрите на них вы в Англии. Прошлой ночью его величество решил отстранить гражданскую власть и вручить заботу о поддержании общественного порядка великому князю Владимиру, который очень начитан в истории французской революции и не допустит никаких безумных послаблений. Он не впадет в те ошибки, в которых были повинны многие приближенные Людовика XVI, он не обнаружит слабости. Он считает, что верным средством для излечения народа от конституционных затей является повешение сотни недовольных в присутствии их товарищей, но до сих пор его не слушали. Сегодня его высочество обладает высшей властью и может испробовать свой способ in anima vili (так в тексте. при. сост.), сколько душе угодно... Великому князю Владимиру представляется необыкновенный случай обнаружить свои способности государственного человека и наполеоновские качества, и он ничуть не опасается за результат. Что бы ни случилось, он будет укрощать мятежный дух толпы, даже если бы ему пришлось для этого послать против населения все войска, которыми он располагает».

Русский автор, у которого мы берем этот текст, прибавляет:

«Что действительно правительство заранее намерено было допустить шествие и расправиться с рабочими, — об этом свидетельствует ряд фактов: правительство знало о предполагавшемся шествии из докладов охранки, из письма самого Гапона, об этом знали градоначальник Фуллон, товарищ министра внутренних дел, сам министр Святополк-Мирский, Витте, Муравьев, — словом, знали все за несколько дней до побоища; правительство не приняло никаких мер заранее, даже не вывесило вразумительного объявления с предупреждением о недопустимости шествия; правительство не прибегло наконец к своему излюбленному предупредительному средству — арестам, тем более, что охранке все организаторы движения были хорошо известны. Наоборот, для организации расстрела безоружной толпы 9 января Петербург был разделен на две части, в каждой был свой штаб. Обстановка штаба была на военную ногу. Поставлены были походные кровати. Офицеры и адъютанты сидели в шинелях, по-походному, пили и курили. Время от времени являлись с донесением, требуя «диспозиции» на завтрашний день и донося, где какие части действуют. Что касается права стрелять, то оно было дано отдельным офицерам по их усмотрению, — об этом говорил им кн. Васильчиков, командир гвардейского корпуса. Толпу не разрешалось пропускать 9-го ближе 50 шагов, а 10-го — 300 шагов»

В. И. Невский, 9 января. «Красная летопись», ч. 1.

51

Так объясняли царские учебники Смутное время. См. ч. 1 «Сжатого очерка».

52

Несколько дней он скрывался в Петербурге, потом ему удалось бежать за границу. Вернулся он уже после октябрьской забастовки, вновь поступил на службу к правительству. Был изобличен своими бывшими товарищами и казнен ими как провокатор.

53

Нового министра внутренних дел, сменившего окончательно уволенного после 9 января Святополк-Мирского.

54

Поражение русской армии Наполеоном в 1805 г. Описано у Толстого в «Войне и мире», т. 1.

55

Так в тексте. Фамилия адмирала Рожественский. (примечание составителя).

56

По конвенции (соглашению), заключенной еще в 1841 г., никакие военные корабли, кроме турецких, не могли проходить Босфора и Дарданелл.

57

Русская сухопутная армия потеряла в войне 41 тыс. убитыми и 57 тыс. искалеченными (не считая 148 тыс. раненых и выздоровевших). К этому надо прибавить тысяч 12 погибших матросов.

58

Так был назван публикой проект, по имени председателя комиссии, его выработавшей, министра внутренних дел Булыгина.

59

Река, на берегу которой собирались рабочие.

60

Так как выражение «стихийный» при всей своей, казалось бы, ясности все же вызывает недоразумение, и некоторые товарищи понимают этот термин так что будто бы забастовка октября 1905 г. была случайностью, автор считает долгом подчеркнуть, что «стихийный» в истории означает «лишенный планомерного руководства» а вовсе не «случайный». Октябрьская забастовка с железной необходимостью возникла из всего предыдущего рабочего движения, — но планомерно подготовлена и проведена она не была. В этом ее отличие не только от Октябрьской революции 1917 г., но и от декабрьского восстания 1905 г.

61

Если мы примем цены десятилетия 1890—1899 гг. за 100, цены 1906 г. будут:

Для хлебных продуктов

.....

120,8

Для животных продуктов

.....

137,8

Для мануфактуры

.....

130,9

62

Хрусталев-Носарь, История совета рабочих депутатов.

63

Статья написана Лениным (Собр. соч. т. VI, стр 491 и след., изд. 1-е), но он сам оговаривается, что передает полученные из Москвы сообщения (в 3-м изд. «Сочинений», т. VIII, стр. 290—291. — Ред).

64

Эти даты относятся к фабрике Максвеля.

65

«Ультиматистами» в 1908—1909 гг. называли группу А. А. Богданова (руководящего члена большевистского ЦК в России до приезда Ленина в 1905 г.), формально отделившуюся впоследствии от «ленинцев».

66

П. Маслов, Аграрный вопрос в России, т. II, стр. 254.

67

Рост движения в армии может быть охарактеризован такой таблицей

Число солдатских выступлений в 1905 г.

Апрель — июнь

.......

2

Июль — сентябрь

.......

8

Октябрь — декабрь

.......

89

Сюда входит только движение в сухопутной армии, без флота.

68

Хрусталев-Носарь. История совета рабочих депутатов.

69

Буржуазные заговорщические организации начала XIX в. (в Италии и в Греции. — Ред.).

70

Цитированная работа Хрусталева-Носаря, стр. 127 и 160. «Право» — буржуазный журнал, в эти дни главный орган будущих кадетов.

71

Последнему как будто противоречит поведение «демократической интеллигенции» в октябре 1917 г., когда она на победу пролетариата ответила «мужественным саботажем». Но не нужно забывать, что в октябре интеллигенция именно и не верилав силу пролетариата; аксиомой были знаменитые «две недели»...

72

Совет состоял из 562 депутатов, представлявших 147 фабрик и заводов, 34 мастерских и 16 профессиональных союзов. Арестован был собственно исполком.

73

В то же лето 1905 г. по примеру Иваново-вознесенского возник совет в Костроме.

74

Ленин.Собр. соч. т. VII, ч. 2 стр. 47, изд. 1-е.

75

Ленин.Собр. соч., т. XI, ч. 1, стр. 95. изд. 1-е.

76

См. «1905». История революционного движения в отдельных очерках, ч. 3, вып. II, Ем. Ярославский, Декабрьское восстание, стр. 84.

77

Хотя нужно отметить, во всех тогдашних московских вузах были сильные социал-демократические ячейки, и в Москве был влиятельный социал-демократический союз учащихся среднеучебных заведений.

78

М. Васильев-Южин.Московский совет рабочих депутатов в 1905 г.

79

Совет состоял из 204 депутатов, представлявших около 100 тыс. рабочих и 134 фабрики или завода. Это было его третьепленарное заседание.

80

М. Васильев-Южин, Московский совет рабочих депутатов в 1905 г.

81

Ярославский, Декабрьское восстание, стр 141, разрядка автора.

82

Ярославский, Декабрьское восстание, стр. 113.

83

Другой видный руководитель восстания, т. Седой, так определяет наши силы: «Сколько же было дружинников в Москве? — спросите вы. — Приблизительно, по тем сведениям, которые у меня имелись, было около 700—800 человек дружинников, вооруженных револьверами. В железнодорожном районе было не более 100, а на Пресне, в Хамовниках и Бутырках и то, что мы получили в наследство, за исключением шмидтовской дружины, набиралось не больше 180—200, причем тут нужчо считать и те бульдоги и револьверы, которые были отняты у полицейских, и двустволки, которые мы получили от населения» («Декабрь 1905 г. на Красной Пресне». стр. 184).

84

«Декабрь 1905 г. на Красной Пресне», стр. 13.

85

«Декабрь 1905 г. на Красной Пресне», стр. 16.

86

Плохие карманные револьверы системы «бульдог», попадающие только на самом близком расстоянии.

87

Ярославский, Декабрьское восстание, стр. 186.

88

Подробно см. эту «Выхвостовскую трагедию» у И. Г. Дроздова, Аграрные волнения в Черниговской губернии, стр. 98 и сл.

89

Убитый впоследствии Марией Спиридоновой.

90

«Русские ведомости» от 7 ноября 1905 г.

91

Надпись, в старину вычеканивавшаяся на пушках.

92

Из пушек стрелять впрочем тоже было не так просто. Местный жандарм доносил: «Генерал Литвинов, встретив противодействие, приказал казакам открыть огонь, чего сотня не исполнила; на приказ стрелять артиллерии — в последней также последовало замешательство. Тогда генерал Литвинов приказал кубанской сотне немедленно уйти, поставил прибывшую к тому времени в село Константиновское сотню Осетинского дивизиона сзади артиллерии, арестовав фельдфебеля, взводного фейерверкера и четырех нижних чинов, замеченных в агитации, приказал вновь артиллерии отрыть огонь под угрозой расстрела в свою очередь не исполнивших этого осетинами, поставленными сзади с ружьями на изготовку. После этого в село было пущено 14 гранат, которыми село в некоторых местах было зажжено».

93

Левые помещики дали 29 кадетов — половину всех крупных землевладельцев, выбранных в Думу.

94

Заседания открылись 27 апреля (старого стиля).

95

«Три попытки» (из истории русского лжеконституционализма), стр. 63-64.

96

Более подробно о внутренних польских отношениях нам придется говорить в связи с политикой Столыпина и империалистской войной.

97

Только за апрель и май этого года в России было 116 покушений на разных чинов администрации, причем из них 43 человека были убиты, и 62 ранены.

98

Этот термин приходится употреблять, ибо финны живут не в одной Финляндии, а в Финляндии, кроме финнов есть шведы на юге и на западе и лопари на севере.

99

Каландадзе и Мхеидзе. Очерки революционного движения в Гурии.

100

Шахназарян. Крестьянское движение в Грузии.

101

Проф. Н. Марр. Из гурийских наблюдений и впечатлений.

102

«Остзее» — «Восточное море» — немцы называют Балтийское море потому, что оно лежит на восток от Германии, отсюда Эстония и Латвия — «остзейские провинции».

103

Их было три: немецкий язык господствующих классов, латышский, из арийской семьи, ближайший родственник литовского, и эстонский, столь близкий к финскому, что финны и эстонцы свободно понимают друг друга.

104

Царская дача под Петергофом.

105

Меньшевики на выборах поддерживали кадетов.

106

Ленин. Собр. соч., т. IX, стр. 595, изд. 1-е.

107

С. Дубровский. Столыпинская реформа, стр. 201. У этого автора я беру большую часть цифрового материала.

108

В тексте книги напечатано: "Столыпин поэтому не открывал никакой Америки, когда он, еще саратовский губернатор, в своем отчете Николаю за 1901 г....", что является явной опечаткой, т.к. губернатором в Саратове Столыпин был с 1903 г. (примечание составителя).

109

Ленин, Собр. соч., т. IX, стр. 571, изд. 1-е. Разрядка моя. — М. П.

110

Уже 9 япреля Столыпин писал Николаю что «Дума гниет на корню»: вопрос о разгоне оттягивался именно составлением нового избирательного закона, на котором боялись «промахнуться».

111

Заимствую ее из цит. соч. С. Дубровского, Столыпинская реформа, стр. 85.

112

С. Дубровский, Столыпинская реформа, стр. 106.

113

Ленин, Собр. соч., т. XX, дополнительный, ч. 1, стр. 313 и 317, изд, 1-е.

114

К.Маркс, Капитал, т. III, ч. 1 и 2, стр. 229, изд. 1932 г.

115

К.Маркс, Нищета философии, стр. 103, изд. ИМЭ, 1931 г.

116

К.Маркс, Капитал, т. III, ч. 1 и 2, стр, 428, изд. 1932 г.

117

К.Маркс и Ф. Энгельс, Письма, пер. Адоратского, стр. 335, изд. 4-е, 1931 г.

118

Ленин, О некоторых особенностях исторического развития марксизма. Соч., т. XV, стр. 71, изд. 3-е. Разрядка моя. — М. П.

119

Ленин, Экономическое содержание народничества, Соч., т, I, стр. 349—350, изд. 3-е.

120

Ф.Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 319—350, 1930 г.

121

Ленин, О государстве, Соч., т. XXIV, стр, 367, 371, изд, 3-е.

122

«Положение» 19 февраля 1861 г. — М. П.

123

Ленин, По поводу юбилея, Соч., т. XV, стр. 93, 94, изд. 3-е.

124

Ленин, Соч. т. III. cтр. 129, изд. 3-е.

125

Там же, стр. 135.

126

Ленин, Новая глава всемирной истории, Соч., т. XVI, стр. 175, изд. 3-е.

127

Ленин, О дипломатии Троцкого и об одной платформе партийцев, Соч., т. XV, стр 394, изд. 3-е.

128

Ленин, Старое и новое. Соч., т. XV. стр. 309, изд. 3-е.

129

Ленин, Соч., т. I, стр. 186, прим., к 291—292, изд. 3-е.

130

Ленин, Соч., т. I, стр. 73, изд. 3-е.

131

«Архив Маркса и Энгельса», т. I, стр. 230, 233. Разрядка моя — М. П.

132

Ленин, Соч. т. XV, стр. 130, 247,225, изд. 3-е.

133

Ленин, Политические партии в России. Соч., т. XV. стр. 483. изд 3-е.

134

Там же, Письмо А. М. Горькому, стр. 33, [...].

135

Ленин, Самодержавие и пролетариат, Соч., т. VII, стр. 39, изд. 3-е. Разрядка моя. — М. П.

136

Alter ego — второе я. (Ред.)

137

Данные, приводимые в докладе М. Н. Покровского, относятся к 1930 г. (Ред)

Content

Русская история. В самом сжатом очерке

От издательства

М.Н.Покровский, Библиографическая справка

Письмо В. И. Ленина М.Н.Покровскому

ЧАСТИ I и II. ОТ ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО КОНЦА XIX СТОЛЕТИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К 10-МУ ИЗДАНИЮ

ВВЕДЕНИЕ. Общие понятия об истории

ЧАСТЬ I

Первые столетия русской истории

Образование Московского государства

Борьба Москвы с Новгородом

Разложение московского феодализма. Товарное хозяйство и крепостное право.

Крестьянская революция

Государство Романовых и раскол

Северная война и Российская империя

ЧАСТЬ II

Промышленный капитализм

Крепостническое государство

Революционная буржуазия

Народническая революция

Рабочее движение

Как и кем писалась русская история до марксистов

СИНХРОНИСТИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

IV в. хр. эры

V—VII вв.

VIII—IX вв.

X в.

XI в.

XII в.

XIII в.

XIV в.

XV в.

XVI в.

XVII в.

XVIII в.

XIX в. 1801—1830 гг.

XIX в. 1831—1866 гг.

XIX в. 1867—1896 гг.

ЧАСТЬ III. ДВАДЦАТЫЙ ВЕК. ВЫПУСК I. 1896-1906 гг.

Предисловие к 4-му изданию

Предисловие к 3-му изданию

Введение

Глава I. Экономика революционного периода

Глава II. Промышленный кризис и массовое рабочее движение

Глава III. Начало массового движения в деревне

Глава IV. Японская война

Глава V. 9 января и «Потемкин»

Глава VI. Всеобщая забастовка и вооруженное восстание

Глава VII. Крестьянские восстания

Глава VIII. Конституционные потуги буржуазии

Глава IX. Революция 1905 г. на окраинах

Глава X. Столыпинщина

Хронологические таблицы.

ПРИЛОЖЕНИЯ

О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России

Роль рабочего класса в революции 1905 г.

Примечания