Джек Уильямсон

Терраформируя Терру

1

Мы — клоны, последние, пережившие великое столкновение. Тела наших родителей сотни лет лежат на кладбище на каменистом склоне под кромкой кратера. Я запомнил день, когда мой робот-отец повел на с пятерых посмотреть на Землю — туманный, покрытый красными пятнами шар в черном лунном небе.

— Она… как будто больная. — Дайна, поднявшая к ней лицо, и сама выглядела нездоровой. — У нее кровь идет?

— Кровь раскаленной докрасна лавы по всей Земле, — сказал он. — И ржаво-красные дожди крови реками текут в море.

— Мертвая, — поморщился Арне. — Она выглядит мертвой.

— Столкновение убило ее, — кивнула пластиковая голова. — Вы рождены, чтобы вернуть ее к жизни.

— Мы, дети?

— Вы повзрослеете.

— Только не я, — буркнул Арне. — Что, обязательно надо взрослеть?

— А ты что, — поддразнила его Таня, — хотел бы на всю жизнь остаться курносым сопляком?

— Прошу вас… — Мой робот-отец механически пожал жесткими плечами и обвел линзами нас, стоявших вокруг него под куполом. — Ваша миссия — снова заселить Землю. Эта работа, возможно, займет много времени, но вы будете рождаться снова и снова, пока не выполните ее.

Мы знали своих природных родителей по оставленным нам письмам и изображениям в голографических баках и еще по роботам, которых они запрограммировали воспитывать нас. Моего отца звали Дункан Яр: худощавый человек с добрыми серыми глазами и аккуратной черной бородкой — таким я видел его на голограмме. Голос его я любил, даже когда он звучал в роботе.

Купол был для нас внове, большой и странный, полный странных машин, удивительно увлекательных. Прозрачные кварцевые стены позволяли видеть жесткий лунный ландшафт, освещенный Землей. У нас были клоны домашних животных. Моего звали Космонавт. Он рычал и щетинился на чудовищные, испещренные черными тенями скалы вокруг и прижимался к моей ноге. Кошка Тани тоже увязалась за нами.

— Ладно, Клео, — сказала Таня в ответ на ее мяуканье. — Давай выглянем наружу.

Клео взлетела к ней на руки. Прыгать при слабой лунной гравитации было легко. Мой робот-отец указал тонкой рукой из голубого пластика на изрезанную горную стену, огибавшую с обеих сторон купол:

— Станция погружена в грунт у кромки Тихо…

— Кратер, — перебил Арне. — Знаем по глобусу.

— Какой большой, — робко шепнула Таня. Она была долговязой девчонкой с прямыми черными волосами. Мать заставляла ее коротко стричься, и челка падала ей на брови. Забытая Клео повисла у нее на руке. — Он… он гомогромадный!

Она глазела на зазубренный пик посреди огромной черной ямы, освещенный сиянием Земли. Дайна смотрела в другую сторону, на яркие белые лучи, веером расходившиеся от покрытого валунами склона внизу, освещая склады и ангары с космическими кораблями, и на тянувшиеся много выше через серо-зеленые с черными рябинами скалы к черному беззвездному небу.

— Гомогромадный? — передразнила ее Дайна. — Я бы сказала — фрактированный!

— Гомофракта — что? — хихикнул Пепе. Он был маленький и шустрый, такой же тощий, как Таня, и такой же смуглый. Он любил играть и никогда не причесывался. — Вы по-английски говорить не умеете?

— Получше тебя. — Дайна была высокой, светловолосой и не заводила питомцев. Роботы сделали для нее очки в темной оправе, потому что она обожала сидеть в библиотеке над старыми бумажными книгами. — Я учу латынь.

— Кому нужна латынь? — Нас клонировали одновременно, и мы были одного возраста, но Арне вырос самым большим. У него были светлые волосы и бледно-голубые глаза, и он любил задавать вопросы. — Она мертва, как Земля.

— Ее мы тоже должны спасти. — Тихая, застенчивая Дайна всегда оставалась серьезной. — Вдруг новым людям она понадобится?

— Каким новым людям? — Он махнул рукой в сторону Земли. — Если там все мертвые…

— У нас есть замороженные клетки, — возразила Таня. — Мы сможем вырастить новых.

Ее никто не слушал. Мы все уставились на мертвую лунную поверхность. Купол высоко поднимался над каменистой пустыней и словно залитой чернилами ямой кратера. Когда я глянул вниз, голова вдруг закружилась, а Арне попятился.

— Трусишка! — выкрикнула Таня. — Ты серый, как привидение.

Отступив подальше, он залился краской и задрал голову к Земле. Она висела в вышине, огромная, с белыми шапками полюсов и белыми вихрями бурь. Под облаками в морях расходились бурые, желтые и красные разводы от рек, стекающих с темных материков.

— А была такой красивой, — прошептала Дайна. — На старых картинках она голубая, белая и зеленая!

— Была до столкновения, — подтвердил мой робот-отец. — Ваша работа — снова сделать ее красивой.

Арне прищурился на него и замотал головой:

— Не понимаю как…

— Ты бы послушал, — сказала Таня.

— Прошу вас. — Мой робот-отец не мог улыбаться, но голосом умел выражать снисходительную усмешку. — Позвольте мне рассказать, кто вы такие.

— Я знаю, — перебил Арне. — Клоны…

— Заткнись, — одернула его Таня.

— Клоны, — кивнул мой робот-отец. — Генетические копии людей, выживших после столкновения.

— Все это я знаю, — сказал Арне. — Видел на мониторе. Мы родились в родовой лаборатории из замороженных клеток наших настоящих родителей. И как астероид убил Землю, знаю. Прогонял симуляцию на мониторе.

— А я нет, — отрезала Таня. — И хочу знать.

— Начнем с Кальвина Дефалько.

Наши робородители выглядели одинаково, но нагрудные пластины у всех были разных цветов. У моего — ярко-синяя. Он заботился обо мне, сколько я себя помнил, и я любил его не меньше, чем своего бигля.

— Кэл построил станцию и доставил нас сюда. Он погиб, чтобы дать вам шанс вернуться.

Упрямец Арне выпятил толстую нижнюю губу:

— Мне здесь лучше.

— Ты болванчик, — сообщила ему Таня. — Болванчики не разговаривают.

Он показал ей язык, но все мы тесно обступили моего робота-отца и стали слушать.

— Кальвин Дефалько родился в старом городе под названием Чикаго. Он был не старше вас, когда тетя повела его в музей, где стояли скелеты огромных динозавров, некогда владычествовавших на Земле. Гигантские кости напугали его. Он спросил, не могут ли они вернуться.

Тетя хотела успокоить его. Они совсем мертвые, сказала она, убиты гигантским астероидом, упавшим на побережье Мексики. Это напугало его еще больше. Она посоветовала ему не волноваться. Крупные столкновения случаются раз в миллионы лет. Но он все же продолжал обдумывать, как можно пережить столкновение.

Первой ему пришла мысль о колонии на Марсе. Он выучился на астронавта и возглавил единственную экспедицию, которой удалось туда добраться. Планета оказалась враждебной, неподходящей для самостоятельной колонии. Почти все члены команды погибли, зато вернувшийся Кэл так прославился, что сумел убедить мировое правительство основать станцию Тихо.

Ее строили живые мужчины и женщины, но они вернулись домой, когда появились усовершенствованные человекообразные роботы. Роботы остались работать в обсерватории и вести наблюдения. Заметив приближение беды, они должны были предупредить Землю.

— Но убийца все равно нанес удар, — вставил Арне. — Почему его не остановили?

— Ш-ш-ш! — одернула его Таня. — Слушай!

Он закатил глаза.

— Все сложилось ужасно неудачно. — Голос моего робота-отца проникся настоящей отцовской печалью. — Астероид состоял в основном из железа и был больше того, который погубил динозавров. И двигался он быстро, по орбите вблизи Солнца, которое скрыло его от телескопов. Когда его увидели, уже было поздно менять орбиту. Но кое-кому все же повезло…

— Повезло?' — насупился Арне. — Когда весь мир погиб?

— Тебе повезло, — обратился прямо к нему мой робот-отец. — Твой отец не входил в группу, которую Кэл называл «командой сохранения вида». Это была горстка людей, владеющих полезными навыками и избранных по принципу составления устойчивого генетического фонда. Твой отец, Арне Линдер, был геолог, он написал книгу о терраформировании Марса — приспособлении его для существования людей. Кэл приглашал его участвовать в марсианской экспедиции, но тот не рискнул. Если бы не счастливая случайность, что привела его на Луну, тебя бы не было на свете.

Арне сглотнул и заморгал.

— Кэл каждые три месяца летал на станцию на грузовом корабле. Столкновение застало его в Нью-Мексико, где корабль загружался для следующего рейса, но еще не был заправлен горючим. Команда оказалась разбросанной по всей Земле. Линдер находился в Исландии, в тысячах миль оттуда. А — твоя мать… — Его линзы обратились на Таню, и голос потеплел. — Таня By была в команде биологом. Это она устанавливала родовую лабораторию. Предупреждение настигло ее в Массачусетсе, на другом краю континента, где она сюбирала клетки и эмбрионы для криоуста-новки. Она едва успела добраться сюда со своей кошкой. Твоя Клеопатра — ее второй клон.

Клео мурлыкала на руках у Тани, сонно щурясь на сияющую Землю.

— А ты, Пете… — Линзы развернулись к нему. — Твой отец, Пепе Наварро, был пилотом авиалиний. В последний день он оказался в Исландии с Линдером, проводившим сейсмическую разведку. Они чуть не опоздали в Белые Пески. — Линзы блеснули в сторону Арне. — Вот почему ты здесь.

— А я? — взмолилась Дайна. — Я кто?

— Ты? — Лмцо моего робота-отца не изменилось, но в голосе зазвучал: смех, ласково поддразнивавший нетерпеливую девочку. — Твоей клон-матерью была Дайна Лаард, куратор Зала человечества в Большом музее. Кэл пригласил ее помочь в отборе всего, что необходимо спасти. Наш музейный уровень полон собранными ею книгами и изделиями. Сейчас он закрыт, но вы все будете изучать его, когда подрастете.

— Теперь очередь Данка, — подмигнула мне Таня.

— Ладно. — Голос более серьезно обратился ко мне. — Я был репортером научного отдела. Кэл нанял меня для рекламы станции. Она обходилась дорого, и нам надо было убедить скептиков, что дело того стоит. Я случайно оказался в Белых Песках во время падения астероида — собирался писать статью о родовой лаборатории. Мне тоже повезло.

— А Космонавт? — спросил я. — Он был твоей собакой?

— Честно говоря, нет. — Он сдерживал смех. — Я был слишком занят, чтобы заводить собаку, а вот Кэл их любил. Предок Космонавта был бродяжкой. Он случайно пробегал по полю перед самым взлетом. Кэл подозвал его, он запрыгнул на борт, и вот он здесь. Действительно счастливчик.

— Счастливчик? — Арне хмуро обводил взглядом безжизненную блестящую поверхность Луны. — А ведь он мертв. Как и наши родители и вся Земля. — Он чуть ли не с отвращением покосился на нас с Космонавтом. — По-твоему, быть клонами — счастье?

У моего отца не нашлось готового ответа.

— Мы живы, — ответила за него Таня. — Тебе что, не нравится жить?

— Здесь? — По-моему, его передернуло. — Не знаю…

— А я знаю. — Пепе ухватился за пластиковую руку моего робота-отца. — Я хочу узнать все про столкновение и про то, чем мы можем помочь.

— Я на это надеялся. — Мой отец обнял его и обратился ко всем нам: — Астероид был осколком тяжелой скалы, корявым, как картофелина, десяти миль в длину. Возможно, это был остаток еще большего столкновения. Кэл делал все, что мог, чтобы держать станцию наготове, но такого никто не ожидал.

Предупреждение пришло в Белые Пески перед самой рождественской полуночью. У нас было бы больше времени, если бы дежурный, перед тем отмечавший праздник, не заснул на посту. И все мы могли бы погибнуть, если бы его помощник не заметил красную лампочку и не вызвал Кэла. У нас оставалось всего шесть часов.

В праздничный день все разъехались, ни с кем невозможно было связаться. Грузовой корабль стоял на площадке, но надо было еще сделать миллион дел, а времени не было. Кэл не хотел выпускать новость в эфир, опасаясь паники. Возможно, это было мудро, но это не позволило нам дать объяснения внеурочному взлету. Горючее было заказано, но еще не доставлено. И надо было дождаться доктора Линдера и доктора By и продолжать погрузку. Жуткое время.

Сейчас мой робот-отец говорил быстро, срывающимся голосом.

— И в то же время часы величественного героизма. Кэлу в конце концов пришлось объяснить все людям на космодроме — сказать, что жить им осталось считаные часы. Можете представить, как отчаянно рвались они к своим родным, но большинство остались на постах и напряженно работали.

Как мы ни старались, известие прорвалось в эфир. Десятки репортеров и операторов заполонили космодром. Кэлу пришлось подтвердить информацию и умолять их не лишать нас последнего шанса. «Поцелуйте на прощание ваших жен, — слышал я его слова, — молитесь или просто напейтесь». Не знаю, что они сообщали, но вскоре теле- и радиостанции замолчали.

Мы были еще на Земле, когда астероид рухнул в Бенгальский залив на юге Азии. Надо было взлететь, пока ударная волна не настигла нас в Белых Песках. Первыми пришли глубинные волны, за ними более губительные — поверхностные.

Наварро с Линдером прилетели из Исландии. Погрузочная команда загрузила все, что было возможно. Мы успели — в последний момент. Мы не поднялись и на тысячу футов над взлетной площадкой, когда по полю разошлись трещины и желтая пыль затянула все.

Позади нас погибала Земля.

2

— Но вы спаслись? — Пепе уставился на него круглыми глазами. — Вы были героями.

— Мы не чувствовали себя героями. — Голос моего робота-отца звучал торжественно и тихо. — Подумай, что мы потеряли. Нам было очень одиноко.

Голое пластиковое тело вздрогнуло, и линзы медленно обвели наш кружок.

— Рождество. — Он помолчал, вспоминая. — Этому дню полагалось быть счастливым. У меня сестра с мужем жила в Лас-Крусесе, недалеко от базы. У нее было двое детей-пятилеток. Я купил им трехколески. Она готовила обед, запекала индейку, резала салаты, делала клюквенный соус.

Голос у него прервался, и он немного помолчал.

— Вы всего этого никогда не пробовали, а мы любили полакомиться на Рождество. Из Огайо собирались приехать мои родители. Отец работал до самого конца. Мать после автомобильной аварии была прикована к инвалидному креслу, но они хотели объехать весь мир. Всю жизнь мечтали о кругосветном путешествии. Они так и не узнали, что гибнут. Сестра звонила, но я не сумел сказать… — Он снова осекся, и в голосе послышалось что-то незнакомое. — Даже не попрощался.

— Что такое трехколески? — полюбопытствовал Арне.

Робот-отец стоял, глядя на выпачканную в ржавчине Землю, пока Пепе не дернул его за пластиковую руку:

— Расскажи, как вы спаслись.

— Я не входил в команду. Кэл взял меня на место антрополога, который тогда был на раскопках в Мексике. Наверно, нам полагалось бы радоваться. Но тогда, оглядываясь на ужасную тучу, уже затянувшую половину Земли, никто из нас ни о чем хорошем не думал. — Он взглянул на Дайну. — Твоя мать открыла ноутбук и плакала над ним, пока доктор By не дала ей какое-то снотворное.

— Нервы не выдержали. — Арне скорчил Тане рожицу. — Мой отец был храбрее.

— Может быть. — Кажется, отец рассмеялся. — Отец Пепе, наш пилот, достаточно владел собой. Он вывел нас на орбиту, а потом передал управление Кэлу. У него был с собой литр мексиканской текилы. Он выпил почти до дна, пел испанские песни, а потом заснул и проспал до самой Луны.

— Какая она страшная, — Дайна не сводила глаз с Земли и говорила сама с собой. — Красные реки, будто кровь льется в океан.

— Красная глина, — пояснил мой робот-отец. — Железо, принесенное астероидом, окрасило ил в красный цвет. Дожди смывают его в реки, потому что не осталось травы, которая удерживала почву.

— Грустно. — Когда Дайна подняла к нему глаза, я заметил в них слезы. — Вам было грустно.

— Расскажи, — попросила Таня. — Расскажи, как это было.

— Довольно плохо. — Он покивал. — Набирая высоту к востоку от Нью-Мексико, мы встретили поверхностную волну, расходившуюся от точки удара. Твердая кора планеты шла рябью, как морская вода. Здания, поля и горы поднимались к небу и рассыпались в прах.

Удар выбросил в стратосферу огромное облако раскаленного добела пара и обломков. Над Азией уже лежала ночь. Мы ушли далеко на север, но и там видели облако, уже оседавшее и расползавшееся, но все еще светившееся изнутри красным.

Когда мы зашли на новый виток, облака уже покрыли всю Землю. Сначала они были ржаво-коричневыми, но, по мере того как оседала пыль, цвет бледнел. В верхних слоях конденсировались облака, и вся планета стала белой и яркой, как Венера. Это было красиво. Красиво и страшно, — повторил он упавшим голосом.

— Все? — шепнула Дайна, утирая слезы. — Все погибли?

— Кроме нас. — Пластиковая голова очень медленно кивнула. — Здесь, на станции, роботы принимали последние радиосигналы. Удар дал выброс радиоактивности, прервавший сообщение на тысячи миль. Вместе с ударной волной по Земле распространялось молчание.

Несколько пилотов находившихся в воздухе самолетов пытались докладывать о том, что видели, но думаю, не осталось никого, кто мог бы их услышать. Теле- и радиостанции исчезали из эфира, но несколько смельчаков продолжали передачи до конца. Лайнер в Индийском океане успел позвать на помощь. Мы приняли видеопередачу репортера, снимавшего падение Тадж-Махала в лунном свете.

Один американский астроном угадал, что происходит. Мы поймали речь представителя Белого дома, выступившего с опровержением. Передача прервалась на середине. Наблюдая с высоты, мы видели гигантскую волну, накатывавшую с Атлантического океана. Последнюю весточку мы получили из Белых Песков. Пьяный радист пожелал нам счастливого Рождества.

— Вы добрались сюда! — Пепе весело ухмылялся. — А что случилось с мистером Дефалько?

— Робот для него здесь есть, — вставила Таня. — И я видела замороженные клетки в хранилище.

— Трагедия. — Лицо моего робота-отца не передавало выражения, но голос звучал мрачно. — Кэл попал с нами на Луну, но погиб, не успев запрограммировать компьютер на обучение его клонов. Он был настоящим героем. Удар был настолько катастрофическим, что наша миссия стала казаться невыполнимой, однако он не сдался.

Он старался занять нас делом, чтобы некогда было переживать. Мы разгружали челнок, переносили в криоустановку семя, эмбрионы и замороженные живые клетки. Надо было приспособиться к лунной гравитации, а значит, по многу часов потеть в центрифуге, чтобы мышцы не размякли. Надо было очистить гидропонные сады и снова привести их в действие. Кэл, еще надеявшийся, что кто-то или что-то могло уцелеть, проводил ночи здесь, у телескопов. Земля была тогда огромной белой жемчужиной, сверкавшей отраженным светом и рябой от вулканических выбросов. Мы не могли видеть поверхности.

На второй год он решил вернуться…

— Туда? — опешил Пепе. — Он сошел с ума?

— Это самое мы ему и говорили. Мы не видели признаков жизни — мы вообще ничего не видели сквозь сияющие облака, — но ему все казалось, что несколько уцелевших еще держатся. Если там кто-то оставался, он хотел им помочь.

Мы спустились втроем: Пепе на управлении, Кэл с поисковой аппаратурой и я с видеокамерой. Мы летели низко, но видели только смерть. Удар выжег города, леса и прерии. Полярные шапки растаяли. Низменности залило водой, береговые линии изменились. Мы увидели Землю такой, какой ее теперь видите вы: черной и голой, изливающей в океан красную грязь. Нигде ни проблеска зелени.

В надежде, что жизнь сохранилась в океане, Кэл приказал Пепе посадить нас на берегу нового моря, уходившего в глубину Амазонской низменности. Я вдохнул немного воздуха, когда мы открывали люк. Он вонял горящей серой, и все мы закашлялись. Тем не менее Кэл твердо решил взять образцы Земли и воды для микроскопических исследований.

Оборудования у нас не было, и он устроил для себя импровизированный скафандр: пластиковый мешок на голове и кислородный баллон с трубкой во рту. Мы наблюдали с борта. Унылое зрелище. Рваный конус черной лавы поднимался к северу от нас. Солнца не было. На западе вспыхивали зарницы грозовой тучи.

У Кэла было радио. Он добрел до воды, нагнулся, чтобы собрать несколько камней в ведро для образцов. «Никакой зелени, — слышал я. — Ни малейшего движения. — Он оглянулся на курящийся вулкан за спиной, оглядел кровавое море. — Нигде ничего».

Пепе умолял его возвращаться, но он пробормотал что-то неразборчивое и перебрался через поток застывшей лавы к грязному ручью. Присел на берегу и наскреб что-то в ведро. Мы видели, как его скрючил приступ кашля, однако он выпрямился и медленно побрел по воде к берегу, к розовой пене прибоя.

Пепе снова позвал его. Он махнул бутылью для образцов: «Наша главная надежда. — Хриплый голос звучал как карканье, но я разобрал несколько слов. — Если в море осталась жизнь… я надеюсь…»

Надеюсь… Подавившись последним словом, он попытался вдохнуть и не смог. Он выронил рацию и ведро, сделал к нам несколько шагов и упал. Баллон с кислородом уплыл от него. Мы видели, как он потянулся за ним, но следующая волна отбросила баллон еще дальше.

— Вы оставили его там? — вскрикнула Дайна. — Оставили умирать?

— Мы оставили его мертвым. Пепе хотел помочь, но он был слишком далеко. Остался без кислорода, и воздух убил его.

— Воздух?

— Плохой воздух. — Мой робот-отец почти по-человечески беспомощно пожал плечами. — В том глотке, который я сделал, в смеси вулканических газов был цианид.

— Цианид? — нахмурился Пепе. — Откуда?

— Из кометного хвоста астероида.

— Ядовитый воздух. — Арне побледнел. — И вы хотите, чтобы мы туда вернулись?

— Чтобы помочь природе его очистить. — Его линзы обвели всех пятерых. — Если там не осталось зеленых растений, чтобы восстановить кислород, вы их посадите. Кэл погиб, не закончив работы. Ее заканчивать вам.

3

Миссия досталась нам, нам одним. Мы умерли и оставили роботов спать, пока на Земле проходил ледниковый период. Родовая лаборатория снова выносила нас, и нас вновь воспитывали наши умершие родители.

Мой робот-отец всегда был со мной. Он учил меня читать первые слова, обучал естественным наукам и геометрии, следил за временем, пока я выматывался на каторге центрифуги.

— Держи себя в форме, — повторял он мне. — Меня хватит навечно, но ты всего лишь человек.

Он заставлял меня работать до седьмого пота.

— В тебе гены твоего клона-отца, — напоминал он. — Тебе никогда им не стать, но я прошу тебя обещать, что ты никогда не откажешься от нашей благородной миссии.

Я обещал, прижав руку к сердцу.

Робот-отец Пепе учил его таблице умножения и ракетной технике, а еще боксу. Бокс должен был выработать у него быстроту ума и реакции.

— Тебе все это понадобится на Земле, — говорил он.

Пепе нравились соревнования. Он вечно старался втянуть в тренировки меня и Арне. Меня он колотил вволю. Здоровяк Арне мог отшвырнуть его на другой конец центрифуги, но он всегда возвращался за добавкой.

Робот-мать Тани учила ее нянчить кукол размером с живого младенца, учила и биологии, и генетике, необходимым для терраформирования Земли. В родовой лаборатории Таня научилась клонировать и препарировать лягушек, но препарировать кошек отказывалась наотрез.

Робот-отец Арне помогал ему, когда тот учился ходить, и преподавал геологию терраформирования. Первым его экспериментальным проектом стала колония клонированных муравьев в стеклянном террариуме.

— Мы не можем существовать одни, — говорил ему клон-отец. — Мы развивались как часть биосферы. В криоустановке хранятся семена, споры, клетки и эмбрионы, которые помогут вам ее возродить.

В детской и на игровой площадке, потом в классах и в спортзале мы научились любить роботов. Они тоже любили нас, насколько роботы на это способны. Они были бессмертными. Иногда я им завидовал.

Я горевал о родителях и об их Земле, погибшей сотни тысяч, если не миллион лет назад — роботы не знали точно. Компьютер разбудил их, когда Земля вновь прогрелась настолько, что на ней стала возможна жизнь.

Мы видели их только на голограммах, слышали их голоса из голографических баков. Когда мой голографический отец исполнял роль учителя, он выглядел высоким худым человеком в темном костюме, с тонкими черными усиками. Когда он считал, сколько раз я отжался в центрифуге, то казался моложе, безусым, в красном спортивном костюме. В спокойные минуты, рассказывая о своей жене и доме, он бывал в бордовом халате. Читая лекцию из бака, он иногда помахивал незажженной трубкой.

Он хотел, чтобы я знал историю искусства.

— Я писал книги и статьи о проекте до столкновения, — сказал он. — Тебе придется продолжать историю. Она понадобится тем, кто придет за нами.

Робот-мать Тани ничем не отличалась от других роботов, кроме золотой пластинки на плоской груди, зато ее голографическая мать была высокой, красивой и совсем не плоскогрудой. У нее были яркие серо-зеленые глаза и густые черные волосы, падавшие, когда она их распускала, до пояса.

В классном баке, обучая нас биологии, она представала в белой лабораторной куртке. В спортзале, на занятиях танцами, являлась в красивом черном платье. В бассейне на нижнем уровне — в красном купальнике, и в нем же я видел ее во сне. Настоящего пианино у нас не было, но она иногда играла на рояле в баке и пела песни, записанные по памяти, о жизни и любви на Земле.

Таня выросла такой же высокой, как она, с такими же яркими зеленоватыми глазами и шелковистыми черными волосами. Она любила петь те же песни тем же звучным голосом. Мы все ее любили — все, кроме Дайны, которой, казалось, было все равно, любит ли ее кто-нибудь.

Голографическая мать Дайны, доктор Дайна Лазард, была меньше Таниной, с грудью плоской, как серая именная пластинка на ее роботе. У нее были волосы красного золота, наверно, красивые, если бы она отпустила их подлиннее, но она стриглась коротко и обычно скрывала их под черным колпачком. Она научила Дайну французскому и русскому, истории литературы и искусства, и почти все, что мы, остальные, знали о старой Земле, мы узнали от нее.

— Знание. Искусство. Культура. — Ее обычный голос был сухим и невыразительным, но начинал звенеть, когда она заговаривала об этих сокровищах и о том, как пугает ее мысль, что они утрачены навсегда. — Нет ничего важнее этого!

На ее занятиях мы надевали видеорадиошлемы, которые позволяли устраивать экскурсии по прежнему миру. Мы на виртуальном самолете пролетали над белыми вершинами Гималаев, ныряли в реку, прорезавшую Большой каньон, пересекали ледяную пустыню Антарктики до самого полюса. Мы видели пирамиды и Акрополь и более поздние небоскребы. Она водила нас по Эрмитажу, Лувру и Прадо. Она хотела, чтобы мы полюбили их и всю пропавшую Землю.

Дайна любила. Когда она доросла до копии своей матери, она так же коротко подстригла волосы, прикрывала их таким же черным колпачком и носила такие же темные платья. Если ей кто-то и нравился, то разве что Арне.

Его клон-отец, доктор Линдер, был мускулистым великаном, который преподаванием атлетики оплачивал свой путь к степеням в физике и геологии. Такой же толковый и сильный, Арне целыми днями бегал на тренажере в центрифуге. Он учился всему, чему могли научить наши родители, и в ВР-шлеме совершал с Дайной экскурсии по погибшему миру, а потом играл с ней в шахматы. Может быть, они занимались любовью — не знаю.

У нас не было детей. Как бы ни хотелось нам их иметь, в планы Дефалько они не входили. Родовая лаборатория, как объяснила мать Тани, предназначалась только для клонов. Роботы, когда требовалось, давали нам контрацептивы.

Тане они требовались часто. Она, наш биолог, разбиралась в сексе и наслаждалась им. Как и Пепе. Они еще подростками всегда держались вместе и не скрывали своих чувств. Впрочем, Таня бывала щедра и ко мне.

Однажды, танцуя с ней в спортзале, я, оглушенный ее запахом, голосом, ее легким телом в моих объятиях, прошептал ей признание. Под обжигающим взглядом Пепе она вывела меня из зала и отвела наверх, в купол.

Было новоземелие, огненно-красный серп Земли рассекал черную беззвучную ночь, окрашивая лунную поверхность в мертвенный розоватый цвет. В полутемном куполе Таня обнажила свои прелести и раздела меня, дрожавшего от волнения и восторга.

В слабой гравитации Луны нам не нужна была постель. Таня смеялась над моей неопытностью и учила меня. При всем ее опыте урок был для нее таким же наслаждением. Мы пробыли там долго, танцы уже кончились, и, только когда проснулись роботы, мы вернулись вниз. С прощальным поцелуем, которого я никогда не забуду, она шепнула, что, получившись, я мог бы превзойти Пепе. Увы, больше такое не повторялось.

Должно быть, она нашла, чем утешить Пепе, потому что он не затаил на меня обиды. По правде сказать, после того случая он стал дружелюбнее прежнего — может быть, потому, что мы разделяли одну любовь. Он хуже ладил с Арне, который без конца играл в шахматы с Дайной и странствовал по старой Земле в ВР-шлеме, изучая планы восстановления планеты, составленные Дефалько. Он хотел быть нашим лидером. Лидером, конечно, должен был стать клон Дефалько, но робот с этим именем на белой пластинке безжизненно стоял в углу склада под слоем тысячелетней серой лунной пыли.

В тот год, когда нам исполнилось по двадцать пять, ро-бородители собрали нас в спортзале. Наши голографические родители уже ждали нас в одном большом баке, в самых официальных костюмах и с самым серьезным видом.

— Вам пора лететь на Землю, — за всех начал мой отец. — Ваше обучение закончено. Удаленные сенсоры показывают, что ледниковый период оканчивается. Роботы заправили двухместный лунный скакун и загрузили его семенами. Двое из вас могут лететь, как только будут готовы.

— Я готов, — взглянув на Таню, подал голос Пепе. — Сегодня, если можно.

— Ты будешь пилотом. — Мой отец улыбнулся и повернулся к Арне. — Линдер, ты изучал терраформирование. Ты займешься распределением семян.

Арне, вспыхнув, замотал головой.

4

Арне мотал головой, хмуро глядя на наших родителей в баке. Дайна шагнула к нему и обняла.

— К черту Дефалько. — Он упрямо выпятил губу. — К черту его безумный план! Обстоятельства изменились. Никто и вообразить не мог, каким огромным будет астероид. Он стерилизовал планету, разломал кору. Да, восстановление происходит, полярные шапки отступают, но сохраняется опасная сейсмическая активность. Я считаю, надо выждать еще одно поколение.

— Арне! — с болью и укором выкрикнула Таня. — Альбедо[1] показывает, что она достаточно прогрелась. Уже готова нас принять.

— Если верить альбедо.

Наши голографические родители застыли в баке, устремив взгляды на Арне, словно главный компьютер не был запрограммирован на подобный мятеж, зато Таня скорчила ему рожу.

— Кроликошка! — пронзительно выкрикнула она, вспомнив детскую дразнилку. — Притворяешься героем, а на самом деле всегда был зайцем. Трус!

— Прошу тебя, Тэмми, — тронул ее за руку Пепе. — Мы все уже взрослые. — Он очень трезво обратился к Арне: — И не смеем забывать, зачем собрал нас здесь доктор Дефалько.

— Дефалько мертв.

— Со временем мы все умрем. И снова умрем, — пожал плечами Пепе. — Нас это не должно волновать. Нас можно заменить.

— Слава доктору Дефалько! — Арне горячился, но к Тане обернулся с наигранным спокойствием и покачал головой: — Ты называешь меня трусом. А я просто осторожен. Я знаю геологию и теорию терраформирования. Я провел тысячи часов, наблюдая Землю с помощью телескопов, спектроскопов и радаров, изучая океаны, речные бассейны и низменности.

И нигде не нашел условий, пригодных для жизни. Моря все еще загрязнены тяжелыми металлами астероида, а реки смывают с материков все новые смертельные яды. Атмосфера непригодна для дыхания. Кислорода практически нет. Содержание углекислого газа смертельно. Сернистый газ от непрекращающихся извержений. Климат повсюду слишком суров, чтобы там могла укорениться жизнь. Даже если вопреки всем доводам решиться на безумную попытку, давайте выждем хотя бы десять-двадцать лет.

— Чего ждать? — отрезала Таня. — Если для очистки планеты не хватило ледникового периода, какого чуда ты дождешься за десять — двадцать лет?

— Мы могли бы собирать данные, — негромко и рассудительно возразил Арне. — Могли бы перестроить план так, чтобы он соответствовал Земле, какой она должна стать через двадцать или двадцать тысяч лет. Можем подготовиться, если уж в конце концов нам придется взяться за дело.

— Мы уже готовились, — Пепе дождался кивка Тани. — И учились. Готовыми больше, чем сейчас, мы никогда не будем. Отправляемся, я говорю. Сейчас.

— Без меня. — Арне прижал к себе Дайну, и она улыбнулась ему в лицо. — Без нас.

— Нам будет тебя не хватать. — Пепе пожал плечами и повернулся ко мне: — А ты как, Данк?

Я сглотнул и набрал в грудь воздуха, чтобы сказать: «С вами», но Таня уже схватила его за руку:

— Я биолог. Я знаю, что надо делать. И нашла кислородные маски на складе. Ты только спусти меня вниз, и я сумею посеять семена.

Они улетели вдвоем. Пепе пилотировал скакун, а Таня передавала по радио сообщения обо всем, что они видели с низкой орбиты. Она описала съежившиеся ледяные шапки, высокий уровень моря, изменившуюся береговую линию, из-за которой трудно было узнать знакомые континенты.

— Нам нужна почва, в которой могли бы прорасти семена, — сказала она. — С высоты трудно определить, есть ли она вообще. Правда, эрозия идет, но дожди смывают почти все осадки в море, потому что нет корней, которые бы ее удерживали.

Дайна спросила, сохранилось ли что-то от человеческой цивилизации.

— От цивилизации? — ехидно передразнила Таня. — Ледник и время стерли с лица Земли великие пирамиды. И великие плотины. И Великую Китайскую стену. Все, что можно было бы разглядеть сверху.

— Неудивительно, — буркнул Арне. — Удар переделал Землю, только не для нас.

— Наше дело, — прозвучал голос Пепе, — снова приспособить ее для себя.

— Новехонький мир, — сарказм пропал из голоса Тани, — только и ждет искорки жизни.

Арне задавал в микрофон технические вопросы о показаниях спектрометра, анализировавшего отраженное от поверхности солнечное излучение, о полярных льдах, о воздушных и океанических течениях. Эти данные, сказал он, мы должны оставить следующим поколениям.

— Мы здесь, чтобы посеять новую жизнь. — В голосе Тяни послышалось раздражение. — И мы слишком низко над экватором, чтобы различать узор течений. Поверхность почти вся скрыта густыми облаками. Для выбора посадочной площадки понадобится радар.

Арне так и не сказал, что пожалел о решении остаться, но задавал столько вопросов, что я решил: он чувствует себя виноватым.

Спустившись в верхние слои атмосферы, они засеяли планету бомбами жизни, термостойкими цилиндрами с семенными гранулами. Над Восточной Африкой между облаками открылось узкое море на месте большого разлома, который стал глубже и шире. Таня решила приземлиться там.

— Самое подходящее место, какое мы видели. Вода на вид голубая, может, и пресная, без особых загрязнений. Кроме того, в этих местах возникли первые представители гомо сапиенс. Символическое место для второго творения, хоть Пепе и говорит, что я сумасшедшая.

Он говорит, что мы уже сделали свое дело. Разбросали семена над всеми материками и выкинули бомбы с водорослями над океанами. Он говорит, природа доделает остальное, но я биолог. Я хочу взять образцы почвы, воды и воздуха для следующих поколений.

Здесь нужен был бы Арне. — Она говорила серьезно, без тени сарказма. — Он лучший терраформист, чем мы. Он упускает самый волнующий момент в своей жизни. — Она вся бурлила восторгом. — Мы чувствуем себя богами. Нисходим в мертвый мир с огнем жизни. Пепе говорит, нам надо возвращаться на Луну, пока еще можно, но я не… я не могу… отказаться от посадки!

Они начали спуск на другой стороне Земли и оказались вне зоны связи. Целый час я грыз ногти от волнения.

— Сели благополучно! — Первое, что мы услышали, когда связь восстановилась, — восторженный крик Тани. — Пепе посадил нас на западном берегу Кенийского моря. Отличный день, солнце высоко, роскошный вид через узкий залив на темную скальную стену и склон молодого вулкана высотой почти с Килиманджаро. Над конусом поднимается башня дыма. Над нами небо синее, как море, хотя это может быть ненадолго. Я вижу, на западе собирается гроза.

Таня несколько секунд помолчала.

— Еще одно… очень странно. Скакун приземлился вертикально на хвост, и мы сидим высоко. Из кабины нам далеко видно море. Оно спокойно, но кое-где видны необычные пятна барашков. Это странно, потому что они движутся к нам, хотя ветра не заметно.

Я могла бы понять… — Ее голос прервался.

Я услышал короткий вздох и сдавленное восклицание Пепе.

— Эти барашки! — пронзительно зазвучал голос Тани. — Это вовсе не барашки! Это что-то… что-то живое!

Наверно, она отодвинулась от микрофона. Голос затих, и я расслышал несколько слов Пепе:

— Невероятно… никакой зелени, нет фотосинтеза, откуда жизнь может получать энергию… надо узнать…

Больше мы ничего не слышали, пока Таня не вернулась к микрофону.

— Что-то плывет, — быстро, задыхаясь, говорила она. — Плывет по поверхности. Мы видим только расходящиеся волны, но это наверняка какие-то потомки существ, переживших удар. Пепе не верит, что такие крупные существа могут жить при таком недостатке кислорода, но на дне старых океанов существовала анаэробная жизнь. Черные перья, гигантские трубчатые черви, бактерии, которыми они питались…

Приглушенный голос Пепе. Микрофон щелкнул и онемел. Арне и Дайна подошли, чтобы слушать вместе со мной.

— Их что-то отрезало! — Дайна содрогнулась. — Нападение каких-то морских животных?

— Откуда нам знать? А ведь я их предупреждал. — За следующий час Арне повторил это не меньше дюжины раз. — Планета просто не готова для нас. А может, никогда и не будет готова.

В нашем ангаре стояли десятки запасных челноков, доставлявших на Луну грузы и рабочих. Я предложил подготовить спасательный корабль.

— Глупо, — покачал головой Арне. — Если им нужна помощь, то сейчас, а не через неделю. Наш долг остаться здесь, по возможности собирать информацию и записывать ее для поколений, у которых будет больше шансов.

— Я боюсь, — прошептала Дайна. — Я бы хотела…

— Чего? — огрызнулся Арне. — Мы ничего не можем сделать. Только ждать.

Мы ждали целую вечность, пока после щелчка микрофона не раздался голос Пепе:

— Я, Наварро, на борту один. Таня отсутствует уже много часов. Вышла в дыхательной маске собирать все, что можно. Я умолял ее вернуться, пока не кончился воздух, но ее очаровали эти пловцы. Мы видели, как один выползал из воды. Что-то вроде красного осьминога, хотя, по ее словам, он не родствен ни одному виду, существовавшему до удара. Масса толстых кроваво-красных щупалец. Он распластался на берегу и неподвижно лежал на солнце.

Она предположила, что у него в крови живет какой-то симбионт, способный к фотосинтезу. Красный, а не зеленый, но также питающийся солнечной энергией. Не понимаю, как она могла бы это проверить, но она так и торчит там с биноклем, камерой и контейнером для образцов.

Я умолял ее вернуться с тем, что есть, но она каждый раз твердит: «Еще несколько минут». Она продолжает работу на берегу. Говорит, что эти красные штуки — амфибии. Их там уже несколько дюжин. Она подозревает, что эта форма жизни впоследствии может создать проблемы. Тогда и разберемся, говорю я, но она все не возвращается. Берег топкий, с холмов на западе смывает много ила. Она говорит, что они роются в нем, возможно, ищут что-то съедобное. Хочет посмотреть. А теперь…

Он повысил голос и осекся, словно всматривался. Я ничего больше не слышал, пока снова не зазвучали его уговоры. «Она зашла слишком далеко. Ил глубже, чем кажется. У нее кончается воздух. Она могла бы пока понаблюдать за этими существами из кабины». Я расслышал ее слабый ответ:

— Еще только минутку.

— Еще минутку, — эхом отозвался он. — Скоро ночь. К нам идет гроза. Поднимается ветер. Уже несколько капель… Стой, Тэмми, стой! — выкрикнул он. — Там топко!

— Еще одну минутку. — Ее голос звучал еле слышно. — Эти создания… это же новая эволюция. Мы должны знать, что они такое. Забудь о риске.

— Не забуду! — снова крикнул он. — Тэмми, прошу тебя!

Он остановился, чтобы выслушать ее отклик, неслышный мне. Потом замолчал, доносилось только его частое дыхание.

— Снова Наварро, — с горькой обреченностью зазвучал его голос. — Она не может оторваться от этих красных чудовищ. Сперва они лежали неподвижно, распластавшись на солнце, а теперь движутся. Один запрыгнул на другого. Другой вывернулся и прыгнул на первого. Сейчас…

Он понаблюдал молча и снова выкрикнул что-то предостерегающее.

— На них действительно стоит посмотреть. Выглядят безногими, а может, и костей нет, но поразительно активные и проворные. Загадка, если они не нуждаются в кислороде. Но я бы хотел… — Он снова закричал и смолк.

— Там в иле кишмя кишат длинные красные щупальца. Дерутся? Совокупляются? Она не знает. Наблюдала в бинокль, теперь снимает на видео. Подошла слишком близко. Собирает информацию, только не нравится мне эта грязь, без связывающих ее растений, там, может быть, и дна нет. У нее ноги вязнут в иле. Она споткнулась, выкарабкивается…

Боже! — прозвучал из микрофона его вопль. — Не двигайся, я иду!

— Не надо. — Ее голос звучал слабо и отчаянно, но на удивление спокойно. — Пепе, прошу тебя. Возвращайся на Луну, доложи, что видел. Обо мне не думай. Будет другой клон.

Я услышал жужжание и щелчок замка, и больше ничего.

5

Мы, трое оставшихся в Тихо, дожили до естественного конца, не получив больше известий с Земли. Роботы снова уснули — может быть, на миллион лет: у нас не было часов, которые шли бы так долго. Компьютер разбудил их, когда сенсоры показали, что Земля стала достаточно зеленой. Мы снова выросли, слушая роботов и голограммы, снова заучивая роли, которые нам предстояло сыграть.

— Мясные роботы. — Арне всегда выбирал роль критика. — Боги, созданные и запрограммированные стариком Дефалько.

— Вряд ли мы боги, — Таня была яркой, красивой и редко сомневалась. — Зато мы живые.

— Мясные копии, — насмехался Арне. — Копии голографических призраков.

— Но не только копии, — сказала Таня. — Гены — это не все. Мы есть мы.

— Может, и так, — пробурчал Арне, — но все равно рабы старика Дефалько и его идиотского плана.

— Ну и что? — Таня небрежно отбросила за спину гриву блестящих черных волос. — Для того мы и существуем. Я собираюсь выполнить свое задание.

— Ты — может быть, но я слышал, что говорит мой отец в баке.

Мы все знали образ его отца. Гигант с бронзовой бородой, доктор Арне Линдер до столкновения был видным геологом. Мы читали его книги в библиотеке Дайны.

Он родился в старой Норвегии, женился на Сигрид Кнутсон, высокой блондинке, с которой дружил с детства. Остальное о его жизни мы узнали из дневника Пепе Наварро. Предупреждение застало их в Исландии. Возвращаясь на лунную базу, он умолял Пепе высадить его в Вашингтоне, где в норвежском посольстве работала переводчиком жена.

Он оставил ее беременной, они ждали первенца. Он рвался к ней, но Наварро сказал, что на посадку нет времени. Они подрались в кабине. Наварро его вырубил и привез на базу в последний момент.

— Ужасно, — сказала Дайна. — Он до конца горевал о ней и считал себя предателем.

Наверно, нашему новому Арне передалась часть той горечи. Зеленеющая Земля манила нас завершить свою миссию, но он, кажется, так и не полюбил ее. Еще ребенком он то и дело заходил в купол, чтобы злобно разглядывать ее в телескоп.

— Эти черные пятна, — бормотал он, качая головой. — Не знаю, что это такое, и не хочу знать.

По всем материкам там и здесь были разбросаны темно-серые заплаты. Приборы показывали там только песок и голые скалы, лишенные жизни.

— Скорее всего, древние лавовые потоки, — говорила Таня.

— Раковые опухоли, — бормотал Арне, качая головой. — Рак в зелени.

— Глупые выдумки, — бранила она его. — Узнаем, когда там высадимся.

— Высаживаться там? — с отвращением повторил он. — Только через мой труп.

Наши голографические родители провели в компьютере так много времени, что подобные дела их уже не заботили, но для нас они были вполне реальными. Мой отец, журналист, делал когда-то репортажи со всего мира. Его видеосъемки памятников истории и культуры России, Китая и старой Америки несли в себе призрачное очарование, но всегда наполняли меня черной тоской по всему, чего нам уже не вернуть.

Он мало говорил о себе, но я узнал больше из долгого повествования, надиктованного им компьютеру, где странно смешивались факты и вымысел. Отец назвал эту повесть «Последний день». Думая о будущем, которое, как он надеялся, когда-нибудь захочет узнать прошлое, он рассказывал о родных и обо всех людях, которых знал, и о том, что все они значили для него. Это были факты. Вымысел относился к тому, как каждый из них провел последние минуты.

Одна глава была о жене Линдера. Отец, бывший шафером на их свадьбе и танцевавший с ней на вечеринке, много думал о ее трагедии. Ему представлялось, что ребенок родился, пока Линдер был в Исландии. Она уже была дома и старалась дозвониться до него, чтобы сообщить известие, когда в последнее утро ей позвонил Дефалько.

Он ничего не сказал ей о падающем астероиде, но ее встревожили его тон и спешка. Она снова и снова дозванивалась Линдеру в отель в Рейкьявике. Его не было. Вне себя, она попробовала дозвониться друзьям на лунную базу в Белых Песках. Все линии были заняты.

Слушая радио и включив голопрограммы, она узнала о волне отключений, распространяющейся по Азии. Малыш почувствовал ее ужас и расплакался. Она кормила, баюкала его и молилась, чтобы Арне позвонил или вернулся. Голофон зазвонил, но это был знакомый диспетчер полетов из Белых Песков, который решил, что ей будет легче узнать, что муж спасся. Она успела увидеть, как он торопливо поднимается на борт спасательного корабля.

Наверняка она почувствовала облегчение, считал мой отец, но и ужасное отчаяние. Она знала, что ее и ребенка ждет смерть. Она гнала мысль о предательстве и молилась за него. Ребенок вопил у нее на руках, она пела ему колыбельные и молилась за его душу, пока поверхностная волна не обрушила на них здание.

Слушая голос отца, я отчасти разделял его печаль, но тоска покидала меня, когда мы поднимались в купол посмотреть на оживающую Землю и потолковать, как нам ее восстановить. Наши приборы не улавливали никаких признаков тех невероятных созданий, которые выползали на солнце на глазах у By и Наварро. Содержание кислорода в воздухе повысилось. Земля, вращавшаяся в нашем черном небе, быстро сменяя дни и ночи, манила нас домой зеленью, расплескавшейся по материкам.

Идентичные гены не дали нам полной идентичности. Мы все создавали свой компромисс между собственной личностью, генами и требованиями миссии. Я не был копией моего клона-брата, чье высохшее и замерзшее тело целую вечность лежало в лунной пыли за кромкой кратера.

Я читал обращенные им ко мне письма о безнадежной преданности Тане, но понимал с трудом. Она, выросшая заново, любила миссию, как и ее мать. Чтобы избежать раздоров, она оделяла нас поровну: Пепе, меня и Арне. Если Дайну это задевало, она хорошо скрывала обиду.

«Высокомерие, — записал в дневнике клон-брат Арне. — Высокомерие антропоцентризма. Мы застали новую экосистему в расцвете. Мы не вправе были разрушать ее. Это преступление хуже геноцида».

Новый Арне пожал плечами в ответ на мой вопрос, что он думает на эту тему.

— Чужие мысли и слишком давние. Я понял, какого он был мнения о миссии, но сам сделаю то, что должен. Честно говоря, я не пойму его слов о Дайне. Неужели они в самом деле любили друг друга? Теперешняя думает только о своих пыльных книгах и замороженном искусстве, а в шахматы играет с компьютером.

Нашим лидером должен был стать клон Дефалько, но тот умер, не оставив клона. Когда нам пришло время возвращаться, Арне собрал нас в библиотеке.

— Прежде всего, — сказал он, — зачем нам возвращаться?

— А как же иначе? — возмутилась Таня. — Для этого мы и живем.

Он задрал нос:

— Воздушные замки. Удар, убивший Землю Дефалько, был не первым. И не последним. Может, бывало и хуже. Однако новая эволюция каждый раз замещала исчезнувшее чем-то, может быть, и лучше прежнего. Природа действует по своим законам. Зачем нам вмешиваться?

— Затем, что мы люди, — сказала Таня.

— Есть чем гордиться! — фыркнул Арне. — Стоит взглянуть на старую Землю с ее жестокостями и геноцидом. Не слишком радостное зрелище. Наварро и By застали новый виток эволюции. Он мог обернуться чем-то лучшим, чем были мы.

— Те красные монстры на берегу? — Ее передернуло. — Я предпочитаю своих родичей.

Арне обвел нас взглядом и понял, что все мы против него.

— Если мы возвращаемся, — сказал он, — я главный. Я разбираюсь в терраформировании.

— Возможно, — нахмурилась Таня, — но этого мало. Нам придется спуститься на новую орбиту и провести разведку для выбора посадочной площадки. Пепе — космический пилот. — Она улыбнулась ему. — Если мы благополучно сядем, придется заняться строительством. Пепе — инженер.

Мы проголосовали. Дайна была за Арне, Таню и Пепе. Решающий голос остался за мной, и я назвал Таню. Арне злился, но не устоял перед ее улыбкой. Для посадки мы выбрали тот же берег внутреннего моря. Пепе назначил день. Когда он настал, мы собрались у лифта, ведущего в ангар. Нас было трое, и мы с беспокойством дожидались Арне и Дайну.

— Ее нет! — Арне бежал к нам по коридору. — Я всюду искал. В ее комнате, в музее, в спортзале, в мастерских, в общих комнатах. Не нашел.

6

Роботы нашли ее в скафандре в тысяче футов вниз по внутреннему склону кратера. Она ударилась о скалистый уступ, отскочила, покатилась и снова ударилась. Кровь залила лицевой щиток, и к тому времени, как ее вернули на станцию, она была тверже железа. В ее компьютере Арне нашел записку:

«Прощайте и всего лучшего, если кто-нибудь из вас обо мне вспомнил. Я решила остаться, потому что на земном форпосте буду бесполезна. Я не гожусь в первопроходцы. Даже в лучшем случае у колонистов не будет времени и нужды во мне, пока не вырастут следующие клоны».

— Вряд ли это правда. — Пепе сурово покачал головой. — Миссия нуждается в нас всех.

Роботы выкопали новую могилу среди камней, под которыми так долго лежали наши родители и старшие братья и сестры: рядом тянулся ряд маленьких холмиков над моими биглями. Мы похоронили ее там, такую же негнущуюся, прямо в скафандре. Арне сказал всего несколько слов, его голос гулко и мрачно отдавался в шлеме.

— Я буду ее помнить. Ужасно то, что, наверно, это я ее убил. Я читал дневниковые записи о нашей любви. Думаю, она опять полюбила меня, хотя никогда ни мне и ни кому-то другому не признавалась. Может быть, я должен был догадаться, но я — не мой брат.

— У нас будет еще один шанс, — попыталась утешить его Таня. — Но мы такие как есть, и тут ничего не поделаешь.

Мы посмотрели, как роботы засыпали могилу, и дождались, пока Арне положил в изголовье металлическую пластину, которая на лишенной воздуха Луне останется навечно. На ней было только имя.

ДАЙНА ЛАЗАРД

НОМЕР ТРИ

— Номер три. — Его голос в шлеме отдавал горечью. — Номера — вот что мы такое.

— Не просто номера, — возразила Таня. — Мы люди. И не просто люди, если помнить о нашей цели.

— Не мы ее выбирали, — проворчал он. — Лучше бы старик Дефалько оставил моего отца на Земле.

Проглотив остальное и что-то бормоча себе под нос, он опустился на колени в ногах могилы. Остальные молча ждали, отделенные друг от друга неуклюжими панцирями. Дайна, запершись в своем крошечном мирке, казалось, удовлетворялась драгоценными артефактами, о которых так пеклась. Мне стало грустно при мысли, что я, в сущности, не знал ее.

Арне встал с колен, и Таня повела нас от кладбища к нагруженному кораблю. Пять наших роботов оставались на станции, но шестой, которого не успел запрограммировать Дефалько, отправился с нами. Мы назвали его Кальвином.

С орбиты мы снова рассмотрели темные заплаты и заметили в них перемену.

— Они сместились со времени нашего детства, — сказал Арне. — Передвинулись и выросли. Они мне не нравятся. Не думаю, что планета готова принять нас.

— Готова не готова, — усмехнулась Таня, весело похлопав его по спине, — мы идем.

— Не представляю, — хмуро бормотал он, разглядывая пораженную раком Землю, — что бы это могло быть.

— Например, голые лавовые потоки, с которых дождь смывает почву?

— Или ожоги? — Она дождалась своей очереди изучить данные. — Спектрометр показывает высокое содержание кислорода. Значит, могут гореть леса.

— Дыма нет, — покачал головой Арне. — И пожары не длятся годами.

— Давайте спускаться.

Таня велела Пепе выйти на орбиту приземления над экватором. Спускаясь к Африке, мы увидели, что разлом стал еще шире. Внутреннее море разлилось, скрыв древние берега, и все же она решила приземляться здесь.

— С какой стати? — резко возразил Арне. — Ты не забыла о чудовищах на берегу?

— Хочу посмотреть, как они эволюционировали.

— Мне это не нравится. — Он кивнул на монитор. — То черное пятно к востоку от разлома. Я наблюдал, как оно ползло через Центральную Африку, стирая что-то вроде густых дождевых лесов. Это какая-то мерзость.

— Если нам бросают вызов, я намерена его принять.

Пепе посадил нас на берегу молодой реки в нескольких милях от этого узкого, запертого в скалах моря.

Мы бросали кости: кому первому выходить. Выбросив выигрышную шестерку, я открыл входной люк и долго стоял, всматриваясь в травянистую равнину на западе, тянувшуюся к темной стене леса, пока Таня не подтолкнула меня, попросив дать ей место.

Пепе оставался в корабле, но остальные выбрались наружу. Таня собрала несколько травинок и сказала, что это те самые кентуккийские травы, что они с Пепе посеяли давным-давно. Но леса, который мы разглядывали в бинокль, они не сажали. Над густой путаницей багровых лиан поднимались толстые стволы с пальмовыми кронами перистых листьев и огромными трубами лиловых цветов.

— Джунгли загадок, — шепнула Таня. — Деревья могут быть потомками одного из видов кактусов. Но подлесок? — Она долго рассматривала его и снова зашептала: — Змеиные джунгли! Гладкие красные змеи.

Я увидел их последним, когда бинокль перешел ко мне. Тяжелые красные витки поднимались от земли, обвивая черные ножки чего-то похожего на грибы-поганки. Они изгибались, как живые змеи, выбрасывая щупальца, вероятно, в сторону невидимых насекомых.

— Новая эволюция. — Таня забрала у меня бинокль. — Возможно, потомки пловцов, которых мы видели на берегу. Красный цвет могут придавать им мутировавшие фотосинтезирующие симбионты. Я хочу посмотреть поближе.

— Не забудь, — буркнул Арне. — «Поближе» тебя уже однажды прикончило.

Больше мы не видели никакого движения, пока из кабины нас не окликнул по рации Пепе:

— Взгляните на север! У края джунглей! Скачет, как кенгуру. А может, кузнечик.

Неизвестное существо опасливо продвигалось вдоль опушки, становилось столбиком, разглядывая нас, делало несколько прыжков в нашу сторону и снова замирало, рокочуще мурлыкало, словно гигантский кот. Оно было двуногим, толстый хвост уравновешивал тяжелый зад и образовывал третью подпорку, когда существо останавливалось. За ним медленно следовали другие. Между высокими прыжками они приостанавливались и как будто паслись.

— Наши тормозные двигатели, верно, всех вокруг распугали, — воскликнул Пепе. — А теперь! Выше по склону. Пара зверюг, рядом с которыми старые слоны — карлики. И полдюжины поменьше, возможно детеныши.

— Опасны для нас? — забеспокоился Арне.

— Как знать. Большой остановился, смотрит. На вид им ничего не стоит нас растоптать, если вздумают.

— Нам уходить?

— Пока не надо.

Арне потянулся за биноклем, но Таня его не отдала, рассматривая край леса, речной берег и стада травоядных прыгунов.

— Страна чудес! — восхищалась она. — И ящик с головоломками. Наверняка мы проспали дольше, чем я думала, раз эволюция успела уйти так далеко.

Арне вскарабкался к люку и, вернувшись с тяжелой винтовкой, установил ее на треноге. Припал к телескопическому прицелу, поджидая монстров.

— Не стреляй, — сказала Таня, — пока я не скажу.

— Хорошо, если ты скажешь вовремя.

Он держал зверей под прицелом, пока те не остановились в нескольких сотнях футов от нас.

Гладкие черно-лиловые пластины на их телах блестели под тропическим солнцем. Они мало напоминали слонов, больше походили на танки. Самый высокий вышел вперед, растопырил огромные уши, разинул пасть с блестящими клыками и заревел, как сирена в тумане.

Арне приник к ружейному прикладу.

— Не надо, — предостерегла его Таня. — Ты их не остановишь.

— Надо попытаться. Бежать уже поздно.

Он навел ствол. Мы смотрели, как мощные челюсти распахивались во всю ширь. Громовой рев вспугнул прыгунов. Таня схватила Арне за плечо и оттолкнула от оружия. Зверь долго простоял так, рассматривая нас большими черными прорезями глаз, словно ждал ответа на вызов, но наконец повернулся и увел свое семейство в обход корабля к реке. Они скрылись с громким плеском.

— Вот уж не ожидала такого. — Таня нахмурилась, глядя им вслед. — Крупные наземные животные выжить не могли. Разве что некоторые морские. Предки древних китов были наземными животными. Возможно, они возвратились к стадии земноводных.

Встревоженные прыгуны успокоились. Таня заставила нас неподвижно стоять в тени корабля, пока пасущееся стадо брело в нашу сторону. Через некоторое время Пепе снова подал голос:

— Если тебе нужны хищники, вот и они.

Вожак прыгунов встал столбиком и издал тот же мурлычущий крик. Прыгуны бросились врассыпную. Стремительное создание с тигровыми полосами на спине выскочило из травы и перехватило детеныша на втором прыжке. Грохнула винтовка Арне, и оба повалились наземь.

— Я же сказала, — упрекнула его Таня, — не делай этого.

Он пожал плечами:

— Образцы. Можешь посмотреть.

Он остался прикрывать нас, а мы с ней пошли осматривать его трофеи. Маленький прыгун оказался не больше собаки, безволосый, в тонких серых чешуйках. Брюхо у него было вспорото, из него вывалились внутренности. Таня расправила искалеченное тело на траве, чтобы я мог снять его на камеру.

— Хорошо приспособлен к предполагаемой экологической нише, но большего пока сказать не могу. — Она досадливо помотала головой. — Мы, должно быть, пропустили сотни миллионов лет.

Хищник оказался плотной массой могучих мышц, покрытых лоснящейся черной шкурой. Таня открыла окровавленные челюсти, показывая на камеру клыки, потом заставила меня перевернуть тело и заснять соски и когти.

— Млекопитающее, — говорила она в микрофон. — Возможно, потомок мышей или крыс, переживших катастрофу.

Радость открытия заставила ее простить Арне убийство.

— Новый мир для новой расы! — воскликнула она.

— Может, и так, — бурчал Арне, — только для нашей ли? Больше похоже на совершенно новую биосферу, в которой нам нет места.

— Поглядим. — Она пожала плечами и оглянулась на море, где жили гигантские амфибии, и на лес, вскормивший хищника. — Для того мы и здесь.

Она поставила роботов расчищать от земли вершину скального холмика, выравнивая ее под лабораторию и жилище. Мы выгрузили припасы и установили первый геодезический купол. Роботы начали обтесывать камни для оборонительной стены. Мы сделали небольшую вылазку на побережье и прошлись вдоль хребта, описывая обнаруженные образцы флоры и фауны. Вскоре Таня спросила Пепе, сколько осталось горючего.

— Хватит, чтобы доставить нас на Луну, и еще полкапли останется.

— А если на борту будет один человек?

— Хватит с избытком.

— Тогда я прошу тебя вернуться за новыми семенами и эмбрионами для создания нашего биокосма. И за лабораторным оборудованием.

— Наши клоны? — насупился Арне. — Когда прямо за хребтом этот черный биокосм?

Она пожала плечами:

— Надо рискнуть. Приходится иметь дело с тем, что есть. — Она повернулась ко мне. — Ты возвращайся с Пепе. Будешь голографировать данные, которые мы тебе пришлем, и держать крепость.

— А нас оставят на произвол судьбы? — Арне побледнел. — Вдвоем?

— Пепе вернется, — объяснила она. — У тебя здесь хватит дел. Анализ почвы, поиски нефти и руд.

Мы с Пепе вернулись на Луну. Мой бигль восторженно приветствовал мое возвращение. Роботы загрузили и заново заправили корабль. Пепе улетел, оставив меня в одиночестве. Роботы — плохие собеседники, а голограммы не могли сказать ничего нового, но Космонавт утешал меня, пока не пришли вести с Земли.

Пепе надул еще один купол для гидропонного сада. Арне отыскал участок для фермы. После окончания дождливого сезона робот Кальвин поставил разделительную плотину, направив речную воду на полив.

— Арне с удовольствием стреляет молодых прыгунов, когда нам нужно мясо, — сообщала Таня. — Приятная перемена после лунных восстановленных продуктов. Гиппокиты ходят от реки к пастбищу и обратно. Дважды задерживались поглазеть и пореветь, но теперь уже не обращают на нас внимания. Думаю, наш островок человечества практически безопасен, хотя Арне продолжают беспокоить те черные пятна. Сейчас он решил перевалить через западный хребет и взглянуть, что там за ним.

Следующая передача поступила всего час спустя.

— Арне вернулся, — быстро и напряженно говорила она. — Бежал от чего-то. Он называет это бурей, но ничего подобного представить невозможно. Тучи совершенно скрыли солнце. Слышен гул, но это не ветер. Что-то падает на землю, но не дождевые капли. Он говорит, что на Земле нам больше не жить.

7

Монитор погас. Я слышал только шум помех. Над куполом в лунной ночи висела полная Земля. Африка ушла за край, появились покрытые черными заплатами Америки, потянулся бесконечный день. Только когда Африка вернулась, я вновь услышал Танин голос:

— Положение отчаянное.

Ее осунувшееся лицо было выпачкано чем-то черным. В окне за ее спиной я видел мертвый черный склон, протянувшийся к лавовому потоку на краю долины.

— Жуки нас одолели, — хрипло, поспешно говорила она. — Жуки! Вот откуда эти выжженные области, что всегда волновали Арне. Ты должен записать то немногое, что мы узнали.

Я предполагаю, что эта форма жизни развилась из мутировавших форм саранчи или цикад, переживших столкновение. По-видимому, сейчас они вступают в миграционную фазу, как у прежней саранчи. Насколько я понимаю, у них необычный жизненный цикл. Думаю, периодический, как у семнадцатилетних цикад.

Они, вероятно, проводят десятилетия, а то и века под землей, питаясь корнями или соком растений. Вероятно, когда питания становится недостаточно, они выбираются на поверхность и переходят к всеядности, поедают всю органику в пределах досягаемости и мигрируют к новым территориям, чтобы отложить там яйца и начать новый цикл.

Их нападение было ужасно. Небо почернело, стоял оглушительный гул. Они падали градом и пожирали все живое: деревья, кусты, траву, древесину, даже мертвую, живых и мертвых животных. Они спаривались в собственных экскрементах, закапывали в них яйца и умирали. Тела устилали землю ковром нечистот. Вонь была невыносимой.

Сейчас мы в безопасности в корабле, но кругом полное опустошение. Жуки проели пластиковые купола. Они съели лес и траву. Они убивали и съедали прыгунов с костями и прочим. Они сбрасывали крылья и ели их. Умирали и ели мертвых. Сейчас ни одного не осталось. Ничего живого, кроме яиц в пыли, дожидающихся, пока ветер и вода принесут сюда новые семена, пока Земля оживет, чтобы они могли народиться, размножиться и снова убивать.

Ветер теперь поднимает черную пыль, горькую, с запахом мертвечины. Гиппо вылезли, побродили в поисках пастбищ и снова нырнули в реку. Сколько видит глаз, ничего живого. Никого, кроме нас, и тишина так же невыносима, как их рев.

Не знаю, долго ли мы продержимся. Арне хотел взлететь и вернуться на Луну, но для этого у нас не хватит горючего. У нас нет снаряжения для перехода через эту пустыню, но Пепе оторвал от корабля металлические пластины и склепал из них лодку. Если жуки не переправились через море, мы попробуем начать там заново.

Корабль придется оставить, как и радиостанцию. Это — наша последняя передача. Посматривай на Землю и записывай все, что можешь. И, Данк… — У нее перехватило дыхание, и она смахнула слезы. — Я не могу желать, чтобы ты был с нами, но знай, что я по тебе скучаю. В следующий раз, когда он будет, я хотела бы узнать тебя лучше. Как говорит Пепе: «Hasta la vista!»[2]

Через тысячу лет мы возродились для новой попытки. Часть Земли еще покрывали темные шрамы, но с Африки и Америки пятна сошли. Мы спускаемся на Землю все вместе, с криоустановкой, наполненной семенами и клетками, которые при необходимости позволят заново заселить планету. Дайна берет с собой часть своих драгоценных артефактов и слабую надежду, что мы найдем кого-нибудь, кого они могли бы заинтересовать.

Мы приземлимся в дельте Нила. Он теперь впадает в Красное море, но долина по-прежнему ярко зеленеет среди красно-бурой пустыни. Пепе выбрал место для посадки чуть севернее того участка, где прежде стояли пирамиды. Корабль перегружен. По мнению Пепе, на разведку и приземление уйдет столько горючего, что о возвращении думать не приходится. Но мы к этому готовы. Когда мы сойдем с посадочной орбиты, я запишу новые подробности.

— Технология! — Победный вопль Пепе прогремел в кабине при первом же пролете над Нилом. — Они создали технологию. Я слышал визг и свистки по радио, а потом дикие музыкальные аккорды. Думаю, мы свое дело сделали.

— Если так… — Дайна наблюдала у телескопа, но я слышал полные священного трепета слова, обращенные ею к самой себе: — Новый мир готов нас принять.

— Возможно. — Арне, нетерпеливо дожидавшийся своей очереди посмотреть в телескоп, покачал головой. — Мы с ними еще не знакомы.

— Возможно? — передразнил его Пепе. — Познакомимся, и у них найдется, что нам показать. Я вижу блестящие линии вдоль древней дельты. Они тянутся до самой реки. Каналы, вероятно. И… — У него перехватило дыхание. — Решетка. На западной стороне. Плотный узор вполне может оказаться городскими улицами. Он помолчал, глядя на поворачивавшуюся под нами Землю. — Здания! — вдруг вскрикнул он. — Так и есть, город! В косых лучах я видел башни в центре. Новая Александрия!

— Попробуй с ними связаться, — сказала ему Таня. — Запроси разрешения на посадку.

— Зачем садиться? — проворчал Арне. — Нас туда не звали.

— Чем мы рискуем? — спросила в ответ Дайна. — Что нам терять?

На следующем витке Пепе пытался наладить связь.

— Визг, — досадливо поморщился он, не снимая наушников. — Свист. Обрывки дикой музыки. И голоса тоже, но я ни слова не понимаю.

— Там! — Таня смотрела в телескоп. — На краю пустыни к западу от города. Нечто вроде колеса.

Он всмотрелся.

— Пожалуй… — помолчав, заговорил оживленно. — Аэропорт. И широкая белая полоса — наверно, дорога в город. Если бы знать, как спросить…

— Все равно, — сказала Таня, — у нас не хватит горючего на долгие поиски. Спускайся, но подальше, чтобы никого не задеть.

На следующем витке мы плавно скользнули вниз. Под нами пронеслись городские крыши. Красная, желтая и синяя черепица вдоль величественных проспектов. Мелькнул внизу аэропорт. Мы были над высокой башней диспетчерской, когда я ощутил тяжелую отдачу тормозных двигателей.

Мы нацелились на вертикальное приземление. Грохочущий столб огня и пара скрыл все. Когда ракета приземлилась, мы снова смогли вздохнуть. Таня открыла дверь, чтобы выглянуть наружу.

Пар рассеялся, хотя я еще чувствовал его горячий запах. Протерев ослепленные солнцем глаза, я увидел кругом синевато-зеленые узкие листья пустынных растений. Далеко на востоке высилось здание терминала. Мы стояли на пороге в нетерпеливом ожидании. Пепе принимал по радио гудение, визг и крики.

— Похоже, на нас орут. — Он пощелкал кнопками, вслушался, попробовал подражать и покачал головой. — Может, и английский, — подытожил он. — Звучит очень сердито, но разобрать ничего не могу.

Мы сидели в зное пустыни, пока в кабине не стало слишком жарко.

— А они поймут? — Арне отодвинулся от двери. — Они знают, что это мы доставили сюда их предков?

— Если не знают, — сказала Таня, — мы сумеем им объяснить.

— Как?

Он вспотел, и не только от жары. Спросил у Пепе, возможен ли взлет.

— Только не на Луну, — ответил тот. — Разве что в крайнем случае.

Мы с Таней спустились на грунт. Космонавт выскочил с нами, принюхался к чему-то в кустарнике и отпрянул, прижавшись к моей йоге. Арне вышел несколькими минутами позже, остановился в тени корабля и уставился на далекую башню за кустами. На ней вспыхивали яркие красные огоньки.

— Предупредительные вспышки, — пробормотал он.

Я захватил свою видеокамеру. Таня попросила снять шипастый куст и камень, покрытый вроде бы красным мхом.

— Соответствует данным по красному симбионту из рапорта последней экспедиции, — деловито проговорила она в микрофон. — По-видимому, к настоящему времени переродился в мутантный бриофит…

— Слышите? — Арне приставил ладонь к уху. — Что-то ухает.

Лично я слышал отрывистый механический шум. Космонавт замолчал и теснее прижался к ноге при виде нелепой машины, перевалившей через холм и катившей к нам на высоких колесах, разбрасывая вокруг цветные вспышки.

— Пора, — сказала Таня, — вручить им наши дары. Показать, что мы не хотим им зла.

Двигаясь неуклюже из-за высокой гравитации, мы забрались в корабль и вынесли наружу свои подношения. Дайна захватила любимую книгу: «Стихотворения» Эмили Дикинсон,[3] в хрусткой обертке из древнего пластика. Арне вытащил мегафон, возможно тот самый, через который Дефалько обращался к толпе, отгоняя ее от спасательного корабля. Пепе остался в кабине.

— Мы с Луны. — Арне вытолкнул нас навстречу машине и заорал в мегафон: — Мы пришли с миром. Мы принесли дары.

В машине не было окон и, насколько мы видели, не было водителя. Космонавт с лаем бросился к ней. Арне уронил рупор и встал перед ней, размахивая руками. Она заухала еще громче и, едва не задавив нас, вильнула, объезжая. И двинулась дальше, нацелившись боднуть корабль. Толстые металлические руки высунулись из нее, подхватили и подняли корабль в воздух. Пепе в последний момент успел вывалиться из кабины. Уханье смолкло, и машина поволокла корабль прочь. Космонавт, скуля, припал к моим ногам.

— Робот, наверно. — Пепе, глядя ей вслед, почесывал затылок. — Послали подобрать обломки крушения.

Ошеломленные и встревоженные, мы остались стоять. Было жарко. Насекомые облепили наши потные тела. Некоторые кусались. Таня заставила меня сделать макроснимок одного, сидевшего на предплечье. С запада, из пустыни, дул горячий ветер, пахнувший подгоревшим тостом. Мы пошли к башне.

— Мы идиоты, — шепнул Арне Тане. — Надо было остаться на орбите.

Она не ответила.

Мы брели, преодолевая гравитацию и отмахиваясь от насекомых, пока с каменистого пригорка не увидели перед собой широкую белую дорогу к башне и колесу аэродрома, до которых оставалось еще несколько миль. В треугольниках между спицами взлетных полос стояли летательные аппараты. Часть была приспособлена для вертикального взлета и посадки, как наш корабль, но большая часть, с крыльями и шасси, напоминала старые машины, знакомые мне по снимкам.

Мы повалились на землю, когда огромная машина с серебряными крыльями с ревом прошла над нами, и снова остановились, когда навстречу нам беззвучно помчался колесный экипаж. Арне поднял свой мегафон и снова опустил, наткнувшись на хмурый взгляд Тани. Расхрабрившийся Космонавт рычал и щетинился, пока машина не встала. Трое мужчин в белом вышли из нее и уставились на пса. Он облаивал незнакомцев, пока один из них не направил на него нечто вроде древнего фонарика. Заскулив, пес повалился. Они подобрали его и отнесли в машину.

— Собаку взяли, — возмутился Арне, — а на нас ноль внимания?

— Собаки вымерли, — ответила Таня.

— Эй! — вскрикнул Пепе. — Мы двигаемся!

Стоявшие на земле самолеты плавно удалялись от нас.

Белая мостовая без ряби, без звука, без видимых признаков механизмов несла нас к зданию терминала. Пепе, наклонившись, ощупал ее пальцами, приложил ухо.

— Тысяча лет прогресса с того сражения с жуками! — выпрямившись, бросил он Тане. — Дефалько был бы доволен.

Множество людей выходили из приземлившегося самолета и вступали на ползущую дорогу. Мужчины в штанах и похожих на килты юбках. Женщины в шортах и длинных платьях. Дети в праздничной одежде всех цветов радуги. Ничего похожего на наши желто-оранжевые костюмы я не видел, но внимания мы не привлекали. Людской поток изливался из терминала. Я заметил, что почти все носили на браслетах или ожерельях серебряные шарики.

— Сэр, — обратился Арне к стоявшему рядом мужчине, — вы не могли бы сказать…

Шикнув на него, мужчина нахмурился и отступил. Все стояли совсем тихо — поодиночке или парами, маленькими семьями — и серьезно смотрели вперед.

Пепе хлопнул меня по плечу, когда, обогнув здание, мы увидели величественный проспект, уходивший к центру города. У меня перехватило дыхание при виде ряда гигантских статуй, расставленных вдоль аллеи.

— Смотрите! — Пепе указал на них рукой. — По-моему, очень похожи на нас.

Женщина в длинном серебристом платье остановила его строгим жестом. Дорога несла нас к высокой игле обелиска, устремлявшегося в небо, в конце проспекта. Узкий серп на его вершине блестел, как яркая молодая луна. Статуи, обелиск, месяц — все было из блестящего серебра. Где-то впереди ударили в колокол, низкий звон походил на отдаленный гром. Ропот голосов затих. Все взгляды обратились к полумесяцу. Я видел, как перекрестился Пепе.

— По-моему, — прошептал он, — они поклоняются Луне.

Я слышал, как он про себя считал удары колокола.

— Двадцать девять. Лунный месяц.

Мостовая бесшумно несла меня вперед, пока он опять не дернул меня за руку, указав на высившуюся впереди фигуру. Гигантская статуя нестерпимо сверкала в косых утренних лучах. Прикрыв глаза ладонью, я моргнул, всмотрелся и снова моргнул.

Это был мой отец. В той же куртке, в галстуке, как на голограмме, обращавшейся ко мне из бака, с той же курительной трубкой, взмахами которой он всегда сопровождал уроки. Трубка, подумалось мне, теперь наверняка осталась просто магическим символом: семян табака Дефалько не сохранил.

Те, кто был у подножия статуи, упали на колени, целуя свои лунные амулеты. Подняв глаза, они тихо молились и встали тогда, когда мы придвинулись к новому монументу, еще выше первого. Это был сам Пепе в пилотской куртке и кепке, какие носил на Луне его клон-отец. Подняв огромную руку, он словно указывал ею на иглу с полумесяцем. Люди старались оказаться поближе к нему, целовали амулеты и молились.

— Он и не мечтал… — Пепе, тоже подняв глаза, благоговейно покачал головой. — Ему и не снилось, что он станет богом.

Следующей была Таня, великолепная в солнечном сиянии лабораторной куртки, поднимавшая перед башней огромную пробирку. За ней Арне с геологическим молотком. И наконец Дайна, самая высокая, с серебряной книгой в руках. Настоящая Дайна рядом со мной ахнула, прочитав вырезанное на металле заглавие: «Стихотворения Эмили Дикинсон».

Мостовая принесла нас на окружавшую обелиск круглую площадь с серебряной колоннадой. Замедляя ход, она наполняла площадь толпой. Еще один громовой удар, и люди замерли, подняв лица к балкону, высящемуся на грани обелиска.

На нем появился казавшийся отсюда крошечным человечек в блестящем серебряном одеянии. Он высоко воздел руки. Снова ударил колокол, отдавшись эхом от колонн. Голос человека перекрыл звон колокола. Молящиеся ответили медленным торжественным пением. Человек заговорил снова, и Пепе вцепился в мой локоть.

— Английский, — шептал он. — Выговор странный, но это точно английский.

Оратор замер, все так же воздев руки к небу. Колокол смолк, медленно затих его низкий гул. Люди вокруг падали на колени, обратив лица к полумесяцу. Мы тоже преклонили колени — все, кроме Арне. Он шагнул вперед, высоко подняв мегафон.

— Послушайте! — взревел он. — Нет, вы послушайте!

Вокруг негодующе зашикали, но он упрямо шагнул к башне.

— Мы — ваши боги. — Он подождал, пока погас отзвук среди колонн. — Мы живем на Луне. Мы вернулись!

Высокая женщина в серебряном платье, вскочив, закричала на него, взмахнув серебряным жезлом. Он замолчал и указал на Дайну и на остальных.

— Смотрите! — вопил он. — Вы должны нас узнать!

Она направила на него жезл. Он задохнулся, выронил рупор и рухнул на мостовую. Женщина перевела жезл на нас. Дайна встала, подняв свою книгу, и продекламировала из Дикинсон:

Здесь письма миру от меня,

Что не напишет мне, —

Скупые вести Бытия

В их вящей простоте…[4]

Я успел заметить, как отчаянно дрожит ее голос, увидеть сдержанный гнев на лице женщины. Жезл описал короткую дугу. Облачко тумана морозом обожгло мне щеки. Мостовая словно опрокинулась, и я, должно быть, упал.

8

Мне долго казалось, что я вернулся на станцию Тихо и лежу в постели в нашем лазарете. Надо мной стоял робот — терпеливый и неподвижный, как все роботы. Негромко гудел вентилятор. В теплом воздухе стоял странный свежий запах. Я лежал в полусне, пока онемевшая щека не напомнила о том, что произошло: ряд гигантских серебряных фигур, суровая женщина в серебряном одеянии, ледяной туман над кончиком ее серебряного жезла.

Я разом проснулся, хотел встать с кровати и обнаружил, что слишком слаб. Робот развернул свои линзы, наклонился и, взяв меня за запястье, стал считать пульс. Теперь я заметил отличия: его гладкое пластиковое тело было голубым, под цвет стен, хотя формой он, как и наши лунные роботы, напоминал человека.

От земной тяжести у меня кружилась голова. Робот уложил меня обратно в постель и, кажется, прислушался, когда я заговорил, но ответ его был для меня совершенно невразумительным. Когда я снова зашевелился, он помог мне пересесть на стул и привел врача-человека — худощавого смуглого мужчину с серебряным полумесяцем на опрятной белой куртке. Тот с профессиональной деловитостью послушал сердце, пощупал живот, покачал головой на мои попытки заговорить и повернулся к двери.

— Мои друзья! — крикнул я. — Где они?

Он пожал плечами и вышел. Робот наблюдал за мной, пока я собирался с силами, а когда сумел подняться, взял меня под руку и вывел в круглый внутренний сад, окруженный стенами здания. Линзы робота бдительно поворачивались мне вслед, когда я пошел по гравийной дорожке среди странных растений, наполнявших воздух незнакомыми запахами. Найдя другую дверь, я решил, что она может скрывать моих спутников, но робот перехватил мою руку, когда я хотел постучать. При моей попытке настоять на своем он поднял висевший на поясе серебряный жезл и молча поманил меня в прежнюю комнату.

Он неплохо меня опекал. Слова мои, как видно, ничего для него не значили, однако он кивнул, когда я потер губы и живот, и принес мне еду: плоды, каких никогда не росло на Луне, тарелку хрустящих печений со вкусом ореха и стакан очень хорошего вина. Я с неожиданным аппетитом поел.

Робот большей частью молчал, но время от времени разражался потоком слов. У него явно было много вопросов. Как и у меня — мне отчаянно хотелось расспросить о наших далеких потомках и о том, как они собираются с нами поступить. Робот тупо выслушал, вышел и запер за собой дверь. Я так и остался без ответа.

В ту ночь я плохо спал, перед глазами стояли статуи, и мне снилось, что они гонятся за нами по пятам, а мы бежим через безжизненную пустыню, изрытую кратерами, которые оставили те черные насекомые, что изъели планету.

Меня леденил страх. Не принесут ли нас в жертву на священной площади? Или утопят в Ниле? Скормят жукам? Зальют серебристым металлом и поставят стражами против нового вторжения еретичных клонов? Я проснулся в ознобе и уже боялся получить ответы.

На следующее утро робот принес странного вида аппарат и впустил в комнату тонкую подвижную женщину, немного напоминавшую Дайну, если бы не морщины и не загар от солнца, никогда не заглядывавшего под наш купол. Монахиня, если это была монахиня, носила высокий серебристый тюрбан и вертела в пальцах лунный амулет. Она установила аппарат, проецировавший слова на стену.

Луна от моря далека,

Но с твердой добротою

Ведет его, как мать дитя,

Янтарного рукою.[5]

Знакомые слова. Я слышал, как восторженно декламировала их Дайна, хотя сам никогда в точности не понимал их смысла. Тем более странно звучали они сейчас, когда женщина пропела их, словно молитву. Она повторила их два или три раза тем же торжественным тоном, а потом прочитала медленно и раздельно, наблюдая через очки в черной оправе за моей реакцией до тех пор, пока я не кивнул, поняв. Просто изменились гласные. «Луна» звучало как «лана», «море» — как «марэ».

Она приходила снова и снова, чтобы с помощью своего аппарата обучать меня, как ребенка. Даже привыкнув к странному звучанию, я часто недоумевал: незнакомыми были названия растений и животных, одежды, инструментов, карта мира и математические символы. Все же наконец я сумел спросить, что с моими спутниками.

— Нэрозамно… — Она нахмурилась и покачала головой.

Неразумно. Когда я попытался объяснить, что мы — гости с Луны, она отчитала меня и посмотрела как будто с жалостью. Поглаживая свой священный талисман, рассказала о рае, созданном Всемогущей Пятерицей на Луне, где в вечной радости обитают блаженные.

Увы, рай не предназначался для таких, как я. Самозванцы, посягнувшие на святые предметы и слова, поглощались черными демонами из подземного ада.

В прежние времена, мрачно объяснила она, с небес мог бы сойти божественный огонь, дабы пожрать мою заблудшую душу. Однако в новые просвещенные времена, к счастью для меня, в тех, кто пытается злоупотреблять Святой Книгой, видят либо нуждающихся в лечении безумцев, либо схизматиков, обреченных на вечную муку.

Она стремилась спасти меня, посвящая в лунные истины, извлеченные из массивного фолианта в серебряном переплете, в котором едва ли не каждое святое слово снабжалось богословским комментарием. Иволга из стихов Дикинсон стала плутовским богом Пепе, обманщиком и чародеем. Дайна была не только Матерью-Луной, но и душой, подбиравшей себе общество достойных поселиться с ней в раю. А сама книга была ее письмом к миру, который никогда к ней не писал.

Я упорствовал в ереси, пока, гуляя с роботом в саду, не сошел с тропинки, чтобы сорвать бордовый цветок. Робот протянул: «Нэ-эт, нэ-эт» — и отобрал цветок, но не заметил бумажки в моей ладони. Когда я, спрятавшись в ванной, развернул бумажный комок, он оказался запиской от Тани, написанной на пустой странице ее блокнота.

«Они твердо решили считать нас сумасшедшими, хоть им и трудно объяснить, как мы оказались в корабле, каких они прежде не видели. Мой лекарь-шаман вывел собственную теорию. Он пытается убедить меня, что мы явились из Южной Америки, которая еще не колонизирована. Он рассказывал о пропавшей пару столетий назад экспедиции, посланной против черных жуков. Кажется, экспедиция погибла в районе дождевых джунглей Амазонки, когда туда вторглась мигрирующая стая насекомых. Спасти их не удалось, но он уверен, что мы — потомки выживших. Он считает, что мы нашли и отремонтировали разбитый воздушный корабль, который и доставил нас обратно. Если мы хотим отсюда выбраться, думаю, лучше ему подыграть».

Я скатал бумажку и на следующий день обронил на том же месте. В конце концов мы все сдались, только Арне упорствовал, пока Дайне не позволили его переубедить. Он сердито ворчал, пока не нашел работу на речной драге, выправлявшей русло Нила и превращавшей болота в новые земли для строительства складов и доков. Сейчас он говорит, что куда счастливее, чем был, бездельничая на Луне.

Столетия стерли все следы нашего времени, но эти люди упорно исследуют свое прошлое в поисках свидетельств о Святых Клонах. Они дали Дайне место в музее. Там ей пригодились навыки восстановления и хранения древностей, и со временем она, пожалуй, сама станет вдохновенной толковательницей Святого Писания.

Пепе сдал на пилотские права, а Таня разрабатывает методы контроля хищных насекомых. Сейчас они отправились с новой экспедицией на освоение Америк.

Хотя все мои знания здесь — сплошная ересь, я получил место привратника в университете, которое дало мне доступ к радиоустановке, способной связаться с лунной станцией. Мы, конечно, надеемся, что наши серебряные фигуры увидят со временем, как этот новый Египет вырастет в цивилизацию прекрасней, чем была наша. Однако Тихо надо сохранить на случай новой катастрофы.

Примечания

1

Альбедо — величина, характеризующая отражательную способность поверхности.

2

Пока, до скорого (исп.).

3

Эмили Дикинсон (1830–1886) — американская поэтесса. Основные мотивы ее поэзии — тайна мироздания, жизнь, смерть, любовь.

4

Э. Дикинсон. Здесь письма миру от меня… Пер. Л. Ситника.

5

Э. Дикинсон. Луна от моря далека. Пер. А. Грибанова.

Content

Джек Уильямсон
Терраформируя Терру

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания