Джон Олссон

Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас

© John Olsson, 2009

© Зуев А. Б., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Введение

Что такое судебная лингвистика? Раз вы читаете эти строки, то у вас уже, вероятно, есть ответ на этот вопрос. С другой стороны, вы, возможно, ничего и не слышали о таком предмете и желаете узнать о нем побольше.

Меня зовут Джон Олссон, и последние 15 лет я был (и остаюсь) единственным в мире профессиональным судебным лингвистом. Это книга о моей работе, и отчасти она призвана проиллюстрировать то, как судебная лингвистика помогает раскрывать преступления. Однако сначала я хочу обратиться к истории вопроса. Позвольте вкратце обрисовать возникновение этой науки.

В 1968 году шведский лингвист, работавший в Лондонском университете, услышал об одном деле, имевшем место несколькими годами раньше. Оно касалось убийства двух женщин и ребенка по печально известному лондонскому адресу – Кенсингтон, Риллингтон-Плейс, 10. Риллингтон-Плейс из-за этого так «прославился», что властям по просьбе его обитателей пришлось изменить название на Растон-Клоуз. Тем не менее дурные ассоциации сохранились, и в конце концов местный совет снес всю улицу, а в 1970-х годах она была застроена новыми домами.

Жильцом первого этажа дома номер 10 на Риллингтон-Плейс был некто Джон Кристи – тихий, пожалуй даже застенчивый человек, по-видимому счастливо женатый. Этажом выше жили Тимоти Эванс со своей женой Берил и их маленькой дочерью. В 1949 году Эванс пропал с Риллингтон-Плейс, и стали возникать вопросы касательно местоположения его жены и дочери. В ноябре того же года Эванс сдался в руки полиции в Южном Уэльсе, где он жил у своего дяди на Мертир Тидвил. Здесь в истории начинает играть свою роль судебная лингвистика, так как Эванс, сознаваясь в преступлении, предположительно сделал в полиции несколько заявлений. Эванс был признан виновным на основании этих заявлений и на основании показаний Джона Кристи. Он был повешен в 1950 году. Позже исчезла жена Кристи, а его странное поведение начало вызывать вопросы у соседей. Когда Кристи съехал со своей квартиры, новый жилец, переставляя шкаф, сделал ужасное открытие: он обнаружил полуодетое тело женщины. Прибывшая на место полиция нашла следы еще нескольких убийств. В конце концов Кристи выследили, предъявили ему обвинение, признали виновным и повесили. Незадолго до своей смерти он признался в убийстве жены Эванса и, «возможно», их дочери. Несмотря на настоятельные просьбы расследовать эти заявления до смертной казни, министр внутренних дел отказался отсрочить повешение, и Кристи был казнен в июле 1953 года.

В 1949 году Эванс пропал с Риллингтон-Плейс, и стали возникать вопросы касательно местоположения его жены и дочери. В ноябре того же года Эванс сдался в руки полиции в Южном Уэльсе, где он жил у своего дяди на Мертир Тидвил.

Преступления, в которых он сознался и за которые был повешен Эванс, еще более десяти лет приписывались Эвансу, пока в 1960-х этим делом не заинтересовался журналист Людовик Кеннеди, а сделанные в полиции признания Эванса не привлекли внимание шведского профессора из Лондонского университета Яна Свартвика. Тот исследовал эти заявления и заключил, что стиль их языка неоднороден и что по большей части они написаны в так называемом полицейском регистре. Разбор Свартвика и напористая кампания Кеннеди вынудили министра внутренних дел снять с Эванса обвинения и оправдать его посмертно. Вероятно, это была первая апелляция в деле об убийстве в истории, в которой видную роль сыграла судебная лингвистика. Термин «судебная лингвистика» ввел Свартвик в своих отчетах, поэтому его называют отцом этой дисциплины.

В 1990-х годах внимание лингвистов из университета Бирмингема привлекло дело Дерека Бентли. Я тогда был аспирантом и занимался лингвистическими исследованиями. Во время ограбления в Южном Лондоне сообщник Бентли, Крис Крэйг, открыл огонь по констеблю Сидни Майлсу. В заявлениях, якобы надиктованных Бентли офицерам полиции, было обнаружено несколько странностей. Под подозрение попал ряд других принятых ранее признаний, и несколько из них были аннулированы, главным образом на основании результатов теста ESDA – электростатического исследования, отчасти схожего с фотокопированием. Если в процессе письма по листу бумаги под него были подложены другие листы, то ESDA позволяет прочесть по нижним листам то, что было написано на верхнем.

В 1994 году я основал Институт судебной лингвистики в Соединенном королевстве, и с тех пор он стал одной из ведущих лингвистических лабораторий мира. Я и мои коллеги исследуем тексты любых типов на предмет авторства, аутентичности, толкования значения, спорного языка и для иных судебных нужд. Одно из первых дел требовало анализа заявления предполагаемого террориста, сделанного в полицейском участке в Паддингтон Грин в середине 1980-х. С тех пор я руководил примерно тремя сотнями лингвистических расследований. В их рамках мы занимались лингвистической проверкой подлинности предсмертных записок, оценкой угроз в ходе вымогательства, проверкой аудиозаписей полицейских допросов на предмет оказания давления в ходе допроса (что нынче случается довольно редко) и установлением авторства сотен бумажных и электронных писем и SMS-сообщений в ходе расследований убийств, вымогательств, давления на свидетелей, сексуального насилия и детской порнографии. Я работал на полицию, адвокатов, международные компании и организации и даже на частных клиентов, получивших письма с угрозами, автор которых мог жить на соседней улице или даже в соседнем доме.

В другом давнем деле президент клуба собаководов на Среднем западе США попросил выяснить, не является ли автором гневных писем, приходящих на адрес клуба, кто-то из его членов. Наиболее вероятным автором оказалась кроткая пожилая леди, преданно ведущая административные дела клуба в течение многих лет, но расстроенная поражением своих питомцев на ежегодном клубном конкурсе. Это может показаться неожиданным, но письмо с угрозами порой можно получить и от члена своей семьи: так, в одном случае недовольную женщину привели в ярость успехи ее младшего брата в отельном бизнесе, и она изливала яд в потоке писем в адрес местной торговой палаты, в которых не только очерняла его старания, но и оскорбляла его жену, обвиняла его в нацизме и утверждала, что в отеле часто устраивали уик-энды, посвященные превосходству белой расы. Еще в одном случае девочка-подросток завидовала приближающейся свадьбе своей старшей сестры и пыталась рассорить ее с ее женихом. С другой стороны, гневные письма не всегда приходят от родственников: недавно мне довелось расследовать дело, в котором мужчина среднего возраста, получив отпор своим сексуальным домогательствам к юноше-подростку, написал его родителям письмо, в котором обвинил юношу в растлении малолетних. Отец юноши, возможно, в результате этого обвинения и под впечатлением от поругания чести семьи, покончил с собой.

Это может показаться неожиданным, но письмо с угрозами порой можно получить и от члена своей семьи: так, в одном случае недовольную женщину привели в ярость успехи ее младшего брата в отельном бизнесе, и она изливала яд в потоке писем в адрес местной торговой палаты, в которых не только очерняла его старания, но и оскорбляла его жену, обвиняла его в нацизме и утверждала, что в отеле часто устраивали уик-энды, посвященные превосходству белой расы.

Однако читателю необходимо кое-что знать на случай, если он станет жертвой гневных писем в свой адрес или писем, очерняющих его друга, родственника или коллегу: во всех таких письмах, с которыми я сталкивался, обвинения оказывались клеветой, чистым вымыслом. Но вымыслом, способным ломать жизни, чему я слишком часто оказывался свидетелем. Один знакомый мне бизнесмен получил несколько таких писем, и они его чуть не уничтожили, хотя и он сам, и все его окружение знали, что обвинения в этих письмах совершенно ложны. Лишь крепкая поддержка семьи помогла ему в конце концов оправиться. Виновник этого ужасного преступления (а для того чтобы понять, насколько серьезны такие преступления, достаточно лишь увидеть их влияние на жизни людей) так и не был найден.

Не следует также предполагать, поддаваясь влиянию мрачных фильмов 1940-х и 50-х, будто гневные письма пишут исключительно женщины. Это вовсе не так – злоба и мстительность не имеют пола, возраста и социального положения. Я видел письма с угрозами от подростков, пожилых аристократов и ремесленников среднего возраста, от очень успешных предпринимателей, врачей и респектабельных дедушек. C появлением интернета наступил новый расцвет жанра: любому под силу завести бесплатный электронный адрес и публиковать под псевдонимом сколь угодно гнусную клевету о ком угодно на публичных форумах или отправлять ее лично по электронной почте. Однако несмотря на все технические достижения, Королевская почта и прочие почтовые службы по всему миру по-прежнему ежедневно доставляют тысячи традиционных, написанных на бумаге посланий, призванных разрушить счастливую жизнь, очернить достойную репутацию и посеять семена ненависти в душах когда-то преданных друг другу пар и семей. Не всегда мотивом является ненависть: зачастую дело в сочетании скуки и неспособности предвидеть неизбежный причиняемый вред.

К счастью, судебная лингвистика занимается не только письмами, содержащими угрозы. Каждый день приходится разбирать что-нибудь небывалое: отец хочет узнать, действительно ли полученное им от дочери письмо написано ею; мать обеспокоена тем, что письменная речь ее дочери подвергается влиянию «бандитского жаргона»; страховая компания пытается выявить голос мошенника среди нескольких кандидатов; полицейский детектив хочет истолковать шифрованное письмо заключенного к соучастнику; заключенный утверждает, что он невиновен; адвокат работает над апелляцией для своего клиента; сотруднику кажется, что его начальство пытается его подставить, утверждая, что он написал анонимку – этот список кажется бесконечным.

За те пятнадцать лет, что я занимаюсь этой работой, я проанализировал буквально тысячи текстов сотен разных авторов, имеющих отношение ко множеству разнообразных преступлений. За это время судебная лингвистика выросла из маргинальной дисциплины, которой страстно увлекались единицы, в международно признанную практику, способную принести настоящую пользу слугам закона и юристам.

В этой книге я изложу подробности некоторых из многочисленных случаев, над которыми мне выпала честь работать. Везде, где возможно, я избегал упоминаний имен жертв, мест их проживания и их прошлых и нынешних занятий. Из-за этого в том или ином деле я порой не мог указать и на личность преступника. К сожалению, некоторые случаи широко известны публике, обезличить их нельзя, и следящий за ежедневными новостями читатель с легкостью их распознает. Некоторые случаи еще слишком недавние для того, чтобы писать о них, но я надеюсь, что смогу описать их позже, когда воспоминания о конкретных преступлениях и событиях уже несколько сотрутся из памяти общественности.

Я надеюсь, что эта книга, в которой рассказаны истории многих жизней, в основном обычных людей, зачастую не по своей воле столкнувшихся с незаурядными обстоятельствами, покажет вам силу лингвистического анализа в раскрытии преступлений. Рассказывая вам об этих жизнях, я пытался сделать повествование простым и приземленным. Моя главная цель заключалась не в том, чтобы рассказать хорошую «байку», а в том, чтобы проиллюстрировать сложное и увлекательное устройство языка и то, каким мощным ресурсом он может быть, вступая на территорию закона. Если эти истории окажутся достойными прочтения, то я надеюсь, что это ни в коей мере не умалит важности и трагичности описанных в них событий. Я всегда осознаю тот факт, что моя работа в первую очередь касается людей, а не только языка, и за годы работы я уверился в том, что это не только привилегия, но и ответственность.

Судебная лингвистика зародилась как инструмент, позволяющий исправлять ошибки правосудия. Сегодня она играет активную повседневную роль в наших судах. Систему общего права, развившуюся в Англии, Уэльсе, Шотландии и Ирландии в последнюю тысячу лет, следует ценить всем живущим на этих островах, несмотря на совершенные ею за эти годы несомненные ошибки. Именно поэтому так важна криминалистика. Во времена, когда разрушение гражданских прав и свобод снова стало темой, обоснованно вызывающей бурление страстей, криминалистика оказывается одним из охранителей справедливости и свободы. Зародившись сорок лет назад, судебная лингвистика ныне стала важной и, думаю, непременной составляющей этого процесса.

Часть 1

Глава 1

Убийство с бочкой

Джули Тёрнер, жительница Йоркшира, пропала летним вечером 2005 года. Ей было всего сорок, она была привлекательной женщиной, матерью двоих детей, и жила в Шеффилде. Во вторник седьмого июня около шести часов вечера она вышла из дома для того, чтобы отправиться по магазинам с Говардом Симмерсоном – мужчиной, любовницей которого была уже четыре года. Ее друг Даррен знал, что она будет с Симмерсоном. Джули не скрывала этих отношений, и соседи часто видели поблизости его мерседес, когда он увозил и привозил ее. Они даже, бывало, вместе забирали ее детей из школы.

Симмерсон жил в Кресcуэлле, графство Дербишир, что примерно в тридцати километрах к югу от Шеффилда. В одиннадцать часов того же вечера Джули все еще не вернулась, и Дарреном овладело растущее беспокойство. Он решил съездить к дому Симмерсона. Мерседес был припаркован у дома, но в доме было темно, и, судя по всему, Симмерсона дома не было. Растерянный Даррен поехал домой. Наконец, четыре часа спустя, в 3:22 утра среды, он сообщил о пропаже Джули. Звонки родственникам и в местные больницы результата не принесли – никаких следов Джули.

На следующий день Даррен получил следующее SMS-сообщение:

Остаюсь у джилл, вернусь позже нужно разобраться в своей голове

Даррен не понял этого сообщения, так как не знал никого по имени Джилл, Джули никогда не писала ему SMS, и ему был неизвестен номер, с которого пришло сообщение. Более того, он знал, что Джули всегда печется о своих детях и никогда никуда не поедет, не сказав им, где она собирается задержаться.

Позже, вечером того же дня, он и несколько членов его семьи снова отправились в Кресуэлл. В доме Симмерсона горел свет. Они побеседовали, Симмерсон был несколько пренебрежителен, и Даррен покинул Кресуэлл, не узнав ничего нового о местонахождении Джули. На следующий день он получил еще одно SMS:

Скажи детям, чтобы не волновались. разбираюсь со своей жизнью. будь на связи, нужно получить кое-какие вещи.

На следующий день, примерно в два часа пополудни, офицеры полиции посетили Симмерсона на работе. Его не было в офисе, и один из сотрудников связался с ним по мобильному телефону. Офицер поговорил с Симмерсоном, и тот пообещал быть в офисе примерно через полчаса.

После долгого ожидания ему снова позвонили и спросили, когда он наконец прибудет; Симмерсон объяснил, что задерживается из-за дорожных работ. Он приехал в 15:30 на форде Ranger.

Полицейским он показался очень предупредительным. Он не скрывал, что хочет, чтобы Джули бросила Даррена и переехала к нему. Офицеры потребовали у него мобильный телефон. У него их оказалось два – один исключительно для связи с Джули, а другой для всех остальных дел.

На одном из телефонов было сообщение, по-видимому, от Джули, полученное предыдущим вечером:

Козел.я осталась у друзей.угадай у кого. почему я по-твоему так спешила. не пытайся меня искать.

От этих сообщений было мало пользы. В делах, где фигурируют рукописные и машинописные тексты, вы обычно располагаете письмами числом до дюжины, каждое длиной в несколько сотен слов. Работать даже с такими образцами бывает непросто, и часто можно слышать жалобы лингвистов на «объем образца» как на фактор, препятствующий идентификации. Но по сравнению с этим делом такой объем показался бы роскошью.

Тем не менее, видны несколько возможных сходств. Примечательной чертой этих сообщений является использование точки вместо запятой: «Козел.я осталась у друзей». Здесь после слова «козел» следует ожидать скорее запятую, чем точку.

Тем временем полиция обнаружила дома у Симмерсона написанное им пятистраничное письмо. Адресат указан не был, но в нем упоминалось, что Симмерсон хочет купить пистолет у некоего Майка. Судя по письму, Симмерсон намеревался убить Джули и себя.

В письме несколько раз вместо запятой была поставлена точка, совсем как в вышеприведенных текстах:

Что ж. прошла неделя с моего первого бедственного письма

Боже, ну и клубок. но ей это с рук не сойдет

Но эта черта сама по себе почти бесполезна, так как нет способа определить, насколько часто люди ставят точку вместо запятой. Могу только сказать, что мне кажется, что редко, но я не знаю, насколько редко.

В SMS-сообщениях в телефоне больше почти ничего не было. Однако меня заинтересовало слово «разбираться» [sort – букв. «сортировать»], встречающееся в двух приведенных выше SMS-сообщениях:

Остановилась у джилл, вернусь позже нужно разобраться в своей голове

Скажи детям не волноваться. разбираюсь со своей жизнью. будь на связи, нужно получить кое-какие вещи.

Я попросил у полиции копию записей допроса и внимательно слушал их на протяжении нескольких часов. Это почти ничего не дало. Когда я уже собрался было выключить запись, я услышал, как один из офицеров задал вопрос о связи между Симмерсоном и Джули и о том, почему они не живут вместе, несмотря на то что им обоим, судя по всему, этого хочется. Симмерсон ответил:

Она принимала сильные лекарства и сказала, что когда разберется в своей голове и разберется со своей жизнью, тогда это случится.

Я был ошеломлен. Мне пришлось прослушать этот отрывок несколько раз, чтобы убедиться в том, что я расслышал правильно: «разберется в своей голове… разберется со своей жизнью». Эти словосочетания на самом деле весьма необычны, и, вероятно, одна из причин этой необычности в том, что немногие готовы признать свою жизнь настолько плохой или сложной, что им в ней необходимо «разобраться». Конечно, «разобрать вещи» и «разобраться во всем» – не такая редкость, но «разобраться со своей жизнью» и «разобраться в своей голове» встречаются гораздо реже. Тогда я нашел лишь один пример «я разбираюсь со своей жизнью» в корпусе текстов объемом сто миллионов слов. Также нашелся один пример «он разобрался со своей жизнью» и ни одного – «я разобрался со своей жизнью» и «он/она разбирается со своей жизнью». Примеров «разобраться в своей голове» не было ни одного. Google дал 23 000 результатов на запрос «я разбираюсь со своей жизнью» и 600 – на «я разбираюсь в своей голове», что указывает на крайне малую распространенность последнего выражения.

Еще реже оба словосочетания («разобраться со своей жизнью» и «разобраться в своей голове») встречаются в одном и том же документе. Семнадцать результатов в Google – такое сочетание почти уникально. Примечательно также совпадение последовательности словосочетаний: в SMS-сообщениях сначала упоминается «голова», а потом «жизнь». Та же последовательность и во время допроса: «разберется в своей голове… разберется со своей жизнью». Итак, в допросе и в сообщениях совпадают не только два элемента, но и их последовательность.

Конечно, я понимал, что мы имеем дело с различиями между письменной[1] и устной речью и что сообщений было два, а не одно, но все равно этого было многовато для простого совпадения. Я доложил детективам, ведущим расследование, что, на мой взгляд, высока вероятность того, что автором SMS-сообщений является мистер Симмерсон. Из этого они заключили, что шансы на возвращение Джули крайне незначительны. Поиски пропавшей вскоре превратились в расследование убийства.

Были усилены поиски Джули или ее тела. Офицеры провели сотни часов, прочесывая местность между Кросуэллом и Шеффилдом, а целая команда просматривала записи со всех окрестных камер видеонаблюдения. Полиция также связалась со многими друзьями и клиентами Симмерсона. Через несколько дней после исчезновения Джули на записях неоднократно появлялся форд Ranger с бочкой для нефтепродуктов в прицепе. В ночь исчезновения Джули Симмерсон спросил одного из своих клиентов, не может ли тот зарыть на своем участке нефтяную бочку – по его словам, в ней находились несколько единиц оружия и ему не хотелось, чтобы о них узнала полиция. Клиент отказался. Параллельно роману с Джули Симмерсон начал отношения с еще одной женщиной, двадцатилетней дочерью своего клиента. Пока бочка еще находилась в кузове его форда, он соблазнил девушку в амбаре ее отца. В конце концов бочку отыскали на свалке. В ней находилось тело Джули Тёрнер. Она была убита выстрелом в голову.

Поставленный перед фактом обнаружения тела Джули в бочке, до этого находившейся в кузове его форда, Симмерсон стал утверждать, что Джули нашла пистолет у него в бардачке и случайно застрелилась. Однако он, видимо, забыл о письме, написанном им всего за несколько недель до ее смерти, и, казалось, был несколько ошарашен указанием на упомянутые в нем пистолет и стрельбу:

Боюсь, Джули не беспокоится о деньгах, а только о том, как их потратить. Я очень ее люблю, но вижу, что приближается последний выстрел, после которого мы наконец-то будем вместе. Я пишу это в здравом уме и только дожидаюсь, когда прибудет необходимое орудие.

Майк все еще добывает пистолет (?), и я не уверен, какой выбрать? надеюсь, любой из них сделает дело быстро и легко.

Итак, запрос Симмерсона на приобретение пистолета у «Майка», как и его отчаяние по поводу своего финансового положения и тот факт, что он винит в нем Джули, были известны детективам еще до того, как они обнаружили бочку. По этой причине офицеры не поверили в то, что Джули застрелилась сама. Не поверили Симмерсону также ни семья и друзья Джули, ни присяжные. 8 ноября 2005 года, менее полугода спустя после ее смерти, он был приговорен к пожизненному заключению уголовным судом присяжных Шеффилда и судьей Питчерсом, рекомендовавшим срок не менее 25 лет. Во время оглашения приговора Симмерсон не выказал ни малейшего раскаяния по поводу смерти Джули и никаких эмоций по поводу полученного приговора. Мобильный телефон, с которого были отправлены сообщения, так и не был найден.

Глава 2

Убийство с велосипедом

Примерно в десять минут пополуночи в пятницу 5 мая 2007 года Стивен Грин покинул место работы в Данстабле, Бедфордшир, и уехал на велосипеде. Стивен был пятидесятилетним холостяком, бывшим военным, и пользовался всеобщим уважением. Он направился домой и доехал до подземного перехода у моста Льюси близ трассы M1. Тот, кто бывал в тех местах, знает, что этот переход соединяет Бьютли-Роуд и Рэйвенхилл-Вэй в Лутоне. Здесь мистер Грин и подвергся нападению молодежной банды, был ограблен и брошен умирать от страшного удара по голове.

Поначалу зацепок не было, но во время осмотра велосипеда на одной из его шин обнаружили отпечаток пальца, он-то и привел к некоему молодому человеку, известному своими связями с несколькими другими людьми, с которыми он регулярно выпивал и принимал наркотики. Их мобильные телефоны были конфискованы, и обнаружилось, что примерно во время ограбления с одного из этих телефонов велась SMS-переписка. Триангуляция сигналов позволила установить, что сообщения с мобильного телефона, принадлежащего некоему Дэррилу Беннетту, были отправлены с места преступления примерно тогда, когда, предположительно, и было совершено нападение. Однако ко времени конфискации телефона Беннетта все сообщения с него были удалены – они сохранились только на телефоне его девушки Триш (имя изменено) в папке входящих.

По какой-то причине на телефоне Триш не записывалось время получения входящих сообщений. Таким образом, хотя время отправки SMS-сообщений было известно, не было никакого способа узнать время получения входящих сообщений. По той же причине было невозможно автоматически определить последовательность входящих сообщений. Кроме того, было похоже на то, что Триш удалила некоторые сообщения, возможно, непреднамеренно. Задача судебной лингвистической экспертизы состояла в том, чтобы попробовать восстановить последовательность сообщений, иными словами – попытаться воссоздать переписку из фрагментов. Дело осложнялось тем, что сообщения были написаны на телефонном диалекте сугубо местного молодежного жаргона, или скорее даже на групповом идиолекте – своего рода слэнге, сформированном ключевой группой молодых людей, подозреваемых в нападении, их друзьями, девушками и даже старшими членами их семей.

Сегодня лингвисты, обращаясь к языку, на котором пишутся текстовые телефонные сообщения, нередко говорят об особом «SMS-языке». Как бы то ни было, существует немало SMS-языков. Например, распространено мнение, что только молодежь пользуется сокращениями в переписке, – «2u» вместо «to you» [«тебе»], «4got» вместо «forgot» [«забыл»] и так далее, – но в том, что это иллюзия, я убедился во время одного из первых моих расследований, связанных с SMS. Это было дело об убийстве Питера Солхейма в Корнуолле в 2004 году. Сообщения отправила некая Маргарет Джеймс его партнеру, при этом делался вид, что они исходят от Солхейма. В них говорилось, что он якобы собирается отправиться на яхте во Францию. В то же самое время, как выяснили присяжные Суда Короны Трюро в июле 2006 года, она замышляла его убийство. Сообщения Маргарет Джеймс отличались чрезмерным использованием сокращений, что ярко контрастировало с сообщениями самого мистера Солхейма. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы подчеркнуть ошибочность того предположения, что сокращениями в SMS-сообщениях пользуется только молодежь.

Но вернемся к нынешнему делу. Главными участниками SMS-переписки были Дэррил и Триш, хотя были сообщения и от других людей. В общей сложности предстояло перевести и упорядочить более ста пятидесяти сообщений. Моя исходная гипотеза, которую предстояло тщательно проверить, состояла в том, что в своей переписке Триш и Дэррил Беннетт упоминали нападение и ограбление. После перевода всех текстов мне предстояло применить свои лингвистические познания о структуре диалогов, чтобы выяснить, можно ли составить из отдельных фрагментов единое целое. В некоторых отношениях SMS-переписка очень похожа на устный диалог. Позже я получил от оператора связи биллинговый журнал, который помог сложить последние кусочки головоломки. Биллинговые журналы не содержат текстов самих сообщений, но в них отмечаются время и даты, и иногда они позволяют оценить длину сообщения.

Так как SMS были пересыпаны сокращениями, офицеры, работающие над делом, смогли понять лишь часть написанного. Несколько сообщений были поначалу вовсе нечитаемыми и потребовали исследования молодежного жаргона в интернете и по иным источникам. Из 152 разобранных текстов 60 были от Триш к Беннетту, а 41 – от Беннетта к Триш. Кроме того, вскоре после инцидента Триш отправляла сообщения своей тетке и одному из подозреваемых – кузену Шейну Лидди. Триш также посылала сообщения своей подруге Сесилии (имя изменено). Еще несколько сообщений она отправила человеку, которого я буду называть «Макс».

Используемый в данном случае SMS-язык обладал некоторыми чертами языка интернет-чатов, беседы в которых порой так стремительны, что это создает необходимость в лаконичной, сокращенной форме языка.

Неприятной особенностью рассматриваемых текстов было количество и разнообразие уничижительных терминов, используемых собеседниками, таких как «beuch» (искаженное «bitch» – «сука»), «niger» (искаженное «nigger» – «нигер») и «af» (от «African» – «африканец»), «white» («белый»), «slut» («шлюха») и так далее. Странно то, что употребление этих эпитетов, по-видимому, не мотивировалось расизмом или сексизмом. Как это ни удивительно, они выражали чуть ли не нежность. Я прошу прощения у тех читателей, кого данные термины оскорбляют, я не желаю никого задеть, а лишь сообщаю обнаруженные мною факты.

Следует подчеркнуть, что никакой перевод или толкование не бывает полностью точным. Это касается как переводов с одного языка на другой, так и переводов с SMS-языка на нормальный английский. Одна из ключевых проблем перевода возникает тогда, когда контекст непонятен или отсутствует. Мы редко осознаем, насколько над нами довлеют обстоятельства конкретной ситуации, когда мы пытаемся понять, что другие люди сообщают нам или о чем они говорят друг с другом. Именно поэтому фрагменты случайно услышанных диалогов бывает зачастую трудно истолковать, не зная их участников. На самом деле, неверно понятое замечание, сделанное с самыми невинными намерениями, может шокировать нас. Обычно так происходит, когда кто-то нам не знакомый слышит сказанное нами, не зная обстоятельств разговора. Подобные случаи часто приводят ко всякого рода недоразумениям между людьми. В представленном деле тому было немало примеров. Вот, например, одно из сообщений, полученных от Дэррила:

Оригинал:

Darryl Bennett: U joka dat film froze 10 minz ago.

Нормальный английский:

Darryl Bennett: You joker (or: you’re joking). That film froze 10 minutes ago.

Буквально:

Дэррил Беннетт: Ты шутишь. Этот фильм замерз 10 минут назад.

Оценивая, насколько то или иное сообщение подходит к той или иной точке диалога, я рассматривал еще ряд свойств помимо упомянутых выше, например, содержит ли оно прямой ответ на вопрос: «да», «было», «это не он» и так далее. В этом отношении полезно то, что лингвисты называют «конечными элементами» – я имею в виду подлежащее в предложении (например, «он», «я», «она» и так далее) плюс следующий за ним глагол («был», «идет» и так далее). Однако нужно помнить о том, что SMS-переписка не обязательно является полным диалогом участников. Люди могут звонить друг другу между отправкой SMS-сообщений, говорить при личной встрече. В данном деле было очевидно, что порой подозреваемые переписывались, даже находясь в одном доме. Вот одно из первых сообщений переписки (в переводе):

Ник, Бесси видела кровь у тебя на руках. Дэррил, Бесси сказала, что видела порез у тебя на голове. Ты говорил, что больше не будешь заниматься грабежом, и ты обещал, что не будешь делать ничего такого при Шейне. Ты солгал триш x.

Это сообщение было отправлено примерно через полчаса после ограбления. Дэррил, по-видимому, ответил просто: «Шта? Нет, Триш». Пользуясь знаниями о согласованности речи можно сказать, что вероятным следующим сообщением Дэррилу было вот это:

Зачем ты врешь. Шейн мне сказал. Ты идиот. Ты обещал так не делать. Теперь я знаю, кому я могу доверять, а кому нет. Ты в списке ненадежных x.

Итак, в этой последовательности Триш, сперва рассказав Нику о том, что Бесси видела кровь на его руках, затем обвиняет Дэррила в нарушении данного им обещания и участии в ограблении, причем в присутствии Шейна. Ранее Триш писала Нику и просила его поторопить Шейна. По всей видимости, теперь у Триш есть причины полагать, что Шейн был с Дэррилом, а не с Ником и что Дэррил Беннетт участвовал в ограблении. Затем она продолжает: «…что ты собирался сказать? Ты сказал “Сперва о главном…”, а потом замолчал. Что это было?» Тут она требует прояснить нечто, что Беннетт собирался сказать («Сперва о главном»). Позже из другого сообщения мы узнаем, что незадолго до отправки этого сообщения Триш была у туннеля Льюси, где они с Беннеттом, согласно этому сообщению, переговорили. Таким образом, мы можем считать, что Триш побывала на месте преступления вскоре после его совершения.

Этот факт, а также структура приведенного сообщения указывают на то, что Триш, вероятно, не была свидетелем нападения – будь иначе, она, вероятно, сказала бы не о том, что Бесси видела порез на голове Ника, а о том, что видела нападение. Важно, что Триш использует в сообщении определенный артикль («saw the blood on your hands… the cut on your head» – «видела [эту] кровь на твоих руках… [этот] порез на твоей голове»). Это означает, что кровь и порез являются в этом обсуждении заданными ранее элементами. Иными словами, возможно, что Триш и сама их видела, но ссылается на Бесси, вероятно, с целью придать им больший вес. Или, может быть, эти детали уже упоминались, когда пара беседовала у моста.

Итак, пока что у нас есть обвинения Триш, отрицание Дэррила и дальнейшее обвинение со стороны Триш. Отсюда логично предположить неизбежность дальнейших отрицаний Дэррилом. И именно так и произошло на самом деле, ведь у нас есть такое сообщение: «Шейн несет хрень, верь мне», и я полагаю, что оно является следующим звеном. Затем следует сообщение, отправленное Триш своему другу Максу. Вдобавок к прочим затронутым темам сообщение заканчивается следующей отсылкой к предшествующей беседе с Дэррилом: «Дэррил врет мне в смс. Он меня бесит. Он не сдержал слова». Это «слово», по-видимому, связано с ее предшествующими обвинениями Дэррила в том, что он нарушил обещание своим участием в ограблении, взяв с собой более юного Шейна. Это сообщение было отправлено с телефона Триш Максу в 1:13 ночи. Оно важно по двум причинам: во-первых, оно подтверждает, по-видимому, воссозданную мной переписку между Беннеттом и Триш, приведенную выше, и, во-вторых, позволяет с точностью установить дату и время, когда она имела место.

Есть еще одна беседа между Триш и Беннеттом, в которой она спрашивает его о том, что он собирался сказать у туннеля Льюи:

Что ты хотел сказать вчера вечером у моста Льюи? Ты остановил меня и сказал Шейну и другому идти дальше и сказал «ладно, сперва о главном» и замолчал. Ты можешь вспомнить, что ты хотел сказать? X

Я полагаю, что это сообщение было отправлено на следующий день после ее встречи с Дэррилом у туннеля, причем у него на руках была кровь, так как в нем прямо говорится – «вчера вечером», а также упоминается мост Льюи и присутствие Шейна.

Есть сообщение от Дэррила: «Черт знает скорее всего собирался нести хрень». По-видимому, оно является ответом на что-то, и я предполагаю, что это ответ на предыдущее сообщение, так как оно содержит два элемента из него, а именно упоминается, что он собирался что-то сделать («скорее всего собирался»), а именно – «нести хрень» (то есть говорить о чем-то несущественном). Это сообщение также, по-видимому, связано с событиями 5 мая 2007 года, поскольку в нем подразумевается, что получатель (мы знаем, что это Дэррил Беннетт) совершил нечто, чего обещал не делать, а именно – нападать на людей и грабить их. Это похоже на другие утверждения Триш о том, что Беннетт не сдержал данное ей обещание: «ты говорил, что больше не будешь заниматься грабежом». Также упоминается, что Дэррила скоро «закроют», то есть посадят в тюрьму, и, по-видимому, это связано с предшествующим оскорблением.

В ходе разбора я также рассмотрел альтернативные объяснения имеющихся сообщений и поэкспериментировал с другими их последовательностями. Мне не удалось придумать никакого объяснения, указывающего на то, что Триш говорит не о настоящем ограблении и нападении. В поддержку основной гипотезы говорят ее очевидное разочарование из-за нарушенного Дэррилом обещания, ее упоминание о том, что́ видела Бесси, ее слова о своем разочаровании в сообщении Максу и более позднее повторное обвинение Дэррила в том, что он не сдержал слова.

Конечно, невозможно быть уверенным в том, что переписка воссоздана абсолютно верно. Это не точная наука. Тем не менее, мне не удалось найти правдоподобной альтернативной последовательности сообщений между Дэррилом, Триш и остальными участниками. Я считаю, что у подозреваемых было предостаточно возможностей опровергнуть мой анализ и предложить собственные объяснения. Единственное, что я пытался получить от офицеров, – это подтверждения авторства сообщений. Хотя сообщения были на телефонах Дэррила и Триш, тем не менее, было важно установить, что они никому не позволяли отправлять сообщения со своих телефонов в означенный период времени. И хотя подобного подтверждения я не получил, никто из подозреваемых не отрицал того, что эти сообщения написаны ими собственноручно.

После анализа и реконструкции SMS-переписки она была отправлена в суд, и трое молодых людей, поначалу отрицавших свою причастность к преступлению, решились на чистосердечное признание. Обвиненные первоначально в непредумышленном убийстве, все четверо были признаны присяжными виновными в убийстве преднамеренном. В мае 2008 года они были приговорены Судом Короны Лутона к пожизненному заключению.

Глава 3

Тюремная контрабанда героина

Однажды, несколько лет назад, в марте, мне позвонила знакомый детектив из Мидлендса[2]. Она попросила меня изучить несколько аудиозаписей, имеющих отношение к попытке контрабандной доставки героина в тюрьму. От меня требовалось сравнить голос неизвестной женщины с голосом некоей Шейлы де Вере и голос неизвестного мужчины с голосом некоего Дуэйна Хиллингдона, который в те времена практически не выходил на свободу. Детектив также сказала мне, что на одной из записей есть «интересный» диалог и что она хочет, чтобы я его прокомментировал.

Я с интересом ждал прибытия документов. Когда их доставили, дело оказалось даже более интригующим, чем я ожидал. В тюрьму пришел конверт, адресованный Дуэйну Хиллингдону. И хотя на нем был правильный код, соответствующий определенного рода привилегированной корреспонденции, которую заключенные порой имеют право получать, его объемистость вызвала у администрации тюрьмы подозрения и конверт вскрыли. В нем обнаружили большое количество высококачественного героина, упакованного в пластиковые пакеты. В ходе расследования инцидента были прослушаны телефонные звонки, сделанные Хиллингдоном. Несколько раз он звонил женщине и, по-видимому, говорил об отправке некоего конверта в тюрьму. Утверждалось, что собеседницей Хиллингдона была Шейла де Вере. Детектив утверждала, что та помогала ему в осуществлении этой контрабанды.

Требовалось выяснить две вещи. Во-первых, нужно было понять, принадлежит ли женский голос Шейле де Вере и является ли мужской голос голосом Дуэйна Хиллингдона, сравнив их с голосами на записях полицейских допросов. Во-вторых, мне следовало определить, действительно ли мужчина и женщина, предположительно являющиеся Дуэйном и Шейлой, говорили об отправке конверта с героином в тюрьму или же речь шла о чем-то ином и вполне безобидном.

Я прослушал записи телефонных разговоров и полицейских допросов Шейлы де Вере, и голоса мне показались весьма непохожими друг на друга, по крайней мере по первому впечатлению. Женщина на допросе говорила с сильным придыханием – как будто она только что с пробежки и при этом пытается очаровать слушателя. Хотя иногда голос становился несколько скрипучим, как будто у нее в горле лягушка. Голос женщины на записях телефонных разговоров звучал совсем иначе, непринужденно и дружелюбно, и говорила она куда громче женщины на допросе.

Мужчина сказал женщине, что ей следует привезти «стафф» домой и потолочь его «на кухонном столе». Но перед этим ей нужно связаться с торговцем наркотиком и убедить его иметь с ней дело.

Однако внимательное прослушивание позволило выявить некоторые сходства. Время от времени в голосе на записи телефонного разговора тоже появлялось легкое придыхание, и порой он тоже становился скрипучим. Обоим голосам была свойственна своеобразная манера ударения. В фонетике есть термин «интонационная группа» – это группа слов в предложении, звучащих как единый «пакет» информации. Кто-то называют их информационными единицами. В любой такой группе есть несколько ударных слогов. Постановка ударения может осуществляется по-разному: слог удлиняется, повышается или понижается его тон, либо изменяются и длина, и высота тона. Шейла удлиняла последний слог интонационной группы, повышая его тон. Вероятно, это не является чем-то исключительным, но она также произносила этот слог скрипучим голосом. Это было свойственно голосам на обеих записях. Для того чтобы заметить это, мне пришлось слушать записи около четырех часов.

Я обнаружил еще кое-что. В длинных словах, например в слове «relationship» («отношения»), она удлиняла ударный слог, превращая его в три слога, вот так: «rela-ay-iy-tionship» («отноше-е-ения»). Произнесение трех слогов вместо одного называется трифтонгизацией. Шейла делала так постоянно и в ходе допроса, и в телефонном разговоре. Например, в разговоре с детективами она оспаривает свою близость с Дуэйном: «Ну, это не настоящие отноше-е-ения», – возражает она. Но конечно, это характерная черта диалекта – подобным образом говорят многие люди в некоторых местах Мидлендса.

Наконец, я стал прислушиваться к ее голосу в попытке определить преобладающую высоту его тона – так называемую основную частоту. Основная частота – довольно своеобразное свойство, и вот что оно из себя представляет. Когда мы слышим голос, произносящий отдельный звук (так называемую фонему), например «а-а-а», нам кажется, что мы слышим только один звук, но это не совсем так. Мы слышим основной звук и его обертоны, призвуки. Пропустив голос через спектрограф, мы увидим обертоны, но не увидим основного, собственного тона. Его приходится высчитывать либо использовать какую-нибудь программу, позволяющую его определить. Голосу каждого человека свойственна определенная основная частота. Это связано с размерами и формой голосового тракта – примерно определяемого как полость рта, ведущая вглубь, к голосовым связам, а также с формой губ и носовой полости. У людей с голосовым трактом разной формы обычно разнится основная частота голоса. Конечно, бывают и совпадения, да и основная частота голоса конкретного человека также несколько варьируется. Но даже несмотря на это, такое свойство человеческого голоса достаточно показательно. Основная частота голоса Шейлы и голоса на записи телефонного разговора были очень схожи. На основании всего этого я заключил, что голоса принадлежат одному и тому же человеку. Я пользуюсь шкалой оценки при вынесении подобных суждений, что позволяет указать на степень достоверности наблюдений.

Следующей задачей было прослушивание мужского голоса. Дуэйна допрашивали в тюремной комнате для допросов. Так бывает, если заключенного считают слишком опасным для того, чтобы возить его на допросы в полицейский участок. Дуэйн был опасен. Несколько его знакомых были обнаружены мертвыми или при смерти на автомобильных парковках. Еще несколько пропали без вести. Детектив сухо объяснила мне: «Быть соседом Дуэйна никому не пожелаешь». Его невозможно было безопасно доставить в полицейский участок, поэтому с ним беседовали в тюремной комнате для допросов. Единственная проблема была в том, что в тюрьмах шумно, даже в таких предположительно тихих местах, как комнаты для допросов. Допрашивающие Дуэйна офицеры были так сосредоточены на разговоре с ним, что, вероятно, даже не замечали фонового шума.

Мне предстояло сравнить голос Дуэйна в комнате для допросов с голосом на записи телефонного разговора. Дуэйн был непреклонен в том, что он ни при чем. Видимо, кто-то вошел в его камеру и выкрал его телефонную карту с PIN-кодом. Он сказал, что его травили, когда он только попал в эту тюрьму. Конечно, он не сообщил ни о травле, ни о краже, так как, по его словам, «в тюрьме такое не канает». Допрашивавшим его полицейским было непросто поверить его рассказу. Рост Дуэйна составляет около 1 м 93 см, а сложением он напоминает греческого бога, только со слишком большими бицепсами и довольно посредственной физиономией (которая уж точно не как у греческих богов). Поэтому возникало ощущение, что либо он все это придумал, либо остальные заключенные довольно легкомысленно относятся к собственной безопасности.

Помимо шума в тюремной комнате для допросов, была еще одна проблема: похоже, что микрофон располагался примерно в десяти метрах от того места, где сидел Дуэйн. Возможно, они боялись, что он украдет его, сломает или выкинет еще какой-нибудь фортель. Полицейских было ясно слышно, а вот заключенного – нет, хотя порой он весьма злился из-за их вопросов. Дуэйн не из тех, кому нравится, когда ему задают какие-либо вопросы, что подтвердили несколько его бывших лучших друзей. В итоге мне пришлось признать, что я лишь отчасти уверен в правильности идентификации голосов. На три балла из пяти, в то время как с Шейлой моя уверенность достигала четырех из пяти.

Дуэйн был опасен. Несколько его знакомых были обнаружены мертвыми или при смерти на автомобильных парковках. Еще несколько пропали без вести.

Диалог влюбленной пары по телефону был занятен. Мужчина все время говорил уголком рта, как в кино. Они старательно шифровались, но не обычным шифром заключенных: например, «полтора» у них значило «150 фунтов», а «липкой» они называли почтовую марку.

Только через десять минут мужчина наконец заговорил о том, что хочет, чтобы женщина отправила ему определенным образом замаскированный конверт. Он изо всех сил старался не говорить прямо. С этой целью он в какой-то момент произнес слово «envelope» [«конверт»] по буквам. Проблема в том, что у него изрядно хромает орфография, поэтому он говорил «e-m-v-i-l-i-p», «l-e-n-v-e-l-o-p» и так далее, и все это оказывалось пустым звуком для женщины, которая, не затей эта пара крайне преступное дело, без сомнения, заслуживала бы награды за свое терпение. Наконец, женщина произнесла по буквам слово «envelope», и мужчина согласился, что именно это он и имеет в виду. При этом он произнес само слово, что означало, что и женщина, и я десять минут страдали впустую. Затем они заговорили о коде, который следует написать на конверте, но мужчина вновь старался ничего не говорить прямо:

М: Знаешь свой номер телефона?

Ж: Да, конечно знаю.

М: Берешь последнюю цифру номера…

Ж: Что? Цифру моего последнего номера телефона?

М: Да нет же, дослушай…

Ж: Да, слушаю.

М: Я говорю: берешь свой номер телефона, да, и берешь его последнюю цифру.

Ж: А, последнюю цифру моего номера телефона?

М: Да.

Ж: Четыре.

М: Что?

Ж: Четыре, это четверка.

М: Нет, не говори, не хочу, чтобы это кто-нибудь услышал.

Ж: А, о’кей, не буду говорить…

И так далее и тому подобное.

Любопытна и та часть диалога, которая касается героина и того, как его следовало поместить в конверт. Мужчина сказал женщине, что ей следует привезти «стафф» домой и потолочь его «на кухонном столе». Но перед этим ей нужно связаться с торговцем наркотиком и убедить его иметь с ней дело.

Ж: Он не любит выходить днем.

М: А, из этих?

Ж: Да, он из этих. Последний раз мне пришлось ждать почти до полуночи, он сказал, что ему стремно. У него условка.

М: Что у него?

Ж: Ну, судимость. Он говорит, что его кто-то сдал из мести.

М: А, бывают такие подонки, мне это знакомо.

Ж: Да, и что мне дальше делать?

М: Ну, приходишь домой, толчешь, рассыпаешь по пакетам и в кон… ну, ты поняла куда.

В итоге, несмотря на все попытки скрыть суть дела, диалог оказался совершенно прозрачным и понятным. Они очевидным образом договаривались о доставке контрабанды в тюрьму под видом письма от адвоката. Однако конверт был упакован так плохо, что его объемистый вид привлек внимание тюремных сотрудников. Тем временем Дуэйн продал весь героин своим сокамерникам, получил от них деньги и даже потратил их. Подозреваю, что его популярность среди коллег ушла в резкое пике.

Наконец, в суде, перед лицом неопровержимых лигвистических и фонетических доказательств, Дуэйн и Шейла были признаны виновными в сговоре с целью тайно доставить в тюрьму героин. Дуэйн получил к первоначальному сроку дополнительные четыре года, а Шейла была приговорена к двухлетнему заключению. Это дело интересно сочетанием лингвистических и фонетических доказательств. В самом деле, судя по моему опыту, дела, требующие идентификации голоса, почти всегда содержат хотя бы минимальные лингвистические аспекты.

Глава 4

«Код да Винчи» – плагиат?

В 2004 году мир потрясла публикация бестселлера с интригующим заголовком «Код да Винчи». Уже через месяц после выхода его из печати стало понятно, что это исключительное явление. Он стоял на полке в каждом книжном магазине Великобритании и США, его перевели на десятки языков, начиная с французского и кончая японским. Фотография автора, уроженца Новой Англии Дэна Брауна, красовалась на суперобложках и иллюстрациях к газетным статьям от Сиднея до Кейптауна, от Загреба до Мадрида и Нью-Йорка. Со временем появилось много связанной с этой книгой продукции: блокноты, наборы ручек и карандашей, футболки, DVD, подставки под кружки и так далее. Книга стала успешной торговой маркой. Я уверен, что в хит-парадах побывала тема «Код да Винчи», и даже существовали автобусные туры по Парижу и к старой приходской церкви в Шотландии.

Редко встретишь кого-то, кто не читал «Код да Винчи». Вообразите же мое изумление, когда мне позвонил Лью Пердью, писатель из Калифорнии, и заявил, что «Код да Винчи» (далее КДВ) – это плагиат с его работ, главным образом с «Дочери Бога» (2000 года, далее ДБ) и «Наследия да Винчи» (1983 года, далее «Наследие»), а также с его более ранней работы «Завещание Линца» (1985 года, далее «Линц»). Все работы Пердью были опубликованы задолго до «Кода да Винчи».

По словам Пердью, каждый следующий его роман был основан на предыдущем. В «Наследии» Пердью начал с исследования темы Леонардо да Винчи и религии в формате триллера, но позже ощутил, что к этой теме следует добавить исследование утраченного в современных религиях понятия женского начала. Пердью утверждает, что более поздние книги не просто переработка более ранних, а самостоятельные произведения, и не только в смысле проработки персонажей и сюжета, но и с точки зрения лежащей в их основе структуры фактов и сведений, хотя ранние и поздние книги во многом остаются схожими.

Центральным объектом книг Брауна и Пердью являются секретные документы, самим своим существованием угрожающие Римской католической церкви. Во всех романах между собой сражаются могущественные силы, желающие оставить документы в тайне или явить их миру. Сохранение их в секрете позволит Церкви удержать свою власть, а их обнародование значительно ее ослабит. Романы представляют собой крепкую смесь из романтических историй, убийств, коррупции среди церковников, мифологии и высокого искусства. Хотя некоторые из этих составляющих вполне ожидаемы в романах-триллерах, я предлагаю читателю решить самому, выходил ли Браун при написании КДВ за рамки дозволенного и является ли его книга плагиатом с книг Пердью. Хотя я работал на Лью Пердью, в этой главе я не буду высказывать собственное мнение, а только приведу сделанные мной наблюдения. Но для того, чтобы помочь читателю в этом деле, мне необходимо объяснить разницу между плагиатом, с одной стороны, и нарушением авторских прав — с другой.

…мне позвонил Лью Пердью, писатель из Калифорнии, и заявил, что «Код да Винчи» – это плагиат с его работ, главным образом с «Дочери Бога» (2000 года) и «Наследия да Винчи» (1983 года), а также с его более ранней работы «Завещание Линца» (1985 года). Все работы Пердью были опубликованы задолго до «Кода да Винчи».

Плагиат – это отказ признать использование материалов других авторов в их первоначальном либо перефразированном виде. Плагиатом чаще всего поражена сфера академической науки. Университеты и другие учебные заведения могут подвергнуть плагиаторов серьезным наказаниям, но главной их целью является не наказание само по себе, а поощрение научной мысли, самовыражения и разработки собственных идей. Существуют три вида плагиата: дословное копирование, мозаичный плагиат и концептуальный. Дословное копирование – это использование чужих слов в точности; мозаичный плагиат – использование чужих слов и предложений в перемешанном виде, зачастую такие фрагменты разбавлены собственным текстом плагиатора[3]. Цель мозаичного плагиата – избежать обнаружения, но существуют разнообразные способы выявить и дословное копирование, и мозаичный плагиат. Труднее заметить плагиат концептуальный, однако читатель, знакомый с первоисточником, обычно его обнаруживает. Заметим, что слово «плагиат» подразумевает отсутствие подобающей ссылки на первоначальный материал либо его чрезмерное использование. Иными словами, плагиатор либо заявляет, что он сам является автором материала, либо не ссылается должным образом на источник этого материала, либо заимствует материал в неоправданно большом объеме.

Нарушение же авторского права обычно относят к сфере гражданского права. Это не преступление Нарушители чужих авторских прав обычно не получают судимость, хотя порой бывают вынуждены платить компенсации. Это также копирование материала, с описанными выше особенностями, без подобающих ссылок, но, как подсказывает сам термин, с нарушением прав автора источника. Копирующий берет чужой материал, публикует его и затем заявляет свои авторские права на него. Таким образом, нарушение авторского права является разновидностью плагиата, но по причине определенных правовых аспектов мы называем его именно «нарушением авторских прав». В физическом смысле это одна и та же деятельность, но происходящая в разном социальном контексте.

Сходство двух произведений между собой еще не говорит о том, что имело место нарушение авторских прав: дело в степени, типе и относительной значимости защищаемых сходств между двумя произведениями. Исторический факт не является защищаемым сходством, как и заглавие или идея. Многие мелкие сходства сюжетов тоже не защищаемы. Понятие становится защищаемым, если оно зависит от контекста произведения. Если скопировано уникальное выражение понятия, персонажа или идеи, то авторское право было нарушено, так как был позаимствован защищаемый элемент. О нарушении авторского права можно говорить и при слишком крупном объеме заимствований, включающих существенные сюжетные линии, сходство персонажей и даже последовательность повествования.

Таким образом, при рассмотрении рассуждений, приведенных в дальнейших разделах, я прошу читателя рассудить, в какой степени Браун использовал (если использовал) индивидуальные, уникальные или крайне необычные выражения ключевых понятий из книг Пердью. Читателю, уже знакомому с этими романами, будет удобнее решать вопрос о нарушении авторских прав, но я надеюсь на то, что приведенного ниже отчета окажется достаточно для самостоятельного принятия решения. Я постараюсь объяснить необходимый для этого контекст.

Общая структура романов

Романы содержат несколько сюжетных линий. Ряд примеров связан с тем, как герой оказывается втянут в поиски документов, содержащих секреты якобы настолько «взрывоопасные», что ради сохранения их в тайне члены нескольких религиозных сект готовы пойти на убийство.

Эта тема «взрывоопасных секретов» присутствует как у Пердью, так и у Брауна, и у обоих авторов поиски их начинаются с того, что известный международный эксперт погибает от руки сектанта. В обеих книгах эксперт является четвертым специалистом в своей области, убитым подобным образом (не вторым, не третьим и не пятым, а именно четвертым в обоих случаях). В произведениях обоих авторов главный герой и эксперт оказываются знакомы друг с другом. В работах обоих авторов умирающий эксперт оставляет записку, написанную собственной кровью, и, наконец, в книгах обоих авторов в убийстве эксперта обвиняют героя. Подробности приведены на диаграмме (рис. 4.1); верхняя грань каждого столбца соответствует номеру страницы в соответствующей книге, на которой упоминается соответствующая подробность. Как можно видеть, из семи вышеупомянутых поворотов сюжета (по-моему, убедительно иллюстрирующих общее сходство книг), показанных на диаграмме, шесть совпадают по порядку изложения и упоминаются на страницах с близкими номерами.

Так, например, о существовании секретных документов впервые сказано на странице 158 в КДВ и на странице 175 в ДБ и «Наследии». «Взрывоопасный» секрет, содержащийся в этих документах, впервые упоминается на странице 239 в КДВ и на странице 226 в ДБ. Эксперт, чья смерть приводит к началу поисков документов, погибает на странице 11 в КДВ и на странице 15 в ДБ. Факт знакомства героя и эксперта отмечен на страницах 22 и 15 соответственно. Тот факт, что умирающий эксперт пишет сообщение собственной кровью, упомянут в обеих книгах ровно на 35 странице. Единственное отличие в последовательности изложения этой сюжетной линии связано с обвинением героя в убийстве эксперта. В КДВ это происходит рано, на странице 47, в ДБ – позже, на странице 260. То есть у нас есть семь относительно схожих черт сюжета Брауна и Пердью, из которых шесть изложены в одинаковом порядке. Вернемся к нашему исследованию и зададимся вопросом: являются ли эти элементы защищаемыми? Прежде чем делать вывод, продолжим рассмотрение других сходств, начиная с образов героев и героинь романов.

Рисунок 4.1. Сходство книг Брауна и Пердью

Начнем с героев. Они примерно одного возраста, с похожей внешностью и сходным набором тревог и личностных затруднений. Так, оба являются примерно сорокалетними профессорами религиоведения, особо интересующимися императором Константином и женскими божествами; оба они специалисты по Леонардо да Винчи. Вероятно, по той причине, что подобные книги предназначены для массовой аудитории, возраст персонажей можно считать весьма предсказуемым, а в силу того, что темой книг является религия, неудивительно, что оба персонажа являются профессорами религиоведения. Однако читатель может посчитать, что их академические интересы, возможно, несколько чересчур схожи. Также любопытно то, что оба героя страдают легкой клаустрофобией и «временно не состоят в романтических отношениях». Последняя особенность дает возможность романтического развития произведения, поэтому рассмотрим в связи с этим героинь двух романов. Любопытно то, что у них одинаковый цвет волос и цвет глаз, не соответствующий расхожему стереотипу стройной привлекательной блондинки.

Детство у обеих героинь схожее. Они были воспитаны мужчинами после семейной трагедии, у них похожее образование и карьеры. Каждая из них росла в двух странах, и потому они обе свободно владеют двумя языками; они интересуются религиями и искусством, являются экспертами в области криптографии и фальсификации, работали в правоохранительных органах. Их имена похожим образом связаны с персонажами религий, богинями и гностическими евангелиями. Подобно главным героям, героини обоих авторов во многом обладают ярким сходством и тождественными качествами. Цвет волос Зои из ДБ не упоминается, но у ее предшественницы из «Линца» волосы каштановые; в КДВ волосы Софи Невё «бургунди» [темный, насыщенный оттенок красного вина]. Глаза Софи, как и глаза предшественницы Зои, «сияюще зеленые». Обе женщины обладают «полной» или «крепкой» фигурой: они не являются типичными стройными героинями из большинства книг и фильмов. Обе принадлежат к одной возрастной группе – им около тридцати, однако это как раз совершенно ожидаемо.

Героиня ДБ Зоя Риджуэй – торговец предметами искусства, умеющая распознать подделку и увлекающаяся религиями, в то время как героиня КДВ Софи Невё – офицер парижской полиции, по долгу службы разбирающаяся в криптографии. Она, подобно Зое, весьма интересуется религией и также, подобно Зое, разбирается в искусстве. Следует отметить, что в более ранней книге Пердью «Наследие да Винчи» присутствует журналист-искусствовед Сюзан Сторм, агент ЦРУ под прикрытием. Не говорит ли все это о прямом сходстве или речь идет о случайных совпадениях?

В ДБ Пердью возводит имя Зои Риджуэй к Софии из гностических евангелий. Дочь Софии из гностических евангелий звали Зоя. Таким образом, героиня Пердью является символической дочерью Софии.

Про героиню Брауна Софи Невё говорится, что она является потомком Марии Магдалины, предполагаемой жены Иисуса Христа. Согласно известной писательнице Маргарет Старбёрд (с которой Браун, по его собственным словам, консультировался), в гностических евангелиях (источнике, который Браун также исследовал) Мария Магдалина символизирует Софию. Иными словами, героиня Брауна является прямым (а не символическим) потомком Софии.

И в книгах Пердью, и в книге Брауна небожительница София была оболгана церковной властью, лишившей ее законной роли официального божества. В обоих случаях задача заключается в том, чтобы получить доступ к «взрывоопасным» (у обоих авторов) документам, доказывающим существование связи между нею и Христом, и таким образом продемонстрировать неприкосновенное положение женского божества в церкви и вновь утвердить «сакральную женственность» в качестве ядра религии.

Вскоре мы рассмотрим то, как спрятаны секретные документы, кто и как извлекает их на свет божий, но сначала стоит отметить интересную параллель между двумя книгами, связанную с ошибкой.

Существует труд под названием «Кодекс Лестер», написанный ученым и художником эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. «Кодекс Лестер» написан на льняной бумаге, но Пердью ошибочно упоминает в своей книге «пергамент» – тщательные исследования в интернете и прочих источниках не позволили выявить эту ошибку где-либо еще. Браун в своей книге ее повторяет. При вынесении суждения о нарушении авторского права я прошу вас подумать о том, что это значит. Дело в том, что, насколько мне известно, никаких упоминаний о «пергаменте», на котором написан «Кодекс Лестер», нет нигде, кроме книг этих двух авторов. Одинаковые ошибки у разных авторов зачастую принимаются судом как показатель нарушения авторского права. А каково ваше мнение по этому поводу?

Упомянутые ранее документы содержат сведения столь «взрывоопасные», что у обоих авторов они могут вызвать последствия, разрушительные для католической церкви. По этой причине сообщение о существовании этих документов, попытки определить их местоположение и, наконец, их обнародование окружены сложной сетью повествовательного материала, который придется по нраву читателям триллеров.

В ДБ Пердью золотой ключ спрятан в картине («Дом Матери Спасителя нашего»). Золотой ключ (и золотой слиток с номером счета) позволяет получить доступ к сейфу в банке в Цюрихе. Ключ сам по себе не позволяет открыть замок.

В КДВ Брауна также фигурирует золотой ключ, который тоже спрятан, но не в картине, а за картиной («Мадонна в скалах»). Этот изготовленный с помощью лазерной резки ключ также позволяет получить доступ к сейфу в банке, связанном с Цюрихом. Как и в произведении Пердью, у Брауна ключ как таковой не позволяет открыть замок. Любопытно то, что картины в обоих романах нарисованы на доске (зачастую, хотя и не всегда, это позволяет соотнести картину с определенным периодом и определенным регионом, так как дерево в качестве основы для картины было по большей части вытеснено холстом).

В КДВ Софи находит ключ, спрятанный за картиной, когда они с Лэнгдоном находятся в Лувре. Читатель уже знает, что в начале романа куратор Лувра был убит членом тайного братства.

Умирающий куратор оставляет сообщение, написанное на стекле, которым покрыта картина «Мона Лиза». Из этого сообщения Софи узнает, где найти ключ, который, как уже говорилось выше, спрятан в этой же комнате за картиной «Мадонна в скалах». Куратор приходился Софи дедушкой.

В ДБ также существует тройственная связь между картиной, героиней и куратором: Зоя из ДБ получает картину по почте от Макса (куратора), которого также убивает член тайного ордена.

В КДВ найденный ключ сбивает Софи с толку, так как у нее нет инструкций насчет того, что с ним делать дальше, а еще главным образом потому, что он похож не на «нормальный» ключ, а на своего рода шифр. Ключ в КДВ сделан из золота, и на нем есть ряд выточенных лазером ямок и бугорков. Он явно предназначен для считывания лазерным устройством. Сначала он позволяет Софи попасть на автомобильную парковку, а затем в здание банка. Выше я упомянул, что этот банк связан с Цюрихом. Я имел в виду то, что это на самом деле Цюрихский банк коммерции в Париже. В отличие от ДБ, банк располагается не в Цюрихе. Наконец, в КДВ ключ управляет через компьютер специальным устройством, дающим главным героям доступ к сейфовой ячейке, где лежат документы, – подробнее я расскажу об этом ниже.

В ДБ Зоя, как уже упоминалось, получает картину по почте. Они с Сетом отправляются к владельцу магазина, в котором картина была окантована, и в ходе беседы узнают, что картина позволяет получить доступ к важной сейфовой ячейке некоего банка в Цюрихе (я уже отмечал, что ключ находится в самой картине). Картина, упомянутая Пердью, вымышлена, хотя ее автор реален; в названии картины обыгрываются имеющие отношение к культу значения слов “lady” («матерь») и “redeemer” («спаситель»).

В книге Брауна упоминается реальный художник Леонардо да Винчи, написавший два экземпляра «Мадонны в скалах» на дереве; один из них находится в лондонской Национальной галерее, а другой – в Лувре.

У Пердью ключ нужно извлечь из картины. Также в ней спрятан золотой слиток, на котором указан номер счета; слиток используется в качестве противовеса при открытии хранилища, где лежит ящик с головоломкой, которую нужно решить, чтобы извлечь секретные документы.

У Брауна ямки и бугорки золотого ключа активируют некое сложное техническое устройство, доставляющее сейфовую ячейку посетителю. В ней, в свою очередь, находится ящик, где лежит резная деревянная головоломка-контейнер с поворотными дисками, на которых нужно набрать правильную комбинацию, чтобы контейнер открыть.

У Пердью в сейфовой ячейке лежит кейс с кодовым замком, на котором тоже нужно набрать комбинацию. Главное сходство в том, что в обоих повествованиях фигурирует ключ, который не позволяет просто открыть сейфовую ячейку, где находится другой контейнер, требующий правильного кода и содержащий секрет, связанный с природой женского божества, неотделимого от Церкви, и которое Церковь пыталась, в свою очередь, подавить при помощи тайного братства, в том числе посредством убийства – в обоих случаях – куратора музея.

В контейнерах, найденных в сейфовых ячейках, содержатся сведения, отправляющие главных героев обоих романов на следующий этап их поисков. В обоих случаях они едут в другую страну. Герои Брауна едут из Парижа в Лондон, в то время как герои Пердью отправляются из Цюриха в Зальцбург.

В обоих случаях они ожидают обнаружить в месте назначения секретные документы. Герою и героине Пердью удается добраться до документов, у Брауна же они сталкиваются с новым поворотом сюжета. Однако у Брауна документы найти не удается, а у Пердью они оказываются уничтоженными.

На этом этапе читателю может оказаться интересно задуматься: не свидетельствуют ли приведенные мной факты в пользу того, что плагиат имел место. Должен сказать, что до сих пор мы совершенно не касались лингвистики, как зачастую бывает при академическом расследовании плагиата. До сих пор я просто рассматривал буквальные и концептуальные сходства двух произведений. Теперь я перейду к лингвистике, и для этого мне понадобится ряд специфических терминов. Я постараюсь свести их число к минимуму.

Для начала введем понятие смысловой рамки. Это важное понятие.

Смысловой рамкой лингвисты называют одну из составляющих человеческого мышления. На ней основано наше речевое поведение. Такие рамки содержат элементы типичных взаимодействий между двумя и более людьми. Так, когда вы заходите в ресторан быстрого питания и заказываете бургер и жареную картошку на вынос, вы ожидаете определенных событий, происходящих в определенном порядке. Обычно вы встаете в очередь и ждете, когда вас начнут обслуживать. После того, как кассир обращает на вас внимание, он, вероятно, спрашивает вас о том, чего вы желаете. Вы отвечаете. Вас спрашивают, какую вы хотите картошку: большую, среднюю или маленькую. Вы вновь отвечаете, если не сказали об этом раньше. Затем кассир уходит, собирает ваш заказ, упаковывает его и сообщает сумму оплаты. Вы расплачиваетесь. Он отдает вам сдачу и благодарит вас. Вы благодарите его и прощаетесь. Лингвистически все это очень предсказуемо, отсюда термин «рамка» – это структура, состоящая из основания (ресторан быстрого питания) и повсеместно встречающихся «прикрепленных» элементов – процесса обслуживания, вопросов, подтверждений, приветствий и так далее.

Для вас оказались бы неожиданностью внезапные оскорбления от обслуживающего персонала или вопросы о том, живы ли еще ваши родители. Точно так же и обслуживающий вас кассир не ожидает вопросов о найме машины или страховом полисе: эти элементы просто не соответствуют когнитивным рамкам похода в ресторан быстрого питания и заказа еды на вынос.

В случае Пердью и Брауна происходит следующее: в некоторых случаях Браун заимствует смысловые рамки Пердью и модифицирует их. Я полагаю, что он делает это, видоизменяя поверхностные детали, беря простые элементы из исходной рамки и прорабатывая их. Позвольте привести пример.

В ДБ Пердью герою и героине в какой-то момент приходится войти в швейцарский банк для того, чтобы забрать содержимое сейфовой ячейки. Их миссия заключается в том, чтобы добыть документы, которые Церковь изо всех сил старается сохранить в секрете. В КДВ Брауна герою и героине также предстоит войти в банк, где им также нужно получить доступ к сейфовой ячейке. Они не знают, что в ней лежит, но также становится ясно, что это важный церковный документ, раскрывающий некие секреты, которые могут оказаться для Церкви компрометирующими. В следующих двух отрывках мы увидим, как авторы описывают тот момент, когда героя и героиню проводят в именуемую (в обеих книгах) «комнату осмотра». В обоих романах, входя в комнату, ни герои Пердью, ни герои Брауна не знают ни о том, что им предстоит ввести некую комбинацию, ни о том, какая комбинация позволит им получить доступ к сейфовым ячейкам. Это им становится известно в ходе посещения банка.

П е р д ь ю:

«Риджуэй и Зоя молча осмотрелись. Они оказались в комнате, размерами напоминающей номер в роскошном отеле и обставленной в основном соответствующим образом. Кроме дивана и кресел здесь были телевизор, столик со свежими журналами, небольшой компьютерный терминал, показывающий финансовые сводки, и барная стойка с напитками. Риджуэй подошел к бару, положил завернутую картину на прилавок и наполнил стакан водой из охлажденной бутылки Perrier».

Б р а у н:

«Лэнгдон и Софи шагнули в другой мир. Маленькая комната перед ними выглядела, как помпезный зал дорогого отеля. Металл и заклепки остались позади, их место заняли восточные ковры, мебель темного дуба и кресла с подушками. На широком столе посреди комнаты стояли два хрустальных бокала и открытая бутылка Perrier, в ней все еще шипели пузырьки. Рядом с ними исходил паром оловянный кофейник».

Очевидно, что эти два отрывка описывают схожие сцены. Нам следует задаться двумя вопросами касательно этих смысловых рамок:

1) Лежит ли в основе описаний обоих авторов общая когнитивная рамка?

2) Если общая рамка есть, то можем ли мы заключить, что описываемая сцена относится попросту к разряду типичных и поэтому на вопрос о плагиате следует отвечать отрицательно?

Подобно большинству людей, я никогда не был в швейцарском банке. Поэтому у меня нет связанной с подобного рода учреждением смысловой рамки, основанной на личном опыте. Мне кажется, что и наши авторы также никогда там не бывали. Значит, если предположить, что второй фрагмент был написан независимо от первого, то каждый автор должен был создать свою сцену с нуля или, вернее, должен был приспособить для нее рамку, с которой он знаком. Что могло послужить источником? Они могли видеть фильм, в котором демонстрировались внутренние помещения швейцарского банка, могли читать о швейцарских банках, могли видеть фотографии такого банка в журнале. Даже если предположить, что их источники были именно таковы, мы можем сказать, что большинство людей в более богатых странах, вероятно, имеют некоторое представление о том, каков из себя швейцарский депозитный банк и что в нем, вероятно, царит некая атмосфера роскоши. Значит, по всей вероятности, мы можем сказать, что в умах многих людей присутствует некоторая когнитивная рамка, связанная с понятием «швейцарский депозитный банк». Отсюда можно без опаски вывести утверждение о том, что описания обоих авторов основаны на этой общей, не индивидуальной для кого-то из них, рамке. Но так ли это?

Прежде чем давать ответ на этот вопрос, нам следует подумать об одном интересном аспекте явления плагиата. Когда автор копирует слова другого автора, он старается это скрыть. Это значит, что копирующий не может пользоваться лексиконом источника и вынужден видоизменять слова и фразы оригинала. При этом с точки зрения лингвистики происходит очень интересная вещь. Мы подбираем слова, по большей части не задумываясь. Слова просто с молниеносной быстротой возникают в нашем уме, а мы записываем или произносим их, и это не требует серьезных умственных усилий. Плагиатор же лишен подобной роскоши. Плагиатор вынужден избегать как раз самых естественных слов, которые, вероятно, уже были использованы в копируемом тексте. Поэтому плагиатору приходится адаптировать словарный запас, связанный с используемой смысловой рамкой, слегка искажая его в целях камуфляжа. В итоге зачастую подбор слов в плагиате в той или иной степени неидеален. На практике это означает, что плагиаторы в своих описаниях и рассуждениях часто пользуются словами куда менее распространенными, чем слова, используемые автором источника. Я бы сказал, что автор источника пользуется лексиконом «первого эшелона» – теми словами, что у него прямо под рукой, обычным повседневным языком, понятным большинству читателей. Плагиатору же приходится довольствоваться лишь остатками, языком «второго эшелона», порой не вполне подходящим для достижения поставленной цели.

Так, в возможном источнике (книге Пердью) используются, например, слова luxury, sofa и chairs, tumbler и chilled [«роскошный», «диван», «кресла», «стакан», «охлажденная» (бутылка)]. В книге Брауна те же явления отражены словами lavish, cushioned chairs, crystal glass и fizzing [«помпезный», «кресла с подушками», «хрустальный бокал», «шипели» (о пузырьках газа)]. Каждое из этих слов и словосочетаний является более редким по сравнению с использованными в книге Пердью. Например, слово lavish встречается в пятнадцать раз реже, чем luxury, а fizzing – примерно во столько же раз реже, чем chilled[4]. Отсюда возникает вопрос: почему Браун не использовал более употребительные слова? Мы можем обосновать это тем, что он пытается изобразить нечто сверхроскошное, и естественно предположить, что предметы обстановки вроде «восточных ковров» это подтверждают. Браун, по-видимому, изо всех сил старался описать особо запоминающуюся картину богатства и пышности, например добавив к списку остальных предметов оловянный кофейник. Однако против этого есть по меньшей мере одно возражение: у него говорится, что в комнате есть кресла с подушками, восточные ковры, мебель темного дуба и, вдобавок, широкий стол. Возникает такое впечатление, что в комнате довольно много мебели, и после слов о том, что она выглядела как «помпезный зал дорогого отеля», вряд ли мы вообразим себе захламленную комнату, так как это впрямую противоречит понятию «помпезный». Каково же наше удивление, когда, перечитывая отрывок, мы обнаруживаем, что на самом деле комната была маленькой, несмотря на «широкий стол», «восточные ковры» (во множественном числе), «кресла с подушками» (неизвестное количество) и «мебель темного дуба».

На мой взгляд, отрывок Брауна похож на сцену Пердью еще в двух отношениях. В сцене Пердью мы можем сделать вывод о том, что персонажи удивлены увиденным, потому что они осматриваются молча, а автор перечисляет читателю, что находится в комнате. Мы не знаем наверняка, удивлены ли персонажи, но в этом контексте такой вывод можно определенно сделать из слова «молча». От сцены Брауна также возникает ощущение удивленности персонажей, так как «металл и заклепки остались позади». Кажется, что этого никто не ожидал. И все же можно с уверенностью утверждать, что клиентская комната осмотров в традиционном швейцарском банке вряд ли будет вся в металле и заклепках. Как и в сцене у Пердью, мы видим, что за этим удивлением – если это удивление – следует перечисление находящихся в комнате предметов. Удивляет то, что и Пердью, и Браун описывают роскошную комнату, которая и должна быть роскошной, и тем не менее персонажи у обоих авторов этой роскоши удивляются. Вернее, возникает вопрос, почему сцена у Брауна так похожа на сцену у Пердью, с точки зрения персонажей. Почему персонажи в этих сценах ведут себя так похоже: не говорят, а выражают некое удивление от роскоши, которую читатель склонен ожидать. Заметим также, что оба отрывка завершаются описанием освежающего напитка в практически тождественных терминах, только обыкновенный «стакан» (у Пердью) Браун заменяет куда более редкими «хрустальными бокалами».

Сказать, что судебная сага, развернувшаяся вокруг этих вопросов, была драматической, – значит, не сказать ничего. Судья Нью-Йоркского окружного суда Дэниэлс решил прочесть книги сам и принять решение самостоятельно, несмотря на свидетельства, предоставленные мной и другими экспертами, среди которых был один профессор литературы. Спустя несколько месяцев судья решил, что плагиат и нарушение авторских прав не имели места. На его взгляд, причиной всех сходств была тематическая общность книг и совпадения. Поэтому он отказал истцу в его притязаниях. Пердью подал апелляцию на нескольких основаниях: во-первых, он сказал, что судья неверно истолковал некоторые из наших свидетельств, в том числе наше заявление о том, что изображенные Пердью события в связи с императором Константином были не исторически достоверными, а вымышленными. Тот факт, что интерпретация Брауном фигуры императора Константина очень похожа на таковую у него, Пердью, нельзя объяснить повторным пересказом исторических сведений, но только пересказом вымысла. Судья заявил, что он читал книги, как «обыкновенный читатель»; мы попытались оспорить это заявление, возразив, что судью вряд ли можно приравнять к «обыкновенным читателям», так как ему приходится читать самые разнообразные тексты по долгу службы. Если судье было интересно мнение обыкновенных читателей, то почему он не пригласил присяжных и не созвал коллегию читателей? На этих основаниях апелляция дошла до Верховного суда США, который, однако не отменил решения суда окружного. Он решил, что судья просто действовал в соответствии с законом.

Однако Верховный суд вернул дело судье для принятия решения о компенсации. Судья постановил, что, подав в суд, Пердью поступил правильно, однако его заявление было признано в основном ошибочным. Это означало, что Пердью не был признан ответственным за издержки издательства. Пердью почувствовал себя оправданным; он заявил: «Несмотря на то что Random House и Sony первыми подали на меня в суд, им не удалось добиться от меня выплаты в размере 310 000 долларов для покрытия их судебных издержек».

Итак, время принимать решение. На ваш взгляд, нарушил ли Браун авторские права Пердью? Что вы об этом думаете?

Глава 5

Дневник, поведавший обо всем

Между 2002 и 2004 годами по городу Линкольн прокатилась волна вандализма: какие-то хулиганы прокалывали автомобильные шины, обливали машины краской, поджигали сараи. Особенно сильно пострадали окрестности Диксон-стрит, Найт-стрит и Шекспир-стрит. Преступления всегда происходили ночью. Проснувшись поутру, жители обнаруживали, что несколько машин, припаркованных возле соседних домов, не могут тронуться с места из-за приведенных в негодность шин. Кто-то выглядывал за завтраком в сад и там, где еще недавно стоял сарай, видел лишь его тлеющие останки. Несколько владельцев легковых автомобилей и фургонов обнаруживали свои транспортные средства облитыми малярной краской. По характеру преступлений детективы и пожарные эксперты сделали вывод, что за всеми этими хулиганскими выходками стоит один-единственный человек. Спустя месяцы бесплодных поисков, под непрекращающийся поток жалоб пострадавших, полиция, получив наводку, наконец арестовала одного из местных жителей.

Однако многочасовые допросы тридцативосьмилетнего Саймона Фредерика Барли так ничего и не дали. Он продолжал твердить, что страдает синдромом Аспергера[5] и что чувствует себя недостаточно хорошо для подобных бесед. Посреди одной из них он потребовал медицинского осмотра. Врач порекомендовал полицейским прекратить допрос. Барли отпустили под залог и отправили домой. Некоторое время спустя в его доме были обнаружены дневники за последние несколько лет.

Полиция поняла, что напала на золотую жилу, когда выяснилось, что дневники содержат описания многих расследуемых ими преступлений, но мистер Барли не собирался сдаваться так просто. Он отрицал свою причастность к преступлениям и заявил, что составил дневники уже после ареста, причем таким образом, чтобы выглядеть виновным, раз уж его таким считают.

Поскольку в дневниках было множество подробностей правонарушений, полиция не сочла это объяснение достаточно правдоподобным, и Барли спросили о том, где он добывал сведения. Он сказал, что просматривал старые газеты и поговорил с некоторыми из соседей, чей транспорт и собственность пострадали, и те дали ему весь необходимый материал. Полиция также указала Барли на то, что в дневниках было полно «обычных» записей – о визите к зубному врачу, о покупке велосипеда, о поездках по магазинам, о семейных прогулках, включая подробности о том, что он купил, кого повстречал, где был в конкретное время и так далее. Барли объяснил, что он переписал все это из «настоящих» дневников за этот период, после чего уничтожил оригиналы.

Проснувшись поутру, жители обнаруживали, что несколько машин, припаркованных возле соседних домов, не могут тронуться с места из-за приведенных в негодность шин. Кто-то выглядывал за завтраком в сад и там, где еще недавно стоял сарай, видел лишь его тлеющие останки.

Для судебной лингвистики вопрос о том, были ли два текста написаны примерно одновременно, особенно интересен. Я начал свою карьеру судебного лингвиста с разборов заявлений в полицию. Отчасти причиной этому послужил регламент составления полицейских заявлений, действовавший до 1985 года. В те времена офицеры полиции обычно сначала выслушивали признание подозреваемых, делая заметки, и затем переписывали их в форме заявления. В те дни отсутствие каких-либо доказательств того, что подозреваемый действительно признался в совершении преступления, привело к тому, что несколько заключенных пытались оспорить приговор на том основании, что их слова были искажены. Однако с момента вступления в силу британского Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам, обязавшего записывать допросы на пленку, проблема с установлением последовательности написания текстов по большей части ушла в прошлое, хотя по-прежнему остались старые дела, приговор по которым был вынесен на основании заявления, и осужденные подчас утверждали, что заявление было сфабриковано. Например, в одном случае обнаружилось, что заметки, которые делают обычно в ходе допроса, были написаны уже после того, как заявление составили[6].

В настоящем случае мне было интересно, можно ли отделить инкриминирующие записи от неинкриминирующих. Анализ дневников сопровождается известными сложностями, потому как:

• формальный текст в них может сочетаться с неформальным;

• дневник может иметь разные адресаты (самого автора, дневник, далекого друга и так далее);

• зачастую он написан так, чтобы скорее польстить автору, чем отразить действительные события;

• он может сочетать повествовательные, описательные и монологические стратегии.

Руководствуясь этими соображениями, я проанализировал некоторые стилевые черты дневников:

1) пропуски личного местоимения, например «Встретил Джорджа» вместо «Я встретил Джорджа»; эта особенность представляет интерес, так как довольно часто встречается в дневнике за 2003 год;

2) использование символов, известных как смайлики, в том числе улыбающегося и хмурящегося лица: :) и :(. По-видимому, они использовались для акцентирования какой-либо точки зрения или реакции на ситуацию;

3) использование рисунков, например карт, диаграмм или нарисованного сердца (предположительно, обозначающего привязанность);

4) подчеркивание, вероятно акцентирующее слово или словосочетание;

5) использование скобок, по-видимому, для раскрытия мысли и ослабления акцента на несущественном материале;

6) использование кавычек для акцентирования слова или словосочетания[7].

Для целей общего обсуждения авторский стиль можно описать как собрание характерных черт, более или менее регулярно встречающихся в тексте некоего автора. Автор усваивает определенный стиль в результате языковых влияний в раннем возрасте, полученного образования, социальных контактов и воздействия языка всяческих СМИ, таких как газеты, телевидение, кино, книги и, во многих случаях, в результате пользования интернетом. В некоторых отношениях авторский стиль может изменяться со временем, главным образом за счет пополнения лексикона (своего рода списка используемых слов) новыми словами. Подобные изменения во взрослой жизни часто можно приписать влиянию СМИ. Они также происходят в результате болезни, изменения семейного положения, переезда, смены места работы, тяжелой утраты, травмы, попадания в места лишения свободы и иных серьезных перемен в жизни индивида. Авторский стиль также ключевым образом зависит от темы, стилистического регистра[8], отношений с адресатом и прочих контекстуальных факторов. Так, например, формальное письмо к работодателю будет обладать иными свойствами, чем неформальная записка другу.

Поэтому, казалось, что если мистер Барли добавил записи об актах правонарушений задним числом, а не в процессе написания остальных, не инкриминирующих записей в своем дневнике, и, таким образом, они (а) были написаны в другое время и (б) отличались тематически от остальных записей, то, возможно, два типа дневниковых заметок – инкриминирующих и неинкриминирующих – можно различить посредством подсчета стилевых особенностей. Иными словами, мы скорее всего обнаружили бы, что инкриминирующие записи обладают стилевыми особенностями, не свойственными неинкриминирующим. Ведь, в конце концов, мы имеем дело с временным промежутком почти в три года, совершенно иной темой записей и возможными изменениями стиля и жанра.

Затем я произвел простой подсчет частот, с которыми встречаются эти черты в образцах как инкриминирующих, так и неинкриминирующих текстов. Мне показалось, что если распределение черт в двух наборах образцов окажется сходным, то повышается вероятность того, что инкриминирующие представляют собой неотъемлемую часть дневника, а не привнесенную позже, как утверждал мистер Барли. С другой стороны, если распределение черт окажется в наборах записей разным, то это будет указывать на противоположный вывод. Подсчитав количество черт, я составил график (см. рис. 5.1) для того, чтобы провести сравнение визуально.

Как можно видеть на приведенном выше графике, распределение этих черт в записях двух типов отличается незначительно. Должен подчеркнуть, что этот график не является статистическим. Он не свидетельствует о статистически значимом отличии двух образцов. Это всего лишь вспомогательная визуализация. Однако исходя из увиденного, я не могу сказать, что отличия между образцами существенны: не похоже, чтобы это были два разных типа записей.

Затем я обратился к вопросам связанности. Связанность – это термин, которым лингвисты обозначают все то, что делает текст цельным, своего рода текстуальный клей. Вот простой пример: «Фред вошел в комнату. Он открыл окно». Здесь слово «он» ясно указывает на Фреда, если только автор не пытается намеренно запутать дело и сбить читателя с толку. Мы называем слово «он» анафорой и говорим, что это анафорическая отсылка к «Фреду». Анафорическая отсылка – лишь один из типов связанности. Другими приемами связывания являются наречия времени, например, «тогда», «теперь», «перед этим»; наречия места, такие как «там», «где-то» и так далее; а также логические связки, например «так», «итак», «в результате» и прочие.

Особенности инкриминирующих и неинкриминирующих записей дневника Саймона Барли

Рисунок 5.1.  Особенности инкриминирующих и неинкриминирующих записей

Связывание бывает двух видов: оно может иметь место в пределах одного текста или отрывка – это внутреннее связывание; с другой стороны, оно может объединять два текста или отрывка – это внешнее связывание. Термин «внешнее связывание» также применим к текстуальным связям между текстами разных типов, в данном случае между инкриминирующими и неинкриминирующими записями в дневниках. Так, в записи от 1 мая 2003 года Барли пишет, что он подвез до дома своего соседа Джорджа. Джордж сказал ему, что их соседка (назовем ее миссис Смит) рассказывала всем, что миссис Барли, получая пособие по безработице, на самом деле работала. 2 мая 2003 года Барли пишет о том, что он обрезал провода, идущие к дому миссис Смит, а ее мусорный бак выбросил в реку. В первой записи он называет миссис Смит «старой свиньей» и пишет, что был «разъярен». Во второй записи он называет миссис Смит «старой коровой» и пишет, что ненавидит «ее». Заметим, что запись от 1 мая 2003 года не является инкриминирующей – она не содержит сведений о каких-либо преступлениях. Вторая запись является инкриминирующей – она содержит сведения о действиях, якобы совершенных Барли. В силу наличия связывания между инкриминирующей и неинкриминирующей записями, становится труднее поверить в то, что инкриминирующие записи были привнесены задним числом, ведь между записями двух типов просматриваются сильные текстуальные связи.

В других примерах мы находим описания инкриминирующих записей между описаниями обычной, повседневной деятельности. Например, 2 июня 2003 года Барли пишет:

13-й урок вождения Мэри ☺

«Прогулялся ночью» Сегодня без шин, но поджег мусорный контейнер на Диксон-стрит и (с безопасного расстояния) смотрел, как его тушила бригада пожарных. ☺

Решил больше не «прогуливаться ночью». Я достаточно повеселился. Отправил по почте все документы, которые понадобятся Дж. для получения визы.

В этой записи мистер Барли описывает криминальные действия между двумя фрагментами неинкриминирующего текста: «13-й урок вождения Мэри» и «Отправил по почте все документы». Казалось бы, подобное положение инкриминирующего текста опровергает заявление мистера Барли о привнесении инкриминирующего текста в существующие записи: здесь он вставляет инкриминирующий текст между двумя безобидными фрагментами. Это означает, что одна из записей «первоначального» дневника – если таковой существовал – была отредактирована; это не просто добавление новой записи. Более того, любопытно, что он начинает описание ночных похождений с отрицательного «Сегодня без шин». Поскольку заявленной целью написания инкриминирующих записей было самообвинение, то нет никакого смысла начинать с отрицания. Я скорее предполагаю, что он начинает с отрицания, потому что это отрицательное утверждение является истинным, и что в этой записи мистер Барли попросту говорит правду.

Кроме того, слова «Решил больше не прогуливаться ночью» также позволяют сделать вывод о времени написания текста. Во-первых, они указывают на возможную связь словосочетания «прогуливаться ночью» с криминальными действиями или, по меньшей мере, с намерением совершить криминальное действие (хотя не каждое криминальное действие, описанное в дневнике, сопровождается словосочетанием «прогуливаться ночью»). Во-вторых, утверждение о решении «больше не прогуливаться ночью», подобно высказыванию «сегодня без шин», является отрицанием: оно описывает намерение не делать что-то. Опять же, если инкриминирующие записи являлись самообвиняющими, то у мистера Барли не было причин отрицать намерение совершить преступление. Поскольку мы часто находим фразу «прогулялся ночью» в неинкриминирующих в остальном записях, я полагаю, что нет причин верить, будто записи, содержащие слова «прогулялся ночью», были написаны позже, чем неинкриминирующие записи.

В результате анализа мне не удалось найти в записях дневника за 2003 год никаких подтверждений того, что мистер Барли описывал события в порядке, отличающемся от хронологического. Отсюда я заключил, что его утверждение о добавлении инкриминирующего материала задним числом ничем не подкрепляется. По этой причине вряд ли можно поверить утверждению о существовании более ранних версий дневников, уничтоженных мистером Барли. По всей видимости, мистер Барли, вопреки его заверениям, писал дневники последовательно, ничего не добавляя в них позже.

В конце концов мистер Барли «исповедался» и признался в тридцати пяти случаях прокалывания шин и девятнадцати поджогах, а также других разнообразных преступлениях, таких как обливание фургона малярной краской. Королевский суд Линкольна без промедления признал его виновным, но на данный момент исполнение приговора приостановлено в связи с заявлениями мистера Барли о том, что он болен, поэтому-то я и не стал называть здесь его настоящего имени.

Глава 6

Мужчина с бейсбольной битой

Представьте себе, что вам около 17 лет и что некто угрожает вам бейсбольной битой. Если этого покажется мало, то представьте себе, что вы еще и слепы. Однажды утром у вас звонит мобильный телефон. Вы отвечаете и слышите, как голос на другом конце говорит: «У меня есть бейсбольная бита для твоих коленных чашечек».

Подоплека этого случая была такова: двое юношей, учащихся школы для слепых на юге Англии, поспорили из-за девушки.

Мальчики обменялись резкими словами, оба были друг на друга очень злы. Школа сделала все возможное для того, чтобы решить проблему, но ничего не получилось, и в итоге один из мальчиков перевелся в другую школу. Тот, что остался, получил угрожающий звонок. Он полагал, что голос принадлежал отцу другого мальчика. Была вызвана полиция и проведен допрос подозреваемого.

Юноша, подавший жалобу, сохранил присутствие духа, достаточное для того, чтобы записать разговор на диктофон. Ранее он уже получал анонимные звонки и был почти готов к этому. Способность поступить так, будучи слепым, говорит не только о находчивости, но и о самообладании, незаурядном для человека, которому угрожают.

Звонок был сделан с мобильного телефона, номер которого не определился. Обеспечить неопределяемость номера мобильного телефона в Соединенном Королевстве достаточно просто. Хотя в некоторых странах это невозможно. Так как записан был звонок с мобильного на мобильный, качество звучания было, вероятно, хуже, чем если бы звонок был произведен со стационарного телефона. Задание, полученное мной от местной полиции[9], было нехитрым: выяснить, был ли анонимный звонок совершен подозреваемым.

Читателю может быть интересно, как расследуются подобные дела. Голосовую идентификацию можно разбить на несколько этапов:

• Во-первых, совпадает ли на двух образцах записей диалект или акцент?

• Во-вторых, принадлежат ли оба голоса на записях к одному типу?

• В-третьих, сходно ли произношение конкретных звуков речи (так называемых «фонем») у известного и идентифицируемого голосов?

Что касается первого пункта, то речь на обеих записях принадлежала к одному и тому же диалекту, характерному для северо-западного Уэльса. Одной из черт этого диалекта является своеобразное произношение звука [k]. Похожим образом некоторые шотландцы произносят последний звук в слове loch – «озеро»[10]. Этот звук произносится корнем языка и мягким нёбом и называется велярным (от латинского velum – «мягкое нёбо»). Этот звук встречался в словах kneecaps, college («коленные чашечки», «колледж»), а также в слове got («получил, имею»). Звук [g] в got похож на [k], только при его произнесении голосовые связки вибрируют, а при произнесении [k] этого не происходит – можете проверить сами и убедиться в этом. Вы услышите, что, за исключением работы голосовых связок, это один и тот же звук. Говоря на допросе о своем сыне, подозреваемый сказал: He doesn’t know whether he’s coming or going [«Он совершенно не знает, что ему делать»]. В обоих словах звуки [g] и [k] были произнесены велярно. И даже притом, что велярные [k] и [g] являются для данного говорящего диалектными, конкретно в его случае они были особенно сильны, на мой взгляд, гораздо более сильными, чем обычно. Это показалось мне отличительной чертой его речи.

Однажды утром у вас звонит мобильный телефон. Вы отвечаете и слышите, как голос на другом конце говорит: «У меня есть бейсбольная бита для твоих коленных чашечек».

Еще одной интересной чертой голоса этого человека было произнесение слов вроде speak («говорить»). В какой-то момент телефонного разговора он подначивает слепого юношу, говоря: Speak to me («Говори со мной»). При этом слово speak он произносил как sbeak. Прислушавшись к слову kneecaps («коленные чашечки»), я заметил похожее произношение: kneecabs. В ходе полицейского допроса подозреваемый, вновь говоря о том времени, когда его сын и пострадавший юноша были в натянутых отношениях, произнес over a period of years («на протяжении лет»). Здесь слово period звучало почти как beriod.

Следующий вопрос, который предстояло рассмотреть: относятся ли два голоса к одному типу. Фонетисты используют для описания голосов несколько терминов. На одном конце спектра располагается голос Мэрилин Монро, особенно в его наиболее убеждающем проявлении. Слыша подобный голос, вы испытываете такое ощущение, как будто говорящий пытается вас умаслить и соблазнить. Голосовые связки раскрыты до предела, дыхание непрерывно. Поток воздуха не прекращается ни на мгновение. Такой голос в фонетике называется придыхающим. На противоположном конце спектра располагаются голоса, сильно напоминающие скрип двери. Можно вспомнить доктора Киссинджера – разъезжающего по всему свету госсекретаря Соединенных Штатов Америки 1970-х годов. Его голос буквально скрипел. Вы можете попробовать воспроизвести его; для этого нужно голос понизить, насколько это возможно, и сказать «а-а-а». Прислушайтесь к звучанию: неудивительно, что он называется именно скрипучим. Голосовые связки практически полностью сомкнуты с одного конца. Скрипучий голос был и у актера Хамфри Богарта, и нередко подобный голос бывает у всяческих медиаэкспертов. Однако не следует считать, что он встречается только у мужчин; скрипучие голоса бывают и у женщин. Точно так же можно встретить и мужчин с сильным придыханием. Хороший пример – актер Дерек Ниммо. Если эти имена вам незнакомы и если поблизости есть компьютер, отыщите их на YouTube. Вы найдете много записей с названными мной людьми и сможете сами их послушать.

Ровно посередине между придыхающим и скрипучим голосами находится обычный, модальный голос. Такой был у подозреваемого – ровно среднее звукоизвлечение, но все же с одним исключением. Его голос был очень натянутым, даже напряженным. Казалось, дело было не в том, что говоривший находился в напряженной ситуации, как на записи телефонного разговора, так и в полицейской комнате для допросов. Это было просто его постоянным свойством.

На полицейском допросе он неоднократно отрицал, что звонил с угрозами. Однако на основании сходств известного и идентифицируемого голоса, я оценил вероятность их тождественности как высокую, что и изложил в отчете. Еще некоторое время он продолжал отрицать свою причастность к звонку, но затем, как это иногда случается, передумал на суде и решил во всем сознаться. Суд признал его виновным в злонамеренном использовании средств связи, что является серьезным правонарушением, и наложил крупный штраф. Судья сказал, что если бы не возраст и не состояние здоровья подозреваемого, то последствия были бы куда более серьезными.

Примерно тогда же я начал заниматься еще одной голосовой идентификацией в северном Уэльсе. Ночью, около двух часов, одна пара, живущая близ Рексема, подверглась ограблению. Нападающие украли кредитные карты, мобильные телефоны и угнали автомобиль. Находясь под воздействием алкоголя и наркотиков, они с азартом пронеслись в машине по городку, выбрасывая найденные в ней личные вещи, в том числе рабочую одежду ограбленного мужчины. Затем они разгромили машину и бросили ее посреди жилого квартала. Чуть позже грабители получили телефонный звонок. Голос на другом конце принадлежал, по-видимому, одной из жертв – женщине, однако грабители не знали, что на самом деле они разговаривают с офицером полиции. Она выстроила диалог с ними очень умело, так, чтобы он продлился как можно дольше. Это очень помогает в работе с идентификацией голоса, требующей как можно более широкого диапазона звуков речи, голосового интонирования и динамики.

Знакомые с местной криминальным сообществом офицеры полиции посчитали, что узнали эти голоса, и на следующее утро произвели облаву в нескольких домах в окрестностях Рексема, в том числе в доме Эндрю Кейвни, 23 лет, и Дэниэла Робертса, 21 год. Вместе с диалогом с грабителями в машине я получил записи допросов – по одной на каждого из подозреваемых.

Качество звука на записях допросов сильно отличается от такового на записях телефонных разговоров, особенно сделанных с мобильного телефона. Допросы проводятся в так называемых комнатах PACE. PACE (Police And Criminal Evidence Act) – Закон Великобритании о полиции и доказательствах по уголовным делам – был введен в 1985 году. Он регламентирует, среди прочего, полицейские допросы подозреваемых и свидетелей по уголовным делам. До того допросы PACE не записывались на пленку, а фиксировались в виде заметок, на основе которых в дальнейшем составлялись заявления. Из-за этого многие подозреваемые жаловались, что офицеры искают их слова, подгоняя формулировки под желаемые. Запись допросов на пленку положила конец большинству заявлений об искажении слов, так как при достаточном качестве звука споров о том, что на самом деле сказал подозреваемый, не возникает.

В отличие от качественных в большинстве своем записей допросов, записи разговоров по мобильным телефонам обычно ставят перед тем, кто занимается голосовым анализом, массу проблем, среди которых отсутствие четкости, различные помехи и посторонние шумы. В данном случае подозреваемые говорили во время езды. Движущийся автомобиль – не лучшее место для идентификации голоса, особенно если он едет с открытыми окнами.

Оба говоривших, судя по всему, происходили из окрестностей Рексема. Голос старшего мужчины особенно выделялся тем, как он произносил слова вроде back и smack («зад» и «шлепок»). В какой-то момент он говорит собеседнице, что ей повезло, что он не поднялся к ней в спальню и не разбудил ее. Он сказал, что часто так делает и что ему нравится хорошенько шлепнуть (smack или slap) свою жертву. Голос этого говорившего показался мне весьма характерным: громким, грубым, с носовым призвуком, хорошо заметным на записях и телефонного разговора, и полицейского допроса.

Нападающие украли кредитные карты, мобильные телефоны и угнали автомобиль. Находясь под воздействием алкоголя и наркотиков, они с азартом пронеслись в машине по городку, выбрасывая найденные в ней личные вещи, в том числе рабочую одежду ограбленного мужчины. Затем они разгромили машину и бросили ее посреди жилого квартала.

Второй голос тоже был запоминающимся. По-видимому, у говорившего было заикание, и он часто особым образом коверкал предложения. Лишь у трех процентов населения наблюдается та или иная разновидность заикания, и не всегда оно сопровождается грамматическими затруднениями, как в данном случае. Очевидно, этот говоривший был очень нервозным, и, начав заикаться, он делал грамматические ошибки, используя неуместные слова и даже порой выдумывая несуществующие.

Не будь совершенное ими преступление столь серьезным, PACE-допросы этих двух нарушителей можно было бы назвать забавными. Та изобретательность, с которой они пытались отрицать свою причастность к преступлению, граничила с патологией. Они выдумывали изумительные оправдания насчет своего местонахождения. Тем не менее, их голоса совершенно их выдали. В конце концов, когда были представлены голосовые свидетельства, они признались в совершенных преступлениях и были приговорены к трем годам лишения свободы.

Глава 7

Респектабельный адвокат или манипулятор-Свенгали?[11]

Следующее дело касалось заявления арендаторов собственности, принадлежащей одному барристеру. Они утверждали, что для того, чтобы убедить их арендовать его собственность, этот адвокат злоупотребил своим влиянием и положением. В подтверждение своего заявления арендаторы предоставили несколько свидетелей, которые якобы независимо друг от друга помнили «точные» слова адвоката спустя несколько лет после их произнесения.

Барристер, мистер Уилер, живущий на востоке Англии, сдал свою собственность в аренду компании, владеющей домами престарелых и принадлежащей мистеру и миссис Артемис. Спустя некоторое время компания перестала платить мистеру Уилеру ренту. Перестав получать арендную плату, он подал на арендаторов в суд. Арендаторы выдвинули встречный иск, утверждая, что мистер Уилер, склоняя их к найму его собственности, представил ситуацию в ложном свете.

Мистер Уилер, удалившийся от дел адвокат с безупречным послужным списком, был ошеломлен подобным заявлением. Среди представленных арендаторами свидетелей были местный лавочник и его помощник. Эти свидетели утверждали, что мистер Уилер просил их убедить арендаторов вступить с ним в сделку и приобрести дом престарелых у его прошлых владельцев. Мистер Уилер предоставил мне копии свидетельских показаний и заявлений ответчиков, содержащих примеры языка, используемого ответчиками и их свидетелями. Среди прочего, ответчики цитировали слова, сказанные мистером Уилером, когда он старался убедить мистера и миссис Артемис арендовать его собственность:

a. «…это очень хороший преуспевающий дом престарелых и возможность, которую не следует упускать…»

b. «…вы упустите хорошую возможность…»

c. «…[этот дом престарелых –] хорошее маленькое предприятие…»

d. «…это хорошая деловая возможность, которую не следует упускать…»

e. «…собственность находится в хорошем состоянии…»

С самого начала мне показалось любопытным уже то, что эти фразы вообще заявлялись как цитирование. Как так вышло, что и арендаторы, и их свидетели приводят прямые цитаты? Почему в них так часто используются одни и те же слова? Ответчики совершенно ясно утверждали, что фразы a. – e. в точности соответствуют словам мистера Уилера, что именно это он и говорил. Тут возникает несколько важных вопросов, в том числе о свойствах «адвокатского» языка, о пределах возможностей цитирования на память, о заурядности приведенных формулировок и об их предположительной убеждающей способности.

В целом, юристы кажутся мне довольно осторожными в своих высказываниях, особенно юристы поколения мистера Уилера. Они не только осторожны по отношению к содержанию сказанного, но и несколько консервативны в используемых ими формулировках. Так, в данном случае меня несколько удивило, что адвокат якобы сказал: «очень хороший преуспевающий дом престарелых и возможность, которую не следует упускать», так как a) второе предложение здесь избыточно и b) структура определений к словосочетанию «дом престарелых» несколько неуклюжа: «очень хороший преуспевающий». Вдобавок фраза «очень хороший преуспевающий дом престарелых» [very good thriving nursing home] кажется мне похожей на скороговорку, которую не так-то просто выговорить, особенно с добавлением «возможность, которую не следует упускать» [and an opportunity not to be missed]. На самом деле это больше похоже на письменную речь, чем на устную. Более того, большинство юристов обладают обширным словарным запасом в силу своего образования, практики и опыта. Я удивлюсь, если пожилой юрист с более чем тридцатилетним опытом судебных заседаний, получивший степень бакалавра английского языка в Оксфорде и магистерскую степень по экономике, не найдет более подходящего слова, чем «хороший». Некоторые выражения граничат с банальностью: «хорошее маленькое предприятие» [good little business]. И то, что юрист выразился таким образом, причем не единожды, кажется маловероятным. Определенно, эти цитаты мало походили на то, как мистер Уилер говорил со мной по телефону, и уж тем более на его письма, неизменно взвешенные и рассудительные, может быть, даже несколько монотонные.

Лингвисты сходятся во мнении, что мы редко запоминаем сказанное в точности. Вопреки распространенному заблуждению, большинство людей не могут точно вспомнить и свои собственные слова даже спустя всего несколько минут после их произнесения. На этот феномен обращали внимание многие психологи и лингвисты, в том числе МакУинни (1982)[12], Хьелмкуист (1984)[13] и прочие. В эксперименте, организованном для апелляционного судебного слушания по делу о знаменитых «войнах мороженщиков»[14] в Шотландии, психолог подверг сомнению утверждение о том, что четверо полицейских могли запомнить такие слова подозреваемого: «Я лишь хотел прострелить окно фургона. Стрельба у Толстяка была запугиванием, которое слишком далеко зашло». Офицеры якобы записали эту фразу независимо друг от друга спустя некоторое время после ее произнесения. Профессор Брайан Клиффорд, когнитивный психолог, специализирующийся на проблемах памяти, предпринял эксперимент для проверки языковой памяти людей. В своем свидетельстве в апелляционном суде Клиффорд сказал, что большинство когнитивных психологов сходятся на том, что верхний предел объема кратковременной памяти, языковой или, например, памяти на числа, составляет приблизительно семь, максимум девять единиц. Кроме того, в случае языка запоминается смысл сказанного, но не сами слова (пересказ слушания в апелляционном суде[15]).

«Я лишь хотел прострелить окно фургона. Стрельба у Толстяка была запугиванием, которое слишком далеко зашло».

Профессор Клиффорд провел эксперимент с 57 участниками с разными социальными характеристиками (возраст, социальная категория, профессия). Одной из групп были предоставлены сведения о контексте приведенного высказывания. Участников попросили записать то, что им скажут, а именно – вышеприведенное высказывание, процитированное офицерами полиции: «Я лишь хотел прострелить окно фургона. Стрельба у Толстяка была запугиванием, которое слишком далеко зашло». Эксперимент показал, что ни один из его участников не смог дословно воспроизвести сказанное. Точность вспоминания в группах, получившей и не получившей сведения о контексте, отличалась незначительно. Средний уровень вспоминания составил 30—40%. Это согласуется с экспериментами других психологов и лингвистов. Даже через несколько секунд после просьбы вспомнить сказанное точная формулировка скорее всего не будет воспроизведена, особенно если произнесенная фраза длиннее семи или восьми слов.

Сопоставьте это с утверждением защиты и ее свидетелей в нашем случае: самая длинная фраза состоит из 14 английских слов, и утверждается, что ее вспомнили дословно через несколько лет: «… это очень хороший преуспевающий дом престарелых и возможность, которую не следует упускать…». Все это особенно удивительно, если принять в рассмотрение низкую точность воспоминаний ответчиков касательно времени и дат – даже в связи с важными событиями, такими как переговоры, они употребляли выражения «в нескольких случаях», «при дальнейшем обсуждении», «позже оказалось ложным» и так далее. Я попросил мистера Уилера попытаться раздобыть самостоятельные дословные рассказы ответчиков, письменные либо, предпочтительно, устные. Однако ответчики и их свидетели, по совету своего адвоката, отказались предоставлять подобную информацию.

Утверждаемая точность перечисленных выше формулировок тем более удивительна, что эти формулировки совершенно заурядны. В самом деле, у них много общего, в них несколько раз появляются слова «возможность», «предприятие» и «хороший». Подтверждая общий характер этих фраз, большинство корпусных исследований покажут, что слова «хороший» и «возможность» часто встречаются вместе, как и слова «упущенный» и «возможность». Типичными примерами общепринятых речевых формул, используемых в тех случаях, когда под вопросом достоверность высказываний, являются указания точного времени (например, 9 часов утра, 5:30 и так далее), точной продолжительности временного отрезка (например, 18 месяцев, 14 дней и так далее), упоминания распространенных имен собственных (например, Джон Смит, Фред Браун и так далее), названий распространенных блюд (например, «пицца и картошка») и стандартные оправдания (например, «у меня не завелась машина», «у меня разболелась голова» и так далее). Ответчики утверждали, что слова мистера Уилера подтолкнули их к приобретению предприятия и аренде его собственности. Язык убеждения задействует бесчисленные лингвистические средства побуждения, завлечения и влияния, в том числе риторические и поэтические приемы вроде аллитерации, рифмы, дополнительных значений, использования ключевых слов и так далее. И тем не менее, насколько я могу судить, вышеприведенные цитаты лишены каких-либо подобных элементов, равно как и других методов убеждения. Единственные прилагательные в них – «хороший» и «преуспевающий», а также «маленький». Это слово в контексте убеждения весьма любопытно: «хорошее маленькое предприятие» – это такое, за счет которого владелец может рассчитывать на разумную прибыль. Этот термин вряд ли применим к предприятию с оборотом в два миллиона фунтов в год. В этом контексте я ожидал бы таких слов, как «существенный», «устоявшийся» – относящихся к репутации, эффективности, положению в обществе и так далее. Само по себе слово «преуспевающий» может быть сильным, но в сопровождении слов «очень хороший», на мой взгляд, оно несколько обесценивается.

Даже если мистер Уилер сказал нечто подобное потенциальным покупателям или кому-то из своих знакомых, разве можно утверждать, что он пытался быть более убедительным, чем любой другой предприниматель в подобных обстоятельствах? И конечно, имеет смысл спросить, странно ли то, что продавец пытается убедить кого-то что-то у него купить, и даже если так, то является ли это достаточной причиной задерживать арендную плату в течение нескольких лет? В своем вердикте по этому делу суд постановил, что нет никаких оснований полагать, будто мистер Уилер повел себя неэтично или недобросовестно, и уж тем более – что он нарушил закон. С точки зрения судьи, заявления ответчиков были не более чем циничной уловкой с целью избежать справедливой платы по своим обязательствам. Дело было решено в пользу мистера Уилера. Арендаторам было предписано возместить убытки и погасить задолженности по арендной плате.

Часть 2

Глава 8

Убийство или суицид?

Около четырех лет назад Уолтер, молодой человек, житель одного из южных штатов США, скончался от огнестрельного ранения. По словам девушки, с которой он проводил вечер той пятницы, он достал пистолет из кармана, вставил ствол себе в рот и застрелился у нее на глазах. Ему было девятнадцать лет.

Однажды вечером, за несколько недель до этого, он пришел домой и рассказал матери, что больше не хочет видеться с Трейси. На вопрос, почему он решил прекратить отношения, длившиеся почти три года, Уолтер ответил, что ее семья замешана «в чем-то плохом» и что они хотят втянуть и его. Он отказался. После этого Трейси названивала ему и писала SMS, прося его передумать и остаться с ней. Так как мать Уолтера считала, что девушка и ее семья сильно давили на него перед его смертью, ей оказалось трудно поверить в то, что Уолтер убил себя сам. На ее взгляд, было куда вероятнее, что Уолтера убил кто-то из членов семьи Трейси. Подозрения матери усилились, когда шериф округа отказался начинать расследование: по его мнению (и согласно заключению окружного коронера), смерть определенно наступила в результате самоубийства. Более того, в кармане джинсов Уолтера было обнаружено письмо, которое, как считал шериф, являлось предсмертной запиской.

Пожалуйста, отдайте все мои вещи Майку и Питу. Скажите им, что я их очень люблю. Майк, приятель, из тебя вырастет отличный парень. Ты хорош в спорте, красивый и очень смышленый. Продолжай стараться, парень, и добьешься всего, чего захочешь. Прости, что я всегда тебя подкалывал, но это всегда было в шутку, я люблю тебя всем сердцем и прошу у тебя прощения, если я тебя когда-то по-настоящему задел. Ты для меня целый мир. Мне так жаль. И Питу: ты тоже вырастешь классным. Ты самый крутой малыш, которого я знаю. Ты тоже милый и умный. Успехов в бейсболе, учись старательно. Слушайтесь маму и папу. Знаю, вы, может, еще слишком маленькие, чтобы понять, но всегда помните, что Уолтер любит вас больше всего на свете. Простите. Мне жаль, что я проводил с вами так мало времени. Мама, я благодарен за все, что ты для меня сделала. Я никогда не смогу выразить, насколько я тебе благодарен. Ты никогда не ругала меня без причины и всегда помогала мне. Я так тебя люблю. Пожалуйста, прости меня, мне так жаль. На свете нет мамы лучше тебя. Знаю, я, наверное, недостаточно часто это говорил, но я правда тебя люблю.

После того как окружной шериф отказался вести дальнейшее расследование, родственники умершего связались со мной и спросили, существует ли способ определить, было ли это письмо предсмертной запиской. Я спросил, есть ли у них другие образцы письменной речи Уолтера, компьютерные либо рукописные. Поискав, они сообщили, что мальчик редко что-либо писал.

Таким образом, у меня для исследования был всего один текст, и сравнивать его было не с чем. Определить, предсмертная ли это записка, можно было, только разобравшись, что общего у подлинных предсмертных записок и чем они отличаются от поддельных. Обычно лингвисты не задаются вопросами о мотиве. Это вопрос к психологам. Однако в случае предсмертных записок стоило сделать исключение. Ведь дело было не в исследовании личного мотива как такового, а в том, чтобы найти лингвистические особенности предсмертных записок.

Еще в 1957 году известный суицидолог (и основатель этой дисциплины) Эдвин Шнейдман исследовал обстоятельства сотен самоубийств, в том числе отношения погибших с семьями. Он заметил, что почти всегда друзья и члены семьи погибшего, узнав о самоубийстве, первым задают вопрос «Почему?». Этот, вероятно, ожидаемый вопрос на самом деле очень показателен. Помимо очевидного вывода о непонимании родственниками тех причин, по которым их близкий совершил самоубийство, есть и другой вывод: погибший повел себя иррационально. Поэтому то, что говорят и думают родственники после самоубийства, – важно. Хотя первой реакцией может быть озадаченность, вскоре она может перерасти в гнев, и они могут начать считать погибшего сумасшедшим, нередко используя такие выражения, как «трус», «неудачник» и так далее. Полезно знать, что подобная последовательность реакций у скорбящих бывает довольно часто, и она, в свою очередь, говорит нам кое-что о взглядах широкой публики на самоубийство. А зная, каков расхожий взгляд на самоубийство, мы в какой-то мере можем предсказать облик фальшивой предсмертной записки: она будет отражать расхожее мнение о том, что самоубийцы «сумасшедшие», «трусы» и так далее. Итак, я предполагаю, что для того, чтобы что-то понять о подлинных предсмертных записках, нам сперва необходимо кое-что понять о записках поддельных. После разбора множества предсмертных записок мне показалось, что фальшивые записки часто содержат те же выражения, что используют скорбящие и ошеломленные родственники: «сумасшедший», «трус» и так далее. Авторы поддельных предсмертных записок, по каким бы причинам они их ни писали, вероятно, понимают мотивацию самоубийцы не лучше родственников. Мне пришло в голову, что в предсмертных записках наблюдается своего рода диглоссия. Диглоссия («двойной язык») —термин, впервые использованный греческим лингвистом Яннисом Психарисом[16] (1854—1929). Речь шла о двух формах греческого языка: престижной форме, используемой правящими классами, и расхожей форме, используемой всеми остальными. То есть существовали престижная форма греческого, известная как кафаревуса, и «языке народа», димотика, на котором говорило большинство. Для пользователей димотики престижный язык был языком чужаков, почти иностранным. Я полагаю, что фальшивые предсмертные записки также написаны на «языке чужаков», а не на языке людей, действительно намеревающихся совершить самоубийство.

Таким образом, следует ожидать, что в большинстве поддельных предсмертных записок будет выражен взгляд на самоубийство со стороны «чужака», иными словами – расхожие воззрения, описанные выше, тогда как подлинные предсмертные записки, скорее всего, будут написаны языком, отражающим реальное отношение к самоубийству конкретного человека, решившегося на такой шаг. В принципе, эта идея может показаться относительно простой, но, вероятно, сейчас у вас возник вопрос, как заставить ее работать на практике. Тут-то и пришлось как нельзя кстати исследование Шнейдмана. Отталкиваясь от своей ранней работы, упомянутой выше, он сделал наблюдение, что акт самоубийства является прямым результатом «напряжения, сосредоточения, туннелирования зрения, патологического сужения и фокусировки на своем Я, обычных для суицидального состояния» (Shneidman, 2004: 162).

Итак, согласно Шнейдману, перед самоубийством жертвы становятся столь одержимы и сфокусированы на некой ситуации, что теряют способность думать о чем-то за пределами узкого коридора – проблема всецело завладевает ими, и они буквально неспособны увидеть из нее выход. Язык подлинного самоубийцы – это язык человека, находящегося в таком положении. Он подобен бойцу на войне, запертому в бункере, совершенно одинокому, могущему сообщить о своем положении только посредством предсмертной записки. Одна сиделка, прежде считавшая самоубийц слабыми трусами и изменившая свое мнение после собственной попытки самоубийства, говорила:[17] «Я работала сиделкой много лет, и если бы меня спросили, то я бы ответила, что те, кто совершает самоубийство, – слабаки, трусливые и эгоистичные». Что касается слабости, то доктор Дайниус Пурас, литовский психиатр, обнаружил, что подобная реакция бывает нередко: «В странах восточного блока распространен такой циничный взгляд: может быть, следует позволить слабакам умирать»[18]. Поиск в интернете показывает, что слова вроде weak, cowardly, insane, crazy, nuts и mad («слабак», «трус», «невменяемый», «сумасшедший», «псих» и «безумный») регулярно встречаются при упоминании суицида. Очевидно, представление о самоубийцах как о слабых людях, неспособных встретить трудности лицом к лицу, является распространенным.

Так как мать Уолтера считала, что девушка и ее семья сильно давили на него перед его смертью, ей оказалось трудно поверить в то, что Уолтер убил себя сам. На ее взгляд, было куда вероятнее, что Уолтера убил кто-то из членов семьи Трейси.

В 1957 году Шнейдман и его коллега по имени Норман Фарбероу предприняли необычный шаг, попросив тщательно отобранную группу своих пациентов написать фальшивые предсмертные записки. Пациентам предложили воспользоваться псевдонимами. Принять участие в эксперименте согласились тридцать три пациента, а затем Шнейдман и Фарбероу сравнили эти фальшивые записки с выборкой из тридцати трех записок, предоставленных окружным коронером и соответствующих возрасту, полу, занятиям и прочим особенностям авторов. Их находки оказались очень показательны с точки зрения лингвистического выражения мотивов самоубийства.

Распространено мнение, что только подлинные самоубийцы извиняются перед семьей и друзьями. Однако в корпусе Шнейдмана и Фарбероу извиняющихся и не извиняющихся оказалось поровну. Точно так же почти поровну они разделились на тех, кто просил прощения, и на тех, кто не просил. Подлинные самоубийцы лишь чуть менее склонны просить прощения, чем авторы поддельных предсмертных записок. Большинство выражений любви и высказываний о былой любви приходится на подлинные тексты, а в поддельных текстах они встречаются редко. То же касается фраз, в которых остающиеся жить называются «чудесными», – пропорция и здесь сохраняется: авторы лишь немногих подделок превозносят в них своих родственников. С другой стороны, большое число подлинных самоубийц заявляют о своей неспособности справляться с жизнью, они делают это в таких выражениях: «не могу терпеть», «не могу принять». Точно так же многие говорят, что им «плохо» – часто в связи с чем-то, что они совершили в прошлом, либо из-за состояния здоровья. Нередки упоминания причиненной кому-то боли, физической или эмоциональной. И лишь немногие авторы записок обвиняют кого-то в своей смерти. Таким образом, вырисовывается картина эмоциональной амбивалентности: жертва часто восхваляет любимых и винит их, просит прощения и одновременно выражает нетерпимость, признается в любви, но при этом говорит, как ей «плохо».

С другой стороны, упоминания смерти, «конца», «погибели» и так далее в фальшивках встречаются редко, а в подлинных посланиях – очень часто. Также часты слова о накопившейся усталости и даже замечания о «попытках» угодить своему спутнику жизни или члену семьи. Еще в подлинных текстах обнаруживаются директивные и предписывающие стратегии: указания насчет того, что́ возлюбленный адресат должен делать, а что – нет. Как отмечалось выше, упоминания слабости, трусости или невменяемости куда чаще встречаются в фальшивых посланиях, чем в подлинных, и это подтверждается исследованием корпуса Шнейдмана.

Я также запросил корпус предсмертных записок у Британской транспортной полиции; я руководствовался тем, что, хотя Шнейдман и Фарбероу исследовали обстоятельства самоубийств очень тщательно, все же возможно, что один или двое из авторов записок не покончили жизнь самоубийством. С другой стороны, могло быть и так, что кто-то из авторов фальшивых записок (для исследования) мог покончить с собой позже. Поэтому мне был нужен корпус записок, подлинность которых несомненна. Ответ дала именно Британская транспортная полиция по той причине, что, к несчастью, каждый год некоторое количество людей в Англии сводят счеты с жизнью, бросаясь под поезд. Многие из них оставляют записку дома, либо ее находят у них в кармане после смерти. Поскольку всегда есть несколько свидетелей их гибели (обычно подобное происходит в часы пик, когда на платформе есть другие люди), факт суицида не подлежит сомнению. В свою очередь, нет причин сомневаться и в том, что записка, найденная у жертвы дома или при себе, является подлинной.

Данные этих текстов оказались поразительно схожи с данными, содержащимися в записках, полученных Шнейдманом и Фарбероу от окружного коронера, и это говорит о том, что они исследовали обстоятельства жизни и смерти изучаемых ими людей с настоящей академической увлеченностью и тщательностью. Мы находим в корпусе предсмертных записок от транспортной полиции много тех же выражений, что и в корпусе Шнейдмана и Фарбероу: «не могу терпеть», «не могу принять», «любил», «чудесный» и так далее.

Ключевой находкой в исследовании подлинных текстов, в том числе текстов от транспортной полиции, является то, что расхожие представления широкой публики о самоубийствах не обнаруживаются в подлинных записках.

Возвращаясь к тексту, написанному Уолтером и процитированному целиком в начале главы, мы можем отметить многочисленные черты языка подлинного самоубийцы, в том числе восхваление им своих младших братьев, извинения перед ними за то, что произошло, выражение любви к своей матери и другим членам семьи, просьбы отдать имущество Питу и Майку и наказ этим двум мальчикам слушаться родителей. Вдобавок ко многим отличительным признакам языка самоубийцы мы обнаруживаем и отсутствие упомянутых мной признаков «языка фальшивок»: не упоминаются ни слабость, ни сумасшествие, ни невменяемость, ни поиск простого выхода, ни умственное помешательство или трусость. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что записка, отправленная мне матерью Уолтера, скорее всего была подлинным предсмертным посланием. Я сообщил это ее родственникам, и они поблагодарили меня за потраченные мною время и усилия. Они сказали, что результат моей работы поможет матери Уолтера найти силы, чтобы постараться закрыть для себя этот этап своей жизни.

Глава 9

Что случилось с Дженни?

В июне 2005 года девятнадцатилетняя Дженни Николл исчезла из своего родного города Ричмонд в Йоркшире. Она была известной домоседкой, поблизости жили ее многочисленные друзья и коллеги, поэтому ее исчезновение стало полной загадкой для родных и близких. Несколько раз распространялись объявления с просьбой сообщить о ее местонахождении, в том числе душераздирающий призыв о помощи от ее родителей. Однако все было безрезультатно, за исключением того, что родители Дженни некоторое время продолжали получать SMS-сообщения с ее мобильного телефона. Полиция беспокоилась, что исчезновение Дженни могло быть недобровольным, и задавалась вопросом, не отправляет ли сообщения ее похититель. Был ли, например, некий день, когда стиль сообщений очевидным образом изменился?

Одним из способов выявления стилевых изменений является рассмотрение отдельных слов и словосочетаний, которые можно написать более чем одним способом, например I am и I’m («я [есть] »), two и 2 («два») и так далее. В контексте SMS-сообщений таких слов множество: av, hav и ave вместо have («иметь»), отбрасывание конечного g в словах с окончанием -ing, написание of вместо off, fone вместо phone («телефон») и так далее. Задачу поиска лексических альтернатив можно упростить, предприняв их классификацию (см. таблицу 9.1).

Таблица 9.1. Классификация альтернативных лексических вариантов

Я нашел в сообщениях несколько случаев использования разных вариантов написания одного и того же слова, например окончание -ing бывало написано и как -ing, и как -in, а слово have как have и ave. Я расположил 15 сообщений с телефона Дженни в хронологическом порядке, для того чтобы понять, существует ли в последовательности момент, после которого меняется существенное количество написаний. Теоретически, его наличие могло бы обозначать момент перехода от одного стиля языка сообщений к другому. Это, в свою очередь, могло стать подтверждением того, что сообщения написаны разными авторами. Однако мне следовало помнить о нескольких важных нюансах, включая следующие:

• Стиль писем и SMS-сообщений автора может меняться при изменении жизненных обстоятельств (переезд, означающий разлуку с семей и друзьями, смена работы и так далее), с началом приема курса медикаментов, при эмоциональном расстройстве, возникновении новых личных отношений и так далее. Тип сообщений и отношения с адресатом также играют важную роль и влияют на стиль сообщений.

• Определение разных языковых стилей на основе малых образцов само по себе чревато трудностями. Устойчивую языковую черту в малом текстовом образце нельзя полагать «постоянной» (на самом деле даже в крупных образцах речи из постоянных черт трудно извлечь пользу). Весьма вероятно, что, будь образец объемнее, эта черта встречалась бы в нескольких вариантах.

Затем я составил исчерпывающий список всевозможных встреченных текстовых дуальностей, приведенный в таблице 9.2. По причине размеров образца и типовой принадлежности текста выбор черт был основан на самих текстах, а не на каких-либо априорных критериях. Так, при сравнении друг с другом двух романов можно было бы перечислить множество дуальных черт, но в случае маленького корпуса SMS-сообщений ясно, что места для дуальностей в нем будет мало. И все же порой в мобильных сообщениях смешиваются стили написания, и не всегда можно быть уверенным в том, что́ перед нами: обычная вариация или дуальность, связанная с авторством. Изучив таблицу 9.2, вы увидите, что из 13 исследованных черт 8 отличали ранние сообщения от более поздних, а некоторые встречались и в более ранних, и в более поздних сообщениях.

Таблица 9.2. Список найденных дуальных черт

Помимо приведенных выше категорий были исследованы еще две орфографические черты: пропуск гласной между согласными (например, lve вместо leave – «покидать») и использование в словосочетании или предложении цифры, набранной встык (например, had2go вместо had 2 go – «была должна идти»).

Я обнаружил, что пропуски гласных в словах вроде leave не были значимыми, а вот ситуация с пристыковкой цифры, заменяющей буквы (например, 2 вместо two), была значима. В ранних сообщениях главным образом встречались написания вроде want2go, а не want 2 go (want to go – «хочу пойти»). Было еще несколько случаев объединения двух и более слов в кластеры – выражения без пробелов между словами, в том числе suppose2go (suppose to go – «собираюсь пойти»). Такое написание ни в коем случае не индивидуально, многие люди используют его в своих SMS, но в то же время в более поздних сообщениях подобное встречалось реже. Средняя длина таких кластеризованных слов отчетливо снижалась в сообщениях, полученных после исчезновения Дженни, с 6,16 до 4,09 символов (букв и цифр). Сообщения до указанной даты (26 июня 2005 года) содержат длинные кластеры, такие как suppose2go, cu2moz (see you tomorrow – «увидимся завтра»), icant2day (I can’t today – «я не могу сегодня») и так далее, после же кластеры становятся в целом короче, например every1 (everyone – «каждый»), m8 (mate – «приятель») и так далее. Более ранние сообщения демонстрируют не просто более длинные (в среднем) кластеры, меняется и характер кластеров. Ранние кластеры обычно являются словосочетаниями и предложениями, а поздние обычно представляют собой одиночные слова либо, самое большее, пары слов. Так, среди ранних кластеров мы встречаем booked2go (booked to go – «запланировала пойти»), want2go (want to go – «хочу пойти»), have2get (have to get – «должна получить»), в то время как в поздних кластерах глагол в инфинитиве обычно отделен от главного глагола и частицы, например ave2 go (have to go – «должна пойти») (дважды). Более того, мы не находим таких словосочетаний, как pressent2moz (present tomorrow – «присутствует завтра»), and2will’s (and to Will’s – «и в “у Уиллса”») и таких фраз, как cu2moz (see you tomorrow – «увидимся завтра») и go2shop (go to shop – «пойти в магазин»). Таким образом, наблюдаются два разных способа кластеризации слов. В более ранних кластерах цифра обычно расположена посередине, обычно это «2». В более поздних кластерах справа от цифры стоит пробел. Я счел эту черту значимой.

Затем я рассмотрел объем каждого сообщения. Подсчет слов велся двумя способами: подсчетом собственно слов (например, cu2moz – это на самом деле три слова: see you tomorrow) и подсчетом кластерных формаций (здесь cu2moz считалось одним словом). При обоих способах подсчета выходило, что сообщения до 26 июня 2005 года были в среднем значительно короче, чем после этой даты. Таким образом, оказалось, что ранние сообщения были гораздо короче поздних. Эта черта также выглядит значимой.

В июне 2005 года девятнадцатилетняя Дженни Николл исчезла из своего родного города Ричмонд в Йоркшире… родители Дженни некоторое время продолжали получать SMS-сообщения с ее мобильного телефона.

Далее я рассмотрел среднюю длину слов. В какой-то степени это было уже сделано в рамках подсчета слов выше, но отличие средней длины слов оказалось значительным при кластерном подсчете (5,44 ранние/4,77 поздние) и незначительным при обычном (3,59 ранние/3,57 поздние). Последнее значение является низким, что, вероятно, отражает неформальную природу содержимого многих мобильных сообщений. В среднем низкая длина слова часто свойственна SMS-сообщениям.

Я задался вопросом о том, важен ли для данного дела языковой регистр. Если говорить упрощенно, то регистр – это степень формальности сообщения. В очень широком смысле можно сказать, что I am формальнее, чем I’m. Для целей нашего рассуждения можно сказать, что I am относится к более высокому регистру, чем I’m. Между более ранними и более поздними сообщениями заметных изменений регистра не наблюдается. Дело в том, что регистр в обоих случаях смешанный: в обоих наборах сообщений слова более формального регистра перемежаются словами менее формального регистра. Например, в более ранних сообщениях my («мой») обычно написано как my (в том числе myself – «меня саму»), что формально, в то время как I am в ранних сообщениях главным образом пишется как im, а в поздних – как i am, что более формально, в то время как my в поздних сообщениях пишется главным образом искаженно, как me (в том числе meself). Тот факт, что одна конструкция формальна в ранних сообщениях и неформальна в поздних, в то время как для другой конструкции верно обратное, вероятно, не является значимым. Как было указано выше, смешанные регистры в SMS-сообщениях одного и того же человека и даже в одном и том же сообщении – не редкость. Однако поскольку обе конструкции указывают на самого пишущего, интересна смена стиля при упоминании себя в более поздних сообщениях. К сожалению, важность этого трудно оценить в лингвистических терминах. Мы можем сказать только то, что my обычно фонетически более ударно, чем me (когда имеется в виду my), и то, что в I am ударение падает на глагол am, в то время как в I’m ударение падает на местоимение. Главное здесь то, что разницы в регистре между более ранними и более поздними сообщениями нет, но это и неудивительно, так как смешение регистров зачастую свойственно мобильным сообщениям. Поэтому регистр оказался незначимым. Однако мне все же показалось, что имела место смена стиля в сообщениях после 26 июня 2005 года. После отправки моего отчета меня проинформировали, что 30 июня 2005 года Дженни видели определенно последний раз.

Как я упоминал выше, на этот раз в моем распоряжении был очень небольшой образец речи, и я ощущал необходимость обращаться с результатами с осторожностью. Обнаруженные различия могли объясняться самыми разнообразными причинами. К стилистическим изменениям речи могут приводить перемены в жизненных обстоятельствах, изменения в отношениях и сильные эмоциональные потрясения. В контексте исчезновения все это вполне возможно: поздние сообщения вполне могли быть отправлены девушкой, ушедшей из дома, вступившей в новые отношения, злящейся на своих родителей и желающей, чтобы ее оставили в покое. Возможно, все отличия ранних сообщений от поздних объясняются изменениями в отношениях автора и адресата. Возросшая длина сообщений может озадачивать, если не принимать во внимание тот факт, что содержание более поздних сообщений совершенно отличается от содержания ранних и что два из более поздних были предположительно адресованы кому-то из родителей, а не одному из сверстников Дженни, что было нормой для ранних сообщений. К тому же, в то время как ранние сообщения касаются встреч с друзьями, планирования таких встреч, короткого обсуждения дня рождения друга, упоминания текущего местонахождения и так далее, то более поздние сообщения главным образом призваны объяснить ее долгое отсутствие дома, и потому их возросшая длина вполне оправданна. Однако в целом различия казались слишком многочисленными для того, чтобы считать это совпадением.

Два года спустя после работы над этим делом в Тиссайде состоялся суд на Дэвидом Ходгсоном. Он был признан виновным в убийстве Дженни, но, к несчастью, ее тело так и не было найдено, а Ходгсон продолжает отрицать какую-либо причастность к этому преступлению.

Глава 10

Дело о медицинской дезинформации

Похоже, в последние годы большие корпорации и организации, воспользовавшись преимуществами современных технологий, стали держать простых граждан (особенно выражающих недовольство) на почтительном расстоянии. Стало почти невозможно дозвониться до тех, кто принимает решения, а ожидание ответа на письменную жалобу может растянуться на месяцы и даже годы. Многие запросы и жалобы касаются жизненно важных сведений. И тем не менее, некоторые организации ведут себя скрытно, нередко вопреки духу закона, и многие из них выработали сложные лингвистические стратегии, позволяющие избежать предоставления потребителю необходимой для него информации. Эта глава иллюстрирует один из таких случаев и завершается рассмотрением некоторых подобных стратегий.

История дела

Один пациент крупной больницы Государственной службы здравоохранения, расположенной где-то в Соединенном Королевстве (назовем его мистер Энтони), пытался получить копию своей истории болезни, полагая, что серьезная операция, перенесенная им в 2003 году, не была необходима. Он считал, что если бы хирург, оперировавший его в 2003 году, должным образом ознакомился с его историей болезни в части, касающейся более ранней операции в 1995 году, то он не стал бы его оперировать и мистер Энтони не столкнулся бы с дальнейшими осложнениями медицинского характера.

После нескольких телефонных звонков и писем мистер Энтони так и не получил всех сведений, которых он добивался от больницы; более того, ему сообщили, что больше ничего не могут сделать. Тогда он обрисовал ситуацию в письме, направленном в отдел жалоб больницы и в итоге получил от главного врача ответ, по сути снимающий с больницы всякую ответственность.

В переписке определенно обнаруживалось несколько несоответствий. В своем письме от 22 апреля 2003 года главный врач сообщал мистеру Энтони, что тот уже получил полную историю болезни. Однако, по утверждению мистера Энтони, в полученных документах операция 1995 года не упоминалась. Он написал об этом, но получил ответ лишь 16 октября 2003 года. В нем сообщалось, что персонал больницы как раз работал над «отправкой копий запрошенной истории». Из этого ясно следовало, что мистер Энтони не мог получить полную историю болезни в апреле. При более внимательном изучении апрельского письма выяснилось, что оно это подтверждает, так как в нем написано: «Мы уведомили вас о том, что отправили вам копии ваших медицинских записей… согласно вашему запросу». Отсюда можно сделать вывод, что существуют определенные документы, о которых мистер Энтони не знал, и что больница строго следовала его «непрофессиональному» запросу, в котором он, весьма вероятно, не упомянул определенные документы, так как, возможно, не знал о них – отсюда слова «согласно вашему запросу».

Весьма часто крупные корпоративные организации, имея дело с частным лицом, пользуются безобидными на вид фразами вроде «согласно вашему запросу», для того чтобы не предоставлять сведений, по-видимому не упомянутых в его письме-запросе. Хотя любой здравомыслящий человек в данном случае понял бы, что мистер Энтони говорил и об этих документах тоже.

Такое происходит, потому что большинство жалующихся – обычные граждане, не обладающие специальными знаниями, касающимися работы крупных организаций, особенностей хранения историй болезни и на самом деле слабо представляющие, как устроена бюрократическая машина, с которой они имеют дело. Более того, судя по апрельскому письму, главный врач отделял историю болезни (medical records) от медицинских записей (medical notes), чего мистер Энтони не мог принять во внимание. Хотя в некоторых случаях различие между историей болезни и медицинскими записями бывает значимым, главврач воспользовался возможным пробелом в осведомленности мистера Энтони и заявил, что все его запросы были удовлетворены, очевидно, для того, чтобы избежать выдачи определенного рода документации. Однако хотя словосочетание «медицинские записи» может показаться безобидным и неспециальным, подобное его использование – в качестве указания на документацию, не входящую в «историю болезни», – ясно говорит о том, что главный врач использует его в строгом терминологическом значении, возможно, как способ отказать мистеру Энтони в доступе к сведениям, включенным в историю болезни, а не в медицинские записи.

Организации могут темнить, задерживать, запутывать, прибегать к специальному языку, звучащему как повседневный, и вообще играть в корпоративные игры, почти не боясь быть привлеченными к ответственности.

Профессионалы, работающие в таких организациях, умеют защищать деятельность своей организации подобными лингвистическими стратегиями. Когда главный врач пишет в апрельском письме: «Мы также сообщаем, что существуют другие документы, касающиеся лечения в 1995 году… не раскрытые… поскольку вы их не запрашивали», – это звучит лицемерно, так как выясняется, что лечение мистера Энтони в 2000 году было связано медицински и исторически с его лечением в 1995 году, и, следовательно, эти более ранние документы относились к сведениям, которые он запрашивал. Любопытно использование в этом контексте глагола «раскрывать» (disclose): «… эти документы не были раскрыты…», так как словосочетание «раскрывать запись» используется куда реже, чем словосочетание «раскрывать сведения» (disclose information). Поиск в интернете показывает, что последнее встречается почти в 60 раз чаще первого[19].

Воспользовавшись корпусом профессиональных текстов (Cobuild), я обнаружил, что слово «сведения» (information) на самом деле является самым частым спутником слова «раскрывать» (disclose). Слово «документы» (records) не встречалось со словом «раскрывать» ни разу. Можно также заметить, что в предложении, содержащем глагол «раскрывать», употреблен страдательный залог – «они не были раскрыты». В этом предложении не говорится, кем они не были раскрыты – это называется бессубъектный страдательный залог. Использование бессубъектного страдательного залога позволяет автору, главному врачу, дистанцироваться от того, что не было «раскрыто». Более того, поскольку слово «раскрывать» гораздо чаще употребляется вместе со словом «сведения», оно указывает на то, что главному врачу было известно об имевшем место «нераскрытии» сведений. Использование страдательного залога, особенно бессубъектного, позволяет ему дистанцироваться от этого. Это также очевидно по другим словосочетаниям, использованным главным врачом в апрельском письме, например: «Как я понимаю, вы не упоминали каких-либо иных документов». Отсюда следует, что автор не знает наверняка, а лишь «понимает», возможно, при посредстве третьего лица. Подобным же образом звучит и фраза «Я с сожалением узнал, что мои выводы для вас неприемлемы». Здесь говорится, что главный врач «узнал» это не напрямую от мистера Энтони, а от кого-то еще. Все эти обороты указывают на то, что главный врач пытается дистанцироваться от жалобы мистера Энтони. В завершающем предложении главный врач пишет:

К сожалению, в данных обстоятельствах я должен заключить, что мы больше ничего не можем добавить к разрешению этого вопроса к вашему удовлетворению.

Здесь по-прежнему используются дистанцирующие стратегии, например, слова «я должен заключить» указывают на то, что автор сделал все, что в его силах, хотя этому отчасти противоречат слова «больше ничего не можем добавить к разрешению этого вопроса», указывающие на то, что главный врач не знает в точности, что могло бы этот вопрос решить. Однако мистер Энтони абсолютно ясно указал, как решить вопрос: показать ему всю историю болезни.

В письме от 8 октября главный врач пишет:

Мистер Смит, главный консультант, возглавлявший, как вы знаете, местное собрание по урегулированию споров, отсутствовал в связи с отпуском… по его возвращении мы продолжим рассмотрение ваших замечаний.

Меня удивило, что автор говорит «отсутствовал в связи с отпуском». «Был в отпуске» подразумевает, что указанный человек отсутствует. Возможно, конечно, что он был в отпуске и уже вернулся, но официально все еще «отсутствует». Тогда это указывает на то, что автор, возможно, не хочет указывать, что главный консультант, в общем-то, доступен для разговора, и тогда это способ отсрочить доступ к истории болезни мистера Энтони, которая в любом случае станет доступна к моменту написания главным врачом письма от 16 октября – всего неделю спустя.

Мистер Энтони также запросил копию видеозаписи собрания по урегулированию споров, так как предполагал, что на этой пленке содержатся важные сведения о его лечении. Говоря об этой видеозаписи, главный врач утверждает, что она предназначена для упрощения подготовки заметок по встрече и что впоследствии такие записи подлежат удалению.

Вот что он пишет:

По завершении работы с материалом пленки, согласно принятой практике, стираются и используются повторно.

Главный врач не утверждает, что пленки действительно были стерты, но лишь что такова практика. Как и словосочетание «отсутствовал в связи с отпуском», словосочетание «стираются и используются повторно» избыточно. Зачем «стирать» пленку, если она будет «использоваться повторно»?

В завершение этого вопроса автор зачем-то добавляет:

К сожалению, мы не можем предоставить вам копии записей.

Но это уже и так ясно из сказанного выше. Возможно, это означает, что пленки либо их копии все же существуют. Я выдвигаю такое предположение, будучи знакомым с любопытной областью лингвистики под названием «максимы речевого общения Грайса»[20].

Эта занятная теория рассматривает вопрос о том, сколько сведений предоставляет говорящий/пишущий и каково качество этих сведений. Говоря неформально, в отношении этих пленок мне кажется, что главный врач возражает чуть больше необходимого (количественно), в то время как качественный аспект слабоват. «По завершении работы с материалом пленки, согласно принятой практике, стираются и используются повторно. К сожалению, мы не можем предоставить вам копии записей». На мой взгляд, было бы более естественным, если бы главный врач начал с выражения сожаления и продолжил объяснением, например: «К сожалению, мы не можем предоставить вам копии пленок, так как они были использованы повторно, как это обычно делается». Мне кажется, что главный врач подбирает слова слишком тщательно.

Однако мы можем видеть, что мистер Энтони так и не получил всю историю болезни, так как в своем письме от 16 октября главный врач пишет:

…мне сообщили [кто? в каком контексте?], что вы уже получили полный доступ ко всем документам, соответствующим данным обстоятельствам.

Это указывает на то, что существуют записи, которых мистер Энтони не получил; он получил только «соответствующие». Без сомнения, существует некая директива больницы или министерства здравоохранения, регулирующая, что и каким обстоятельствам соответствует, но откуда мистеру Энтони об этом знать? Слова главного врача указывают на то, что, возможно, существуют документы, ему, мистеру Энтони, не выданные, поскольку эти документы не соответствуют «данным обстоятельствам». Но он не указывает ни того, что это за документы, ни того, что это за обстоятельства, а главное – не сказано, как мистеру Энтони получить документы помимо тех, что у него уже есть. Более того, фразу «Ваш запрос на получение других записей в любой физической, электронной и иных формах, разрешенных Законом о защите данных, был рассмотрен…» можно истолковать в том смысле, что Закон о защите данных запрещает, в случае мистера Энтони и «в данных обстоятельствах», доступ к определенным записям, в то время как на самом деле это предложение (как я его прочел) означает всего лишь то, что Закон о защите данных вводит ограничения относительно форм этих записей (физической, электронной и так далее). В сочетании со словами «…мне сообщили, что вы уже получили полный доступ ко всем документам, соответствующим данным обстоятельствам» это добавление может ввести читателя в простительное заблуждение насчет наличия в Законе о защите данных неких ограничений: может показаться, что автор пишет о соблюдении им Закона о защите данных и что этот закон обязывает его ограничить доступ мистера Энтони к остальным записям.

Нет сомнений в том, что мистер Энтони столкнулся с волокитой и обтекаемыми формулировками главного врача упомянутой больницы, использовавшего языковые стратегии, призванные скрыть правду, которую мистер Энтони имел полное право знать, и записи, которые он имел полное право просмотреть, что не позволило своевременно решить жизненно важные вопросы, касающиеся здоровья и благополучия мистера Энтони. По меньшей мере, этому учреждению недостает прозрачности. Крупные организации умеют прятаться за правилами, предписаниями и процедурами, непрозрачными для посторонних. Даже процесс общения с ними затрудняется современными технологиями (например, телефонными системами со сбивающим с толку набором вариантов ввода: «Если вы хотите то-то, пожалуйста, нажмите 1, 2, 3» и так далее). Организации могут темнить, задерживать, запутывать, прибегать к специальному языку, звучащему как повседневный, и вообще играть в корпоративные игры, почти не боясь быть привлеченными к ответственности. К счастью, подробный лингвистический анализ позволяет выявить лингвистические стратегии, используемые некоторыми корпорациями. В данном случае стратегия складывается из четырех составляющих: 1) использование обычного языка, который также является техническим в контексте деятельности организации; 2) подталкивание с помощью двусмысленности к ложным выводам о существовании законодательства, регулирующего или ограничивающего то, к каким сведениям потребитель имеет право доступа; 3) определение категорий с помощью семантических терминов, неизвестных потребителю и 4) попытки избежать подразумеваемого значения путем буквального толкования терминов. Эти стратегии изложены в таблице 10.1.

Распространенные лингвистические приемы достижения указанных выше стратегических целей включают: двусмысленность лексики и выражений, отчасти с использованием полисемии, бессубъектного страдательного залога, употребление длинных многосоставных предложений, нередко с опущенными глаголами или дополнениями, а также придаточными предложениями с неоднозначным подчинением.

Таблица 10.1 . Список стратегий достижения неинформативности

Ясно, что больница нарушила все основные правила использования простого английского языка и применила лингвистические средства институционального злоупотребления.

Мистер Энтони подал в суд на больничный трест, и в последнюю минуту больница согласилась разрешить спор полюбовно. Надеюсь, что судебная лингвистика сыграла в этом свою небольшую роль.

Глава 11

Стратегия шифрования: дилемма заключенного

Какого рода стратегиями воспользуется человек, намеренный совершить преступление, но при этом скрыть его от других? Большинство профессиональных преступников знают, как держаться тихо, поэтому их этот вопрос обычно не касается, но если в совершаемом преступлении некую роль играет язык, то сделать это становится сложнее.

Около восьми лет назад в одной тюрьме где-то в Соединенном Королевстве некий мужчина отбывал наказание за преступление на сексуальной почве в отношении несовершеннолетней, которую я буду называть Икс. Я не могу приводить никаких личных сведений о нем и стану называть его мистером Абертенотом, поскольку необходимо сохранить в тайне личность жертвы. Будучи в тюрьме, мистер Абертенот часто писал письма, адресованные тринадцатилетней Икс. Чтобы сохранить свою переписку в тайне, он прибегнул к нескольким лингвистическим стратегиям. Для начала ему в голову пришла идея адресовать письма не самой Икс, а своему реально существующему другу (назовем его «Майк») И хотя поначалу это был удивительно действенный способ, автор, вероятно, подозревал, что кто-нибудь помимо самой Икс прочитает письма дальше слов «Дорогой Майк!» или «Привет, дружище!» и поймет, кому они на самом деле адресованы. Более того, ответные письма Икс становились все более откровенными и, в свою очередь, требовали все более откровенных ответов от него. Заключенным всего мира известны способы тайного общения друг с другом, и, согласно Мэйр (2004)[21], использование шифров в языке заключенных – явление, вероятно, повсеместное. Но мотивация автора писем, пытающегося скрыть преступление от цензуры тюремного начальства, отличается от мотивации обычного заключенного, просто желающего продемонстрировать непокорность или, например, проявить солидарность со своими сокамерниками.

Заключенному – автору нелегального письма – необходимо быть уверенным в том, что оно будет непонятным ни одному читателю кроме адресата, в противном случае автора ожидает суровое наказание вплоть до увеличения тюремного срока. Но из-за овладевшего им желания сохранить сексуальный контроль над своей жертвой мистер Абертенот пошел на серьезный риск: казалось, он готов на все, лишь бы сохранить эту половую связь на расстоянии.

Первый намек на шифры обнаруживается в письме самой Икс. Мистер Абертенот в своем ответе поначалу был озадачен: «Что это за жаргон?» – написал он. Далее, на той же странице до него, кажется, дошло, и он перешел на этот шифр сам. Икс использовала «поросячью латынь» – шифр, ставший вновь известным благодаря мультсериалу «Симпсоны». Выучить его очень легко. Чтобы зашифровать слово, первую его букву следует переставить в конец, после чего прибавить суффикс -ay. Так, в слове say («говорить») первую s нужно переставить в конец, что дает ays, а затем прибавить -ay: aysay. Happy birthday («с днем рождения») на поросячьей латыни будет appyhay irthdaybay. С некоторыми словами все не так однозначно, например в слове I («я») всего одна буква, поэтому никакой перестановки не происходит, и оно превращается просто в Iay. Слово you («ты») – тоже неудобное: если следовать правилу в точности, оно должно бы превращаться в ouyay. Чтобы упростить дело, пользователи поросячьей латыни часто пишут eway вместо ouyay[22]. Подобным образом to («к») нередко превращается в ewtay.

Письма Абертенота содержат много примеров поросячьей латыни, включая «lay ishway Iay asway akingway upay extnay ewtay eway everyay ayday». Это зашифрованное «I wish I was waking up next to you every day» – «Я бы хотел каждый день просыпаться рядом с тобой». Номинально письма всегда были адресованы «дорогому Майку», но было ясно, что действительным адресатом является не «Майк», а кто-то другой, если только Абертенот не имел в виду, что хочет просыпаться каждый день рядом с «Майком».

Заключенному – автору нелегального письма – необходимо быть уверенным в том, что оно будет непонятным ни одному читателю кроме адресата, в противном случае автора ожидает суровое наказание вплоть до увеличения тюремного срока.

Любитель музыки, мистер Абертенот часто ссылался в письмах на свои любимые песни – сплошь о любви. Таким способом он на самом деле скрывал факт использования шифра. Так, например, он писал: «У меня есть для тебя песня». За этим следовал шифрованный текст. Иногда он говорил о «песне» после кодированного текста, например спрашивая: «Тебе понравилась эта песня?» или нечто подобное. Благодаря этому читатель, бегло просматривающий письмо, скорее всего сделает вывод, будто шифрованная часть является текстом некой песни. Учитывая то, как наш мозг сопротивляется незнакомым языковым формам, как устным, так и письменным, наличие шифра могло отбить у проверяющего желание вчитываться в письма внимательно. На самом деле, если человек, читающий письмо, не увлекается той же музыкой, что и мистер Абертенот, то он, вероятнее всего, пробежит глазами по этой части текста, не задумываясь. Но все эти сообщения, конечно, были вовсе не текстами песен. Это были весьма откровенные описания фантазий мистера Абертенота.

Спустя некоторое время мистер Абертенот, должно быть, начал понимать, что расшифровать поросячью латынь слишком легко, и поэтому придумал новый шифр. В нем шифруемое слово без первой буквы присоединяется к постоянному префиксу glob-. Так, например, love («любовь») превращается в globove. Однако подобно многим авторам SMS-сообщений и пользователям прочих цифровых средств связи, он часто прибегал к упрощенным написаниям; слово love он писал как luv, и в его шифре слово «любовь» превращалось в globuv, а не в globove. I love you («я люблю тебя») превращалось в globi globuv globu – I luv u. Как и в поросячьей латыни, при шифровании слова из одной буквы, например слова I («я»), к префиксу присоединяется слово целиком. Таким образом, glob-шифр на самом деле является лишь вариантом поросячьей латыни. В то время как в поросячьей латыни первая буква переставляется в конец слова, после чего к нему добавляется суффикс -ay, в glob-шифре к постоянному префиксу glob– присоединяется слово, в котором пропущена первая буква (если в слове более одной буквы). Поэтому glob-шифром очень просто писать, а читается он лишь немногим сложнее поросячьей латыни. Искусственный суффикс в обоих случаях мог бы быть любым. Glob– и -ay используются в этих шифрах безо всякой причины. Вместо суффикса точно так же мог бы быть использован любой префикс.

В некоторых случаях glob-шифр оказывается неоднозначным, например в предложении globat globime globot globastin globi globime globuvin globu слово globime встречается дважды. То, что они расположены близко друг к другу, указывает на то, что они, вероятно, играют разную грамматическую роль и поэтому имеют разное значение. Расшифровав сперва самые легкие слова, мы получаем globat globime not («не») globastin globi globime luvin u («люблю тебя»). Теперь мы видим, что первое globime стоит перед отрицательной частицей not – это позволяет сделать вывод о том, что оно может оказаться стяжением местоимения со вспомогательным глаголом, в данном случае – I’m («я [есть] ») в искаженном написании Ime. Отсюда следует, что слово после not, globastin, – это глагол в форме длительного времени, состоящей из основы глагола и окончания -ing (здесь сокращенного до -in), в данном случае wasting («терять», «тратить попусту»). Есть основания полагать, что за местоимением, вспомогательным глаголом, отрицательной частицей и глагольной формой следует грамматическое дополнение, и если предположить, что i это на самом деле my («мое»), написанное как mi, то, вероятно, за ним идет существительное. Это существительное из четырех букв заканчивается буквами ime, и слово time («время») оказывается наиболее уместным из набора возможных слов, отвечающих этому критерию: dime, lime, mime, time («четвертак», «лайм», «мим», «время»). Слово time часто сочетается с глаголом wasting (или wastin’), так что скорее всего перед нами предложение that I’m not wasting my time loving you («что моя любовь к тебе – не пустая трата времени»). Другой способ декодирования glob-шифра заключается в убирании префиксов: at ime ot astin i ime uvin u. При чтении вслух каждое слово здесь начинается с гортанной смычки[23], которую затем легко заменить на уместную фонему, так как зачастую слово оказывается узнаваемым и в отсутствие первой фонемы (особенно если эта фонема согласная). Когда звучания отдельного слова недостаточно, часто ключ к его толкованию находится в звучании всей фразы. Как уже ясно читателю, этот шифр довольно легко взломать, несмотря на некоторую его неоднозначность, так как она обычно разрешается на основе грамматического контекста и окружающего содержания.

Даже используя glob-шифр, мистер Абертенот сталкивался со сложностью в отношении того, как обращаться к Икс в своих письмах. Иногда, обращаясь к ней по имени, он писал его с маленькой буквы. Таким образом, случайный читатель мог упустить такое обращение из виду, потому что имена собственные, написанные со строчной буквы, меньше бросаются в глаза. Однако в определенный момент мистер Абертенот, очевидно, осознал рискованность подобного обращения и с тех пор перестал называть Икс ее настоящим именем. Но он уже поступил крайне беспечно, все же упомянув ее имя в начале их переписки – видимо, был чересчур уверен в своем везении и способностях.

Перестав упоминать ее настоящее имя, мистер Абертенот начал обращаться к Икс в третьем лице. Он стал использовать такие обороты, как «твой ребенок», «известная тебе», «сам знаешь кто» и так далее. Учитывая, что он будто бы писал «Майку», хотя на самом деле писал Икс, это порой делало текст менее понятным. Из-за необходимости притворяться, что он пишет «Майку», мистер Абертенот выработал новые тактики, включая следующие:

• Брань. Мистер Абертенот часто использовал в своих письмах бранные слова. Хотя в современном обществе, особенно в возрастной группе моложе сорока, брань распространена среди женщин не меньше, чем среди мужчин (см. Holliday et al., 2004: 18[24]), вероятно, ее главной функцией в подобном контексте является укрепление связей между собеседниками одного пола[25]. По всей видимости, брань и уничижительные замечания о других мужчинах должны были завуалировать интимное содержание писем и создать у случайного читателя впечатление, что они написаны типичным слэнгом, который обычно используется в мужской компании.

• Неоднократные упоминания алкоголя. По-видимому, они тоже эксплуатируют стереотипы о совместном его употреблении мужчинами. Примеры: «Пожалуйста, не пиши мне больше о барах, я бы сейчас с удовольствием выпил пива…», «…пинта сейчас не помешала бы», «Опять, да? Все о бухле и пабах. Я тоже хочу».

• Использование слова mate («приятель»). В определенном контексте мужчины часто используют слово mate как дружелюбное по отношению к другим мужчинам. Примеры: «Надеюсь, у тебя выдались хорошие каникулы, приятель».

Также привязанность выражалась в упоминаниях верности, когда автор заявлял, что «может рассчитывать» на адресата. Примерами этого являются фразы: «Где-то там у меня все еще есть друзья, и я знаю, что могу на тебя рассчитывать», «Как я говорил в своем последнем письме, я знаю, что могу рассчитывать на тебя, приятель». В некоторых письмах их неоднозначная адресованность начинает сказываться на сосредоточенности мистера Абертенота, и порой становится ясно, что «ты» – это на самом деле «она». Так, например, он начинает одно из писем обращением к «Майку», но первый же абзац заканчивает словом «она»: «Я уже говорил, но только ты меня по-настоящему знаешь, я это серьезно, я пойду ради тебя на край света и обратно, лишь бы она была счастлива, приятель». В этом случае автор, по-видимому, забыл, что в первой половине предложения написал «ты», и впоследствии говорит о «ней». Или, возможно, мистер Абертенот надеялся на то, что официальное лицо, читающее письмо, поленится и сосредоточится только на первой части предложения. В длинных предложениях с несколькими местоимениями и другими отсылками порой весьма легко запутаться и под конец забыть, о ком там шла речь.

В письмах не раз говорится о сексе, встречаются и очень откровенные описания.

Подобное явление вновь встречается в более позднем письме, в котором мистер Абертенот рассказывает о своей драке с двумя другими заключенными и добавляет: «… спорим, что Икс это разозлит?» В своем следующем письме он пишет: «Я знал про то письмо, что ты на него рассердишься». Поскольку в обоих письмах это единственные упоминания неприязни адресата к автору, мистер Абертенот, видимо, забыл, что он должен создавать впечатление, будто обращается к номинальному, а не действительному адресату. Поэтому он и обращается к Икс на «ты», а не упоминает ее в третьем лице.

В письмах не раз говорится о сексе, встречаются и очень откровенные описания. Я же приведу здесь одно из наиболее невинных: «Я не лгал, когда говорил, что у меня не было секса с марта 98 года, ты должна знать, какой я, это должно быть с правильным человеком»[26]. Было ли это действительно адресовано Майку? Мистер Абертенот также пишет: «Боже, если бы я вышел завтра, то ты знаешь, с кем я увиделся бы в первую очередь, не сомневайся в этом, но только учти, я мог забыть, как это делается». В этом отрывке мистер Абертенот, по-видимому, признается в своей половой связи с кем-то, в том, что он «хранит» себя для этого человека и что он хочет встретиться с этим человеком из сексуальных побуждений.

Когда письма были расшифрованы и в них обнаружилось все это разнообразие лингвистических стратегий, офицеры допросили мистера Абертенота в тюрьме. Не предупреждая его о письмах, детектив высказал предположение о том, что мистер Абертенот испытывает половое влечение к Майку. Мистер Абертенот стал это горячо отрицать. Тогда детектив сказал: «Но вы, конечно, хотите просыпаться рядом с ним каждое утро?» Он процитировал и другое письмо: «Glodi globant globait ewtay globiss globu globon globour…»[27] Детектив спросил: «Так куда именно вы собираетесь поцеловать Майка?» Учитывая, что Майку было сорок семь, что весил он 143 килограмма и не всегда регулярно мылся и брился, со стороны детектива это была, конечно же, издевка. Мистеру Абертеноту не удалось его перехитрить.

Глава 12

Геноцид в Руанде

Многие читатели помнят, что в 1994 году центральноафриканскую страну Руанду захлестнул ужас геноцида; всего за несколько месяцев в этой области погиб почти миллион человек. Большинство жертв принадлежали к этнической группе тутси. Мир оказался бессилен предотвратить истребление этих мужчин, женщин и детей. В число нарушителей входили многие государственные чиновники, впоследствии сбежавшие в Европу, в том числе и в Соединенное Королевство.

Со временем правительство Руанды составило список подозреваемых, собрало показания у пострадавших и свидетелей и стало требовать у правительств Европы выдачи подозреваемых в геноциде на родину в Руанду. Одним из них был мистер У, живший в то время в Соединенном Королевстве. Как всегда, перед судебной лингвистикой стоял вопрос не о том, виноват ли обвиняемый в данном преступлении, а о том, насколько весомыми являются свидетельства с точки зрения лингвистики. Главным образом, это означает: насколько эти свидетельства качественны в лингвистическом аспекте? Независимы ли они, точны ли, беспристрастно ли добыты? Являются они свидетельскими показаниями или в них передаются слухи? Предпринята ли в этих показаниях попытка воспроизвести устную речь свидетелей или же они выглядят переписанными? Есть ли в них настоящие наблюдения или это только пересказ чьих-то мнений?

Правду сказать, мне совершенно неведомо, участвовал ли мистер У, хуту из Руанды, бывший мэр (бургомистр) руандского города К, в убийствах своих соседей и друзей из народности тутси[28] в 1994 году. Может быть, да. С другой стороны, возможно, он совершенно невиновен. Я могу лишь прокомментировать статус лингвистических свидетельств, представленных против него, и в частности – многочисленных свидетельских показаний, полученных Министерством внутренних дел Великобритании от руандских властей.

Показания, полученные МВД, были написаны по-французски, и меня сразу насторожило очень низкое качество перевода. Переводчики – люди добросовестные. Обычно Министерство внутренних дел нанимает самых лучших переводчиков, и у них редко встретишь серьезную ошибку.

Вот одно из показаний на французском языке:

Une semaine après notre arrivée (13 avril), nous avons appris que des militaires de la Garde Présidentielle étaient arrivés a K ouù ils ont commencé à tuer les Tutsi.

Dès le lendemain, nous avons appris que des Interahamwe, accompagnés d’éléments de la Garde Présidentielle sont arrivés à la Commune où ils seront entretenus avec le Bourgmestre (U) et l’Assistant Bourgmestre.

Вот перевод, сделанный Министерством иностранных дел[29]:

Через неделю после нашего прибытия (13 апреля) мы узнали, что отряды президентской гвардии прибыли в К и начали убивать тутси.

На следующий день мы узнали, что Интерахамве[30] в сопровождении членов президентской охраны прибыл в коммуну, где они были поддержаны мэром (У) и помощником мэра.

Помимо того что автор исходного французского документа, вероятно, не был носителем французского языка, меня обеспокоил подчеркнутый фрагмент: «они были поддержаны». Здесь совершенно искажен смысл. Во французской версии сказано: «сообщалось, что они провели переговоры с…» Перевод, сделанный переводчиком Министерства внутренних дел, был попросту неверным. Либо министерский переводчик имел сильные личные или политические предубеждения, либо попросту сделал ошибку, либо был абсолютно некомпетентен.

Тот факт, что автор показаний не был носителем языка, также обеспокоил меня: были ли показания переведены с киньяруанда местным носителем киньяруанда или они были даны носителем киньяруанда по-французски? Первый вариант с последующим переводом кажется более вероятным. Более того, некоторые показания были неполными и порой начинались с многоточия, например: «…после смерти президента Хабьярима». Показания явно несколько раз подвергались редакторской правке разными людьми (например, присутствовали франкоязычные запросы дополнительных сведений). Итак, в итоге казалось, что пишущий, скорее всего, был носителем киньяруанда и опрашивал свидетелей по просьбе носителя французского языка. Сначала руандец записал ответы на киньяруанда, а затем перевел их на французский. После этого носитель французского, вероятно, отредактировал перевод.

Показания не перестают быть надежными, независимыми описаниями увиденного свидетелем только по причине такой процедуры их получения. Но любой, кто принимает показания в ситуации последствий такого масштабного события, как геноцид, должен ясно и четко указывать, кто принимал показания, на каком языке, когда и кем они были переведены, имела ли место дальнейшая редакторская правка и так далее.

К тому же показания были написаны языком, очень далеким от устной речи и во многом обладающим качествами письменной. Где-то в этих показаниях была речь первоначальных свидетелей, но насколько аккуратным был переход от устной речи к письменной и перевод с одного языка на другой? Также поскольку там не были приведены имена свидетелей (возможно, из соображений их личной безопасности), не было никакой возможности проверить точность показаний. Есть и такой момент. Принимавший показания человек, возможно, был представителем властей, занимавшим, скорее всего, более высокое положение, чем сами свидетели. А люди слишком легко поддаются влиянию того, кто облечен властью. Мы можем также задаться вопросом: возможно ли, что человек, принимавший показания, знал мистера У, и не испытывал ли он к мистеру У неприязни личного или политического характера.

В показаниях встречались и изложения слухов. Например:

Через две недели после смерти [президента] …У провел разъяснительный митинг… После этого митинга Интерахамве, при содействии властей, начали убивать… тутси.

Свидетель не утверждает, что сам посещал этот митинг или что он знает кого-то, кто его посещал. Соединение словосочетаний «убивать тутси» и «после митинга» подразумевает связь, которая, возможно, всего лишь временна́я, но здесь приводится как причинно-следственная. В этом отрывке есть и другие лингвистические нестыковки. Например, что значит «при содействии властей»? Откуда свидетель знает, что Интерахамве кто-то «содействовал»? Кто именно из властей? В этом отрывке большое количество информации сконцентрировано в небольшом количестве слов. Очень похоже на то, что свидетелю был задан ряд вопросов, ответы на эти вопросы были записаны, а в дальнейшем переписаны в сжатом виде.

Тот же свидетель утверждает: «Я помню недавнее дело об изнасиловании и убийстве Беатрис». Я полагаю, что слово «помню» в данном случае не означает, будто свидетель сам видел изнасилование или убийство, и поэтому его отчет можно истолковать как слухи.

В показаниях другого свидетеля говорится: «Прочие местные лидеры согласились содействовать Калликсте в массовых убийствах тутси… а именно, Чарльз У». Как и прежде, я считаю, что эти показания полагаются на слухи; по меньшей мере, конкретный источник сведений здесь не упоминается. Степень грамматической проработки и сложности словарного запаса указывают на письменную, а не на устную речь, возможно в формате вопросов и ответов. Со словом «соглашаться» в криминальном контексте следует быть особенно осторожным (фр. accepter). Что на самом деле значит «соглашаться»? Откуда свидетелю известно, что это согласие имело место, и в какой форме оно было дано?

Еще одни показания начинаются так: «Я посетил тот митинг… о проведении которого в Доме прогресса было объявлено через громкоговорители». Из этого неясно, был ли текст отредактирован, так как свидетель начинает словами «я посетил тот митинг…» Если показания принимались у группы людей, то в связи с этим возникает вопрос об их независимости и автономности друг от друга.

Постепенно я прочел все показания, находя все больше и больше ссылок на слухи: «Они говорили, что получили от бургомистра приказ убивать…» Имена нескольких свидетелей пропущены, а имена людей, якобы получивших этот приказ, не упоминаются. Тот же свидетель говорит[31] в отношении нескольких человек, считающих себя потенциальными жертвами: «Указанные люди, желая бежать, первым делом спросили совета у бургомистра, уверившего их, что…» Это тоже, по-видимому, слухи, так как здесь не говорится, что свидетель слышал и видел все это сам. Ничто не указывает на прямое свидетельское признание. Далее в этих показаниях, в начале последнего абзаца поставлено многоточие, указывающее на то, что показания были купированы. Не сразу понятно, как этот абзац связан с предшествующим текстом.

Я заметил, что некоторые показания схожи между собой, возможно, чуть сильнее, чем если бы они были даны совершенно независимо. Рассмотрим, к примеру, две цитаты:

• Во время геноцида бургомистр реквизировал в больнице машину скорой помощи, в которой сотрудников возили на работу. Он пользовался ей в ходе геноцида.

• Во время геноцида машина скорой помощи, на которой нас возили на работу, была реквизирована бургомистром для транспортировки членов Интерахамве и патрулирования районов К.

Притом что и те и другие показания были получены в один и тот же день и учитывая предыдущие замечания о том, что свидетели могли давать показания группами, возможно, что эти два свидетеля находились в пределах слышимости друг от друга. Такое сходство двух свидетельских показаний ставит надежность их содержания под еще большее сомнение.

Эти показания не только, по всем признакам, основаны на слухах, но и представляют собой скорее мнения, а не собственно свидетельства. Например, в нескольких образцах высказываются суждения о том, что было известно мистеру У, мэру (бургомистру): «Я убежден, что этот инцидент не ускользнул от внимания бургомистра», «Бургомистр… не мог не знать о существовании…» Эти примеры наводят на мысль, что свидетелям задавали конкретные вопросы, а именно: «Знал ли об этом бургомистр?» или «Как по-вашему, заметил ли бургомистр, что?..» и так далее. В суде общего права вопросы подобного рода сочли бы наводящими. Безусловно, свидетель высказывает свое собственное мнение о том, что бургомистр мог или не мог знать. Но свидетели должны высказывать не свое мнение, а сообщать о том, что наблюдали лично и что знают наверняка.

В одно из показаний вкралось слово «слух»:

Было так, что распространившиеся слухи [о мачете в доме Икс] в конце концов достигли ушей бургомистра. Он организовал митинг на рыночной площади Б. Я не знаю точной даты, когда проходил митинг… Говоря публично, мистер У… высказался, обращаясь к Икс… «Постройте баррикады, чтобы тутси не убежали от вас».

Здесь меня беспокоит слово «слух». Как нам узнать, организовал ли бургомистр митинг именно в результате этого слуха, если он вообще его организовывал? И что значит «организовал»? Свидетель не утверждает, что он побывал на этом митинге. В этих показаниях, как и в нескольких других, встречаются многоточия, указывающие на купюры и возможные правки.

На этом основании я пришел к твердому убеждению: дело против мистера У недостаточно хорошо задокументировано. Показания должны быть прозрачными не только в отношении их содержания, но и в отношении способов их получения. Должно быть ясно, когда свидетель высказывает предположения или обращается к слухам. Должно быть также ясно, когда мнение высказывается в ответ на конкретный вопрос, а когда – спонтанно. Если были заданы вопросы, они должны быть отражены в показаниях. Предпочтительно записывать весь процесс дачи показаний на видеокамеру или на диктофон. В общем, лингвистический аспект улик против мистера У показался мне слабым.

На слушании его дела в Суде по делам предоставления убежища и эмиграции судьи постановили, что вышеприведенные лингвистические возражения являются недостаточно вескими для отмены решения Министерства внутренних дел отказать мистеру У в праве оставаться в Соединенном Королевстве. Министерство внутренних дел должно было лишь продемонстрировать, что существуют «серьезные причины» полагать, что мистер У принимал участие в акте геноцида. Это куда меньший уровень доказательности, чем «равные шансы» и «вне всякого сомнения».

Я полагаю, что после слушания дела об убежище и эмиграции мистер У был депортирован обратно в Руанду, где встретился с ответственностью за геноцид лицом к лицу. Виновен ли он? На основании вышеприведенных свидетельств невозможно ответить определенно. В любом случае это не тот вопрос, на который следует отвечать судебному лингвисту. Однако качество свидетельств было очень слабым с точки зрения лингвистики.

Глава 13

Смертельные угрозы в тропиках

Я должен кое в чем признаться. Дело, которое я собираюсь вам представить, всегда озадачивало меня и оставляло во мне ощущение неловкости. Это одно из тех дел, результаты которого вынужденно предварительны, и ни в чем нет полной уверенности. Поэтому тексты, составляющие данное дело, я приведу почти целиком. Я просто предоставляю их на ваше рассмотрение. Не потому что это дело таит в себе потрясающие открытия. Напротив, я даю его как пример нередкой, вопреки расхожему мнению, ситуации в судебной работе, когда судебный лингвист оказывается в неизведанных водах. Однако я уверен, что кто-нибудь из моих читателей сможет увидеть в этих текстах то, что я упустил.

Дело касалось заместителя руководителя благотворительной организации, работающей в тропиках. Борис Обломов (имя изменено), русского происхождения, вырос в Соединенном Королевстве, учился в сельскохозяйственном колледже и вскоре после выпуска отправился работать в Индию в продовольственной программе ООН. Вскоре он набрался опыта в сельском хозяйстве развивающихся стран, особенно в области животноводства. Проведя там несколько лет, он переехал в другую тропическую страну.

Хотя многие воображают, что работники благотворительных организаций роскошно проводят время в самых солнечных уголках мира, на самом деле жизнь большинства из них довольно тяжелая. Они занимаются чем-то посложнее сидения в офисе по нескольку часов в день, подписи пары чеков и походов на пляж. Некоторые из них по-настоящему рискуют своими жизнями, помогая людям в бедных странах, и порой полностью зависят от коррумпированных чиновников, совершенно не заботящихся о положении тех людей, которым работники общественных организаций посланы помогать. На самом деле многие работники общественных организаций подвергаются арестам по малейшему предлогу, а некоторым из них угрожали конфискацией имущества, похищением их родственников и расправой.

Так произошло и с господином Обломовым. Он работал в чужой стране, вдали от дома, и его задачей было создание сельскохозяйственных курсов, которые принесли бы долгосрочную пользу фермерской науке. Проведя в стране совсем немного времени, он получил следующее письмо:

Текст 1: Первое анонимное электронное письмо[32]

Господин Обломов,

сообщаю вам по секрету, что некая группа людей запланировала ваше убийство, встретившись в городском баре. некоторые из них, кажется, работали в вашей компании и уволились некоторое время назад. Их их шестеро, трое из нних похожи на [название племени]. Один из [название племени] – известный наемный убийца, работающий в [название города]. Они планировали похитить вас по пути в аэропорт, но вы отбыли на день или два раньше. Они хотели перехватить вас возле [название места] и отвезти в [название места] плантации, и вас бы никто никогда больше не увидел. У всех у них есть ваши фотографии. Они ззнали, что вы поедете на лендровере, бМв или красной хонде. они координируют свои действия по мобильным телефонам. я не знаю, зачем они за вашей жизнью, но они выглядят очень целеустремленно. сейчас они ждут, чтобы вернуться и заполучить вас, они даже знают дату, когда вы собираетесь приехать, и хотят поймать вас по дороге из аэропорта. кто-то из вашей компании помогает им с подробностями.я узнал об этом, сидя за соседним столиком, один из них забыл кое-какие бумаги с подробностями, они не боялись говорить и выглядели слегка пьяными. Я сидел прямо позади них около тридцати минитно совсем не боялся. еще они говорили, что работа стоит 20 000, и что все деньги, которые они при вас найдут, тоже будут их. я советую вам держаться подальше, я не знаю вас, но хочу помочь вам.это настоящие убийцы.

Спустя немного времени господин Обломов получил второе письмо:

Текст 2: Второе анонимное электронное письмо

Борис,

Я – один из четырех работников, все еще находящихся в офисе. Я скрываю свою личность, потому что понял, что тайна перестала быть тайной и автор анонимного документа теперь известен публике. Я пишу по причине искреннего беспокойства.

Мы, работники офиса, убеждены, что существует реальная угроза к вашей жизни, какие-то загадочные люди ищут вас (в разное время разные).Они не те, за кого себя выдают. Копы тоже вас ищут, они говорят, что хотят вернуть вас на скамью подсудимых, и выглядят они так, как будто знают что-то, чего не знаем мы.

с наилучшими пожеланиями.

Как раз перед получением этих писем господин Обломов поссорился с секретарем организации. Обломов заподозрил, что анонимные письма мог послать этот джентльмен, мистер Гонсалес, и отправил нескольких коллег повидаться с ним и доставить письмо, в котором Обломов обрисовал свое беспокойство. Вот что он получил в ответ (выдержка):

Текст 3: Письмо от бывшего работника

Во-первых, я проинформировал их, а теперь хочу также проинформировать и вас о том, что я против вас НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ. Вы сказали, что получили угрожающие SMS и электронные письма, и мне было жаль слышать это. Я должен обратить ваше внимание на то, что я также получал похожие сообщения, вероятно, даже хуже. Я показывал эти сообщения своей команде, и они все были в шоке, они все еще на моем телефоне и я их вам покажу. Я также получал электронные сообщения, вы расплачетесь, когда прочтете их. У меня совсем нет времени сидеть и писать такие письма, они выдают очень мелкую личность. Если у меня будет, что вам сказать, я напишу вам прямо и никогда не буду скрываться, какими бы горькими ни были мои слова. Я показал команде единственное SMS, которое я когда-либо писал напрямую вам, и я сделал это из лучших побуждений, прошу прощения, если это задевает вас, я никогда не намеревался этого делать. Все мы пришли к заключению, что кто-то пытается рассорить нас с вами и раздувает это дело; вероятно, он хочет разрушить вашу организацию. Поэтому важно, чтобы вы выяснили источник этой информации, сообщили в полицию и усилили свою личную охрану, пожалуйста, не рискуйте с вашей жизнью.

Наконец, я прошу вас убедить автора этого документа открыться публике, открыться хотя бы вам, пояснить свои претензии, и тогда мы с вами могли бы их обсудить. Давайте оставаться позитивными и развеем впечатление возникшей между нами враждебности, которой нет.

Спасибо вам,

П. У. Гонсалес.

Первым мне бросилось в глаза то, что в этих текстах несколько раз упоминается «ваша жизнь», каждый раз с разными предшествующими предлогами. Так, в двух анонимных документах встречаются «Я не знаю, зачем они за вашей жизнью, но они выглядят очень целеустремленными» и «Мы, работники офиса, убеждены, что существует реальная угроза к вашей жизни», в то время как в тексте Гонсалеса мы имеем «усилили свою личную охрану, пожалуйста не рискуйте с вашей жизнью». Не обязательно это как-то связано с авторством, но, тем не менее, это интересно в свете вполне компетентного обращения с предлогами в остальном тексте. Другим зачастую сложным для изучающих английский язык аспектом является употребление определенного артикля the. По большей части в данных текстах этот артикль используется довольно грамотно, хотя есть и ошибки, например to airport и from airport вместо to the airport и from the airport («в аэропорт», «из аэропорта»). Однако лексико-грамматика[33] очень уверенная: слова «перехватить», «беспокоиться», «целеустремленный», «убеждены» применяются без затруднений. Поэтому местоимение I («я»), несколько раз написанное с большой буквы, и were («были»), написанное как wer, не убеждают меня в том, что автору недостает компетентности и базовых языковых навыков. Рассмотрим также тот факт, что текст 1 начинается с маленькой буквы, secretly в нем написано как secretely («в тайне», «по секрету»), а BMW – как bMw. Вместе с тем leftsometimes (искаж. «уволился некоторое время»), kknew (искаж. «знал») и waitng (искаж. «ждать») и странная расстановка регистров в слове bMw призваны указать на то, что автор якобы не очень уверенно обращается с клавиатурой. Но я полагаю, что на самом деле автор анонимных писем сознательно искажает свой стиль и уровень владения клавиатурой. Кажущееся неумение пользоваться клавиатурой и простейшие опечатки часто применяются в целях сокрытия авторства. Однако этим попыткам продемонстрировать недостаток навыков противоречат признаки хорошего владения языком, в том числе приведенные выше примеры. Поэтому мне стало интересно, действительно ли это письма «искреннего беспокойства», как в них утверждается, и действительно ли их автор хотел «помочь».

Также мне показалось любопытным то, что мистер Гонсалес рассматривает смертельные угрозы в адрес господина Обломова исключительно в плоскости проблем, существующих между ними: «Все мы пришли к заключению, что кто-то пытается рассорить нас с вами и раздувает это дело», – и: «Кое-кто из бывших сотрудников проявил большой интерес к этому делу, и у меня есть предчувствие, что нельзя отметать возможность их участия в раздувании этой ссоры».

Это тоже еще ничего не говорит об авторстве, но подводит нас к следующему пункту: упоминания «кого-то» и особенно фраза «кое-кто из бывших сотрудников» в письме Гонсалеса явно отсылают к словам «некоторые из них, кажется, работали в вашей компании» из первого анонимного письма. Отметим также параллель между «Кто-то из вашей компании помогает им с подробностями» в том же письме и «кто-то слил им сведения». Как и многие анонимные письма, тексты 1 и 2 полны намеков. Так, в анонимках присутствуют расплывчатые фразы «группа людей» и «какие-то загадочные люди», в письме же Гонсалеса присутствует упоминание «кого-то».

Также примечательно, что и в анонимных письмах, и в письме Гонсалеса утверждается, что сведения сливает один человек, а в заговоре участвуют более одного бывшего сотрудника.

Рассматривая ряд анонимных сообщений, важно помнить, что они могут быть написаны более чем одним автором. Мне показались интересными такие связи между текстами, как упомянутые отсылки к «каким-то людям», очевидно, безграмотное использование предлогов со словом «жизнь» – «они за вашей жизнью», «угроза к вашей жизни», «рисковать со своей жизнью» и «настоящие убийцы» вместо «настоящей угрозы». Хотя это определенно не признаки единого авторства, я бы не сказал, что они не могут на него указывать.

Наконец, я обращаю внимание читателя вот на это предложение из текста 2: «автор анонимного документа теперь известен публике». Я думаю, что здесь автор имеет в виду, что «публике» стало известно о получении Обломовым анонимного документа. Это похоже на «Я прошу вас убедить автора документа открыться публике» из письма Гонсалеса тем, как использовано слово «публика». Дело не только в коллокации[34] слов «автор», «документ» и «публика», но и в первую очередь в том, как использовано слово «публика». В пассаже «автор анонимного документа теперь известен публике» под «публикой» пишущий подразумевает людей из компании Обломова, а не широкую публику. Я полагаю, что подобное толкование применимо и к письму мистера Гонсалеса: «Я прошу вас убедить автора этого документа открыться публике, открыться хотя бы вам». Он начинает с предложения Обломову «убедить автора… открыться публике». Однако это вновь не означает того, что автор должен открыться широкой публике, а лишь господину Обломову или компании господина Обломова, как становится понятно из «открыться хотя бы вам». Итак, слово «публика» в обоих текстах используется в очень специфическом значении, во всяком случае – в очень специфическом контексте.

В этом месте анализа я должен сказать, что мне больше нечего добавить: определенно, между письмом Гонсалеса и анонимными текстами есть связь, но больше ничего сказать нельзя. Я, конечно, не стал бы исключать его из списка возможных авторов. К сожалению, я больше не видел ни одного текста этого анонимного автора или авторов, так как вскоре после получения мной этого заказа господин Обломов исчез из виду. По сей день я не знаю, что с ним случилось.

Глава 14

«Профессиональный» анализ: ложное обвинение

Билл Джонсон – бизнесмен со Среднего запада, для которого самым большим удовольствием было слетать на личном самолете в Мексику, чтобы отдохнуть в своем летнем доме. Он был членом одного летного клуба на Среднем западе и часто помогал другим членам клуба, устраивая для них увеселительные воздушные прогулки, консультируя их на тему приобретения авиатехники; он даже помог парочке из них со строительством собственных ангаров на землях аэропорта. Однако летные клубы, подобно клубам рыбаков, шахматным клубам и клубам автолюбителей, бывают рассадниками зависти и соперничества: клубные группировки соревнуются друг с другом за положение в комитете, за лучшие парковочные места для своих машин и за благосклонность председателя. Билл Джонсон давно решил держаться подальше от внутриполитических дрязг клуба – он там был только за тем, чтобы летать. У него было множество клиентов по всем Соединенным Штатам, и ему не было нужды завоевывать положение в клубе. Чаще всего он летал по выходным.

Однажды он получил предложение снять участок земли на территории аэропорта на 25 лет. Он арендовал участок и построил на нем ангар по последнему слову техники. Вообразите же, как он ужаснулся, приехав однажды воскресным утром в аэропорт и обнаружив, что владельцы летного клуба заперли его самолет в его же ангаре. Его даже не пустили туда забрать личные вещи. Причиной для столь резкого шага со стороны клуба было то, что Джонсон якобы инкогнито вел интернет-журнал, который, по мнению правления клуба, вредил доходам их организации. Они показали Джонсону интернет-журнал, редактором которого, по их утверждению, он являлся. Я буду называть этот журнал документом Икс. Статьи в нем содержали умеренную критику в адрес правления летного клуба, но назвать его причиняющим убытки было бы преувеличением. На самом деле это больше походило на веселое, местами полуграмотное описание причуд одних членов клуба, тщеславия и амбиций других и общей неразберихи, которая всегда возникает, когда десяток людей занимаются одним делом и вроде бы должны ладить друг с другом. Джонсон оскорбился, так как в этом журнале слегка хромали грамматика, орфография и пунктуация.

Несколько здоровяков из числа членов клуба проводили его к ограде и сказали, что собираются не только оставить себе самолет и ангар, но и отсудить у него все до последнего цента.

В ответ на заявления о своей невиновности Билл Джонсон услышал, что у него «нет шансов». Несколько здоровяков из числа членов клуба проводили его к ограде и сказали, что собираются не только оставить себе самолет и ангар, но и отсудить у него все до последнего цента. Они ликующе улыбались, перечисляя принадлежащую ему собственность, о которой, как оказалось, им было известно довольно много. Подозрения касательно их истинных мотивов усиливались у Джонсона с каждой минутой, и он немедленно связался со своим адвокатом для того, чтобы предпринять ответные действия. Осознав, что жертва собирается сопротивляться, клуб пригласил некоего профессора оценить вероятность того, что автором материала Икс является мистер Джонсон. Отчет был составлен, а адвокаты мистера Джонсона наняли меня для того, чтобы узнать, «можно ли что-нибудь сделать».

Во-первых, я должен сказать, что упомянутый профессор весьма известен в своей области и, я полагаю, популярен в своем университете. Однако оказалось, что он не обладает детальным пониманием как судебной лингвистики, так и проблем установления авторства. Я не смог найти каких бы то ни было упоминаний его публикаций по вопросам судебной лингвистики или установления авторства, и, насколько мне известно, он не является и никогда не являлся членом Международной ассоциации судебной лингвистики, которая представляет эту область в академической сфере, издает собственный рецензируемый журнал и регулярно проводит международные конференции.

Отсутствие подобного опыта стало сказываться с самого начала. Например, профессор неправильно подошел к отбору текстов, и, на мой взгляд, некоторые его предположения о распределении слов в речи были ошибочны. Его статистические методики также вызывали вопросы. Однако что подумают судьи? Вот что было самое главное.

Я также заметил, что профессор Уиллерби (имя изменено), по-видимому, не был объективен при написании отчета. К примеру, он утверждал, что его задача заключалась в том, чтобы «предоставить отчет о лингвистических сходствах ряда текстов (писем обычных и электронных), написанных мистером Биллом Джонсоном, и другим рядом текстов, взятых из Икс…» Автор отчета, кажется, уже принял решение о том, что сходства будут значительными, и теперь просто искал подтверждение своим взглядам. Расследование подобного дела должно быть совершенно беспристрастным, и цели его следует заявлять куда более нейтральным тоном, например: «…предоставить отчет о возможных лингвистических сходствах Икс и Игрек». Я также отметил, что Уиллерби не упомянул о том, что его отчет был написан в помощь какому бы то ни было суду. Судебный лингвист работает не ради клиента – даже будучи нанятым, он помогает суду.

В предисловии Уиллерби утверждает, что:

…область судебной лингвистики, занимающаяся подобными вопросами, называется установлением авторства. У этой области давняя история, известная широкой публике главным образом по делам об оспаривании авторства таких известных писателей, как Уильям Шекспир. Однако эти же методы использовались и в таких судебных расследованиях, как идентификация Унабомбера, которая была произведена на основе его личного блокнота и широко распространенного манифеста.

В приведенной цитате, раз уж она выражает взгляд эксперта, есть несколько сомнительных моментов. Во-первых, судебная лингвистика – область сравнительно новая, у нее не было «долгой истории». Термин forensic linguistics («судебная лингвистика») впервые использовал в 1968 году Ян Свартвик. Я однажды спросил его о том, как он придумал это словосочетание, и он сказал, что в 60-х годах смотрел телесериал «Quincy». В каждом эпизоде звучало слово forensics («криминалистика»), и он подумал, что его можно вполне успешно применить в качестве прилагательного к слову «лингвистика». Это же словосочетание стало заглавием самой первой научной работы об этом предмете[35]. Однако широко этот термин стал употребляться лишь в 1994 году, когда начал издаваться первый академический журнал с этими словами в заголовке. Более того, установление авторства не является подразделом только лишь судебной лингвистики. Оно является обычным делом в литературной поэтике с ее куда более богатой историей. Авторство произведений Шекспира не относится к судебной области: это давний публичный диспут, малоинтересный в академическом смысле, а каноническое литературное авторство относится к области академических исследований, не имеющих никакого законодательного аспекта и поэтому не могущих называться судебной лингвистикой. Ошибочны даже замечания Уиллерби об Унабомбере: сперва он был идентифицирован на основе стилистических факторов, обнаруженных в его письмах к брату и свояченице, а не на основании его блокнотов, как заявляет Уиллерби; блокноты были найдены уже после ареста Унабомбера. Я располагаю этими сведениями из первых рук, от весьма уважаемого спецагента ФБР, работавшего над этим делом, – Джима Фитцджеральда.

Говоря об установлении авторства, Уиллерби заявляет о существовании трех процедур и перечисляет их: 1) неформальный анализ лингвистического своеобразия, 2) статистический анализ распределения служебных слов и 3) обучение нейросетей с помощью технологий искусственного интеллекта.

На самом деле Уиллерби, по-видимому, путается в терминологии. Сначала он говорит о трех типах процедур. Затем упоминает «общий метод», который в дальнейшем называет «процедурой», потом снова «методом» и, наконец, останавливается на «приеме». Из-за этой путаницы в терминологии я полагаю, что Уиллерби не понимает разницы между методами, процедурами и приемами. А о подходах он даже не заговаривает.

Было бы правильно начать с подхода к задаче. Простейшим подходом является субъективная оценка лингвистического своеобразия, то есть черт, специфически присущих некоторому автору (или кажущихся таковыми). У этого подхода есть свои области применения, но кто-то считает его «ненаучным» из-за того, что он плохо поддается численному выражению. Альтернативным подходом является количественный: любой из количественных методов может быть применен к любым лингвистическим аспектам. Три основные области количественного подхода связаны с измерением и статистическим анализом1) лексики текста, 2) служебных слов[36] и 3) моделированием языка, например, с помощью алгоритмов сжатия, нейросетей и так далее. В рамках каждого из этих подходов существует множество методов измерения и анализа.

О своем втором «методе» Уиллерби говорит: «Второй общий метод заключается в статистическом анализе распределения контекстонезависимых слов». Затем он цитирует двух авторов, библиографические ссылки на которых приведены в конце отчета, но конкретные номера страниц не указаны. В отчетах и вообще в академических работах совершенно необходимо предоставлять читателю точные ссылки на справочный материал. Просто привести названия работ недостаточно по той простой причине, что у читателя тогда не будет всех сведений, необходимых для проверки утверждений автора отчета.

Затем в отношении своего второго «метода» Уиллерби утверждает, что «эта процедура получила широкое признание в этой области», но я должен возразить. Широкого признания в этой области не получила ни одна процедура. И, в любом случае, о какой области идет речь? Если о судебной лингвистике, то это попросту неверно: я не знаю ни об одном лингвисте, представившем суду отчет по установлению авторства на основании подсчета служебных слов. Если речь идет об области компьютерной лингвистики, которая интенсивно занимается вопросами авторства, но положение которой не позволяет ей сделать вклад в судебную лингвистику, то, возможно, это действительно так. Однако следует отметить, что специалисты по компьютерной лингвистике обычно работают с очень длинными текстами: романами, крупными эссе и прочими объемными трудами. Судебной лингвистике приходится иметь дело с анализом почти исключительно кратких текстов. Нередко приходится проводить расследование, располагая лишь тремя текстами не более нескольких сот слов каждый, а то и меньше пятидесяти. По этой причине приемы судебной лингвистики обычно несколько отличаются от приемов установления авторства литературного произведения. В любом случае я никогда не слышал о специалисте по компьютерной лингвистике, который давал бы в суде экспертную оценку в области установления авторства.

Порой авторы экспертных отчетов делают сильные заявления, не выдерживающие испытания скрупулезным перекрестным допросом. Так, Уиллерби пишет: «Совсем недавно утверждалось, что полный синтаксический анализ обоих текстов является более прямым методом достижения той же цели, хотя он куда более трудозатратен и провести его за время, отведенное для настоящего анализа, было невозможно». Возникает ощущение, что мистер Уиллерби обладает необходимыми знаниями и программным обеспечением для выполнения подобной работы и, самое главное, – таким опытом. Насколько мне известно, лишь несколько аналитиков решились бы провести «полный» анализ документа или набора документов объемом 20 000 слов, и, как бы то ни было, выполнение синтаксического анализа – это работа для узкого специалиста, и мало какой лингвист может ее выполнить.

Также Уиллерби говорит: «Широко признано, что частота многих слов этого типа может служить своего рода отпечатком пальца каждого автора». Может быть, это и широко признано, но с этим не согласны те лингвисты, которые хоть как-то соприкасались с установлением авторства. На самом деле это во многом противоречит нашему пониманию того, как язык усваивается и используется, развивается и атрофируется на протяжении человеческой жизни. Уиллерби не привел никаких подтверждений тому, что подобное представление является «широко признанным».

В своем анализе Уиллерби упоминает печально известный метод установления авторства, отвергнутый судами более десяти лет назад. Он известен как метод накопленных сумм и был совместно разработан викарием и ученым-программистом. Его решительно атаковали как лингвисты, так и психологи. Под заголовком «Анализ служебных слов» Уиллерби утверждает, что метод накопленных сумм был отвергнут из-за того, что «множество двух– и трехбуквенных слов и слов, начинающихся с гласной, не является естественной лингвистической категорией». На самом деле это далеко не главная причина, по которой метод накопленных сумм был отвергнут. Главная причина в том, что он нарушает несколько основополагающих научных принципов и совершенно не учитывает ряда элементарных постулатов лингвистики. Для меня было неожиданностью, что мистер Уиллерби всего этого не знает, учитывая его положение в крупном образовательном учреждении. Я также удивился тому, что в отчете по установлению авторства «эксперт» говорит о методе, давно отвергнутом всем сообществом судебной лингвистики.

Далее по теме анализа служебных слов он добавляет: «В ходе первых исследований в области установления авторства было принято думать, что важным показателем является средняя длина предложения». Ирония здесь в том, что он говорит о работе, проведенной математиками сто лет назад – сначала Аугустусом де Морганом и Т. С. Менденхоллом, а позднее Адни Юлом. Ни один из этих математиков – весьма выдающихся, впрочем, – не был связан с лингвистикой и даже не увлекался серьезно изучением языка. Поэтому называть их работу «первыми исследованиями в области установления авторства» будет по меньшей мере лукавством. Также меня вновь озадачило то, что Уиллерби говорит о методе, а затем отбрасывает его, заявляя, что он не подходит для решения задачи установления авторства.

Еще по теме разбора служебных слов Уиллерби упоминает такую меру, как показатель лексического разнообразия текста. Это лингвистический показатель богатства словарного запаса в некотором объеме текста. Он равен отношению числа разных слов в тексте к длине текста, измеренной в словах. Однако измерение лексического разнообразия обычно не предпринимают в отношении служебных слов. Любопытно, что Уиллерби вновь описывает меру, которая, по его собственному признанию, мало подходит для анализа с целью установления авторства.

Уиллерби говорит, что тексты Джонсона и материала Икс были предоставлены ему в печатном виде. Учитывая то, что материал Икс был размещен в интернете во всеобщем доступе, мне показалось странным то, что он взял распечатанный текст и отсканировал его с применением технологии распознавания символов и последующей уточняющей корректурой. Странно, что аналитик воспроизводит электронный документ, сначала распечатывая его, а затем сканируя и вычитывая, и ожидает, что полученный таким образом текст будет в точности таким же, как оригинальный электронный текст. Уиллерби утверждает, что «каждая страница была вычитана OCR-ассистентом». Он не сообщает, был этот ассистент человеком или компьютерной программой. OCR-ассистенты входят во многие пакеты программного обеспечения и по большей части помогают решать вопросы верстки, организации текста и так далее. Он говорит, что «для исправления ошибок, не встречающихся в исходном тексте, использовалась программа проверки орфографии». Я не уверен в том, что понимаю, что именно он имеет в виду. То, что программа проверки орфографии использовала стандартный орфографический словарь для устранения ошибок, или же то, что эта программа была использована для сохранения ошибок, сделанных в источнике? Не знаю, как подобная программа может в этом помочь; скорее всего, это сделал сам Уиллерби.

Те же замечания относятся и к текстам Билла Джонсона. В большинстве своем это были электронные письма, написанные мистером Джонсоном ранее. Если это уже были электронные документы, то зачем их распечатывать, сканировать и вычитывать? Раньше пакеты OCR-программ для сканеров славились тем, что нагружали процессор и допускали массу ошибок, особенно в таких документах, как электронные письма. Между прочим, в данном контексте со словом «ошибка» следует обращаться очень обдуманно. Под ошибкой здесь подразумевается не грамматическая, орфографическая или пунктуационная ошибка. Речь идет об отличиях текста, произведенного в процессе сканирования, от текста первоначального. Если сканер честно воспроизводит фрагмент текста, содержащий ошибку, то с точки зрения судебной лингвистики – это не ошибка. Сканирование проведено корректно. И напротив, если сканер «исправляет» ошибку посредством встроенного алгоритма проверки орфографии, то это ошибка, несмотря на то что произведенный текст грамматически и орфографически корректен. Обычно назначение корректировщика в распознающем программном обеспечении сканера – исправлять обнаруженные им ошибки правописания; но в судебном контексте важно ничего не исправлять, поскольку текст-свидетельство должен быть представлен как он есть.

Я очень сильно сомневаюсь, что кто-либо способен вычитать 20 000 слов и в соответствии с этими высокими требованиями не допустить ошибок, особенно в условиях ограниченного времени (о котором Уиллерби также говорит в своем отчете). Даже самый аккуратный автор совершает разного рода ошибки, и если они были исправлены в процессе сканирования либо как-то неверно интерпретированы, то версия Уиллерби, весьма вероятно, не вполне точно отражает исходный материал. То же касается и текстов мистера Джонсона. Джонсон попросил дать ему ознакомиться с электронными письмами, использованными для экспертизы, но Уиллерби ему в этом отказал. Это крайне необычно, так как означает невозможность проверить опорные документы на точность и достоверность.

Следующий раздел в отчете Уиллерби озаглавлен «Выбор образцов». Насколько я могу судить, все описанные им методы были отвергнуты. Он до сих пор не упомянул тех методов, которые собирается применить для установления авторства. Более того, в судебной работе проверяемые тексты никогда не называют «образцами» (samples). Все тексты в наборе являются обязательными, так как целью исследования является установление личности их автора, или, выражаясь более научно, выяснить, на каком основании эти тексты можно приписать или не приписать тому или иному автору.

Но самая серьезная лингвистическая слабость отчета Уиллерби еще впереди. Она связана с тем, какого типа тексты были выбраны им для сравнения. Уиллерби говорит, что все они относятся к «объяснительной прозе». Этим термином называют тексты, призванные объяснять что-либо, чаще всего технические. Часть сравнительных текстов Уиллерби действительно подпадают в категорию объяснительной прозы; например, он включил в корпус текстов для сравнения студенческое эссе и часть кандидатской диссертации по лингвистике (возможно, своей собственной?). Однако можно усомниться в том, что электронные письма Билла Джонсона (даже те, которые касаются довольно формальных тем) полностью отвечают критериям объяснительной прозы, поскольку тексты, написанные для асинхронного электронного средства связи[37], зачастую куда менее структурированы по сравнению с более формальной прозой и склонны к неформальности по части [адресованности] и тона. Более того, мы можем усомниться и в том, что один из текстов, включенных Уиллерби в корпус, – написанная им самим лекция для студентов, – относится к прозе в традиционном смысле этого слова, поскольку она писалась для того, чтобы читать ее вслух перед группой людей, а не для того, чтобы кто-то читал ее в индивидуальном порядке. Мне удивительно и то, что в качестве критерия классификации он выбрал объяснительную прозу. Материал Икс определенно не был объяснительной прозой. Если чем он и был, так это умеренной политической сатирой.

Меня также несколько озадачило то, что для установления авторства он использовал собственную работу. За почти пятнадцать лет работы в области лингвистики мне ни разу не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь так поступал. В контексте судебной практики это совершенно непрофессионально и выдает отсутствие опыта в этой области. Это все равно как если бы исследователь голосования, стремясь усилить впечатление поддержки населением некоторой политической партии, учел собственные избирательные предпочтения как часть исследуемого им голосования. Мы определенно назовем результаты исследования, проведенного подобным образом, предвзятыми. Я сильно сомневаюсь в том, что какой бы то ни было академический ученый включал когда-либо свою собственную работу в корпус для исследования, если только речь не шла о каких-то чрезвычайных обстоятельствах, в данном случае отсутствующих.

Итак, здесь мы видим совершенно перемешанные типы и жанры текстов, что ведет к путанице с регистром, которую я опишу подробнее в дальнейшем. Однако прежде, чем я заговорю о регистре, стоит отметить разнообразие типов текстов и смешение жанров в корпусе текстов Уиллерби. Что касается типа текстов, то они представлены лекциями, электронными письмами, одним эссе и диссертацией. Большинству проведенных или исследованных мною анализов с целью установления авторства свойственно стремление к однородности сравнительных текстов по типу, если только против этого нет практических соображений, например, если исследуемый текст относится к особо редкому типу. В данном случае это, конечно же, не так. Однако я понимаю, что Уиллерби использовал электронные письма мистера Джонсона потому, что не располагал никакими другими его текстами для сравнения, но в таком случае ему следовало ограничиться электронными письмами или, в крайнем случае, использовать для сравнения только электронные письма и записи из сетевого журнала. Следует отметить и смешение жанров: академические тексты сочетаются с текстами, относящимися к управлению комитетом, и сравниваются с анонимными записями, критикующими правление летного клуба. Это трудно назвать корпусом текстов, единообразных по жанру. Наконец, Уиллерби, по-видимому, не учел то обстоятельство, что он имеет дело с текстами не просто неизвестного автора, но автора анонимного. Уиллерби не учитывает такую возможность: анонимный автор может искажать свой стиль, так же как человек, анонимно звонящий по телефону, искажает свой голос. Без сомнения, попытки автора скрыться повлияют на итоги любой исследовательской процедуры.

Но вернемся к регистру. Нам необходимо обсудить этот термин для того, чтобы понять, где Уиллерби сбился с пути. Понятие регистра в лингвистике касается таких вопросов, как способ производства текста, его адресованность, формальность его структуры и содержания и так далее. Тремя составляющими регистра являются:

1. Модальность [модус] — используемый речевой канал: произведен ли текст посредством письма, говорения или диктовки; произведен ли он в одной форме с последующим переводом в другую (например, новостные сводки и лекции пишут для того, чтобы зачитывать); представлен ли наряду с речью некий дополнительный материал (например, фотографии и карикатуры в газете, графики и таблицы в академическом журнале). При сравнении текстов с целью выяснения авторства и при любом другом лингвистическом анализе важно единообразие речевой модальности. В последние годы было проведено много исследований асинхронных электронных средств связи, таких как электронная почта и SMS-сообщения, и считается, что у них много общего с устной речью. Поэтому я не считаю, что можно с пользой сопоставлять электронные письма и диссертации или, например, электронные письма и электронный журнал. Тот факт, что одним из текстов для сравнения является лекция, написанная для того, чтобы читать ее перед аудиторией, в то время как другим является адресованное коллеге электронное письмо, а третьим – студенческое эссе, указывает на то, что Уиллерби, по-видимому, не принял фактор регистра всерьез, что несколько удивительно при его академической образованности. Он утверждает, что все его тексты-образцы относятся к «объяснительной прозе» и что это достаточно узкий класс текстов, поэтому гарантировано некое единообразие корпуса. Думаю, ни один лингвист с этим не согласится.

2. Направление [тональность] — область регистра, касающаяся отношений между создателем текста и его получателем, то есть автора и читателя, говорящего и слушателя, лектора и аудитории и так далее. В предыдущем разделе я описал то, как смешение языковых модальностей делает бесполезным сравнение текстов из корпуса Уиллерби с материалом Икс, и я утверждаю, что то же самое касается и вопросов лингвистической тональности. Так, студент, пишущий эссе, адресует его своему преподавателю для оценки. Автор электронного письма может быть знаком или незнаком с его адресатом, но отношения автор – читатель в этом случае не обязательно сравнимы с отношениями студент – преподаватель, которые очевидно противоположны отношениям преподаватель – студенческая аудитория, свойственным лекционной среде (учтем, что Уиллерби включает лекцию в корпус текстов для сравнения). По этой причине для сравнительного анализа с целью установления авторства обычно подбирают тексты, совпадающие с исследуемым текстом в отношении тональности.

3. Критически важным вопросом регистра является поле. Под ним подразумевается тематика текста или набора текстов и предназначение текста. Относимые к полю свойства сравнительных текстов, отобранных Уиллерби, столь же разнообразны, как их модус и тональность. Например, в их числе есть сложная академическая проза о лингвистике (дипломная работа), электронные письма о комитетах и администрировании, лекция по лингвистике и студенческое эссе на свободную тему. Сравнительные тексты подозреваемого включают электронные письма в адрес летного клуба об авиации и о делах клуба. Это довольно близко к исследуемым текстам – материалу Икс, – но совершенно не соответствует вышеупомянутым опорным текстам других авторов. Однако соответствие ограничено полем, но не типом текстов, и, как уже отмечалось, разнообразие типов текстов ограничивает возможность полезного сравнения с целью установления авторства. Составляя корпус таким образом, Уиллерби лишил процедуру проверки объективности и выставил Джонсона наиболее вероятным автором.

4. Прочие социолингвистические факторы: нам не известен ни возраст, ни пол, ни уровень образования большинства кандидатов на авторство. Еще важнее то, что в отчете Уиллерби нет никаких упоминаний о попытках соответствовать социолингвистическим критериям. В отсутствие группы кандидатов, соответствующей подозреваемому (например, персонала компании или организации, в которой работает главный подозреваемый), для анализа с целью установления авторства обычно пытаются подобрать группу кандидатов, подобно тому, как это делается при опознании преступника. Например, довольно трудно представить себе, чтобы на опознании присутствовали высокий лысый человек среднего возраста, низкорослый юный волосатый толстяк, молодая женщина, пожилой человек (не важно, какого пола) и так далее. Более того, в идеальном расследовании мы, вероятно, хотели бы удостовериться в том, что наши кандидаты происходят из одной и той же географической области, что их занятия и достижения схожи, что все тексты написаны в пределах одного и того же достаточно короткого периода времени. Ни о чем подобном Уиллерби не упоминает.

В своем докладе Уиллерби пусть неявно, но принимает как данность, что у материала Икс был лишь один автор. Он все же исключает «письма к редактору» и иные очевидно неподходящие тексты, но забывает упомянуть о том, что у текстов Икс может быть несколько авторов. Следует помнить, что нередко публикации (независимо от их типа) приписывают одному автору, хотя в их создании и редактировании участвовали несколько лиц. Более того, в разного рода журналах не редкость и сотрудничество двух и более авторов в написании текста или текстов, подлежащих дальнейшей редактуре ради придания им характерного стиля издания. Поэтому непосвященный читатель отчета Уиллерби легко сочтет, что можно без опаски предположить наличие одного-единственного автора, а если возможность множественного авторства даже не рассматривается, это может повлиять на восприятие читателя, создавая у него определенную предвзятость.

В итоге работа Уиллерби не является профессиональным отчетом, отвечающим стандартам, установленным для вспомогательных судебных материалов. Я сделал такой вывод по нескольким причинам:

• Неправильно проведена выборка текстов: собственные работы Уиллерби смешаны с работами других авторов. Он не учитывает вопросы жанра, типа текстов, модуса, поля и тональности. Он пренебрегает социологическими аспектами возраста, пола и образования. Он полностью избегает вопросов двойного авторства и сокрытия авторства.

• Он, по-видимому, не осознает того факта, что служебные слова все же зависят от контекста, и, похоже, считает длину главного предложения и соотношение числа разных слов к общей длине текста связанными с вопросами анализа служебных слов. К тому же вызывает подозрения его метод подготовки текста. Почему он решил отсканировать электронные тексты? Насколько точным был полученный результат?

• В поддержку его выводов не приведены теоретические обоснования: мы не знаем, почему он считает, что авторам присущи «лингвистические отпечатки пальцев», когда на самом деле есть серьезные причины полагать обратное, если учитывать, например, тот факт, что язык усваивается в социуме, а не наследуется, что он подвержен влияниям и переменчив, в том числе под воздействием таких макросоциальных гомогенизирующих факторов, как образование и СМИ.

На мой профессиональный взгляд, уровень понимания Уиллерби данной темы и то, как он провел подбор корпуса текстов, полностью лишает его отчет какой бы то ни было ценности. Тем не менее, далее я продемонстрирую еще две области, в которых он допускает серьезные ошибки, а именно: порочность его метода лингвистического анализа и его метода составления статистического отчета.

Для того чтобы объяснить свою позицию, я сначала расскажу о двух основных типах слов в языке. Это знаменательные слова и служебные слова. Знаменательные слова передают значение, и к ним относятся имена существительные, имена прилагательные, глаголы и некоторые наречия. Служебные же слова не передают независимого значения, но выполняют в языке грамматическую функцию; к этой категории относятся предлоги, артикли и служебные наречия. Таково традиционное деление слов на типы или уровни семантической структуры, первоначально выдвинутое Генри Суитом, который говорил о «смысловых единицах» (то есть знаменательных словах) и «формальных единицах» (то есть служебных словах) (Sweet, 1891: 22).

По разделу «Подбор образцов» сложновато составить представление о процедуре, которой следовал Уиллерби. По-видимому, он взял пятьдесят самых часто встречающихся слов из каждого набора текстов и оставил из них только «контекстонезависимые». Он говорит, что отбросил «контекстозависимые» слова, такие как taxi-way («рулежная дорожка»). Мне не ясно, что он имеет в виду: отбросил ли он все знаменательные слова или только те знаменательные слова, которые посчитал зависящими от контекста? Каково основание или определение зависимости от контекста? В любом случае зависимость служебных слов от контекста следует поставить под вопрос. Можно подумать, что распределение служебных слов не зависит от контекста, но не для каждого из них это так. Распределение некоторых из них оказывается одинаковым независимо от жанра и типа текста, и потому они являются контекстонезависимыми в смысле распределения. У некоторых же распределение оказывается разным в текстах разных типов и жанров, то есть они контекстозависимы.

Тогда, если корпус состоит из текстов разных типов, то в результате такой процедуры частота употребления этих слов окажется искаженной и картина, с которой мы будем сравнивать текст устанавливаемого автора, не будет точной. Ниже я проиллюстрирую это положение, приведя некоторые примеры частоты служебных слов в текстах разного типа, полученные с помощью простого программного обеспечения для подсчета слов. Сначала я определил частоту слов в носителе, подобном исследуемым текстам, а именно – в газетных статьях. Затем я сравнил частоту слов в этом носителе с частотой в электронных письмах – носителе, использованном в корпусе Уиллерби. Я решил использовать только самые распространенные служебные слова: определенные и неопределенные артикли. Результаты приведены в таблице 14.1. Как видно из этой таблицы, хотя распределение артикля a(n) в этих двух типах текстов похоже, распределение артикля the в них значительно различается.

Таблица 14.1. Распределение артиклей the и a/an в небольшом корпусе новостных статей и текстов электронных писем

Таблица 14.2. Распределение некоторых личных местоимений в небольшом корпусе новостных статей и электронных писем

Из таблицы 14.2 видно, что выбранные местоимения практически отсутствуют в новостных статьях, но относительно часто встречаются в текстах электронных писем. На самом деле для этого есть веские лингвистические причины, поскольку газетные статьи крайне редко повествуют о первом или втором грамматическом лице (I, you – «я», «ты»), в то время как электронные письма, как правило, либо о «тебе», либо обо «мне», либо местоимения «ты» и «я» используются в них для ведения беседы о чем-то еще. Таким образом, показатели в таблицах 14.1 и 14.2, по-видимому, указывают на то, что при сравнении текстов разного типа мы не должны полагаться на частоту употребления некоторых распространенных служебных слов при установлении авторства: влияние типа текстов и их жанра может искажать результат. Например, если мы возьмем электронные письма и новостные статьи одного и того же автора, есть причины полагать, что тексты этих типов будут следовать вышеприведенным закономерностям.

Именно поэтому следует обращаться с терминами «контекстозависимые» и «контекстонезависимые» с некоторой осторожностью. В то время как служебные слова в теории могут быть контекстонезависимыми или менее контекстозависимыми, чем знаменательные слова, судя по всему, понятие независимости от контекста не является полезным при решении столь требовательной к точности задачи, как установление авторства. Установление авторства – серьезное дело, особенно когда от него зависит чья-то репутация, свобода или, порой, даже жизнь, и определения, полезные в академических дискуссиях, не обязательно являются таковыми применительно к точным и важным задачам вроде установления авторства. После того как я представил свой анализ суду, летный клуб отозвал свое заявление против мистера Джонсона и уплатил ему существенную компенсацию за причиненные моральные страдания. Никто не знает, о чем думало правление клуба, начав подобное дело против одного из преданнейших его членов. В какой-то момент мистер Джонсон видел, как работники клуба фотографировали из припаркованной машины его маленьких внуков, играющих в саду, что столь же необъяснимо[38].

Что касается профессора Уиллерби, то я не слышал о его дальнейших потугах в судебной лингвистике, и хотя я желаю, чтобы его карьера в избранной им области была долгой и успешной, я уверен, что все останется без изменений до тех пор, пока он не приобретет соответствующие знания и опыт, позволяющие решать вопросы, которые в настоящий момент выходят за рамки привычной для него области.

Глава 15

В камере смертников

Днем в среду 18 мая 1994 года в штате Южная Каролина у себя дома в Адамс Ран неподалеку от города Чарльстон скончались от огнестрельных ран Джозеф и Барбара Лафайетт. На следующий день был арестован молодой человек, проезжавший через этот штат, позже его признали виновным в этом преступлении. В ожиданни казни он находился в камере смертников в исправительном учреждении Либер в Риджвилле, Южная Каролина. Его номер в Департаменте по вопросам исполнения наказаний – 5041. Его имя – Джеймс Эрл Рид, и на момент ареста он только что вышел из федеральной тюрьмы в Кентукки. Он был арестован по пути домой неподалеку от Чарльстона. Как оказалось, он был знаком с Лафайеттами до того, как попал в тюрьму. Суд постановил, что это убийство было совершено из мести, поскольку когда-то Джеймс встречался с их дочерью. Молодая пара поссорилась, и Джеймс, предположительно, в гневе сбил на машине нового ухажера их дочери, за что и отбывал наказание в Кентукки. Суд постановил, что он вернулся в Южную Каролину отомстить девушке. Не сумев ее разыскать, он со злости застрелил ее родителей. После осуждения Джеймс Эрл Рид просидел в камере смертников почти двенадцать лет, пытаясь заставить людей выслушать его точку зрения. Он утверждал, что заявление, составленное детективами, не соответствовало тому, что он рассказал. Наконец, он связался с частным сыщиком по имени Филип Аптон. Аптон выслушал Рида, после чего направил мне копию заявления и примеры письменной речи Рида. Жернова правосудия мелют медленно во всем мире, и в отношении приговоренных к смертной казни это особенно верно. Джеймс Эрл Рид научился терпению и продолжал утверждать, что невиновен.

После осуждения Джеймс Эрл Рид просидел в камере смертников почти двенадцать лет, пытаясь заставить людей выслушать его точку зрения. Он утверждал, что заявление, составленное детективами, не соответствовало тому, что он рассказал.

Объем заявления, приписываемого Риду, составляет около 1500 слов. В конце главы я приведу его целиком, так как это поможет пониманию фактической стороны дела.

Заявление написано рукой детектива Д. Р. Хейла, работавшего в офисе окружного шерифа Чарльстона, Южная Каролина, и датировано 19 мая 1994 года. В заявлении описано, как мистер Рид покинул федеральную тюрьму в Манчестере, Кентукки, в апреле 1994 года, как он прибыл в город Гринвилл, приобрел оружие и боеприпасы и как затем добрался до Чарльстона, Южная Каролина, прибыв туда 17 мая – за день до стрельбы в Адамс Ран. В заявлении описано, как Рид связался с миссис Лафайетт вечером 17 мая, как он провел ночь под открытым небом рядом с супермаркетом, как пришел к дому Лафайеттов 18 мая, встретился с ними и застрелил их. Затем он покинул место преступления, воспользовавшись их автомобилем, и добрался до близлежащей грунтовой дороги под названием Скотт-Уайт-Роуд, где, согласно заявлению, он бросил машину и избавился от пистолета и гильз. Заявление завершается арестом Рида на следующее утро. В комплекте с заявлением пришел документ, озаглавленный «Отчет о происшествии», также написанный рукой детектива Хейла. В этих записях изложены события вечера 18 мая 1994 года – то, как Хейлу сообщили по рации о стрельбе, произошедшей в Адамс Ран, и то, что ему было приказано явиться в госпиталь местного университета. Также эти записи повествуют о событиях следующего дня, когда детективы Хейл и Коуксум допрашивали обвиняемого Джеймса Эрла Рида. Третья страница записей посвящена неким административным вопросам, связанным с делом, имевшим место несколькими днями ранее. Вот выдержка из записей детектива от 19 мая 1994 года:

5—19—94

09:50 Допрос подозреваемого – Устное «предупреждение Миранды»[39] – получить у подозреваемого (Джеймс Рид) подпись под отказом от правила Миранды. Присутствует дет. С. Коуксум.

I/O покинул комнату и дал дет. Коуксуму поговорить с подозреваемым

11:00 Дет. Коуксум сообщает I/O, что подозреваемый признался в убийстве двух человек и готов показать помощникам шерифа место в лесу, где был выброшен пистолет.

11:30 Покидаем штаб-квартиру вместе с подозреваемым

12:00 Прибываем на 162 шоссе возле Таулз-Роуд – ищем пистолет в лесу

Ориентиры – Белый забор, темный забор, белые камни у дороги, пень на другой стороне 162 шоссе к востоку от Таулз-Роуд.

В поисках участвуют – дет. Филдс, Титтл, л-т Смоук, пом. шер. МакМиккинг, помощник Преснелл, дет. Коуксум

Найти пистолет в лесу не удалось

Движемся дальше к Скотт-Уайт-Роуд – к месту, где подозреваемый бросил машину грунтовая дорога, соединяющая Скотт-Уайт-Роуд с Таулз-Роуд

Движемся к Скотт-Уайт-Роуд крутой поворот – кучи гравия – Рид утверждал, что он выбросил гильзы из окна на этом повороте.

Гильзы не нашли.

Согласно записям детектива Хейла, он и детектив Коуксум начали допрос мистера Рида в 9:50 утра с «предупреждения Миранды». В неуказанный момент допроса Хейл покинул комнату для допросов, а когда он вернулся, другой детектив, Коуксум, сообщил ему, что подозреваемый признался в том, что застрелил двух указанных жертв и готов показать офицерам то место, где он выбросил оружие. Одним из первых важных вопросов в лингвистическом расследовании является вопрос о том, какова связь между представленными документами и теми событиями, которые они предположительно описывают. В частности, следует выяснить последовательность событий. В настоящем случае меня интересовало то, когда были сделаны записи о происшествии. Простого способа узнать это не было. Отчет содержит запись от 23 мая, спустя четыре дня после допроса подозреваемого, и потому он мог быть написан даже позже этого дня. Хронология важна по той причине, что, если записи были написаны через несколько дней после описываемых в них событий, то как мы можем быть уверены в точности воспоминаний их автора об этих событиях? Я обратил внимание на то, что отчет начинается в прошедшем времени, затем переключается в настоящее историческое время, а затем снова возвращается к прошедшему. Это видно из приведенной выше выдержки. Из этого сочетания грамматических времен я делаю вывод о том, что эти записи о происшествии могут быть своего рода итоговым отчетом, то есть что они были сделаны через несколько дней после составления заявления. В любом случае, хотя мы и не можем быть уверены в том, когда именно был составлен отчет о происшествии, он мог быть написан в любое время вплоть до 15 июня 1994 года, когда они были проштампованы полицейским департаментом как «полученные». Хотя номинально это отчет составившего его детектива Хейла, у меня возник вопрос, не консультировался ли Хейл в ходе их составления с Коуксумом. Позже я покажу связь между этими записями и указанным заявлением.

В первом абзаце на странице 2 под заголовком «0950» в отчете говорится: «I/O [дет. Хейл] покинул комнату и дал дет. Коуксуму поговорить с подозреваемым». В «11:00», говорится в отчете, «дет. Коуксум сообщает I/O [дет. Хейлу], что подозреваемый признался в убийстве двух человек».

Поскольку это собственные записи Хейла, то кажется разумным спросить, почему он упоминает себя в собственном отчете в третьем лице, а именно «I/O» – investigating officer («офицер, ведущий расследование»). Я полагаю, что это словосочетание перекочевало из другого письменного источника и что этим источником, вероятно, были записи Коуксума: «I/O покинул комнату», «Я сообщил I/O…» и так далее. Если это верно, тогда возможно, что даже записи детектива Коуксума были сделаны не одновременно с описываемыми событиями. Я говорю об этом потому, что если Коуксум вел записи по ходу событий, то он скорее написал бы «I/O покидает комнату». Я также обращаю внимание читателя на то, что в записях не указано только время выхода детектива Хейла из комнаты и его возвращения. Мы, вероятно, можем заключить, что он вернулся в 11:00– именно тогда детектив Коуксум сообщил ему о предположительном признании мистера Рида. Поскольку это важные новости, он вряд ли стал бы медлить с тем, чтобы сообщить их Хейлу, а Хейл вряд ли был в комнате в момент признания мистера Рида, поскольку, будь Хейл в комнате в момент признания, то не было бы никакой нужды ему об этом сообщать.

В заявлении приводится несколько иная хронология. В нем утверждается, что утренний допрос начался в 9:50 и закончился в 10:30, в то время как в отчете утверждается, что детективу Хейлу не сообщалось о признании мистера Рида вплоть до 11:00. Поскольку в качестве причины окончания допроса приводится необходимость отправиться на поиски оружия, важным вопросом является истинное время окончания допроса. В отчете Хейла о происшествии указано, что само заявление было получено только вечером.

Меня обеспокоили несколько общих черт заявления и отчета о происшествии. В отчете Хейла утверждается, что детективы покинули офис в 11:30 утра и отправились на поиски оружия, помочь в которых, по их утверждению, вызвался мистер Рид. В заявлении мы читаем, что мистер Рид покинул резиденцию Лафайеттов на машине жертв, доехал до 162 шоссе и свернул с него на Скотт-Уайт-Роуд для того, чтобы бросить там автомобиль. Затем он якобы побежал в лес, избавился от оружия, вышел обратно на 162 шоссе, успев приметить пень и темный и белый заборы, и вернулся на 17 шоссе, к Circle K, заправочной станции и закусочной.

Согласно отчету, детектив Хейл начал поиски оружия в лесу у ориентиров – пня и черного и белого заборов. Интересно, что в своих записях он упоминает их в строго обратной последовательности по сравнению с заявлением. Более подробно это показано в таблице 15.1. Ориентиры в отчете детектива Хейла упомянуты следующим образом:

…белый забор, темный забор, белые камни у дороги… пень на другой стороне шоссе.

В заявлении Джеймса Эрла Рида ориентиры указаны так:

…пень, дорога с большими белыми камнями, темный забор, белый забор.

Мы видим, что эти два варианта перечисляют ориентиры во взаимно обратной последовательности.

Таблица 15.1. Таблица, демонстрирующая, что события в отчете детектива Хейла о происшествии приведены в порядке, строго обратном тому, в котором они приведены в предположительном заявлении Дж. Э. Рида

В результате становится ясно, что либо заявление сделано на основе отчета, либо отчет на основе заявления, поскольку точная взаимная противоположность порядка перечисления такого большого количества примет вряд ли является совпадением. Отсюда вытекают два вопроса: 1) почему и 2) как?

Вопрос «почему» касается причин, а вопрос «как» касается пути возникновения этого совпадения. Хейл отвечал за собственные записи и за составление заявления. Либо он делал записи на месте проведения расследования по ходу событий и затем просто перевернул их порядок при составлении заявления, либо же он подготовил свои записи, опираясь на заявление. В силу высокой вероятности того, что отчет о расследовании был написан лишь через несколько дней после ареста и заключения мистера Рида, вероятно также и то, что детектив Хейл использовал заявление для составления своего отчета. Если это так, то значит, его записи были неполными, так как теперь он полагался на заявление как на «правильную» версию событий. Но почему? Ведь такой уровень точности, конечно же, не требовался? В отчете было достаточно написать что-нибудь вроде «прибыл к упомянутым подозреваемым ориентирам в лесистой местности у шоссе 162». Такой уровень точности, присущий и заявлению, более свойственен полицейскому регистру (см. определение понятия «полицейский регистр» ниже), чем обычной повседневной речи. На мой взгляд, подобная степень сходства заявления и отчета Хейла о расследовании заставляет нас усомниться либо в отчете, либо в заявлении, либо в них обоих. На мой взгляд, факт изменения порядка событий и ориентиров настойчиво указывает на то, что детектив Хейл пытался замаскировать факт производства одного из документов путем переписывания другого. Этот прием часто используют студенты, списывая материалы из интернета и других источников, для того, чтобы утаить факт списывания. Принять решение насчет истинности этих предположений, а также выяснить мотивацию детектива Хейла в следовании столь незаурядной процедуре составления документов дела, предстояло суду. Этому процессу могло поспособствовать ESDA-исследование исходных документов, которое по силам любой хорошо оборудованной криминалистической лаборатории. Подобное исследование должно включать все прочие записи, принадлежащие детективу Хейлу, и все записи, принадлежащие детективу Коуксуму, а также все документы, хранящиеся в полицейском участке у остальных сотрудников.

В качестве возможного объяснения обратного совпадения последовательности событий я рассмотрел желание детектива Хейла и Коуксума начать свои поиски там, где изложенные в заявлении события заканчивались, а именно в той точке, где подозреваемый предположительно избавился от оружия. Можно было бы утверждать, что детективы действовали с этого места в обратном порядке. Это правдоподобно до определенной степени (хотя точное совпадение событий, пусть и изложенных в обратном порядке, уже менее правдоподобно), но это по-прежнему не объясняет того, почему приметы местности также перечислены в обратном порядке. Поэтому если мы не добудем более подробных записей, сделанных детективами по ходу посещения места расследования, то мы вряд ли узнаем в точности, как именно возникло описанное выше совпадение. Какое время спустя после происшествия был написан отчет? В какой степени отчет основан на воспоминаниях детектива Хейла? В какой степени он основан на воспоминаниях детектива Коуксума? В какой степени он основан на заявлении подозреваемого?

Выше я упомянул «полицейский регистр». Порой офицеры в своих заявлениях излагают речь подозреваемого в так называемом полицейском регистре, то есть официальным языком, который можно противопоставить обычной повседневной речи, свойственной большинству говорящих. Так как это зачастую приводит к оспариванию сути заявлений, сегодня во многих полицейских участках США допросы подозреваемых записывают на пленку или просят подозреваемых и свидетелей самостоятельно составлять заявления от руки. В силу особенностей работы полиции полицейский регистр обладает рядом заметных свойств, отличающих его от обыденной речи. Обязательным свойством полицейского регистра является эффективность и компактность. Это ведет к использованию шаблонных фраз, перегруженным формулировкам, безличному, официальному стилю с точными указаниями времени, места и последовательности событий и точным описаниям объектов. В заявлении имеются несколько подобных примеров, которые приведены в таблице 15.2.

Таблица 15.2 . Примеры языка заявления

На суде детектив Хейл утверждал, что написал заявление на основе устного отчета мистера Рида. Такая процедура совершенно обычна, но в связи с этим все же возникает вопрос, какой объем материала может принадлежать мистеру Риду, а какой – детективам. С полным основанием можно спросить: «Что значит “основан на”»? Наличие в тексте ряда примеров полицейского регистра указывает на вероятность того, что существенное количество формулировок принадлежит детективам, а не мистеру Риду. Поскольку я не располагаю примерами устной речи мистера Рида, то воспользуюсь его письменной речью чтобы проиллюстрировать, как он выражает свои мысли. Поступая таким образом, необходимо помнить об отличиях текста заявления от текстов писем мистера Рида:

1. Разница во времени написания первого и последних составляет одиннадцать лет, что указывает на возможность существенных перемен в речи мистера Рида, особенно если учесть тот факт, что после составления заявления он долгое время провел в заключении.

2. Полицейские заявления и письма являются текстами совершенно разного типа. Первые – это официальные сообщения, которые обычно готовятся для суда, в то время как вторые относятся к сообщениям личным.

3. Темы писем по природе своей отличаются от тематики заявления. Заявление касается обстоятельств смерти мистера и миссис Лафайетт, тогда как письма главным образом касаются вопросов мистера Рида к мистеру Аптону в отношении решимости доказать свою невиновность.

В противоположность приведенным выше соображениям, каждое из которых указывает на отличия двух типов текста, главным аспектом языка мистера Рида, который я буду принимать в рассмотрение, является уровень его владения языком – по сообщениям психологов, на момент суда его IQ составлял 77 пунктов, что граничит с недееспособностью. Письменная речь мистера Рида указывает на слабость его языковых способностей. Он, по-видимому, не всегда чувствует разницу между использованием прилагательных, существительных и других частей речи; многие его предложения наползают друг на друга, пунктуация почти отсутствует:

ПРАВДА

НЕВИННЫЙ МУЖЩИНА НЕВИННАЯ ЖЕНЩИНА ГОВОРЯТ СЛЕДОВАТЕЛЮ ПОЛИЦЕЙСКОМУ ПРАВДУ ЧТО ОНИ НЕВИНОВНЫ И ВСЕ РАВНО ЭТОГО НЕВИННОГО МУЖЩИНУ НЕВИННУЮ ЖЕНЩИНУ САДЯТ В ТЮРЬМУ ГДЕ ОНИ ЖДУТ ОБЩЕСТВЕННОГО ЗАЩИТНИКА КОТОРЫЙ ИЗ-ЗА ВСЯКИХ СТЕРЕОТИПОВ О ВСЯКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ДУМАЕТ ЧТО ТЫ ВИНОВЕН И МНЕ ПРИХОДИТСЯ СЛУШАТЬ НЕВИННЫЙ МУЖЩИНА ИЛИ ЖЕНЩИНА НЕ ПОНИМАЮТ ОНИ ДОВЕРЯЮТ ОБЩЕСТВЕННОМУ ЗАЩИТНИКУ ОЖИДАЯ СУДА ЗАТЕМ НА СУДЕ ОН ДЕЛАЕТ ВИД ЧТО ДЕЛАЕТ СВОЮ РАБОТУ А НЕВИННЫЙ МУЩИНА ИЛИ ЖЕНЩИНА НИЧЕГО НЕ ЗНАЮТ А ИХ АДВОКАТ ВЫСТАВЛЯЕТ ИХ ВИНОВНЫМИ ЭТОГО НЕВИННОГО МУЖЩИНУ ИЛИ ЖЕНЩИНУ ТЕПЕРЬ ОТПРАВЛЯЮТ В ТЮРЬМУ В КАМЕРУ СМЕРТНИКОВ

ОЧНИТЕСЬ

[THE TRUTH

A INNOCENCE MAN A INNOCENCE LADY TELL THEIR POLICE DETECTIVE INVESTIGATOR THE TRUTH THAT THEY ARE INNOCENCE YET THAT INNOCENCE MAN THAT INNOCENCE LADY NOW GO TO JAIL WERE THEY AWAIT A PUBLIC DEFENDER WHO FROM THE VARIOUS STEREOTYPES PUT UPON VARIOUS CRIMES MEET YOU THINKING YOU ARE GUILTY YET I HAVE TO LISTEN WERE THE INNOCENCE MAN OR LADY DONT KNOW ANY BETTER THEY TRUST THE PUBLIC DEFENDER WHILE AWAITING TRIAL THAN COME TRIAL THE PUBLIC DEFENDER PUT ON A SHOW IN COURT DOING HIS OR HER JOB WERE THE INNOCENCE MAN OR LADY DONT KNOW ANYTHING ESLE YET THEIR LAWYER MAKE THEM LOOK AND SOUND GUILTY THAN THAT INNOCENCE MAN OR LADY NOW GO TO PRISON NOW GO TO DEATH ROW

WAKE UP]

Из приведенного отрывка видно, сколь поразительна письменная речь мистера Рида. Я подчеркнул некоторые слова, на которые я буду ссылаться. Неясна функция подчеркнутого слова listen («слушать»). Имеет ли автор в виду you have to listen («послушайте», букв. «вы должны послушать») или он имеет в виду I have to state (so that you listen) («я должен сказать (чтобы вы услышали)»)? Значение were («были») также неясно. Является ли оно неправильно написанным where («где»)? Также заметьте использование слова innocence («невиновность») в качестве прилагательного. В ряде случаев нельзя сказать с уверенностью, где заканчивается одно предложение и начинается другое, например: «Мне приходится слушать невинный мужщина или женщина не понимают они доверяют общественному защитнику ожидая суда». Используется лишь пять союзных слов (три yet – «и все же» – и два than – искаж. then – тогда), что дополнительно затрудняет толкование. Речь изобилует повторами: слово innocence в приведенном отрывке из 123 слов использовано целых восемь раз. По опыту подсчета слов во множестве текстов на протяжении многих лет я склонен полагать, что читателю покажется тавтологичным текст, в котором одно и то же слово употребляется дважды в отрывке из ста слов. Лексическая плотность этого короткого текста слишком мала – лишь 51% против ожидаемых хотя бы 60% для изначально письменного текста такой длины. Подобный отрывок из заявления дает лексическую плотность 57%, что, я полагаю, выше, чем можно ожидать от текста, являющегося порождением устной речи, и это, на мой взгляд, указывает на его письменную природу в не меньшей степени, чем на устную.

Как можно видеть из приведенного примера, речь мистера Рида отмечена навязчивостью и изобилует повторами. К тому же она неоднозначна. С точки зрения грамматики в ней отсутствуют даже самые основы успешной коммуникации, и она возлагает на читателя тяжелейшую задачу толкования. Поэтому Рида нельзя назвать умелым в обращении с речью, что, возможно, подтверждает замечания психолога об общем уровне его интеллектуального развития. В противоположность тому, как написаны письма, язык заявления выдает умело говорящего человека, способного выражаться более чем адекватно, например составить связный рассказ некоторой сложности и объема. Отчасти это несоответствие может объясняться пребыванием мистера Рида в заключении, а отчасти – способностями детектива, ловко толкующего сказанное ему мистером Ридом. Однако я, тем не менее, полагаю, что несоответствие имеет место, так как Хейлу, по всей вероятности, пришлось составлять картину произошедшего из кратких ответов на вопросы, чаще всего, наверное, объемом не более нескольких слов.

Согласно Хейлу, показания для заявления принимались с 16:30 по 19:50. Таким образом, заявление объемом полторы тысячи слов было написано где-то за двести минут – в среднем семь слов в минуту. Офицер, имеющий опыт в приеме показаний для заявления у подсудимых и свидетелей в среднем выдает 25 слов в минуту. Я полагаю, что столь низкий темп написания заявления в данном случае делает более весомым предположение, что заявление, скорее всего, было написано в результате сессии вопросов и ответов. Памятуя о разделе отчета о расследовании, последовательность повествования в котором обратна части заявления, касающейся поездки от дома Лафайеттов к месту, где предположительно было выброшено оружие, я считаю вероятным, что детектив Хейл составил на основе своих записей ту часть заявления, которая касается событий, предшествующих тому моменту, когда подозреваемый предположительно избавился от оружия.

Мой палец был на курке. Пистолет выстрелил, и пуля попала в Барбару. Я не знаю, куда именно попал первый выстрел, но пистолет продолжил стрелять, и Барбару трясло, как от судорог, под ударами пуль.

Я полагаю, что многое из приписанного мистеру Риду он не произносил. Например, трудно себе представить, чтобы он описал оружие как «темно-серебристый, немного ржавый девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет». Человек столь слабых способностей, как мистер Рид, даже не выговорит настолько перегруженное и насыщенное техническими подробностями предложение, равно как и фразу «пистолет встал на затворную задержку». Другие фразы попросту слишком подробны либо содержат избыточные сведения, например «нейлоновая сумка с ручками». Словосочетания вроде «личные вещи» более свойственны официальной речи. Подробности внешнего вида машины «маленькая двухдверная красная машина» также вряд ли были сообщены мистером Ридом, тут слишком много информации для такой краткой фразы. Слово «беззаботно» (nonchalant) в описании Джозефа Лафайетта мне тоже трудно увязать со словарным запасом мистера Рида. Фраза о гильзах, предположительно спрятанных в «правый передний карман брюк», тоже неправдоподобно детализирована. Опять же, она не только крайне точна, но и крайне перегружена. В ней содержатся подробности, о которых большинство людей и не упомянет или вовсе даже не вспомнит. Однако невероятнее всего выглядят подробности описания ориентиров. Зачем бы мистеру Риду в таких деталях запоминать приметы той местности, где он якобы выбросил оружие? Это прямо противоречит ранее высказанной идее о том, что он не спрятал пистолет, а выбросил его, то есть что ему было все равно, где тот остался. Вот эта часть заявления: «Я затем выбежал к дороге и увидел пень. Через дорогу был проезд с крупными белыми камнями, а неподалеку был темный деревянный забор. Чуть поодаль внизу был белый деревянный забор», – отрывок демонстрирует уровень наблюдательности, свойственный скорее людям, привыкшим отмечать подобные детали, а не заурядному индивиду с весьма неразвитым интеллектом. Заметьте также положение слова «затем» в предложении «Я затем выбежал к дороге». Более обычной является фраза «Затем я выбежал к дороге». Подобное смещение типично для полицейского регистра – языка официальной полицейской документации, и оно отмечено многими лингвистами (см. Olsson 2004[40]).

Также в заявлении, по-видимому, содержится как минимум одна фактологическая неточность. В нем цитируется вопрос миссис Лафайетт к мистеру Риду, почему он бросил заниматься грузоперевозками. Мистер Рид утверждает, что он никогда не был дальнобойщиком, и, согласно его адвокатам, нет никаких свидетельств того, что он когда-либо имел отношение к этой профессии. Мне трудно поверить и в то, что человек, не являющийся уроженцем Южной Каролины, который не мог хорошо знать эту местность, сумел столь подробно описать так много мест, упомянув названия улиц, магазинов и прочих объектов, включая систему шоссе штата. Многие из этих описаний выдают знакомство с местной географией, которое мистер Рид попросту не мог приобрести за тот короткий период времен, что он провел в штате. Точность упоминания названий мест также является чертой полицейского регистра, так как профессия офицера полиции требует наблюдательности в таких вещах. Из-за своих ограниченных интеллектуальных и лингвистических способностей мистер Рид тем более не мог бы вспомнить места, названия и маршруты с той точностью, которая отличает заявление.

По указанным выше причинам, а также с учетом соображений о происхождении отчета о расследовании (в связи с упомянутой несколько странной последовательностью повествования), я склоняюсь к тому мнению, что в отсутствие правдоподобного объяснения детективами сомнительных вопросов, упомянутых в их отчете, трудно не сделать такой вывод: мистеру Риду принадлежит крайне малая доля содержания заявления, и высока вероятность того, что это заявление было сфабриковано. Когда я писал эти строки, мистер Рид сидел в камере смертников и ждал возможности оспорить свой приговор. Я полагаю, что для этого у него были веские основания[41].

Заявление, приписываемое Джеймсу Эрлу Риду (записано детективом Хейлом)

В понедельник, 16 мая 1994 года, я был в Гринвилле, Южная Каролина. Я вышел из федеральной тюрьмы в Манчестере, Кентукки, 22 апреля. Автобусами и попутками я добрался до Гринвилла. Я не знал Гринвилла, но, спрашивая дорогу у прохожих, добрался до плохого района города и купил пистолет у черного парня. Я заплатил за него $45,00 – это был темно-серебристый, немного ржавый 9 мм полуавтоматический пистолет. Я не запомнил марку, но пистолет был тяжелый. Магазин вмещал 9 патронов, к пистолету я купил 10 патронов. Пули в патронах были с закругленным наконечником. Вечером в понедельник я добрался на попутных до Чарльстона. Меня подвозили разные люди, и вечер понедельника, утро вторника и день вторника я провел в дороге. Я добрался до Чарльстона около 6:30 вечера 17 мая 1994 года. Оказавшись в этом городе, я позвонил по телефону Барбаре Лафайетт, живущей в Адамс Ран. Барбара приходится матерью Лори Кэмберлен, моей бывшей девушке. Я мило побеседовал с Барбарой 10 или 15 минут. Я сказал ей, что я вышел из тюрьмы, и что я к ней вскоре наведаюсь. Я звонил Барбаре из магазина Circle K на шоссе 17 через дорогу от автомагазина Mazda. Неподалеку была также заправка BP. Во вторник вечером я некоторое время оставался у Circle K, затем я пошел к Citadel Mall и ходил по нему около двух часов. Потом я пошел к торговому центру, в котором есть Advance Auto Parts, после чего пошел обратно к Circle K.

Ночь вторника я проспал в кустах за Circle K. Утром среды 18 мая 1994 года я оставил нейлоновую сумку с ручками, в которой лежали кое-какие личные вещи, и куртку в лесу за магазином Circle K. В среду я доехал на попутках до Адамс Ран. Меня подвезли две машины, и я добрался туда около 1:00 ночи, хотя я точно не знаю, сколько было времени, потому что у меня нет часов. Я сразу пошел в дом Лафайеттов. Я постучался в парадную дверь, но дома никого не было. Я снял пальто Джозефа с бельевой веревки и стал ждать в лесу за домом. Я пришел к этому дому, потому что хотел поговорить с Барбарой и Джозефом о гневе и боли, которые я чувствовал, проведя 2½ года в тюрьме. Я прождал несколько часов, и Барбара и Джозеф подъехали на своей маленькой двухдверной красной машине. За рулем была Барбара. Она очень удивилась, увидев меня. Джозеф отнесся ко встрече со мной беззаботно и пожал мне руку, после чего пошел покормить собаку. Барбара открыла дверь и предложила мне войти. Она спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить, но я отказался. Мы прошли вглубь дома в комнату с телевизором, и Барбара включила телевизор. Барбара села на кушетку, а я сел в кресло по правую руку от Барбары. Барбара сказала мне, что ее дочь (Лори) снова вышла замуж, и что сын Лори, Дж. Р., чувствует себя хорошо. Сейчас ему должно быть 4½ года. Мы с Барбарой проговорили 20 или 30 минут. Барбара спросила, почему я бросил грузоперевозки, и я объяснил ей, что я перестал быть дальнобойщиком из-за ее дочери Лори. Я стоял возле стойки для телевизора. Я сказал Барбаре, что я хочу рассказать ей и Джозефу, как я зол из-за того, что провел 2½ года в тюрьме. Я сказал Барбаре, что не хочу болтать о мелочах. Я попросил Джозефа зайти в комнату; он был в туалете и ответил, что придет через минуту. В это время я достал пистолет. Я стоял в шести или семи футах от Барбары, лицом к ней. Я держал пистолет в правой руке, направив его на Барбару. В пистолете было десять патронов: девять в магазине и один в стволе. Затвор был взведен, и мне кажется, что предохранитель на левой стороне пистолета был сломан. Я сказал Барбаре: «Смотри, как я зол», – и погрозил ей пистолетом. Барбара сказала что-то испуганным голосом, а Джозеф вышел из туалета. Джозеф сказал: «Джеймс, что ты делаешь?», – и ударил по пистолету правой рукой. Мой палец был на курке. Пистолет выстрелил, и пуля попала в Барбару. Я не знаю, куда именно попал первый выстрел, но пистолет продолжил стрелять, и Барбару трясло, как от судорог, под ударами пуль.

Джозеф побежал обратно в туалет, и я выстрелил в него. Он вышел из туалета, как будто собираясь на меня напасть, и я снова в него выстрелил. Джозеф упал на пол коридора, а пистолет встал на затворную задержку – в нем кончились патроны. Я подобрал гильзы с пола, потому что я запаниковал и не хотел, чтобы улики привели ко мне. Я положил гильзы в правый передний карман брюк. Я вбежал на кухню, вытряс сумку Барбары на кухонный стол и забрал ключи от ее машины. Когда я покидал дом, Барбара все еще сидела на кушетке. Она сгорбилась, глаза были открыты, но она не двигалась. Джозеф лежал в коридоре в позе эмбриона, подергиваясь. Я не мог позвонить и позвать помощь, потому что был слишком испуган. Я вышел на улицу и пошел в лес и взял пальто Джозефа, затем сел в машину и уехал. На Лори-Стрит я проехал мимо четверых черных людей мужского пола и остановился рядом с ними. Я никого из них не знал. Один из них приблизился к машине и начал задавать вопросы. Ему было под сорок или за сорок. У него был не слишком смуглый цвет лица, он был ростом около 5 футов и 6 или 8 дюймов, среднего телосложения. Он спросил, что это была за стрельба, что я делаю в их машине и так далее. Я просто тронулся с места и повернул на 174 шоссе. Я проехал мимо маленького магазина на 174 шоссе неподалеку от почтового отделения Адамс Ран. Мальчик лет 16 или 17 по имени Кахаджа дал мне знак остановиться, потому что узнал меня. Я продолжал ехать. Я собирался убраться оттуда к чертям и поехать в центр Чарльстона. Я проехал две полицейские машины с горящими синими маячками и решил, что мне нужно избавиться от машины. Я свернул направо со 162 шоссе на Скотт-Уайт-Роуд. Свернув на первом повороте налево со Скотт-Уайт-Роуд, я достал 9 мм гильзы из правого переднего кармана и выбросил их из окна (из пассажирского окна) машины. Я искал место, где бросить машину, и свернул влево на маленькую дорогу. Я заехал за хижину. Я схватил пальто Джозефа и пистолет, вышел из машины и побежал в лес. Я оставил ключи в машине. В 25 ярдах стояли двое – четверо парней. Один из них закричал: «Эй, хочешь чё купить?» (он имел в виду наркотики), и я просто ответил «Нет» и забежал в лес. Я бежал через лес к 162 шоссе, в сторону Чарльстона. Я остался в лесу, там, откуда было видно дорогу и машины, но достаточно далеко, чтобы меня не было видно. Прежде чем переходить 162 шоссе, я выбросил пистолет в лесу. Я не прятал его, просто выбросил. Я затем выбежал к дороге и увидел пень. Через дорогу был проезд с крупными белыми камнями, а неподалеку был темный деревянный забор. Чуть поодаль внизу был белый деревянный забор. Я поймал машину до Circle K на 17 шоссе рядом с автомагазином Mazda. Я поймал еще одну машину до Монтэг-Экзит неподалеку от магистрали I-26. Я вышел на въездную полосу и поймал короткий фургон, который провез меня пять миль по магистрали до другого съезда, у которого располагались Тако-Белл, Хоум-Депо и Кей-Март. Затем я поймал еще одну машину, которая провезла меня по I-26 не меньше 20 или 30 миль. Я оказался у BP-Mart, сошел с трассы и заночевал в лесу. Затем во вторник около 8:30 утра меня арестовал помощник шерифа округа Дорчестер. Я оказывал содействие и не оказывал сопротивления. Конец заявления.

Часть 3

Глава 16

Предательская точка

Сандра Уэдделл была матерью троих маленьких детей и всеобщей любимицей. Она состояла в нескольких местных волонтерских организациях, и ее все любили. Высококвалифицированная медсестра и глубоко религиозный человек, она славилась своей добротой к ближнему. Местное сообщество было потрясено, когда выяснилось, что она, по-видимому, покончила с собой. Но было ли это на самом деле самоубийством?

Рассмотрим короткое письмо – «предсмертную» записку, якобы оставленную миссис Уэдделл. Что в нем необычного? Как правило, я не обращаюсь к читателям с такими предложениями, но вам может быть интересно попробовать переписать его, прежде чем продолжить чтение. Результат может вас удивить.

Гэрри.

Я печатаю эту записку, потому что знаю, что если я напишу ее от руки, то ты, я знаю, не станешь ее читать.

Я прошу прощения за всю ту боль, что я причинила тебе гэрри. Я никогда не хотела ранить тебя и причинять тебе столько боли.

Я сделала глупую ошибку и обманула твое доверие, и в то же время предала свою семью. Я не знаю, что заставило меня сделать то, что я сделала. Я хотела бы, чтобы всего этого не произошло. Все вышло из-под контроля. Ничего хорошего из этого не получилось.

Ты очень добр, что хочешь меня простить. Я не заслуживаю твоего прощения.

Когда ты будешь думать обо мне, постарайся думать о более счастливых временах.

Сандра Джейн Уэдделл

В последний день января 2007 года в пригороде Бедфордшира, что неподалеку от Лондона, Гэрри Уэдделл, инспектор полиции, постучался в дверь своего соседа и попросил помочь разыскать свою жену Сандру. Он сказал соседу, что его жена отсутствует со вчерашнего дня. Вскоре Сандра Уэдделл была найдена мертвой в гараже дома, принадлежащего ей и ее мужу. По-видимому, она умерла от удушья. У нее на шее была кабельная стяжка. Рядом с телом жертвы лежал лист бумаги формата А4 с отпечатанной запиской, текст которой приведен выше. Проверив архивы, полиция обнаружила, что до сих пор все смерти, связанные с кабельной стяжкой, наступали в результате убийств – самоубийств среди них не было. Само по себе это еще ничего не доказывало, но обстоятельства обнаружения тела вызвали у полиции подозрения.

Кандидатами на авторство «предсмертной записки» были сама Сандра Уэдделл и ее муж Гэрри Уэдделл. Я работал над делом о подозрительной смерти для бедфордширской полиции несколькими годами ранее, и после обнаружения тела Сандры они попросили меня взглянуть на эту якобы предсмертную записку.

Первым делом я составил субъективное впечатление от текста.

Очевидно, что в языке этого письма нет ничего необычного, но наблюдательные читатели, последовавшие моему предложению и переписавшие текст, вероятно, заметили, что после приветствия в начале (просто «Гэрри») поставлена точка. Это настолько «мелкая» деталь, что некоторые люди ее не замечают. В любом случае эта точка оказалась весьма значимой по ряду причин, к которым я вернусь позже.

Вы также могли заметить, что имя автора – «Сандра Джейн Уэдделл» – выровнено по центру страницы. Многие ли из нас перепишут его таким образом? Большинство авторов обычно печатают или пишут свое имя, сделав небольшой отступ от левого края страницы, и так поступили почти все, кому я предложил переписать это письмо.

Теперь нам понадобится сделать экскурс в область лингвистики, известную как прагматика. Это слово лингвисты используют, описывая то, как говорящий создает языковые знаки, порой сообщая больше, чем он имел в виду, и, главным образом, что именно он говорит этими языковыми знаками, чтобы передать определенный смысл. В XVIII веке было бы совершенно естественным, если бы жена подписалась под письмом к мужу своим полным именем, но в наши дни это очень необычно. Почему она не подписалась просто «Сандра»? Вряд ли ее муж задался бы вопросом: «Какая именно Сандра это написала?»

Еще одно слово, которое нам пригодится, – нормативный. В контексте языка оно означает «правильный» и «корректный» язык, язык, следующий всем правилам, или нормам, грамматики. Взглянув на приведенное выше письмо, вы увидите, что за исключением одного или двух очень мелких огрехов оно отвечает правилам традиционной грамматики. В нем нет грамматических ошибок, если только мы не будем очень уж придираться. Например, «гэрри» написано с маленькой буквы, и перед этим словом нет запятой. В остальном письмо грамматически совершенно правильно. Следует помнить, что эти мелкие недочеты могли возникнуть просто по причине спешки, а не из-за незнания правил. Итак, за исключением этих моментов, я считаю, что данное письмо можно считать отвечающим правилам и нормам грамматики.

Конечно, это может показаться не очень важным, но вообще-то так случается куда реже, чем можно подумать. Я постоянно получаю письма от разных людей, и, по моему опыту, грамматика многих писем несовершенна. При сегодняшнем акценте скорее на коммуникативной компетенции, чем на грамматике, многие люди ныне испытывают трудности с правописанием и пунктуацией.

Он сказал соседу, что его жена отсутствует со вчерашнего дня. Вскоре Сандра Уэдделл была найдена мертвой в гараже дома, принадлежащего ей и ее мужу. По-видимому, она умерла от удушья. У нее на шее была кабельная стяжка.

Многие также отмечали странность того, что письмо было напечатано, а не написано от руки. Объяснение этому приводится в самом письме: «Я печатаю эту записку, потому что знаю, что если я напишу ее от руки, то ты, я знаю, не станешь ее читать». В той степени, в которой эта особенность – печатный текст вместо рукописного – касается мотива поступка, это вопрос психологический и потому находящийся вне сферы лингвистики. С другой стороны, поскольку она касается формы, в которой написано письмо, это вопрос лингвистический, связанный с так называемой модальностью. Строго говоря, модальностью называется форма речи – устная, письменная, диктовка и так далее. Существует несколько модальностей устной речи: речь обычной беседы, речь учителя перед классом, лекция в колледже или университете, речь новостного диктора (которая является речью, написанной для прочтения вслух). Точно так же существуют несколько способов создания письменной речи. Мы можем писать от руки ручкой, карандашом, печатать на машинке или с помощью текстового редактора и так далее. В ходе работы в качестве судебного лингвиста я заметил, что с изменением носителя, – например, при переходе от рукописного текста к компьютерному, – стиль автора всегда немного меняется. В одном деле я увидел определенные изменения в ряде писем, которые не мог объяснить. Судебный эксперт по компьютерам, также работавший над этим делом, позже рассказал мне, что часть писем была набрана на ноутбуке, в то время как остальные были написаны за офисным настольным компьютером. Как известно всякому, кто пользовался и тем и другим, ноутбуки менее удобны в использовании по сравнению с обычными настольными машинами – клавиатура и экран у них меньше, зачастую отсутствует мышь. Эти отличия носителя или способа написания могут приводить к небольшим изменениям стиля. Учитывая очень личный характер этого письма и то, что оно могло быть написано менее чем за две минуты, и учитывая наличие объяснения тому, почему оно не было написано от руки, я почувствовал, что модальность сыграет в установлении авторства письма важную роль.

По рассмотрению содержания письма мне показалось, что наиболее вероятными кандидатами на авторство являются сама Сандра Уэдделл и ее муж Гэрри Уэдделл, инспектор полиции. Миссис Уэдделл была старшей медсестрой в близлежащей больнице, а также подрабатывала наблюдателем в местной экзаменационной комиссии. 30 января 2007 года она посетила утреннюю экзаменационную сессию в местной школе и пришла домой на ланч, после чего должна была вернуться в школу примерно в 2:00 пополудни. После школы она должна была забрать своих детей из другой школы и вернуться домой примерно в 4:00 пополудни. Миссис Уэдделл не вернулась на экзамен и не забрала своих детей из школы. Работники школы позвонили ее мужу на работу, и детей забрал он. Миссис Уэдделл нашли только на следующий день.

Часто в судебном деле мы располагаем очень немногими образцами речи кандидатов на авторство. Например, в деле о похищении у вас может быть всего одно или два письма. Лица, намеревающиеся совершить преступление, обычно стараются как можно меньше доверять бумаге. Однако в настоящем случае у нас было предостаточно примеров речи обоих кандидатов. В одном из писем вскоре после смерти своей жены Гэрри Уэдделл писал:

Пожалуйста, не шлите больше писем никому из членов моей семьи. Они убиты горем из-за этого события не меньше меня. Мы регулярно встречаемся, чтобы я получил все, что мне нужно, чтобы пережить это. Семейная поддержка сейчас – лучшая терапия. Эта поддержка у меня есть.

В этом письме мое внимание сразу привлекла краткость предложений. Средняя длина предложения чуть меньше девяти слов[42]. Глядя на «предсмертное» письмо, мы видим, что в нем длина предложений ненамного больше – чуть меньше двенадцати слов. Это свойство оказалось присуще всем письмам мистера Уэдделла. Сандра же была склонна писать длинными предложениями. Однажды ей пришлось написать в школу, где учились ее дети, в связи с несовершенством мер безопасности при забирании детей родителями после школы. Она писала: «Однако в среду 18 января, то есть в тот день, на который я обращаю ваше внимание, Фреда[43] забрал мистер Арбутнот, никогда прежде не забиравший Фреда, и я не знаю ни того, кто отдал ему Фреда в тот день, ни причины, по которой он это сделал». Это предложение содержит более сорока слов. Для миссис Уэдделл такие длинные предложения вовсе не являются чем-то необычным. На самом деле одно из ее предложений содержало более ста тридцати слов. Средняя длина ее предложений более чем вдвое превышает среднюю длину предложений ее мужа. Более того, она, по-видимому, питала слабость к запятым, тире и точкам с запятой, и расставляла их в тексте весьма вольно и не всегда по веским грамматическим причинам. Она имела обыкновение соединять вместе целые предложения, просто разделяя их запятыми.

В популярных СМИ время от времени упоминается теория о «лингвистическом отпечатке пальца». Согласно этой теории, каждый из нас пользуется языком в собственной неповторимой манере. Однако обращаться с ней следует очень осторожно. В противовес теории об «отпечатке пальца» существует понятие «индивидуальной изменчивости». Какого рода факторы могут вносить свой вклад в изменчивость стиля нашего письма? Выше я упоминал модальность, форму, в которой производится речь, и сказал, что в зависимости от того, пишем ли мы текст от руки, печатаем его за настольным компьютером или ноутбуком, пишем ли мы его мелом на доске, разные способы и обстоятельства производства речи порождают отличия в манере нашего пользования языком. Но, помимо модальности, есть ряд других факторов, способных порождать изменения в речи автора. Сначала я опишу их, а затем свяжу вопрос об изменчивости с текстами этого дела, принадлежащими как погибшей Сандре Уэдделл, так и ее мужу Гэрри Уэдделлу.

• Словарный запас: мы пользуемся разным словарным запасом (или, иначе, лексиконом) в зависимости от того, к кому мы пишем, что мы сообщаем, и в зависимости от обстоятельств общения. Формальные письма содержат точные слова, обычно не употребляемые при неформальном общении. Например, когда мы пишем кому-то, с кем мы знакомы, мы, вероятно, будем изъясняться неформально, а при общении с незнакомцем – наоборот. В отчете возможно использование научного и технического лексикона, в то время как в поздравительной открытке ко дню рождения будет использован очень общий бытовой лексикон.

• Время: еще одним фактором, нередко изменяющим языковой стиль автора, является временной промежуток между двумя сообщениями. Со временем меняется наш словарный запас и другие особенности речи, вроде длины предложений, фразеологии и так далее. Чем длиннее временной промежуток между двумя текстами, тем больше вероятность обнаружить в них различия.

• Обстоятельства личного характера: тяжелая утрата, смена места работы, вступление в брак, рождение детей и так далее. Смена личных обстоятельств может приводить к изменениям в характере использования языка. Некоторые из этих обстоятельств способны самым радикальным образом сказаться на том, как мы пишем, и речь здесь не о почерке, хотя и он тоже может измениться.

• Культурные перемены: наша культура все время меняется, хотя в повседневной жизни мы обычно не замечаем этих перемен. Но они приводят к тому, что приходят и уходят слова, старые выражения выходят из моды, приобретают популярность новые. Область, в которой такие изменения заметить особенно легко, – SMS-сообщения: я говорю о знаменитых сокращениях, например 4u вместо for you («тебе», «для тебя») уже не так удивительны, как поначалу. Мобильные сообщения продолжают эволюционировать, и мы легко найдем отличия сегодняшних сообщений от сообщений четырех-пятилетней давности. Так, молодые авторы раньше спокойно писали know («знать») как no (букв. «нет», читаются одинаково), сегодня же часто пишут na, и у многих авторов dinner («обед») превратилось в dinna, а сегодня и в dina. Зачастую буквы, которые легко додумать, опускаются, например remember («запомнить») становится remeba. Даже слово texting («переписываться по телефону или интернету») превратилось из txtn в txn, например, I ws txn u ls nyt (искаж. I was texting you last night – «Я писал тебе вчера вечером»).

Итак, мы видим, что один и тот же человек может по-разному пользоваться языком. Все вместе эти причины возможной изменчивости называются изменчивостью речи автора. А как насчет речевых отличий у разных авторов?

Если у двух авторов сходное происхождение, сходный уровень образования, если они росли в одной и той же местности, если у них похожие занятия, то, возможно, речь одного из них будет мало отличаться от речи другого. И наоборот, если социальное происхождение двух авторов сильно разнится, если один из них высоко образован, а образование другого несколько ограничено, если они росли в разных местах и занимаются совершенно разными вещами, то, скорее всего, они будут изъясняться по-разному. Все эти многочисленные социальные факторы называются межавторскими отличиями.

Итак, с одной стороны, мы имеем изменчивость речи одного автора, а с другой – межавторские отличия.

И вот в чем сложность с теорией о лингвистическом отпечатке пальца: предположим, что мы ведем расследование, в котором один из авторов демонстрирует сильную изменчивость, и предположим, что отличия между разными авторами незначительны. Ясно, что обнаружить значимые отличия между этими разными авторами будет очень нелегко.

Так как же эти наблюдения связаны с предположительно предсмертной запиской и письмами, написанными Сандрой Уэдделл и Гэрри Уэдделлом?

В данном случае некоторые факторы действительно влияют на изменчивость речи. Например, не все тексты каждого из этих авторов относятся к одному и тому же типу, не все они обращены к одному и тому же адресату. Какие-то письма мистера Уэдделла – электронные, некоторые написаны в стиле отчета, некоторые являются деловыми письмами. Среди этих писем было и личное, к родственнику.

Что касается текстов миссис Уэдделл, то они отличаются разнообразием адресатов и типов. Однако личных писем среди известных текстов миссис Уэдделл не было, а поскольку предсмертную записку можно считать личным сообщением, это является фактором, затрудняющим оценку ее стиля.

Часто в судебном деле мы располагаем очень немногими образцами речи кандидатов на авторство. Например, в деле о похищении у вас может быть всего одно или два письма. Лица, намеревающиеся совершить преступление, обычно стараются как можно меньше доверять бумаге.

Время от времени поднимается интересный вопрос о «сближении стилей». Склонны ли женатые пары с течением времени перенимать языковые привычки друг друга? Это, опять же, во многом зависит от ранних влияний на речь: если супруги примерно одного возраста и происхождения, то, возможно, сильное сходство уже присутствует. Однако я не встречал подтверждений тому, что женатые пары начинают писать в похожем стиле. С годами они могут перенять друг у друга некоторые фразы и какие-то речевые привычки, но сближение стиля письменной речи – совсем другое дело. В увиденных мной примерах языкового стиля Сандры я не нашел свидетельств того, что она писала как Гэрри или что Гэрри писал как она, хотя они сколько-то лет и состояли в браке.

На самом деле, несмотря на упомянутые выше возможные источники изменчивости, заметно, что некоторые основные черты текстов каждого автора весьма устойчивы. Кому бы ни писала Сандра, она склонна использовать одну и ту же крепко сцепленную, хаотичную структуру предложений, которую мы видели выше, и, точно так же, кому бы ни писал Гэрри Уэдделл, мы видим, что он всегда пишет короткими, отрывистыми предложениями. В этом отношении он похож на типичного управляющего компании или другого высокопоставленного служащего – он говорит, что́ ему нужно, не ходит вокруг да около, не отступает от темы.

Важно то, что эти свойства обнаруживаются во всех письмах: короткие отрывистые предложения у Гэрри и длинные, хаотичные предложения у Сандры. Каков бы ни был тип общения, мы всегда это обнаруживаем.

Я сообщил об этих наблюдениях полиции. У них были и другие доказательства, и Гэрри Уэдделл был арестован в июне 2007 года.

К сожалению, мистер Уэдделл нашел себе поручителя и был отпущен из-под стражи с условием, что он будет держаться подальше от тех мест, где жили его родственники. Однако он, по-видимому, хотел отомстить кое-кому из них и, судя по всему, застрелил свою тещу Траут Максфилд, после чего застрелился сам. Таковы были выводы коронеров в марте 2008 года. Нет почти никаких сомнений в том, что это он убил свою жену и потом пытался сымитировать ее суицид.

Есть еще одна интересная подробность – я о точке после имени Гэрри в первой строке письма. Судебным экспертам было необходимо сличить чернила, которыми было отпечатано письмо, с чернилами в принтере, подключенном к компьютеру супругов. Для того чтобы это сделать, им пришлось взять с письма образец чернил. Для образца они выбрали именно эту точку. К счастью, перед ее удалением были сделаны очень качественные фотографии текста письма, но все равно я порой задаюсь вопросом, смогла бы защита воспользоваться этой точкой или нет, если бы дело дошло до суда.

Глава 17

Неприметный педофил

Порой меня просят сравнить два набора писем (обычных или электронных), и, глядя на эти документы, я обнаруживаю, что не могу сказать совершенно ничего содержательного по той простой причине, что стиль речи подозреваемого, на первый взгляд, кажется совершенно безликим. Так случилось несколько лет назад с делом одного бизнесмена, обвиненного в скачивании из интернета изображений, содержащих детскую порнографию. От этого высокообразованного, умного человека пятидесяти с небольшим лет трудно было ожидать, что он сделает глупую ошибку, но люди порой совершают неожиданные поступки. Его ошибка состояла в том, что когда фотографии и изображения, скачанные им с определенного сайта, ему не понравились, он написал жалобу в компанию, предоставляющую порнографические услуги.

Обычно полиция не разглашает сведений о своих источниках, но я полагаю, что эта компания, вместо того чтобы выполнить требование и вернуть деньги, заявила в полицию (анонимно, надо полагать) о том, что мистер Соуэрби скачивал незаконные материалы. Ранним утром несколькими неделями позже мистеру Соуэрби нанесли визит, и компьютер был конфискован. На нем были обнаружены незаконные изображения и копия жалобы. Защита мистера Соуэрби была основана на том, что изображения были скачаны его другом, который без ведома мистера Соуэрби воспользовался для оплаты его кредитной картой. На вопрос о найденном письме мистер Соуэрби сказал, что его друг, должно быть, запаниковал, поняв, что мистер Соуэрби в конце концов обнаружит факт оплаты. Думая вернуть деньги на счет, его друг, очевидно, состряпал жалобу. В ответ на вопрос об имени этого «друга» мистер Соуэрби назвал имя местного водопроводчика, который недавно умер. Чего нельзя было доказать, так это того, что мистер Соуэрби и водопроводчик были знакомы. Однако следствие выяснило, что ни один из друзей и членов семьи водопроводчика не предполагал, что тот умееет пользоваться компьютером, в частности, отправлять и получать электронные письма, совершать оплату через интернет и скачивать изображенияи видео. Более того, никто из членов семьи водопроводчика не смог припомнить, чтобы тот писал письма. Все считали его в лучшем случае полуграмотным. Но в конце концов примеры переписки водопроводчика были добыты, и они, вместе с другими текстами, имеющими отношение к делу, приведены ниже.

Образец текста 1: первое электронное письмо в деле о детской порнографии (установление авторства)

Сегодня вечером я провел некоторое время на вашем сайте и не смог получить доступ к материалам такого же типа, какие были использованы в рекламе сайта. Это было немного похоже на аллею памяти. Некоторые материалы были взяты прямо с 35-мм пленки и фильмов, которые я смотрел 20 лет назад. Однако серьезно, они совершенно не были похожи на анонс, и я не имею желания подписываться на сайт подобного рода. Пожалуйста, предоставьте мне доступ к материалам обещанного типа или отмените оплату, проведенную с моей карты.

Кстати, у меня не было никаких проблем с архивом фотографий, но какое отношение он имеет к разделам New CamsVideo и Erotic Show? Мне не удалось ничего от них добиться.

Это письмо было найдено на домашнем компьютере мистера Соуэрби, и его он приписал водопроводчику. В отношении общих языковых способностей оно несколько контрастирует с известными письмами водопроводчика:

Образец текста 2: известный образец переписки водопроводчика

Дорогой мистер Браун, пожалуйста, не можете ли вы связаться со мной как можно скорее насчет моего нынешнего положения и почему меня держать в тюрьме. И когда меня выпустят, не знать это наихуже всего. Я надеюсь вас скоро увидеть.

Приведенный пример демонстрирует ряд грамматических ошибок, в том числе «меня держать» вместо «меня держат» и прерывание предложения перед «и». Вдобавок к этому, водопроводчик путает превосходные и сравнительные степени прилагательных («наихуже»). Таким образом, видно, что он испытывает затруднения трех разных типов: грамматические, пунктуационные и лексические. Стиль его письма, по крайней мере при поверхностном рассмотрении, трудно даже сравнивать с тем, как написано электронное письмо, обнаруженное в компьютере мистера Соуэрби. Бизнесмен все же демонстрирует несколько большую языковую компетентность, как можно видеть из следующего текста:

Образец текста 3: известный образец переписки бизнесмена

Во вторник 1 мая 2001 года я и моя жена отправились обедать с нашей дочерью и ее молодым человеком. Около 01:30, когда я вернулся домой, на автоответчике было два сообщения. Одно было с центральной станции, следящей за сигнализацией по Гринлейк-Стрит, Смитвилл; в нем сообщалось об обрыве телефонной связи с моим владением. Второе было от моего агента, миссис Джонс, у которой также есть ключи от Гринлейк-Стрит; она сообщала, что была проинформирована об обрыве линии, посетила владение и не обнаружила там каких бы то ни было признаков непорядка. Я позвонил на станцию и в результате узнал, что вероятной причиной могли быть неполадки на линии, что о происшествии было заявлено в полицию (запись 101 от 22:35) и что полиция посетила владение и сообщила, что с ним все в порядке.

Я начал с поиска признаков маркированности в известных текстах. На первый взгляд, тексты мистера Соуэрби показались мне очень формальными, местами даже претенциозными. Однако на данном этапе это было лишь впечатление, которое следовало проверить. В своем исследовании маркированности как лингвистического явления Баттистелла (1996) отмечает, что точным показателем маркированности речевого оборота является его относительная частота. Иными словами, чем реже встречается конструкция, тем больше вероятность ее маркированности. Некоторые формы маркированности – чисто стилистические, к ним, например, относится чрезмерное использование повторов. Как таковые они плохо поддаются измерению и могут использоваться только для субъективного установления авторства. В данном случае я решил предпринять корпусное и интернет-исследования словосочетаний, встречающихся в известных и вызывающих сомнения текстах, и оценить их частоту. Все словосочетания были проверены в крупном интернет-поисковике, а часть из них затем перепроверена с помощью Британского национального корпуса, составленного учеными Оксфордского университета. Дальнейшая проверка некоторых образцов была проведена с помощью еще одного корпуса текстов – корпуса Кобилда, составленного учеными университета Бирмингема.

Я обнаружил, что лучший способо поиска признаков маркированности состоит в том, чтобы распечатать копию текста и подчеркнуть в нем столько словосочетаний, сколько возможно. Я стремился выбрать примерно одно словосочетание от трех до пяти слов длиной на каждые десять слов текста. Некоторые словосочетания просто не подходили из-за ограниченности контекста, особенно содержащие имена собственные и персонализированные знаковые упоминания. Важно избежать искажений и выбирать только то, что кажется необычным или маркированным.

Выбрав словосочетания для поиска, я затем стал искать альтернативные формулировки, передающие то же значение. Обычно я меняю по одной черте за раз, стараясь придерживаться регистра текста, то есть если текст формальный или деловой, то я стараюсь делать так, чтобы любые изменения это отражали. В таблице 17.1 приведен пример из текста мистера Соуэрби. В этой таблице мы видим фрагмент письма мистера Соуэрби, а именно: словосочетание «вероятной причиной могли быть». Существительное cause («причина») является довольно редким по сравнению с глаголом cause («быть причиной», «вызывать»). В этом можно убедиться самостоятельно, поискав в интернете разные словосочетания. Кроме того, наречие «вероятно» встречается куда чаще прилагательного «вероятный»[44]. Это подтверждается Google, Кобилдом и БНК. Таким образом, проанализировав словосочетание «вероятной причиной могли быть», мы узнаём, что оно обладает двумя чертами, маркированными на фоне остального текста корпуса. Самым часто встречающимся из трех приведенных вариантов является словосочетание «вероятно, причиной были».

Таблица 17.1. Пример из известного текста мистера Соуэрби

Таблица 17.2. Примеры маркированности известного текста. Варианты, выбранные мистером Соуэрби, выделены жирным шрифтом.

Следующим шагом стала проверка частоты каждого из выбранных словосочетаний и придуманных мной альтернативных примеров. Снова было важно выбирать не только те варианты, которые кажутся маркированными. И я обычно составляю таблицу наподобие таблицы 17.2.

Затем я взглянул на текст водопроводчика и обнаружил, что обычно его примечательные обороты связаны с нормативностью, главным образом с правописанием, а также с грамматикой (being keep вместо being kept ~ «держать» вместо «держат», worse of all вместо worst of all ~ «наихуже всего» вместо «хуже всего»). Ошибки этого типа также маркированы и могут быть количественно измерены с помощью корпуса текстов и поисковых машин (хотя составители корпусов склонны приводить текст в порядок, исправляя ошибки). Мне не удалось найти примеров маркированных фраз, что показано в таблице 17.3. А текст, вызывающий сомнения, также содержал ряд маркированных оборотов, примеры которых приведены в таблице 17.4.

Таблица 17.3. Словосочетания из текста водопроводчика

Таблица 17.4. Примеры примечательности исследуемого текста. Варианты, выбранные автором, выделены жирным шрифтом.

Таблица 17.5. Тип и плотность маркированных оборотов

Следующим шагом было составление сравнительной таблицы типов маркированности (таблица 17.5). Как можно видеть из этой таблицы, плотность маркированных и немаркированных оборотов в текстах примерно одинакова у обоих известных авторов и у автора исследуемого текста. Однако второй известный автор, водопроводчик, демонстрирует маркированные обороты совершенно иного типа по сравнению с теми, которые встречаются у бизнесмена. Текст мистера Соуэрби, в отношении демонстрируемой в нем маркированности, а также регистра, куда больше походит на исследуемый текст. Маркированность же текста водопроводчика связана с компетентностью в использовании языка. В своем отчете я заключил, что весьма вероятно, что из двух кандидатов исследуемое электронное письмо написал бизнесмен, а не водопроводчик. Говоря проще, водопроводчик был практически полуграмотен, в то время как предприниматель был хорошо образован. Это отражали различия их известных текстов, а сходство известных писем мистера Соуэрби с электронным письмом-жалобой было значительно сильнее, чем между письмами покойного водопроводчика и этим же электронным письмом. Это свидетельство было представлено суду, после чего бизнесмен признал свою вину в скачивании и хранении изображений, содержащих детскую порнографию. Он избежал тюремного заключения, но был помещен в реестр лиц, совершивших преступление сексуального характера, на десять лет.

Глава 18

Признание иска недобросовестным из-за прокурорского меморандума

По словам Мэри Смит[45], она вела свою машину по улице с двусторонним движением в городке Чоборо, когда на минуту отвлеклась, свернула и пересекла разделительную линию. Офицер полиции, находившийся в патрульной машине позади нее, среагировал и подал ей знак остановиться.

Офицеру показалось, что от мисс Смит пахнет спиртным, поэтому он потребовал пройти с ним до полицейской машины, где он мог провести тест на алкоголь. Она села на заднее сиденье полицейской машины, ей дали мундштук. Однако, несмотря на несколько попыток, ей так и не удалось дать удовлетворительный образец. В результате офицер арестовал мисс Смит и отвез ее в полицейский участок Чоборо, где ее вновь тестировали на наличие алкоголя, в этот раз при помощи местного устройства марки Lion Intoxilyzer 6000. Мисс Смит опять не смогла выдать образец. По словам полицейских, было сделано несколько попыток провести анализ дыхания мисс Смит, но она никак этому не содействовала. Как пояснила мисс Смит, с образцом ничего не получилось из-за того, что она пребывала в состоянии гипервентиляции и паники.

Офицеры оштрафовали мисс Смит за непредоставление образца для анализа. Это даже серьезнее, чем штраф за управление транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения.

Дело дошло до мирового суда Чоборо и было выслушано тремя мировыми судьями. В Соединенном Королевстве альтернативой для слушаний подобного рода является слушание, проводимое окружным судьей (ранее эта должность называлась «оплачиваемый судья»). В данном случае дело выслушивали мировые судьи.

Среди свидетельств, представленных обвинением, были заявления двух офицеров, пытавшихся провести анализ дыхания мисс Смит. Перед судом адвокат защиты удивился сходству этих двух полицейских заявлений, выдержки из которых приведены ниже:

Выдержка из заявления 1

В связи с этим делом я хочу заявить, что на протяжении работы с X она… не жаловалась на какие-либо проблемы с дыханием… и не демонстрировала каких-либо невербальных признаков, на это указывающих. По моему мнению, X в это время не пребывала в состоянии какой-либо формы панической атаки или гипервентиляции.

Выдержка из заявления 2

X в моем присутствии не выказывала ни жалоб на какие-либо проблемы с дыханием, ни невербальных признаков, связанных с дыхательной процедурой… У X не было какого-либо рода панической атаки или гипервентиляции.

Адвокат задал вопрос о сходстве заявлений первому офицеру. Тот настаивал на том, что сходство является чистой случайностью. На вопрос, может ли он объяснить подобное «совпадение», офицер ответил, что не может. На вопрос, не показывал ли он свое заявление другому офицеру, первый офицер ответил, что нет, не показывал и что другой офицер никак не мог видеть его, первого офицера, заявление. Сказать, что адвокат был преисполнен решимости, – ничего не сказать. Он давил на офицера, требуя от него удовлетворительного ответа. В конце концов офицер сказал, что единственное объяснение этого сходства, которое приходит ему в голову, – это памятка, полученная им от прокурора. Адвокат спросил, что это за памятка, отметив при этом, что защите ни о какой памятке ничего не известно. Со стороны адвоката это было хитростью, так как меморандумы прокурора обычно не разглашаются.

Офицер повторил, что он получил меморандум от прокурора. Адвокат защиты попросил суд потребовать от прокурора оглашения меморандума. Прокурор сказал, что он ничего не знает ни о каком меморандуме. Он просмотрел пачку документов перед собой, но, по-видимому, никакого меморандума не нашел. Адвокат защиты предложил ему свою помощь. Его предложение было отклонено, однако глава судейской коллегии спросил, не может ли свидетель просмотреть документы сам, поскольку ему, без сомнения, будет легче узнать этот меморандум. Пачка прокурорских документов была передана офицеру полиции, стоящему у кафедры для свидетелей, и он тут же нашел меморандум. С документа были сняты копии, которые затем раздали всем участникам судебного заседания.

Меморандум оказался запросом от прокурора к офицеру предоставить некоторые предметы, которые защита требовала для проведения слушания дела. В этот список входили мундштук, любые заметки, сделанные офицерами в ходе задержания мисс Смит в полицейском участке, и, главное, требование к офицерам предоставить заявления свидетелей, касающиеся процедуры анализа дыхания мисс Смит. Именно об этих заявлениях адвокат и расспрашивал офицера, когда впервые было упомянуто о наличии меморандума.

Этот меморандум был крайне унизителен для подсудимой и ее судебных представителей, и на самом деле в нем задача по сбору этих свидетельств была представлена как «морока», то есть неприятная для офицеров и прокурора работа.

Защита немедленно ухватилась за этот документ и попросила перерыв для того, чтобы с меморандумом и двумя заявлениями смог ознакомиться эксперт. Прошение о перерыве и эксперте было немедленно удовлетворено судом.

Мне дали взглянуть на эти документы.

Выдержки из меморандума прокурора

…В приложении имеются копии заявления защиты по делу, полученные от представителя подсудимой (много чуши в безнадежной попытке избежать неизбежного), на которое мы, к сожалению, должны ответить.

Мне понадобятся заявления раздела 9 от вас и констебля Смита о том, что девушка не страдала от какой-либо формы панической атаки и гипервентиляции. Поможет, если вы опишете свою квалификацию по проведению этой процедуры и укажете, сколько раз вы ее проводили. Я хочу показать, что вы – опытный оператор.

В суде может возникнуть вопрос о том, приемлемо ли вы себя повели, не разрешив девушке еще одной попытки и не позволив ей сдать образец крови. Пожалуйста, подготовьтесь к этому вопросу.

Я знаю, что все это морока, но боюсь, что эти адвокаты пойдут на все, лишь бы дать своей рехнутой клиентке соскочить с крючка.

По итогам анализа этих документов я сделал следующие наблюдения:

1. Данный меморандум является скорее не запросом о разглашении, а требованием, чтобы разглашение было проведено согласно указаниям прокурора. Например, в меморандуме от офицеров требуется предоставить заявления «о том, что мисс Смит не страдала от какой-либо формы гипервентиляции или панической атаки». Я счел, что это не объективный и беспристрастный запрос, а указание, чтобы офицеры заявили, «что мисс Смит не страдала от какой-либо формы гипервентиляции» и так далее. Подобным же образом в меморандуме содержится просьба к офицерам предоставить подробности касательно их опыта в обращении с оборудованием для тестирования дыхания, также сформулированная в виде требования. Прокурор пишет: «Я хочу показать, что вы опытный оператор [этого оборудования]». Но на момент написания прокурор никак не мог знать, так это или нет. Меморандум также содержит предположение о выводах врача: «Могу я получить объяснение, почему был вызван врач, чтобы опровергнуть предположение защиты о том, что это было связано с шоком и гипервентиляцией?» Лингвист сочтет это вопросом, содержащим заявление о намерении: 1) Могу я получить объяснение, почему был вызван врач? И 2) союз «чтобы», который можно развернуть до «[для того], чтобы опровергнуть предположение защиты о том, что это было связано с… гипервентиляцией». Иными словами, при правильном прочтении в меморандуме говорится: «Могу я получить объяснение, почему был вызван врач, [потому что я хочу] опровергнуть предположение защиты…» С точки зрения закона прокурору не следовало разглашать офицеру доводы защиты, так как тот был одним из свидетелей. С точки зрения лингвистики прокурор сообщал офицеру о том, как он собирался опровергать аргументы защиты, но делал это в запутанной и двусмысленной манере, призванной скрыть этот факт от внимания самого офицера.

2. Также в данном меморандуме прокурор говорит офицеру, что тот должен ожидать вопросов касательно того, действовал ли он необоснованно, отказывая подсудимой в возможности дать еще один образец.

3. Кроме того, прокурор сообщает офицеру излишние сведения касательно доказательств защиты.

4. Наконец, о подсудимой и ее защитниках в меморандуме говорится в самых пренебрежительных и оскорбительных выражениях, и офицеру, который, как мы помним, является одним из свидетелей обвинения, фактически предлагается разделить эти взгляды. Например, прокурор пишет: «В приложении имеются копии заявления защиты по делу, полученные от представителя подсудимой (много чуши в безнадежной попытке избежать неизбежного), на которое мы, к сожалению, должны ответить». Здесь под вопросом несколько моментов: 1) прокурору не следует, кроме как в исключительных обстоятельствах, разглашать свидетелям заявление защиты по делу. К сожалению, данный офицер не только свидетель, но и ответственный за оглашение материалов дела., Это не лучшая практика, о чем и было заявлено; 2) на лингвистическом уровне прокурор пользуется инклюзивным местоимением «мы», предлагая таким образом офицеру разделить свои взгляды насчет того, что доводы защиты являются «чушью» и что задача по сбору доказательств – это «морока». Вкупе с излишними сведениями, которые прокурор сообщает в связи с доводами и доказательствами защиты, это провоцирует офицера отнестись к защите враждебно и предупреждает его о том, как она будет себя вести, что может создавать возможности для того, чтобы ей противостоять.

Слушание было возобновлено в мировом суде Чоборо перед теми же судьями, что и прежде. Меня пригласили и попросили дать свой комментарий по поводу меморандума. Я очертил доводы, изложенные в моем отчете, и выдержал перекрестный допрос на этот счет. Я не проходил предварительной проверки на пригодность в качестве свидетеля, так как обвинение не возражало против появления лингвиста.

Я изложил лингвистические аспекты дела, а именно:

1. Лингвистический анализ меморандума был обоснован, так как 1) важно не только то, что было сказано, но и тот контекст, в котором это было сказано. Так, возможно, прокурор не был бы не прав, воскликни он в частной беседе с коллегой (не являющимся одним из свидетелей) за пределами слышимости остальных участников дела, что «доводы защиты – полная чушь». Также прокурор не был бы не прав, скажи он в ходе перекрестного допроса: «Мадам, это полная чушь», – или скажи он судьям: «Сэр, на мой взгляд, доводы защиты – полная чушь». Однако прокурор писал к свидетелю дела и навязывал этому свидетелю свой взгляд на вещи, используя инклюзивное местоимение «мы». Это второй лингвистический довод: говорящий может включать или исключать других людей, используя местоимение «мы». В данном случае и у прокурора, и у свидетеля есть определенные обязанности, которые им по закону следует исполнять. Местоимение «мы» использовано, конечно, обоснованно. Однако прокурор вышел за рамки строгого перечисления обязанностей свидетеля и навязал ему свой уничижительный и, что самое главное, пристрастный взгляд. Прокурор мог контактировать со свидетелем до суда, но в своем общении со свидетелем он обязан быть беспристрастным. В особенности это касается замечаний о подсудимых. Прокурор не должен пагубно влиять на рассмотрение дела подобными замечаниями в присутствии свидетеля.

2. Я также заявил, что то, как прокурор затребовал доказательства, было мало похоже на запрос – скорее на требование представить доказательства определенным образом. Это касалось придаточного предложения с союзом «чтобы», о котором я говорил раньше, и статуса офицера как «опытного оператора». Никто не спорит с тем, что офицер, вероятно, был опытен, но прокурору следовало быть более осторожным с формулировкой и, например, сказать: «Не могли бы вы предоставить мне сведения о вашем опыте в качестве оператора данного оборудования?» – или более прямо: «Каков ваш опыт в качестве оператора?» В суде лингвист утверждал, что предложение прокурора: «Я хочу показать, что вы опытный оператор» – было равносильно наводящему вопросу. Редко какой судья или магистрат позволит адвокату сказать нечто вроде: «Констебль Икс, расскажите нам о вашей квалификации пользователя данного оборудования для анализа дыхания, так как я хочу показать суду, что вы опытный оператор».

3. Также было отмечено, что прокурор, употребляя осуждающие выражения в разговоре с официальным лицом, ниже его по рангу и потому не имеющим возможности ему перечить, оказал на свидетеля давление. Это было в некотором смысле равносильно тому, как если бы младший сотрудник вынужден был смеяться над расистскими или сексистскими шутками начальника. Все это вместе свидетельствует об оказанном на офицера давлении, чтобы тот определенным образом выполнил ряд указаний, а значит, собрать доказательства беспристрастным, объективным образом он не мог.

4. Представители защиты спросили, не указывает ли лексическое и фразеологическое сходство двух заявлений на существование причинно-следственной связи, иначе говоря, на то, что заявления, в которых присутствовали фразы, имеющиеся и в меморандуме, а также ряд идентичных фраз (одна или две из которых встречаются очень редко), были написаны под влиянием меморандума. Я ответил, что, по моим ощущениям, присутствует очень сильное сходство, но наличие причинно-следственной связи в данном случае является вопросом юридическим, а не лингвистическим. Однако, поскольку оба заявления свидетелей следовали структуре и лексике меморандума, есть серьезные основания полагать, что язык меморандума повлиял на их язык и структуру.

Следует отметить, что прокурором по этому иску «о непредоставлении образца» и прокурором – автором меморандума – были разные люди.

Прокурор поднял несколько очень интересных вопросов:

1. Он отметил (в форме «Согласны ли вы со мной в том, что…»), что много сходных фраз в заявлениях могут объясняться тем фактом, что офицеры полиции говорят и пишут на неком «слэнге», то есть пользуются полицейским регистром.

2. Он заявил, что поскольку офицеры полиции – публика трудолюбивая, то вполне возможно, что свидетель-офицер может также представлять доказательства в суде. Он предположил, что офицеры полиции могут составить собственное мнение о подобных вопросах и не обязательно склонны подчиняться чужому влиянию.

3. Мне показалось, что это хорошие доводы, но я не вполне мог с ними согласиться:

4. Верно, что работники разных профессий вырабатывают своего рода жаргон, или регистр, и это особенно верно в отношении представителей таких крайне институциализированных профессий, как полицейские. Тем не менее, это не может объяснить совпадения нескольких предложений длиной более шести слов, а также двух крайне необычных словосочетаний, например «невербальные признаки». Офицер, оказавшийся на свидетельском месте, пользовался не словосочетанием «невербальные знаки», а выражением «язык тела». Более того, у двух заявлений было чрезвычайно много общего лексического содержания.

5. Конечно же, я не мог давать комментарии на тему уместности или неуместности выполнения свидетелем обязанностей по представлению доказательств, поскольку это процессуальный или даже юридический вопрос, а не лингвистический. Также я не мог высказываться насчет того, могут ли офицеры полиции в большей или меньшей степени составлять собственное мнение о деле, подсудимых и их законных представителях. Однако я все же отметил, что в нашем распоряжении есть меморандум, что этот меморандум написан в определенных выражениях, что заявления следуют структуре меморандума почти в точности, что они содержат многие сходные и тождественные фразы и, наконец, что эти два заявления столь схожи, что вероятность их независимого составления оказывается крайне низкой.

На основании свидетельств лингвиста защита заявила ходатайство о процессуальном нарушении. Защита описала, как этот вопрос изложен в британском Законе о полиции и доказательствах по уголовным делам 1984 года, раздел 78. Этот раздел допускает исключение доказательств, если их использование ведет к недобросовестности суда в отношении подсудимого. Адвокат защиты заявил, что принятие заявлений полиции будет противоречить положениям раздела 78 и приведет к недобросовестному суду. Это означает, что официальные лица не должны злоупотреблять своей ролью при обвинении и, главное, что они не должны вести себя недобросовестно. Кодекс государственных прокуроров гласит, что прокурор «обязан быть честным, независимым и объективным», что он должен обеспечивать «консультативную помощь следователям» и представлять «все имеющие отношение к делу доказательства… перед судом». Однако прокурор «должен… сообщать… полиции, если он полагает, что некие дополнительные доказательства могут усилить базу обвинения». Доказательный этап является важной фазой процесса принятия решения, так как суд, согласно ряду правил, может выяснить, следует исключать некое доказательство или нет. Рассматривая заявление по разделу 78, суд сначала изучает вопрос о том, как доказательства были получены. Нарушение не влечет за собой автоматическое исключение доказательства. Для этого нарушение должно быть «значимым и существенным».

В деле «R против Королевского суда Дерби» лорд Ормонд определил недобросовестный иск как дело, в котором «сторона обвинения манипулирует или злоупотребляет судебным процессом для того, чтобы лишить ответчика защиты закона».

На самом деле признание иска недобросовестным – редкое событие. Согласно Дилхорну (DPP против Хамфрис, 1977), судопроизводство приостанавливается только «в исключительных обстоятельствах». Этому заявлению вторил лорд Лейн, занимавший пост генерального прокурора в 1990 году– тогда лорд-судья Стюарт-Смит отметил, что «этой прерогативой не следует пользоваться часто». Решение одного канадского суда гласило, что для решения в пользу приостановки судопроизводства должны быть нарушены «фундаментальные принципы правосудия, лежащие в основе общественного чувства справедливости и порядочности».

В данном случае стоял вопрос о том, имело ли место должностное преступление, подрывающее верховенство права, и представляло ли оно собой оскорбление правосудия.

Обвинение возразило, что любой подобный вопрос должен решаться в ходе судебного заседания и что меморандум, хоть и содержит неудачные формулировки, не делает иск недобросовестным, так как нет способа установить, как именно он повлиял на поведение офицеров. Прокурор также упомянул судебную практику, заключающуюся в том, что иск может быть признан недобросовестным, а свидетельское показание исключено только в том случае, если это свидетельство еще не было представлено в суде. Однако поскольку офицер уже начал представление этого свидетельства, данная мера здесь неприменима.

Защита сумела ответить на эти замечания и показать меморандум в куда более ярком свете, особенно после его лингвистического анализа. Адвокат защиты повторил уже упомянутые лингвистические замечания о контексте, включающем «мы», заявленных требованиях и множестве подразумеваемых сообщениях. Он, как и секретарь суда, отметил некорректность заявления стороны обвинения о том, что свидетельство может быть исключено лишь до того, как оно было представлено, поскольку это само по себе противоречит естественному праву.

Судьи-магистраты рассмотрели заявку в течение двух-трех часов и при решении данного вопроса воспользовались услугами секретаря суда. Вернувшись в зал заседаний, они постановили, что существование меморандума делает иск недобросовестным и что имело место оскорбление правосудия. Иск был отклонен, возмещение судебных издержек было возложено на подсудимую – мисс Смит.

Это постановление значимо для судебной лингвистики по ряду причин. Во-первых, считается, что это было первое лингвистическое доказательство недобросовестности судебного иска. Также это дело продемонстрировало, что мы, когда пишем и говорим, также совершаем деяние. Находясь в положении сильного, мы можем заставить действовать других. Следовательно, признание этого меморандума безвредным упустило бы из виду тот факт, что речь также является деянием и что – в данном случае —это деяние такого типа, которое понуждает к действию других. Если эти действия незаконны или неэтичны, то деяние посредством слова является их причиной, на что нам следует обратить внимание.

Что касается мисс Смит, то я не знаю, была ли она нетрезвой за рулем. Я, конечно, надеюсь, что это было не так. Возможно, будь прокурор не столь усерден, полиции удалось бы выиграть дело и мисс Смит была бы осуждена за вождение в состоянии алкогольного опьянения. Мне показалось, что прокурор проявил в этом деле чрезмерную активность, это и воспрепятствовало работе полиции – необдуманная речь человека, облеченного властью, разрушила версию обвинения, возможно, совершенно складную.

Глава 19

Анонимные письма

Мэри Смайт была сорокалетней женщиной с умственным развитием двенадцатилетней девочки. Дружелюбная и общительная, она нравилась соседям своей матери, которая жила в северном городке Мурхид. К несчастью, ее дружелюбие обернулось против нее: однажды она вернулась домой и пожаловалась, что пожилой сосед грубо приставал к ней или даже ее изнасиловал. Несколько человек действительно видели, как она входила в дом к Джо Брауну, но им было трудно поверить, что этот пожилой любитель кошек мог совершить такое. Тем не менее, о случае сообщили в полицию, и мистера Брауна допросили. В конце концов ему было предъявлено обвинение. Вскоре соседи, рассказавшие о том, что видели, как Мэри входила в его дом в день предположительного нападения, стали получать письма с угрозами. Они сообщили об этих письмах в полицию. Были и те, кто не входил в число свидетелей, но тоже знал о нескольких посещениях жертвой дома подозреваемого либо располагал информацией, дискредитирующей подозреваемого или кажущейся ему таковой. Эти люди также получили анонимные письма. Все они содержали заявления, предположительно высказанные «другом» подозреваемого, о том, что подозреваемый не насиловал жертву.

Примерно в это же время сам Джо Браун написал несколько писем ряду свидетелей и других людей, делая те же самые заявления, что и неизвестный автор, причем в очень похожих выражениях.

Ниже приведены примеры речи из текстов писем: авторство которых точно известно («!») и исследуемых анонимок («?»). Я привожу два известных примера («!1» и «!2») и два исследуемых («?1» и «?2»).

Образец текста 1: дело о запугивании свидетелей, текст!1

…Я был арестован и обвинен в изнасиловании Мэри. Я не мог в это поверить, так как я являюсь и был импотентом.

Образец текста 2: дело о запугивании свидетелей, текст!2

…Когда меня арестовали, я был обвинен сначала в изнасиловании Мэри, я заявил полиции, что я не мог никого изнасиловать, так как я был импотентом и остаюсь им с 1996 года.

Образец текста 3: дело о запугивании свидетелей, текст?1

К счастью, Джо смог с помощью адвокатов, Полицейских и медицинских экспертов доказать на 100%, что он не мог совершить и не совершал изнасилования, так как он является Импотентом и был им пять лет или больше.

Образец текста 4: дело о запугивании свидетелей, текст?2

Никто не мог знать, что Джо пойдет в больницу и Докажет, что он является и был импотентом.

Применение «маркированности»

Читатель, должно быть, заметил несколько ссылок на «импотенцию» в отрывках известных и исследуемых текстов. Они сведены в таблицу 19.1. В этих примерах мне кажется любопытным использование грамматического времени: проецирующие главные предложения («я не мог поверить», «никто не мог знать») стоят в прошедшем времени, а глагол придаточного предложения поставлен в настоящем. Это маркированная структура, так как 1) обычно события перечисляют в их хронологическом порядке, то есть сначала упоминают более ранние, а потом более поздние, и 2) проецирующие главные предложения («я не мог поверить» и так далее) сами стоят в прошедшем времени и было бы привычнее, если бы событие, более близкое по времени, чем проецируемое, упоминалось раньше. Единственное возможное исключение —!2: «так как я был импотентом и остаюсь им с 1996 года», – оно не более необычно, чем фраза «так как я был импотентом с 1996 года и все еще им оставался». За исключением данного примера, некоторые читатели могут посчитать это ошибочным использованием исторического настоящего времени. Определенно верно то, что рассказчик в каждом случае попросту подчеркивает нынешнюю импотентность субъекта. Однако это, скорее, особенность повествования, чем вопрос синтаксиса или семантики. Более того, настоящее время, помещенное подобным образом между двумя событиями в прошедшем времени, не является историческим настоящим временем, по крайней мере не в этом контексте.

Таблица 19.1. Упоминания импотенции в текстах ! и ?

…однажды она вернулась домой и пожаловалась, что пожилой сосед грубо приставал к ней или даже ее изнасиловал. Несколько человек действительно видели, как она входила в дом к Джо Брауну, но им было трудно поверить, что этот пожилой любитель кошек мог совершить такое.

Я склонен полагать, что это своего рода маркированная форма. Она не синтаксическая, так как не существует грамматического правила, устанавливающего хронологическую последовательность для данного случая. Это и не пример «нестандартности», так как, повторюсь, не существует общепринятого стандарта, к которому мы могли бы обратиться и сказать: «Это предложение нарушает известный стандарт». Перед нами, по-видимому, не нестандартная, а просто необычная и нечасто встречающаяся формулировка. Для того, чтобы проверить это, нам необходимо рассмотреть некую форму измерения частоты в таких лингвистических инструментах, как корпусы текстов, либо, если не удастся это сделать, обратиться к интернет-поисковикам. Корпус, который я использовал, – Британский национальный корпус[46], дал для этих конфигураций результаты, приведенные в таблице 19.2. Эти результаты неудивительны для полученных на основе корпуса текстов, поскольку корпусы зачастую составляются из текстов более высокого регистра, чем предлагаемые нам примеры. Они обычно содержат более высокий процент номинализированных конструкций по сравнению с неформальными текстами. Это довольно легко проверить, измерив частоты таких определителей, как the и a/an. Процент этих слов в текстах более высокого регистра, таких как научные работы, романы и статьи новостных СМИ, выше, чем в менее формальных текстах, таких как обычные и электронные письма и подобные им. Например, в том же самом корпусе нашлось лишь 267 словосочетаний you and me («ты и я») и не более 564 словосочетаний you and I («ты и я») – и это на сто миллионов слов. Это ясно указывает на то, что диапазон регистров в этом корпусе куда более формален и для нашего случая бесполезен, а потому я обратился к интернету.

При использовании поисковых машин по ряду причин следует соблюдать осторожность. Из-за их устройства мы не можем полностью полагаться на полученные частоты. Например, многие из них уточняют: «Найдено около 1 360 000 результатов». Это «около» очень важно. Сервер поисковой машины решает, сколько времени уделить поиску, в зависимости от текущей нагрузки. Затем он сообщает, что́ было найдено за это время на наиболее доступных серверах. Именно поэтому количество результатов по одному и тому же поисковому запросу может меняться. Однако мы определенно можем составить неплохое представление о частотах, даже не имея возможности получить точные результаты. Но следует помнить, что полученные результаты должны быть очень значимыми для того, чтобы ими вообще можно было пользоваться, например 10 000 против 50 выглядит куда обоснованнее, чем 10 000 против 9000. Там, где нельзя воспользоваться корпусом текстов и приходится пользоваться интернетом, например при поиске служебного слова, следует триангулировать результаты, используя разные конструкции.

Таблица 19.2. Результаты для фраз вроде am and was («являюсь и был»), полученные на основе корпуса текстов

Один из поисковиков[47] дает следующие результаты для разных вариантов местоимение + be (настоящее время) + be (прошедшее время) и местоимение + be (прошедшее время) + be (настоящее время) (см. таблицу 19.3). По этим измерениям мы видим, что формулировка прошедшее-настоящее встречается куда чаще, чем настоящее-прошедшее. Наблюдается устойчивая тенденция следования глагола в настоящем времени после глагола в прошедшем. Даже если мы не можем быть уверены в точности выданных поисковиком частот, результаты поиска все равно выглядят обоснованными, учитывая, что он был расширен для проверки местоимений помимо тех, что нас интересуют. Вдобавок, интуиция подсказывает нам, что последовательность прошедшее-настоящее более типична, чем последовательность настоящее-прошедшее, и если мы проецируем («я думал», «он сказал», «я полагал» и так далее) в прошедшем времени, то более обычным будет упоминание прошлого или более раннего события перед теперешним или более поздним событием. И в известных, и в исследуемых текстах нарушение последовательности, о котором я говорил выше, встречается несколько раз, например: «доказательства и свидетельство были даны полиции», «в прошлые годы и месяцы» и так далее. В каждом случае последовательность нарушается: так, «доказательства и свидетельство» противоречит тому ожиданию, что «свидетельство» следует перед «доказательством», нам необходимо собрать первое, чтобы предоставить последнее. Точно так же «прошлые годы и месяцы» нарушает привычную последовательность, ведь течение «месяцев» складывается в «годы». Читатель может проверить это с помощью интернета и корпусов текстов (например, Британского национального корпуса [months and years («месяцы и годы») – 30, years and months («годы и месяцы» – 1]).

Таблица 19.3. Частоты подлежащего местоимения + формы глагола to be в настоящем и прошедшем времени; результаты интернет-поиска

В данном случае такого рода нарушение последовательности происходит и на синтаксическом уровне. Так, у нас есть пунктуационный синтаксический слом (запятая) в следующих примерах:

The police officer dealing with this case, stated that he did not believe me. [Офицер полиции, занимающийся данным делом, заявил, что не верит мне.]

…no proof of sexual activity having taken place, between Mary and myself. […никаких доказательств того, что имела место половая связь, между Мэри и мной.]

I and my partner, have over the past years and months, studied the case. [Я и мой партнер, на протяжении последних лет и месяцев, изучили этот случай.][48]

Здесь на синтаксических границах встречаются знаки препинания, однако не на тех границах, где они должны бы стоять. Так, в первом примере группа подлежащего The police officer dealing with the case («Офицер полиции, занимающийся данным делом») отделена запятой от группы сказуемого stated that… («заявил, что…»). В следующем примере в группе сказуемого имеется непрямое дополнение between Mary and myself («между Мэри и мной»), но дополнение, неотъемлемая часть группы сказуемого, отделена от него. В последнем примере группа подлежащего I and my partner («я и мой партнер») – в которой уже нарушена привычная последовательность – связана с частью группы сказуемого studied the case («изучили этот случай») выделением запятыми вспомогательного глагола и обстоятельства времени. Каждый из этих трех примеров ясно иллюстрирует то, как мы можем использовать в нашем анализе синтаксическую пунктуацию. Видным представителем синтаксического анализа является американский лингвист Карол Часки.[49]

Таким образом, мы, анализируя эти тексты, по-видимому, нашли на (неформальном) семантическом уровне нарушение последовательности составляющих в связи с грамматическим и подразумеваемым временем, а также другого рода единицами, тогда как на синтаксическом уровне мы видим знаки препинания там, где их не ожидаем. Я полагаю, что эти два явления на самом деле связаны с таким упорядочиванием структур, при котором нарушается их последовательность либо структурный порядок. Похоже, что это симптомы одного типа. Я полагаю, что подобного рода перестановки и нарушения последовательности свойственны большинству из нас, но обычно в небольших объемах. Что поразило меня во всех текстах этого расследования, так это масштаб и типология деструктуризации. Затем я взглянул на лексический уровень, и оказалось, что здесь тоже происходит кое-что интересное. Некоторые слова разбиты на два слова пробелом, например, и в известных, и в исследуемых текстах мы встречаем inter course вместо intercourse («сношение»):

!: At that interview the Police withdrew the charge of rape, and substituted it to one of unlawful sexual inter course. [На том допросе Полиция сняла обвинение в изнасиловании и заменила его незаконным половым сношением.]

?: Joe was again interviewed by the Police, the rape charge was dropped and changed to one of unlawful sexual inter course. [Джо был вновь допрошен Полицией, обвинение в изнасиловании было отозвано и заменено обвинением в незаконном половом сношении.]

Наблюдаемый здесь разрыв основан на том представлении, что inter course – это два слова (~ «взаимо действие»). Это неупорядоченность структуры лексики. Для этого значения в лексике есть intercourse, а не inter course. Вероятно, можно сказать, что в английской лексике (по совершенно иным причинам) имеется ряд префиксов, например inter (как в international – «международный»), и, конечно, в ней есть слово course («курс», «направление», «ход»). Поэтому оба эти слова (inter и course) существуют, но в данном контексте они неуместны. Я предполагаю, что по сути мы имеем нарушение структуры лексики, наблюдаемое и в известных, и в исследуемых текстах, среди примеров которого также есть photo copied («фото копированы»), back fired (~ «от дача»), other wise («по другому») и some where («где то»). Как и с пунктуационными разрывами предложения, здесь мы видим разрыв (слова пробелом) там, где он не предполагается с точки зрения грамматики.

Между ! и ? немало сходств и на уровне правописания, например intensions, coarse (вместо intentions, course), ряд почти или совсем тождественных словосочетаний, например for a so-called rape и for the so-called rape («для так называемого изнасилования») и так далее. Однако ошибки правописания требуют иного рода категоризации по сравнению с остальными категориями примечательности, и эту тему я сейчас развивать не стану. Приведенные мной примеры – лишь небольшая выборка сходств, найденных мной в этих текстах. В каждом случае я составляю «таблицу соответствий», в которой перечисляю соответствия между известными и исследуемыми текстами в отношении некоторого типа сходства. Пример приведен в таблице 19.4.

Таблица 19.4. Примерная таблица соответствий известных и исследуемых текстов

Соответствия разных типов имеют разную значимость. Так, точные совпадения длинных придаточных предложений и целых предложений более значимы, чем совпадения описок. Макет и стиль документа важны меньше всего, даже меньше орфографических соответствий (правописания, расстановки апострофов и заглавных букв). Суть использования соответствующих свойств в том, что каждое заявляемое соответствие должно быть основано на понятии маркированности, то есть значимого систематического отличия от нормы. Например, если и известный нам автор, и кандидат на авторство пишут receive как recieve («получать»), то это может считаться маркированным, но вряд ли эта маркированность значительна. Около 2% популяции пишут receive неправильно. Это не так уж и необычно. Когда мы ищем маркированные особенности, нам нужно установить, имеем ли мы дело со структурами необычными и структурами просто непринятыми. Это и есть два типа маркированности.

Синтаксическая примечательность – почва более надежная, чем исследование черт более поверхностного уровня вроде макета документа: будучи носителями английского языка, мы знаем, что форма dog the («собака», артикль следует за существительным, а не перед ним) маркирована, так как нарушает простое, легко наблюдаемое грамматическое правило. Более глубокие семантический и идиоматический типы маркированности менее надежны просто потому, что они относятся к иному слою лингвистической организации, чем синтаксические структуры (см. Chaski, 2001: 40). В настоящем случае мое мнение таково, что и известному, и анонимному авторам были свойственны одни и те же тенденции, а именно нарушение хронологической, синтаксической и идиоматической последовательности. Обоим наборам текстов свойственны проблемы и симптомы одних и тех же типов. Следующий вопрос заключается в исчислении сходств и различий. Для того чтобы его провести, я, следуя работе упомянутого лингвиста Карола Часки, подсчитал количество маркированных конструкций для каждого типа явлений, синтаксических и прочих. Также было важно составить список контрпримеров. Нужно помнить, что задачей лингвиста не является доказать что-либо. Его задача – выявление и показ, а не доказывание.

Как судебный лингвист судит о полученных результатах? Точно так же, как и любой другой ученый. Если вы адекватно проверили свои результаты и свой метод и способны подтвердить их статистически, то вы можете положиться на них с большой степенью уверенности. Я использую слово «уверенность» в его неспециальном смысле. Это не то же самое, что «степень уверенности» в статистике. Статистическая «степень уверенности» – это вероятность ошибочности заявления о совпадении авторства. Одним из инструментов, которым я пользуюсь при вынесения суждения, является таблица рейтинга важности, приведенная под номером 19.5. В ней дан иерархический порядок разных типов маркированности.

Таблица 19.5. Таблица рейтинга важности типов стилевых черт

Из этой таблицы следует: если у нас есть два текста, написанные предположительно независимо друг от друга, со значимым количеством синтаксических соответствий, то они, скорее всего, более значимы, чем, скажем, соответствия в макете документа. Обычно лингвисты пользуются десятибалльной шкалой, хотя некоторые из них сегодня предпочитают более сложные статистические вычисления, такие как байесовские отношения вероятности. В завершение процесса лингвист высказывает свое мнение относительно того, существует ли значимая степень сходства между двумя наборами текстов. В данном случае я был вполне уверен в своем заключении и оценил свое мнение на восемь из десяти. Лучше всегда соблюдать осторожность. Вероятность восемь из десяти – это довольно много. Девять баллов – редкость, и я не слышал, чтобы кто-нибудь давал оценку «десять».

Я вручил свой отчет суду, и со временем он был показан подозреваемому. Спустя примерно месяц подозреваемый предстал перед судом, продолжая возражать против обвинения в изнасиловании, хотя он и признал факт сексуального домогательства. Как должно быть известно читателям, чтобы обезопасить жертву, я не могу привести более конкретные подробности, но надеюсь, что работа по применению техник судебной лингвистики к свидетельским показаниям внесла свой небольшой вклад в результат.

Глава 20

Вернуть отправителю

В одном из западных штатов США Фидеста МакГритт отправилась на консультацию семейного психотерапевта по неким вопросам личного характера. В ходе терапевтической сессии доктор Пиквик предположительно высказал мисс МакГритт определенные комментарии неприличного характера и предположительно попытался войти с ней в физический контакт. После этого визита мисс МакГритт подала жалобу в профессиональную организацию доктора. Спустя несколько недель после жалобы мисс МакГритт власти города, где жили МакГритты, получили анонимное письмо касательно ее способности заботиться о своих детях, в котором утверждалось, что мисс МакГритт страдает «предменструальным дисфорическим расстройством». Отделу социальной защиты города сообщалось, что из-за этого расстройства мисс МакГритт представляет опасность для собственных детей. В письме рекомендовалось тщательно наблюдать за детьми мисс МакГритт ради их собственной безопасности.

Установить авторство анонимного письма, злонамеренного или нет, непросто. Причиной этой сложности является тот факт, что злонамеренные письма, как правило, кратки, и потому содержат относительно мало текстуальных данных, подлежащих оценке и измерению. Большинство предпринятых мною исследований злонамеренных писем касались получения всего одного сообщения, в то время как в идеальном случае аналитик хотел бы располагать несколькими текстами. Я задался вопросом, какого рода специальными знаниями и опытом должен был располагать написавший его автор и что должен был знать автор о том человеке, о котором говорится в письме.

Для сравнения были доступны четыре документа: два письма, адресованные доктором Пиквиком своей организации, анонимное письмо, отправленное в городской отдел социальной защиты, и письмо, отправленное адвокатом доктора Пиквика в организацию доктора Пиквика. В первом письме, в профессиональную организацию, доктор Пиквик описывает свой метод работы и приводит историю своего развития как психотерапевта. Затем следует отчет о посещении его офиса мисс МакГритт. Во втором тексте проясняются методы доктора Пиквика и его убеждения касательно психотерапии, а также присутствуют дополнительные комментарии о посещении мисс МакГритт. Третий документ – то самое анонимное письмо. Последний документ – письмо адвоката доктора Пиквика, оно включено сюда, так как, несмотря на то что, несомненно, вопрос об авторстве этого текста в данном случае не стоит, оно содержит фразу довольно необычную в контексте рассматриваемого вопроса.

Если на мгновение предположить, что содержание этого анонимного письма целиком фактологически корректно в отношении мисс МакГритт, то возникает естественный вопрос: «Какого рода человек может знать обо всем этом?»

Порой судебные лингвисты проводят так называемое профилирование автора. Это ни в коем случае не психологический анализ или оценка, но попытка составить социальный профиль автора текста, касающийся таких параметров, как общественное положение, возраст, пол, род занятий, политическая и иная принадлежность и уровень образования. Не всякий текст дает ключи к подобным сведениям. Действительно, во многих случаях почти никакие личные данные не раскрываются, в то время как в ряде других случаев авторы пытаются ввести читателя в заблуждение касательно собственного социального положения, уровня образования и так далее. Поэтому извлекать социальные данные из злонамеренных сообщений следует с осторожностью, как и толковать любые подобные наблюдения.

В данном примере автор анонимного письма начинает с того, что сообщает адресату, то есть отделу социальной защиты, что дети мисс МакГритт, возможно, нуждаются в «профессиональной помощи». Затем автор переходит к заявлению, что мисс МакГритт, возможно, страдает «предменструальным дисфорическим расстройством», что это расстройство может вести к «приступам психологической неустойчивости», что оно встречается «у 7% женского населения» и что оно «отчасти вызывается гормонами и стрессом». В следующем абзаце автор описывает симптомы этого расстройства, включающие гнев, подавленность, склонность к самоубийству и так далее. Затем уточняется связь вредных симптомов расстройства с напряжением и стрессом. Автор утверждает, что у мисс МакГритт есть все эти симптомы и что вдобавок к дисфорическому расстройству она страдает булимией. В заключение автор призывает сотрудников социальной защиты «предпринять шаги к наблюдению за благополучием ее детей и, возможно, даже к помещению их в безопасное место». Как мы видим, это анонимное письмо насыщено технической терминологией, относящейся к психологической тематике. О синдроме «предменструального дисфорического расстройства» знают, вероятно, относительно немногие. Заявление о том, что ему подвержены 7%[50] «женского населения» также, вероятно, относится к довольно специальным знаниям. Дальнейшее утверждение о том, что из-за булимии мисс МакГритт порой обнаруживает признаки «странного поведения», также выглядит специфическим знанием. Особенно интересно слово behaviors («поведение»). Слово behaviors – относительно редкое по сравнению с behavior, и широкая публика пользуется им, вероятно, нечасто. Однако слово «странный» использовано в этом контексте несколько популистски, и, например, психотерапевт вряд ли прибегнул бы к подобному термину.

Но, несмотря на эти отчасти популистские термины, описание расстройства, его симптомов и возможных причин показалось мне несколько выходящим за рамки знаний заурядного человека о медицинских и психологических проблемах. Похоже, что они приведены человеком, знакомым с этими вопросами и претендующим на то, что он в них что-то понимает. Это даже близко не означает, что заявлениям этого анонимного письма стоит доверять, – напротив, анонимные письма редко когда бывают правдивы, и это особенно верно в тех случаях, когда письма призваны подорвать чью-то репутацию. Поэтому в данных обстоятельствах, как и всегда со злонамеренными или исполненными ненависти сообщениями, такие описания, возможно и корректно составленные, относись они к отвлеченным состояниям, трудно назвать беспристрастными. По указанным причинам я пришел к заключению, что автор этого анонимного письма, вероятно, обладал специальными знаниями о рассмотренных в нем вопросах, особенно в том, что касается психологической терминологии.

Если на мгновение предположить, что содержание этого анонимного письма целиком фактологически корректно в отношении мисс МакГритт, то возникает естественный вопрос: «Какого рода человек может знать обо всем этом?» Предполагаю, что большинство людей не транслируют ярких подробностей своих физических и психологических недугов в мир, и на самом деле у нас есть свидетельство доктора Пиквика о том, что мисс МкГритт была скрытна в отношении собственного поведения и желала, чтобы никто не узнал подробностей ее симптомов. По-видимому, согласно доктору Пиквику, даже партнер мисс МакГритт, с которым она прожила 25 лет, мало что знал о ее затруднениях.

Анализируя содержание писем доктора Пиквика (тексты 1 и 2), мы замечаем, что многие симптомы, упомянутые в анонимном тексте, помимо суицидальности и резких скачков настроения, упомянуты и в его собственных текстах. Иными словами, оказывается, что доктор Пиквик, судя по его собственным словам, – единственный человек, которому известны подробности состояния мисс МакГритт, каким оно представляется. Даже семейный врач, который порекомендовал мисс МакГритт проконсультироваться у доктора Пиквика, не знал о предположительной булимии мисс МакГритт. В таблице 20.1 приведены упоминания одних и тех же или почти одних и тех же симптомов и обстоятельств, описанных в собственных текстах доктора Пиквика и в анонимном письме.

Таблица 20.1. Таблица описаний в известных и анонимном текстах

Любопытным и, наверное, довольно своеобразным моментом является использование в анонимном письме слова «гомосексуальный». Большинство текстов доктора Пиквика содержат отсылку к его «гомосексуальности», которая, по-видимому, представляется ему аргументом, делающим невозможным какой-либо сексуальный интерес к мисс МакГритт. В современном обществе слова «гомосексуальный» и «гомосексуальность» относительно редки по сравнению со словом «гей». Поиск в интернете показывает, что слово «гей» употребляется примерно в пятнадцать раз чаще, чем слово «гомосексуалист»[51]. Еще один момент касается правописания. В анонимном письме несколько раз употреблено слово maybe, тогда как на самом деле имеется в виду may be. Сначала я не счел это особо редким явлением, но 27 мая 2008 года провел поиск в интернете с помощью Google – подробности приведены в таблице 20.2. Результаты убедили меня в том, что в диапазоне примерно от 1/25 до 1/600 случаев may be пишут как maybe. Это реже, чем я думал сначала.

Таблица 20.2. Результаты интернет-поиска касательно may be/maybe

На этот счет следует отметить, что ни доктор Пиквик, ни автор анонимного письма не кажутся очень грамотными. Слабая грамотность среди квалифицированных профессионалов не такая редкость, как можно подумать. Один мой друг, юрист, всегда пишет recieve вместо receive («получать») и perceive вместо percieve («воспринимать»).

Как мы видели выше, в анонимном письме утверждается, что мисс МакГритт страдает «предменструальным дисфорическим расстройством» (ПМДР). Это очень специальный термин, обычно употребляемый психиатрами и эндокринологами, имеющими дело с крайними формами предменструального синдрома, серьезно влияющими на поведение. Я сильно сомневаюсь в том, что даже высококвалифицированный клинический психолог рискнет поставить подобный диагноз или даже воспользуется подобным термином. Клинические психологи осознают, что постановка такого диагноза требует кропотливых и целеустремленных усилий очень опытного психиатра. Ни один психиатр не сочтет подобную задачу легкой. Я также отметил то, что доктор Пиквик не упоминает этого диагноза в своих записях о клиентке.

Достаточно любопытно, что в своем письме адвокат доктора Пиквика заявляет, что доктор Пиквик подозревает у мисс МакГритт именно это заболевание: «На взгляд нашего клиента, она, возможно, страдает медицинским расстройством (а именно: предменструальным дисфорическим расстройством), которое может иметь прямое отношение к истинности сделанных ею утверждений».

Адвокаты, конечно же, не обязательно знакомы с различиями между психологическими заболеваниями и заболеваниями, которыми занимаются квалифицированные практикующие врачи. Я совершенно уверен в том, что доктор Пиквик убедил своих адвокатов в том, что он понимает сложность этого заболевания достаточно хорошо для того, чтобы высказывать возможный диагноз, хотя, судя по его заметкам о посещении мисс МакГритт, он не задавал вопросов касательно регулярности ее менструаций, ее настроения в разные фазы менструального цикла, о том, как долго она страдает (предположительно) расстройствами поведения в связи с менструациями и так далее. Читатель оценит, насколько интересно появление этого медицинского словосочетания и в анонимном письме, и у доктора Пиквика. Я полагаю, что данный термин известен менее чем одному человеку из ста тысяч (за исключением квалифицированного медицинского персонала и интересующихся психологическими и психиатрическими симптомами). А поиск литературы в интернете показал, что к термину «предменструальное дисфорическое расстройство» по сей день существует противоречивое отношение, хотя он и был впервые использован много лет тому назад.

Термин «предменструальное дисфорическое расстройство» описан в исправленном издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам», известном как DSM—IV[52]. Любопытно, что доктор Пиквик сам упоминает это издание в контексте «психического расстройства личности». Письмо адвоката также, по-видимому, указывает на то, что заявлениям мисс МакГритт не следует доверять из-за, возможно, имеющегося у нее ПМДР.

Адвокат пишет, что мисс МакГритт следует посетить психиатра для того, чтобы определить, страдает ли она ПМДР. Если это указание поступило от доктора Пиквика, то это еще более выдает его неведение о том, что такое ПМДР и как оно диагностируется. Как ясно следует из DSM—IV, процесс диагностирования ПМДР длителен и требует глубокого наблюдения за собственным настроением на протяжении продолжительного времени в ходе лютеиновой и фолликулярной фаз менструального цикла. Я предпринимаю этот экскурс в медицинскую терминологию с целью продемонстрировать сложность диагностирования ПМДР. Вопреки этому, письмо адвоката вторит (возможно, невольно) попыткам анонимного письма дискредитировать мисс МакГритт и представить ее как ненадежную и не заслуживающую доверия личность исключительно на том основании, что она якобы страдает заболеванием, о котором и доктор Пиквик, и его адвокат недостаточно осведомлены. В то время как адвокату вполне простительно незнание этих вопросов, трудно вообразить, чтобы терапевт заявлял о том, что он диагностировал или даже высказывался о заболевании, о диагностике которого многие психиатры не стали бы и думать без пространных консультаций со своим пациентом. Любопытно, что тактики дискредитации женщин – жертв сексуальных домогательств и иных нападений зачастую включают заявления о том, что предполагаемая жертва страдает некой формой предменструального или иного синдрома (см., например, Рэйтт и Зидык[53]). Эта попытка дискредитировать мисс МакГритт в связи с ПМДР присутствует и в письме адвоката, и в анонимном письме. Любопытно также то, что в записях доктора Пиквика о консультации мисс МакГритт нет никаких упоминаний о ее предменструальных затруднениях. Помимо этих двух моментов, я также отметил то, что и в анонимном письме, и в письме адвоката используется одна и та же формулировка: «она, возможно, страдает» – с упоминанием предположительного дисфорического расстройства. Это проиллюстрировано таблицей 20.3.

Таблица 20.3. Иллюстрация сходства двух писем

Можно предположить, что словосочетание «она, возможно, страдает» довольно распространенное, почти повседневное, но результаты поиска в Google показывают, что это на самом деле не так. Для сравнения относительной редкости словосочетаний Коултхард и Джонсон (2008: 198) называют одно словосочетание, встречающееся в этом поисковике 7700 раз, «редким»[54]; это словосочетание – I asked her if I could… («Я спросил ее, могу ли я…»). Вот пример фразы куда более редкой: she may be suffering from… («она, возможно, страдает…»), встречается на момент написания этих строк (26 мая 2008 года) лишь 169 раз, что делает его крайне редким. Прилагаю относительные частоты этого и подобных словосочетаний, определенные с помощью поиска в Google, в таблице 20.4.

Таблица 20.4. Частоты фраз; результаты поиска в интернете

Как можно увидеть из приведенной таблицы, из ряда словосочетаний, включающих местоимение she, модальный или вспомогательный глагол и формы глагола to suffer, форма she may be suffering from встречается значительно реже всех остальных. Частота использования этого словосочетания, вычисленная как процент от суммарного количества всех этих словосочетаний (а их, без сомнения, гораздо больше), составляет исчезающе малую величину 0,0004, или четыре десятитысячные доли процента. Таким образом, словосочетание she may be suffering from на самом деле является крайне редким[55]. Исходя из этого, вряд ли можно считать совпадением то, что одно и то же крайне редкое словосочетание встречается в анонимном письме и письме адвоката доктора Пиквика к его профессиональной организации.

Я не могу точно сказать, как это словосочетание попало в текст письма адвоката, но наиболее вероятным объяснением является то, что адвокат записал эту фразу (и название самой болезни), когда ее при нем произнес доктор Пиквик. Невозможно представить себе, чтобы адвокат получил эту информацию от кого бы то ни было, помимо доктора Пиквика. Адвокаты выступают не авторами текстов своих клиентов в подобных обстоятельствах, но лишь посредниками. Они пишут от лица клиента. Куда более вероятно, что автором этой фразы был доктор Пиквик, а не адвокат. Если мы рассмотрим другие сходства между анонимным текстом и упомянутыми выше письмами доктора Пиквика, то из вероятного авторства словосочетания «она, возможно, страдает» и конкретного упоминания этого редкого заболевания, по-видимому, следует тот вывод, что наиболее вероятным автором анонимного текста также является доктор Пиквик. К сожалению, мне так и не удалось это проверить. Адвокаты доктора Пиквика настояли на том, что если их клиент обязан посетить дисциплинарное слушание, то ему должна быть предоставлена возможность опросить мисс МакГритт насчет некоторых подробностей состояния ее здоровья и ее заявления против него. Ввиду уязвимости, которую она наверняка чувствовала, это требование доктора Пиквика было возмутительным и даже, возможно, манипулятивным. Однако оно возымело действие: мисс МакГритт не смогла посетить подобное слушание и была вынуждена отозвать свое заявление против психотерапевта.

Глава 21

Эрни или Ронни?

Однажды был тайно записан разговор офицера полиции и подозреваемого в движущейся машине. Одной из тем разговора офицера и подозреваемого было третье лицо по имени Эрни. Однако в одном из фрагментов записи прозвучало другое имя – Ронни. Офицерам полиции, работающим над этим делом, не был известен кто-либо причастный к нему по имени Ронни, и они подозревали, что, возможно, было сказано «Эрни», а «Ронни» им слышится из-за низкого качества записи.

Спорные высказывания бывают двух типов. Либо спорное высказывание звучит единожды, и его никак не сравнить ни с чем бесспорным, либо оно звучит многократно и в бесспорной форме. Иметь дело с последним случаем проще, так как можно взять бесспорные примеры и сравнить их со спорным вариантом. Если же экземпляров для прямого сравнения нет, то приходится прибегать к другим способам, например к рассмотрению отдельных фонем (звуков речи). Получив пленку, я сначала прослушал ее несколько раз, а затем записал все бесспорные произнесения имени. Затем я извлек их и получил спектрограммы для первой фонемы – er. Потом подверг этой процедуре спорные произнесения имени. Записи этого дела представляли ряд акустических проблем, включая, в некоторых случаях, назойливый фоновый треск, шум двигателя, звук работающего в машине радио, звуки движения автомобиля и так далее. Присутствовали дополнительные отвлекающие шумы, такие как кашель, ерзанье пассажиров и даже переключение радиостанций. У обоих говоривших была привычка почти постоянно друг друга перебивать, не позволяющая получить непрерывную речь. Упомянутый выше назойливый шум время от времени раздражающе совпадал с первым слогом спорного имени, и это также затрудняло акустический анализ. Может возникнуть вопрос, как вообще возможно было перепутать имя Ронни и Эрни. Многие скажут, и вполне справедливо, что между этими именами существуют отчетливые различия. Например, одно из них начинается с согласного, а другое – с гласного звука. В одном есть ‘er’, а в другом – ‘o’. Но что нам дает сравнение этих имен? В то время как действительно между ними есть несколько крупных различий, имеется и ряд сходств. К тому же, важно отличать то, что мы видим на бумаге (Ronnie и Ernie) от того, что мы на самом деле слышим. В нашем текстуально-ориентированном обществе мы так привыкли к письменным формам, что язык для нас – явление настолько же зрительное, насколько и слуховое. Это означает, что в тех обществах, в которых распространена грамотность, мы склонны меньше слушать и больше смотреть. Что касается сходства, то в первую очередь следует отметить, что оба имени состоят из двух слогов. Во-вторых, в обоих именах ударение падает на первый слог. В-третьих, второй слог в этих именах одинаковый. Таким образом, на самом деле эти имена отличаются только первым слогом.

Вероятно, сейчас необходимо прокомментировать систему гласных звуков английского языка. В школе нас учат, что в английском есть пять гласных: a, e, i, o, u. Чему нас не учат, так это тому, что это касается только системы письма, но не устной речи. У нас не пять гласных, а пять символов для гласных. В устном английском языке не пять гласных, а около двадцати, в зависимости от диалекта. Подумайте о всех тех разных звуках, которые могут отражаться с участием буквы a, одного из самых нагруженных гласных символов в языке: all, at, aim, feat, dialogue, quality, prepare, can (в безударном положении)[56] и так далее. Отчасти в этом заключается орфографическая сложность, из-за которой многие прилежные учителя английского порой готовы рвать на себе волосы. Для того чтобы упростить понимание английских гласных, лингвисты классифицировали их по двум осям произношения. По вертикальной оси откладывается подъем гласной (нижний, средний и высокий). По горизонтальной оси откладываются гласные задние, средние и передние. Например, первый гласный в имени Peter – передний гласный высокого подъема. При произнесении этого гласного кончик языка находится наверху в передней части полости рта, близко к зубам. Можно пройтись по всем гласным языка и классифицировать их подобным образом. Например, гласный в слове boot – задний гласный нижнего подъема. Язык втягивается и расположен во рту низко. Вернемся к Ronnie: первый гласный ‘o’ относится к открытым задним гласным. Произнеся Ronnie и Ernie, или даже только первые гласные этих имен, вы увидите, что первый гласный ‘o’ мало отличается от ‘er’ – центрального гласного среднего подъема. Это ясно видно из таблицы гласных (предоставленной Международной фонетической ассоциацией), приведенной на рисунке 21.1.

Рисунок 21.1 . Таблица гласных МФА, целевые гласные обведены. (© МФА)

На рисунке 21.1. обведены целевые гласные ‘o’ из Ronnie (правый нижний угол) и ‘er’ из Ernie. Можно увидеть, что эти два гласных недалеки друг от друга.

Как слушатели мы подвержены влияниям ряда источников. Это может добавить слуховой путаницы, в том числе усложнить отделение сигнала (того, что мы хотим услышать) от шума (всего того, что мы не хотим слышать), усилить влияние коартикуляции (то есть тех звуков, что окружают целевой звук) и таких субъективных факторов, как усталость. Более того, говорящий, который, кажется, произносит Ronnie, в то время как он, я полагаю, говорит Ernie, изъясняется на диалекте английского, в котором не акцентируется фонема /r/. Некоторые англоговорящие произносят /r/ раскатисто; это называется ротацизацией /r/. Данный мужчина говорит на диалекте английского, в котором /r/ не раскатистая. Так, для его слушателя во время быстрого разговора не особенно будут различаться не то что Ernie и Ronnie, а даже Rinnie и Arnie. В именах Ernie и Ronnie первая гласная движется к звуку /n/, и в этом заключается еще одно их сходство. В данном случае я готов утверждать, что первая фонема в Ronnie – это на самом деле переходная гласная, а не сам /r/. Еще один фактор заключается в том, что и /r/, и /n/ произносятся одной и той же частью рта, около области, известной как альвеолярный бугор – расположен на верхней челюсти, за большими коренными зубами. Все это может приводить к смешению этих двух имен.

Однако я полагаю, что любая слуховая путаница может возникать только у человека, слушающего беседу со стороны. Не думаю, что она могла возникнуть у самих беседующих. Находясь в положении «подслушивающих», мы не осознаем всех контекстуальных факторов, имеющих отношение к этой беседе, и поэтому для нас не играет никакой контекстуальной роли, Ronnie это или Ernie. Но участники беседы, вероятно, осознавали контекстуальные факторы и потому могли во время нее провести необходимые семантические различия. Так, когда говорящий произносил нечто похожее на Ronnie, офицер полиции, с которым он беседовал, не прокомментировал это и не запросил дополнительных сведений. Поскольку имя, звучащее как Ronnie, встретилось два или три раза всего за несколько минут, у него была масса возможностей это сделать. Будучи носителями языка, в данном случае английского, мы «знаем» его правила, в том числе и то, как произносятся те или иные слова. Однако будучи людьми, мы склонны делать ошибки, в том числе порой неверно произносим слова. К этому могут приводить разнообразные факторы, включая отсутствие должной сосредоточенности, возраст, усталость, эмоции и так далее. Достаточно чуть изменить положение языка, чуть ошибиться и не согласовать артикуляцию, и слово Ernie прозвучит более похожим на Ronnie. Когда двое разговаривающих хорошо знают друг друга и часто беседуют, как это было в случае офицера полиции и этого подозреваемого, то для них не являются необычными быстрая речь и произнесение слов с некоторой небрежностью. Это показатель их знакомства друг с другом.

В какой-то момент подозреваемый говорит: put a bullet through Ernie’s window [«прострелить окно Эрни»]. Защита заявила, что на самом деле было произнесено through Ronnie’s window. Однако мне удалось показать, что эта путаница была вызвана главным образом переходом от безударной гласной в слове through к звуку er в имени Ernie. На рисунке 21.2 приведена спектрограмма этого высказывания с транскрипцией фонетическими символами.

Рисунок 21.2. Спектограмма высказыания put a bullet through Ernie’s window

То, что звучит как ‘through Ron-’ на самом деле является ‘through Ern-’, но, что необычно, в имени Ernie отсутствует ударный слог, и поскольку между гласными нет промежуточного согласного, то отсутствует и заметное движение формант от первого гласного ко второму. Таким образом, мы видим, что гласные в through и er сцеплены, усиливая вероятность слуховой путаницы между Ronnie и Ernie.

Вдобавок, я предпринял ряд спектрографических измерений спорных и бесспорных фрагментов записи. Они показали, что характеристики формант соответствовали скорее средне-открытому гласному, чем открытому заднему гласному. Я также взглянул на то, как говорящий произносит /r/, и обнаружил, что эта особенность отчетливо видна в спектрограмме. Поэтому я смог заключить, что спорным словом было Ernie, а не Ronnie. Защита не возражала против моего мнения, и подозреваемый, Эрни, был обвинен в тайном сговоре.

Глава 22

Свидетель утверждал… утверждал ли?

Следующий случай касается вопроса, был ли некий молодой человек свидетелем убийства и допустимо ли представлять в суде заявление, сделанное им в полиции. Прежде чем рассказать, как все это произошло, я должен описать некоторые аспекты шотландского законодательства, чтобы объяснить, каким образом там допустимо получать заявления от свидетелей В данном контексте важно понимать словосочетание «предварительный опрос свидетелей» – термин, используемый только в шотландском законодательстве. Когда субъекты процесса собирают свидетельства, которые они хотят представить, они имеют право опросить потенциальных свидетелей и получить от них заявления независимо от того, сообщают эти потенциальные свидетели сведения в их пользу или против них. Этот процесс принятия свидетельских заявлений известен как precognition, что с латыни примерно переводится как «предварительное знание». Особенность предварительных заявлений заключается в их конфиденциальности и в невозможности использовать их в суде. Причина, по которой их нельзя использовать в суде, вполне резонна и заключается в том, что они традиционно считаются ненадежными. Однако есть и другие резоны – предварительный опрос свидетелей позволяет юристам и полиции получить от свидетелей неофициальные, конфиденциальные заявления о том, что им известно или якобы известно.

Постановление о допустимости предварительных заявлений было сделано судьей, вице-председателем уголовного суда Томсоном в 1958 году в деле Kerr vs H. M. Advocate 1958 JC 14. В этом деле судья сказал, ссылаясь на вопрос о предварительном опросе свидетелей: «В ходе предварительного опроса нельзя быть уверенным в том, что вы узнаете, что свидетель имеет сказать перед судом, в чистой и неискаженной форме. Сказанное пропущено через ум другого, чья работа – отразить то, что, на его взгляд, имеет в виду свидетель, в форме, подходящей для использования в судебном разбирательстве. Этот процесс склонен придавать определенную окраску результату. Проводящие предварительный опрос, как правило, заряжены некоторой долей оптимизма, который не способно приглушить никакое разочарование». Как можно видеть, судья в том деле был обеспокоен вопросами надежности и беспристрастности. Если заявление сомнительно в этом отношении, как оно может быть представлено в суде? В этом заключалась сложность и с недавним делом об убийстве в Шотландии.

«Глазго»[57] – популярный общественный клуб на юге города. Это мирное питейное заведение, в котором устраиваются самые разнообразные вечеринки семейного характера, особенно по выходным. Однажды вечером, несколько лет назад, здесь проходила ночь карри и караоке. Посетителей было много, и они пребывали в приподнятом настроении. Около 23:30 несколько человек поспорили между собой. Хотя причин спора никто не знал, полиция посчитала, что он мог быть связан с недавним убийством, произошедшим в городе, и стрельбой в другом баре незадолго до этого. В ходе перепалки мужчине по имени Джон МакЧезни был нанесен удар ножом. Сотрудники бара немедленно позвонили по телефону 999, и приехала скорая. Многие посетители клуба не заметили произошедшего, так как в «Глазго» несколько залов. В момент удара ножом гремело караоке. Мистера МакЧезни увезли в госпиталь Глазго, где он позже скончался. Тем временем были записаны имена и адреса всех присутствующих с целью составить список опрашиваемых. На следующий день был назначен старший офицер расследования, и в полицейском участке была выделена комната для опросов. Несколькими днями позже Джимми МакБёрт, 19 лет, сделал офицерам полиции заявление. МакБёрт сказал, что тем вечером он отлучился в туалет клуба, пробыв в нем лишь несколько минут (в это время там больше никого не было), и что после этого непримечательного события он вернулся к столику, за которым сидели его друзья. Он сказал, что узнал о произошедшем только после приезда полиции. Между тем расследование убийства продолжалось, и был арестован и обвинен мужчина по имени Гарри Эдинбург. В то же время офицеры полиции поддерживали связь с членами семьи погибшего. Однажды они встретились с братом МакЧезни, Говардом, который сказал им, что Питер МакЧезни, его племянник, встречался с Джимми МакБёртом, чтобы с ним выпить, и что в ходе этой беседы МакБёрт сказал Питеру МакЧезни, что он на самом деле видел, как Гарри Эдинбург вошел в туалет с ножом и стал смывать с него кровь. Согласно Питеру МакЧезни, МакБёрт говорил, что другой мужчина, по имени Брайан Джеймс, придерживал дверь, чтобы никто не вошел и не увидел Эдинбурга с ножом.

Однажды они встретились с братом МакЧезни, Говардом, который сказал им, что Питер МакЧезни, его племянник, встречался с Джимми МакБёртом, чтобы с ним выпить, и что в ходе этой беседы МакБёрт сказал Питеру МакЧезни, что он на самом деле видел, как Гарри Эдинбург вошел в туалет с ножом и стал смывать с него кровь.

С этими новыми показаниями полиция вновь опросила Джимми МакБёрта. Главной целью этого второго опроса было заполнение пробелов в первом. Детективы, опрашивающие Джимми МакБёрта, отметили, что у него есть сложности с учебой. Для своего возраста он казался чересчур юным. К тому же у него были проблемы с выпивкой. МакБёрт не знал, что Гарри Эдинбург уже арестован по подозрению в убийстве. В большей части Соединенного Королевства опросы обычно записываются на аудиопленку. В Шотландии свидетелей в основном не записывают, и у меня нет сведений о том, был ли Джимми МакБёрт предупрежден о том, что обязан говорить правду. На данном этапе расследования – вряд ли, ведь он все еще считался свидетелем.

Детективы сказали МакБёрту, что его опрашивают заново в связи с полученной новой информацией, которая сводится к тому, о чем МакБёрт рассказал сыну Джона МакЧезни, то есть о том, что он видел Эдинбурга в клубе туалета отмывающим нож. Форма этого опроса не вызывает нареканий. Офицеры задавали вопросы, МакБёрт отвечал, а затем офицеры говорили МакБёрту, что именно они запишут. Офицеры сообщили, что он не возражал против представленной ему письменной версии. Таким образом, заявление было составлено, и Джимми МакБёрт подписался под ним. Очевидно, МакБёрт давал показания неохотно. Офицеры признали, что им приходилось немного на него нажимать, чтобы что-то из него вытянуть, хотя дачей показаний под давлением это назвать нельзя. Согласно новому заявлению, МакБёрт в конце концов признал, что видел Эдинбурга с ножом и у дверей Брайана Джеймса, который препятствовал входу посетителей в туалет. В заключение опроса МакБёрту зачитали заявление и спросили, не хочет ли он что-нибудь в нем поменять. Он такого желания не выразил. На вопрос, почему он не предоставил этих сведений раньше, МакБёрт ответил, что боялся Гарри Эдинбурга.

На суде адвокат МакБёрта обратился с письменным ходатайством, чтобы заявления его подзащитного не были рассмотрены как свидетельства. Адвокат указал, что эти два заявления были получены совершенно различным образом. Первое заявление было практически стенографической записью, в то время как второе было составлено из ответов на вопросы. Поэтому все сводилось к тому, кто на самом деле автор заявления. По словам адвоката, было невозможно определить объем вклада Джимми МакБёрта и объем вклада офицеров. По его мнению, было ясно, что полицейские начинали опрос, будучи убежденными в том, что Эдинбург виновен. Поэтому они не могли быть объективными при принятии заявления. Очевидно, что молодой человек проходил предварительный опрос. Поэтому в отсутствие допущенных к суду заявлений не было никаких свидетельств, которые можно было бы против него предъявить. И хотя нигде не оговаривается, что в заявлении должны содержаться точные слова свидетеля, любое заявление, допустимое для представления в суде, все же должно быть получено беспристрастно. Адвокат утверждал, что в данном случае это было не так: полицейские навязали МакБёрту свое толкование событий, и даже если он, судя по всему, согласился с ними, свидетельское заявление не может быть принято к рассмотрению в уголовном деле. Судья согласился с ним, и дело было закрыто.

Государственное обвинение подало апелляцию, по большей части на том основании, что судья неверно истолковал закон: приемлемость свидетельства больше не имела отношения к тому, было ли оно получено в условиях предварительного опроса. Они сослались на дело Thompson vs. Crowe: верховный судья Роджер (страницы 192—202) утверждал, что если факты дела были установлены, то вопрос о допустимости свидетельства является вопросом закона, который надлежит решать судье. Иными словами, именно судья должен был решать, является вопрос о предварительности опроса значимым или нет. На предварительном слушании, устроенном для решения вопроса о принятии апелляции, обсуждение сфокусировалось на вопросах определения предварительного опроса свидетелей, исключений из недопустимости представления предварительных заявлений в качестве свидетельств в суде и противоречивом вопросе определения того, что является заявлением. Теоретическизаявлением может быть любое высказывание свидетеля или подозреваемого по вопросам, имеющим отношение к обвинению. Однако еще в 1850 году судьи отказывались считать предварительные заявления приемлемыми свидетельствами. На слушаниях о банкротстве 1860-х годов (Emslie vs. Alexander) был поднят вопрос: считать ли приемлемым свидетельством то, что банкрот сказал в ходе более ранней судебной экспертизы. Это самый первый прецедент признания предварительного заявления неприемлемым в качестве свидетельства. Именно на это сослался судья на исходном слушании дела Джимми МакБёрта. Однако для судей апелляционного суда вопрос был связан не столько с приемлемостью предварительных заявлений, сколько с куда более основополагающим вопросом о том, что представляет собой предварительное заявление, и даже с еще более фундаментальным: какое определение следует дать термину «заявление».

Судьи пришли к выводу, что существует три основных типа заявления: полученное от потенциального свидетеля от лица стороны судебного процесса; полученное полицией в ходе расследования дела; и полученное под присягой на слушании в отсутствие одной из сторон. Заявления первого типа (полученные от лица стороны дела) – предварительные, и обычно они не считаются приемлемыми свидетельствами. Во втором случае от офицеров полиции требуется собрать свидетельства для расследования преступления. Обычно они делают это по распоряжению прокурора или старшего офицера полиции. Если бы подобные заявления подпадали под правило о предварительности, это серьезнейшим образом затруднило бы любые расследования. Очевидно, согласно судьям апелляционного суда, полицейское заявление нельзя классифицировать как предварительное. Довод защиты о том, что полицейское расследование уже велось и что заявление поэтому следует считать предварительным, не был принят судьями апелляционного суда. Затем они обратились к вопросу о структуре заявления Джимми МакБёрта. Оно имело ясную повествовательную форму, как если бы МакБёрт рассказывал историю. Однако всем было известно и всеми было признано, что оно возникло в результате серии вопросов и ответов. Было ли это причиной исключить его из числа приемлемых свидетельств? Хотя процесс преобразования материала из формата вопросов и ответов в связное повествование включает в себя пересказ, это не лишает итоговое заявление законной силы, если процесс составления заявления был прозрачен для свидетеля (или подсудимого).

Поэтому судьи постановили принять апелляцию, что означало судебное слушание по делу о лжесвидетельстве Джимми МакБёрта. В своем отчете я возразил, что проблема была не во втором заявлении, а в первом. Я не мог понять, почему МакБёрт в своем заявлении говорит, что когда он находился в туалете, там больше никого не было, и что никто не входил и не выходил через его двери. Почему офицеры задали этот вопрос? Зачем МакБёрту самому говорить это? Спонтанные отрицательные утверждения обязательно следует ставить под подозрение: в них говорится о том, чего нет. Это совершенно неестественно, если на то нет весомых причин. Я согласился с тем, что офицеры, должно быть, задавали ему эти вопросы, но мне было непонятно почему, если только у них уже была информация о том, что он отлучался в туалет. Я также утверждал, что следует серьезно усомниться в способностях МакБёрта понимать подобные вопросы. Мое мнение было основано на разговоре с ним. Я начал с того, что спросил его:

В: Джимми, пожалуйста, расскажи нам немного о себе: где и когда ты родился, свой возраст и тому подобное.

О: Родился в Глазго, дата рождения пятое апреля 1985, сейчас живу в Говане, это временный дом, может быть, завтра у меня будет другой.

Среди прочего я спросил его возраст. Заметьте, что в своем ответе он не называет своего возраста. Были и другие случаи подобной невнимательности. На вопрос о том, что он делал в день смерти мистера МакЧезни – день, по-видимому, изменивший его жизнь навсегда, – он без промедления ответил, что в течение этого дня он выпивал с друзьями, но не смог назвать их имена, хотя в заявлении они были упомянуты. На вопрос о том, виделся ли он с кем-то еще из друзей, когда он видел мистера МакЧезни в тот самый день, он не смог назвать паб, где все произошло, хотя смог описать его в кое-каких подробностях. Однако это было общее описание в таких выражениях, как «бильярдный стол», «барная стойка» и так далее. Этот паб был, по-видимому, похож на те, которые он обычно посещал, так что я сомневаюсь, что это было конкретное воспоминание. Скорее всего, обобщенное воспоминание о питейных заведениях. Не удивлюсь, если его уровень владения письменной речью столь же невысок, что и уровень обращения с речью устной.

Затем я взял заранее подготовленный документ. Он представлял собой отказ от прав, позволяющий мне опросить его и записать этот опрос на пленку. Это важный момент для данного дела, так как МакБёрт подписал каждую страницу своего заявления в полицию. Из этих подписей большинство людей сделает вывод, что он вполне осознавал, что подписывает. Поэтому я составил письмо-разрешение, которое ему предстояло подписать, чтобы позволить мне опросить его и записать опрос на пленку. Письмо было в двух копиях. Первая выглядела так:

Глазго, среда 23 мая 2007 года.

Мое имя Джимми МакБёрт. Настоящим я даю разрешение на запись моего голоса и употребление записи любым подходящим образом для моего судебного дела.

Однако второй экземпляр содержал преднамеренные ошибки. Обессмысленная вторая версия была сформулирована так:

Глашго, серда 23 мая 2007 года.

Мое иммя Джимми МохБёрт. Настоящим я не разрешение на запись моего глаза и злоупотребление записью любым неподходящим образом для моего судебного ела.

Я попросил Джимми взглянуть на них и подписаться под ними, если он согласен с тем, что в них написано. Я смотрел, как он изучал эти документы. Я спросил его, одинаково ли их содержание. Он положил их одну рядом с другой, а затем кивнул. Затем он их подписал. Все это происходило с согласия и под надзором его законного представителя, также присутствовавшего при подписании этих бумаг. Джимми МакБёрт не заметил ошибок во втором экземпляре, даже несмотря на то, что его имя было написано как МохБёрт, Глазго – как Глашго, а мне было позволено «злоупотребить» аудиозаписями его голоса любым «неподходящим» образом, который взбредет мне в голову. Мне не нравилось все это с ним проделывать, но я чувствовал, что эти вопросы напрямую касаются его способности обращаться с письменной речью. Я сделал эти документы настолько простыми, насколько только мог, учитывая сведения, которые они должны были содержать. В результате этой проверки мне стало ясно, что если МакБёрту было трудно разобраться с простым документом из двух предложений, то он уж точно не сможет обработать десятистраничное заявление.

Поэтому, вопреки точке зрения судей апелляционного суда, я полагаю вопрос об авторстве заявлений существенным. Я полагаю, что на того, кто не может обработать поставленные перед ним относительно простые вопросы и неспособен заметить простейшие ошибки в письменной речи, нельзя возлагать ответственность как на соавтора письменного документа, произведенного совместно с кем-то еще. Я не приписываю злонамеренность офицерам полиции, проводившим допрос. Напротив, есть свидетельства того, что они весьма симпатизировали Джимми МакБёрту в его затруднениях и изо всех сил старались ему помочь. Однако я полагаю, что они недооценили те сложности, которые у него возникнут с опровержением идей, предложенных ему, если он был с ними не согласен, и переоценили его способность к пониманию событий и увязыванию их друг с другом. На суде МакБёрт, казалось, мог отвечать на вопросы, заданные ему обвинением, но разговор в зале суда совсем не то же самое, что разговор в полицейском участке, особенно в отношении того, как задаются вопросы и как на них следует отвечать. Если каким навыком юристы и владеют превыше всех остальных, так это выстраиванием повествования на основе обманчиво простых вопросов, начиная с основополагающих. Они предполагают абсолютное отсутствие предварительных знаний и движутся со скоростью улитки через ряд вопросов, выстраивая рассказ свидетеля по кирпичику. Они никогда не задают двух вопросов сразу, только по одному за раз, делая паузы перед тем, как перейти к следующему. Каждое замечание тщательно раскладывается на составляющие. Офицеры полиции, привыкшие вести допрос, тоже могут так поступать, но есть одно важное отличие. Офицер полиции задает открытые вопросы. Вопросы юриста устроены иначе: обычно на него можно ответить либо «да», либо «нет». Неоднозначность исключена. Ответ на вопрос любого другого типа обычно известен юристу заранее, и ответ на него – это всегда конкретный момент времени, или конкретное место, или конкретный человек, или конкретное действие. Опять же, повествование выстраивается в полном соответствии с правилом пошаговости. По этой причине я полагаю, что качество выступления МакБёрта у кафедры для свидетелей неудивительно. Вопросы были крайне ясными. Ходил ли он в клуб тем вечером? Да. Который это был клуб? «Глазго». Он шел туда с кем-то еще? Да. С кем? С дедушкой своего друга. Выпил ли он там что-нибудь? Да. Видел ли он мистера МакЧезни? Да. Приезжала ли полиция? Да. Допросили ли они всех присутствующих? Да.

Я полагаю, важным является не столько то, говорил ли Джимми МакБёрт правду. В случаях, когда индивид неспособен воспринимать сложное повествование и не может быть единственным автором этого повествования, вопрос правдивости сводится к вопросу авторства. Это так, поскольку если этот человек не является единственно и полностью ответственным за содержание заявления, то этот человек не вполне отвечает и за его истинность. То, что было записано на том допросе, вполне может быть правдой, но МакБёрт не был единственным автором этой правды. Поэтому, находясь у свидетельской трибуны, он не мог отстоять того, что было сказано в полицейском участке. Приведенные выше примеры его письменных и устных ответов демонстрируют неспособность понимать и проговаривать сложные конструкции, неспособность сосредоточиться на последовательности событий и неспособность увязывать отвлеченные понятия. Я полагаю, что представленное им заявление следовало исключить на том простом основании, что он не был единственным и, наверное, даже значимым автором этого заявления.

Судьи посчитали иначе. Сейчас Джимми МакБёрт отбывает трехлетний приговор за лжесвидетельство.

Глава 23

Торговля людьми и язык травмы

Падение железного занавеса и расширение Европейского союза означало открытие стран Восточной Европы для Запада и привело к росту свободы и мобильности миллионов людей. К сожалению, оно также привело к росту криминальной активности, берущей начало в некоторых восточноевропейских странах, особенно в сфере контрабанды наркотиков и торговли людьми. На протяжении нескольких лет я участвовал в расследовании ряда подобных дел. Ради защиты невиновных мне придется изменить имена, названия мест и другие подробности. Я также сведу все эти дела к рассказу лишь о двух женщинах, чтобы еще более снизить вероятность их идентификации.

В восточноевропейской стране Караста[58] очень высокая безработица среди молодежи, подобным образом дела издавна обстоят и в некоторых других уголках Восточной Европы. Поэтому тамошняя молодежь оказывается уязвимой для разного рода банд, стремящихся к наживе за чужой счет. Особенно аморальной формой их деятельности был поиск людей для продажи в сексуальное рабство. В 1999 году Катерину, молодую женщину из Ивдова, столицы Карасты, ограбили соседи. Когда она пожаловалась в полицию, ее грубо выдворили из полицейского участка, сказав, что она зря тратит их время. «Если тебе будет нужен мужчина на ночь, – сказал ей один из полицейских, – просто позвони мне». Несколькими днями позже она была избита и ограблена. Ей приходилось одной содержать трехлетнего сына – ее муж годом раньше ушел к другой женщине. Вскоре, однако, ей повезло. Однажды по пути домой с завода, на котором она работала, около нее притормозил автомобиль, и водитель, приятный молодой человек лет двадцати пяти, по имени Роман, предложил ее подвезти. Катерина с удовольствием согласилась, и вскоре как-то само собой сложилось так, что он каждый день ждал ее у места работы, чтобы отвезти домой. Она, в свою очередь, готовила для него, стирала его одежду, они очень скоро подружились, хотя их отношения дальше не заходили. Однажды Роман предложил ей работу. Он сказал, что работа не в Карасте, а в Англии. Его хорошим друзьям якобы нужна домработница. Они живут в сельской местности, в большом поместье. Это супружеская пара, муж уже в летах, а жене, помимо всего прочего, нужна компания. У нее будет своя комната в доме, собственная машина для поездок за покупками, время от времени она сможет приводить гостей, и в конце концов, если все пойдет хорошо, к ней сможет присоединиться ее маленький сын. Звучало это идиллически.

Катерина спросила Романа, что ей нужно сделать для того, чтобы закрепить за собой это место, думая, что здесь может быть какой-то подвох. Он сказал, что все, что ей нужно сделать, это подготовиться к отъезду в Англию. Он устроит все необходимое для поездки. Ему нужна только ее фотография, чтобы отправить работодателям. Он заплатит за билеты и за некие «договоренности», тратиться ей пока не придется. Позже она должна будет вернуть ему деньги, но немного. В любом случае она куда больше заработает домработницей в Англии, чем на заводе у себя в Карасте. Она согласилась. Тогда же Роман попросил ее поговорить с одной из ее подруг на фабрике, так как он искал еще и официантку для первоклассного лондонского ресторана. Она согласилась и вскоре договорилась со своей младшей коллегой Марией. А также уговорила свою мать присмотреть за сыном, пока она будет работать за границей. Вскоре Катерина и Мария получили загранпаспорта и отправились в Англию. Им обеим показалось странным, что прямо перед немецкой границей их усадили в кузов грузовика, нагруженного несколькими тоннами фруктов и овощей, и велели не разговаривать Но, поскольку это казалось единственным способом обеспечить хорошее будущее себе и своему сыну, Катерина не стала спорить. Вместе с ними ехали еще несколько молодых женщин. Вскоре они оказались во Франции. В Кале им дали новые паспорта на чужие имена, а их собственные паспорта забрали. Выданные паспорта были явно поддельными, но еще больше настораживало то, что это даже не были паспорта их страны.

Однако протестовать было бесполезно, потому что теперь им наконец-то сообщили, что они должны «организатору» поездки тысячи фунтов. Им велели выучить свои паспортные данные и вести себя «убедительно», если их будут о чем-либо спрашивать. Вся операция с момента отъезда из Карасты выглядела очень организованной. В ней участвовали мужчины из Германии, Франции, Голландии и Бельгии. Прибытие в Соединенное Королевство прошло гладко. Служащие проштамповали их паспорта, едва заглянув в них, девушки прошли таможню, на той стороне их встретили дружелюбные мужчина и женщина, которые отвезли их в какой-то северный город. Их разбили на пары и развезли по квартирам. Возражения Катерины относительно того, что ей предлагали совсем не эту работу, чуть не окончились побоями.

Мария, до которой дошло, что этот северный город – не обещанный ей Лондон, вмешалась и навела порядок. Они еще не успели распаковать вещи, как прибыл их «босс». Они сразу почувствовали страх. Он велел им сесть, потому что у него для них были новости.

– Вы будете жить здесь, – сказал он, имея в виду эту квартиру с одной спальней. – Каждый день я буду отправлять к вам мужчин. Вы будете делать то, что они захотят. Если вы захотите выйти из дома, вы должны сначала позвонить мне, потому что если я не застану вас, придя сюда, я оштрафую вас на пятьдесят фунтов. Кажду неделю вы должны отдавать мне двести фунтов своего долга и половину того, что заработаете. Остальные деньги будете оставлять себе.

До сознания девушек стало доходить, что им предстоит стать проститутками.

– Не отказывайтесь, – сказал им «босс», – иначе для вас это плохо кончится, – он помолчал. – Одна женщина отказалась, – продолжал он угрожающе, – и теперь неизвестно, где она. Вряд ли у нее все хорошо.

Должно быть, он прочел мысли Катерины, потому что сказал дальше:

– И не вздумай пойти в полицию. Английская полиция очень строга. Сначала они посадят тебя на пять лет в тюрьму, а потом отправят домой. Все будут знать, что ты была проституткой, – он закурил. – Я отпущу вас домой, когда вы отдадите мне долг и заработаете мне достаточно денег. Доставить вас сюда было очень хлопотным делом. Не разочаруйте меня. Делайте все, что скажут джентльмены. Если вы будете очень хороши, я, может быть, буду давать вам выходной раз в месяц. Если будете вести себя плохо, я оштрафую вас, и выходного вам не видать. Будьте покладистыми и радуйтесь жизни.

– И не вздумай пойти в полицию. Английская полиция очень строга. Сначала они посадят тебя на пять лет в тюрьму, а потом отправят домой. Все будут знать, что ты была проституткой, – он закурил. – Я отпущу вас домой, когда вы отдадите мне долг и заработаете мне достаточно денег.

Когда босс ушел, женщины находились в состоянии шока, они не знали, что делать. Ситуация казалась безнадежной. Они ничего не знали об Англии и даже не надеялись, что полиция войдет в их положение. Угроза тюрьмы в чужой стране их ужасала. Они решили, что им придется делать то, что велено. На следующий день рано утром один из многочисленных посланников босса привез два мобильных телефона. Босс предпочитал этот способ связи с ними, когда к ним направлялся очередной «клиент». Редко какой день проходил без звонков. Клиенты были на удивление разными, разных возрастов, но все они ожидали от девушек, что те будут угождать любым их прихотям, включая связывание и порку. Казалось, не было того, с чем им не приходилось мириться, для босса не существовало никаких рамок в обращении с ними. Каждую пятницу он приезжал и забирал деньги за аренду, в счет долга и половину остального заработка. После чего у них мало что оставалось, как бы тяжело они ни работали. Некоторые из их клиентов также были информаторами босса и сообщали ему, сколько они заплатили за услуги, так что лгать о размере заработка было бесполезно, тем более что плата была фиксированная. Им было запрещено оставлять себе чаевые. Девять изнурительных месяцев они выполняли все приказы босса, боясь выйти на улицу, боясь говорить с незнакомцами, слишком напуганные, чтобы жаловаться. Наконец, настал день, когда босс сказал им, что они могут ехать домой. Он сказал, что они отдали свой долг и что в любом случае они выглядели, как он выразился, «старыми».

– С вами больше никто не хочет спать, – сказал он, – вы уже не те, что раньше.

Несмотря на оскорбление, это был счастливейший день в их жизни. На следующий день они улетели в Карасту.

Дома женщины решили заявить в полицию, надеясь, что Романа арестуют. Но это оказалось проще сказать, чем сделать. Внешне дружелюбные и благожелательные, полицейские пальцем не пошевелили для того, чтобы задержать Романа. Однажды человек из полиции навестил Катерину дома и сказал ей, что у Романа есть «влиятельные друзья» и что ничего нельзя сделать. Чуть позже ей позвонила Мария и наказала остерегаться: Марию сильно избили и предупредили держаться подальше от полиции. На следующий день двое мужчин вломились в квартиру Катерины и избили ее на глазах у ее сына. Еще несколько дней она получала телефонные звонки: незнакомый голос говорил, что ей лучше бы «заткнуться». Перепуганная, она отправилась домой к матери в надежде у нее укрыться. Вскоре объявилась Мария и сказала, что им небезопасно оставаться в Карасте. Поговорив, они решили вернуться в Соединенное Королевство и попросить там убежища. В страхе за свою жизнь они сбежали из страны и улетели в Лондон. На въезде в Англию они сделали заявление о тех причинах, которые побуждают их просить убежища. Их впустили в Соединенное Королевство, предупредив о том, что по их делу будет проведено расследование.

Агентство, занимающееся этим делом, попросило меня сравнить то, что эти женщины рассказали о причинах своей первой поездки в Соединенное Королевство сотрудникам по делам иммиграции, с тем, что они рассказали в полиции у себя на родине, вернувшись из Англии. В частности, агентство настораживало то, что заявления женщин были лишены эмоций. На их взгляд, если женщин принудили к проституции, то они должны были возмутиться этим и выразить свои чувства в заявлениях. На первый взгляд, в этом была доля истины. Например, о своем приезде в Соединенное Королевство Катерина пишет:

Нас перевезли в Англию на корабле. Мы прибыли в ночное время. Сотрудник поставил печать у меня в паспорте, и я прошла таможню. Там меня встретили мужчина и женщина. Они отвезли меня в [название города]. Здесь нам с подругой выделили квартиру. Через некоторое время приехал начальник и объяснил мне мои обязанности. Он сказал, что мы должны оплатить долги перед ним и поэтому должны работать проститутками, так как другой работы нет. Мы решили последовать его указаниям.

Я был вынужден согласиться с иммиграционным контролем – этот отчет действительно казался эмоционально невыразительным. Я подумал, что дело, может быть, в неточном переводе. Возможно, работу выполнил человек, привыкший чаще переводить официальные правительственные документы, а не повседневные тексты? Я решил заказать второй перевод. Я мог выбрать переводчика сам и обратился к бакалавру английской словесности, несколько лет работавшему в Карасте и к тому же имеющему степень по карастскому языку. Однако, к моему удивлению, второй перевод по тону мало отличался от первого:

Мы плыли в Англию паромом, добрались ночью. Сотрудник поставил печать у меня в паспорте, и я прошла таможню. Снаружи я встретила пару, они отвезли меня в [название города]. Мне и Марии выделили комнату. Вскоре приехал начальник и рассказал нам, что мы должны будем делать. Он сказал, что мы должны отдать долг и что мы должны работать проститутками, так как другой работы нет. Мы решили ему подчиниться.

Остальное заявление показалось мне столь же невыразительным. Например, вот что Катарина написала в заявлении в карастскую полицию о том, как еще в Карасте ей предложили работу:

Роман сказал мне, что в Англии я буду жить хорошо. Нужна была домработница в загородном доме. Он сказал, что это очень хорошая работа. Он сказал, что скоро я заработаю достаточно, чтобы забрать в Англию сына, что там он получит образование лучше, чем дома, в Карасте. Я не знала, что стану проституткой. Марии сказали, что она будет официанткой в дорогом ресторане в Лондоне.

Это мало отличалось от отчета Катерины британским чиновникам:

Разговора о проституции не шло, и я бы никогда на это не согласилась. Роман сказал, что есть хорошая работа в чьем-то доме. Он сказал, что я буду домработницей и что будет хорошая зарплата. В конце концов, мне должны были разрешить перевезти моего мальчика жить со мной, и что он будет ходить в школу Англии.

Агентству, разбирающему прошение Катерины об убежище, предстояло решить два вопроса. Первый, не касающийся лингвистики напрямую, – это вопрос о том, действительно ли женщинам грозило жестокое обращение или даже смерть по возвращении в Карасту. Второй вопрос – отличался ли их отчет работникам иммиграционной службы от заявления в полицию Карасты.

Вопрос о правдивости текста, строго говоря, не является лингвистическим, зато к лингвистике относятся вопросы структуры повествования и рассуждения. Так, Мартин и Роуз (2003: 22—23)[59], исследователи дискурса в традиции М. А. К. Хэллидея, проанализировали то, как люди формулируют свое отношение к положительным и отрицательным переживаниям. На их взгляд, основной посыл личного повествования заключается в том, чему тот или иной опыт научил человека. Он структурируется посредством системы оценки. Согласно Мартину и Роузу, мы формируем наше отношение на основании наших оценок и используем язык для того, чтобы выразить это отношение. Важной составляющей этих структур является то, как мы себя чувствуем, и то, как мы выражаем эти чувства. Далее я изложу соображения Мартина и Роуза о лингвистическом выражении чувств в рассказах людей о своей жизни и объясню, почему я полагаю, что это в данном случае неприменимо. Как я упоминал выше, в повествованиях этих двух женщин меня заинтересовало отсутствие эмоциональности. Возможно, поэтому их рассказы и показались иммиграционной службе сомнительными. Учитывая, что многие беженцы покидают свои родные страны при травмирующих обстоятельствах, мне стало интересно, не проводились ли исследования на тему того, как выражаются эмоции в заявлениях беженцев и иммигрантов.

В последние годы произошел терминологический сдвиг в обозначении людей, бегущих из страны своего рождения или пребывания, и вместо термина «беженец» (refugee) мы теперь имеем более формальное «проситель убежища» (asylum seeker, букв. «искатель убежища»). По термину «беженец» сразу понятно, что кто-то в опасности и бежит от нее. Сегодня вместо «беженец», по крайней мере в Европе, говорят «проситель убежища». Таким образом, жертва уже не спасается бегством, но ищет. Мне с чисто лингвистической точки зрения кажется, что это означает следующее: теперь именно проситель убежища и иммигрант должен доказывать, что ему полагается статус беженца, у которого есть весомые причины спасаться от преследования. Зачастую таким людям приходится доказывать свою правоту в то самое время, когда они переживают сильнейшую психологическую травму. Первопроходцами в области оценки травмы у беженцев, жертв войны и прочих просителей убежища являются Джон Уилсон и Борис Дроздек[60]. Они отмечают:

Просители убежища, беженцы и жертвы войны и пыток отданы на произвол судьбы… люди, потерявшие связь с родной землей и бросившиеся на поиски укрытия в очень ненадежном мире… как жертвы войны, политического переворота или катастрофы, они движутся от дома и определенности в незнакомые места и незнакомую культуру. (Уилсон и Дроздек, 2004:3).

Согласно Уилсону и Дроздеку, процесс получения статуса беженца и поиска убежища в другой стране в современном мире для многих представляет собой унизительный и травмирующий опыт. Не последнюю роль в его травматичности играет то, что прежде всего им приходится доказывать свою потребность в убежище. Все это зачастую приводит к тому, что автор называет «сломленным духом»: человек теряет не только свой дом и свои корни, но и всю свою культуру, связь со своей семьей, а с лингвистической точки зрения – свою естественную языковую среду. Объяснять, что произошло с тобой, чиновнику в залитой неоновым светом комнате, отпивая кофе из пластикового стаканчика, никогда не будет легко, и тем более тяжело это делать через переводчика, которому, может быть, некогда проявлять к тебе сочувствие.

Довольно скоро мне в голову пришла мысль, что нам не следует судить о заявлениях этих женщин, основываясь на наших собственных культурных ценностях. Вероятно, мы ошибаемся в наших ожиданиях насчет того, что они будут открыто говорить об очень личных чувствах и взаимодействии с чиновниками – полицией и работниками миграционной службы. Даже в рамках собственной культуры говорить о таких вещах может быть очень трудно. Из документов я узнал, что все представители полиции и иммиграционной службы, которым они подавали заявления и в Карасте, и в Соединенном Королевстве, были мужчинами, что только усложнило дело. Этим молодым женщинам пришлось открываться не просто незнакомцам, а мужчинам, вероятно, по возрасту годящимся им в отцы. Как обсуждать личные вопросы с такими людьми, да еще на языке, который твой визави не понимает? Мы склонны думать о языке просто как о «системе коммуникации», но этим дело далеко не ограничивается. Язык является частью нашей фатической системы в степени не меньшей, чем системы когнитивной. Когда мы говорим, мы выражаем не только мысли, но и чувства. Если же мы не можем выразить свои чувства из-за испытываемой нами травмы, то вряд ли удивительно, что и мысли тоже блокируются. Интересно, что с момента издания DSM—IV[61] травма определяется в терминах ее влияния на жертву, а не как «объективное событие»[62]. Это означает, что теперь в фокусе психологических и прочих оценок находится отношение к травме жертвы, а не общества, политиков или «экспертных» сообществ, определяющих понятие травмы.

Хорошо известны такие лингвистические и социальные воздействия травмы, как демонстрация жертвой отстраненности, молчание в течение долгого времени, неспособность говорить и взаимодействовать (это называется «диссоциация»)[63]. Я не могу сказать с уверенностью, но при чтении заявлений этих настрадавшихся женщин мне казалось, что их язык неизбежно должен был быть блеклым и невзрачным. Даже если они понимали обусловленное нашей культурой стремление подтолкнуть их к выражению своих чувств и хотели этого (пусть и через переводчика перед незнакомым чиновником противоположного пола), то их травматический опыт, вероятно, должен был оказать обесцвечивающее влияние на все, что они говорили.

Выше я упоминал исследования Мартина и Роуза касательно влияния эмоций на язык рассказов личного характера. Их книги построена вокруг повествования молодой женщины, выросшей в Южной Африке во времена апартеида. Она рассказывает историю своей жизни, начиная с жизни при националистическом правительстве до 1994 года. Она описывает много травмирующих событий. Меня поразил язык, которым она описывала то, что видела и чувствововала, и то, как он отличался от языка женщин из Восточной Европы, проданных в сексуальное рабство. Вот пример того, как молодая южноафриканская женщина описывает некоторые унижения, через которые она прошла после ареста:

По прибытии… в полицейский участок… на меня наорали, вербально оскорбили… шлепали… били… мне говорили заткнуться… мне задавали вопросы… сказали, что я лгу… опять ударили и… вырубили.

Описывая свою реакцию на произошедшее с ней, эта молодая женщина пишет:

Я не могу передать ту боль и горечь, что были во мне… Я была разорвана на части. (Мартин и Роуз, 2003: 72—75).

Можно заметить, что этот язык очень выразителен. Хотя автор и говорит, что она неспособна «передать ту боль и горечь», мы, тем не менее, их очень хорошо ощущаем по ее описаниям (и, возможно, нам следовало бы уделить им здесь больше места, будь такая возможность). Я удивился тому, как по-разному используют язык, описывая свой опыт, эта женщина и женщины из Карасты.

Во-первых, должен сказать, что нам не следует недооценивать влияние перевода. Эта женщина пишет на своем родном языке, английском. У нее есть возможность быть очень точной, оценивать воздействие своих слов и, если она сочтет его неудовлетворительным, использовать другие слова. У карастанок такой возможности не было. Им приходилось полагаться на кого-то другого как на транслятор их переживаний. Во-вторых, южноафриканская женщина писала тогда, когда пережитая ею травма уже давно перестала быть повседневной действительностью. В какой-то степени она освободилась от своих страданий и с тех пор в значительной степени излечилась. Если прибегнуть к лингвистическим терминам, то она успешно выговорила свою травму. Более того, она написала свой отчет в примирительном духе, в атмосфере всенародного примирения, которое происходило в то время в ее стране. Карастанским же женщинам пришлось описывать свои переживания вскоре после того, как произошли те события. У них не было никакой возможности примириться с ними. Они все еще проживали различные травмы: проституция, в которую они были вовлечены обманным путем, страдания от физического и вербального унижения со стороны своих мучителей, нападения после возвращения домой и поиска убежища в стране, где они имели неприятный опыт, однако стране единственной, знакомой им помимо их собственной. Им пришлось рассказывать свою историю через посредника и носителя другого языка незнакомым людям, все еще страдая от этих травм. Поэтому я полагаю, что нам следует быть очень осторожными в оценке чужих житейских историй, в форме ли свидетельских показаний в суде, заявлений в полицию и в другие официальные организации или в виде отчетов, прочитанных в газетах. Мы склонны приравнивать настоящие истории из жизни к тому, что мы читаем в книгах и слышим в СМИ, но не все истории о страданиях и потерях одинаковы, и, в отличие от вымышленных, финал у них не всегда счастливый. А главное то, что разные культуры подходят к подобным переживаниям совершенно различным образом.

Я поделился этими соображениями с представителями агентства, занимающегося подобными вопросами, предупредив их, что мое мнение опасно приближается к психологическим и этнологическим рассуждениям и не является чисто лингвистическим и что агентству, возможно, стоит получить дополнительную консультацию у криминалистов, специализирующихся в этих областях. В начале этой главы я упоминал, что сведу опыт сексуального рабства ряда женщин в рассказ лишь о двух из них. Большинство случаев, на основе которых составлена эта глава, рассматривается органами предоставления убежища уже несколько лет. Некоторые из этих женщин все еще ждут, не потребуют ли от них вернуться на родину. Несмотря на добрую волю людей, колеса правосудия крутятся до боли медленно. И травмирование этих женщин по-прежнему продолжается.

Примечания

1

Язык телефонного сообщения более точно классифицируется как гибридный, обладающий свойствами как письменной, так и устной речи. – Прим. автора.

2

Регион в центральной Англии вокруг города Бирмингем. – Прим. ред.

3

В русском языке мозаичный плагиат принято называть компиляцией. – Прим. ред.

4

Для оценки частоты употребления слова лингвисты пользуются крупными объемами текста. Такой объем текстов называется корпусом. Также мы пользуемся поисковыми системами Интернета. – Прим. авт.

5

Одна из разновидностей аутизма – Прим. ред.

6

Речь идет о деле Карла Бриджуотера, убитого в 1978 году. Один из подозреваемых, Пэт Моллой, утверждал, что он не диктовал своего заявления, что некоторые фрагменты ему навязали и что ему также задавали наводящие вопросы. Позже результаты ESDA-анализа подтвердили, что заметки были написаны после составления заявления. См. Times Law Report от 22 февраля 1997 года. – Прим. авт.

7

Довольно распространенная практика в англоязычном мире, хотя зачастую подобное считается безграмотным. – Прим. пер.

8

В оригинале – register, что в английской лингвистике означает наименование языковой подсистемы, обусловленной параметрами ситуации общения (типом ролевых отношений, видом коммуникативного акта, характером обстановки). Поле общения формируют определенные темы, которые реализуются в разных формах и жанрах (устная и письменная форма, жанры – беседа, статья, письмо, лекция). Различаются следующие стили общения: вежливый, фамильярный, грубый. Каждый человек пользуется многими регистрами, а язык может интерпретироваться как полный набор регистров. Обычно выделяют три регистра: официальный, нейтральный и неофициальный. – Прим. ред.

9

В целях защиты жертвы в данном случае я не раскрываю каких бы то ни было конкретных подробностей этого дела. – Прим. авт.

10

Подобное хриплое произношение русского «х» можно услышать в акценте выходцев из некоторых регионов Кавказа. – Прим. пер.

11

Вымышленный персонаж из романа Жоржа дю Морье «Трилби» – мужчина, управляющий девушкой по имени Трилби с помощью гипноза. — Прим. пер.

12

MacWhinney B., Keenan J. M. and P. Reinke (1982). ‘The role of arousal in memory for conversation’. Memory & Cognition Vol. 10 (4), 308—317.

13

Hjelmquist E. (1984). ‘Memory for conversations’. Discourse Processes, 7, 321—336.

14

Речь идет о криминальных разборках 1980-х годов в восточных районах Глазго; члены одной из конфликтующих банд продавали наркотики и краденые вещи с фургона мороженщика. – Прим. пер.

15

XC956/03, XC959/03, High Court of Justiciary, Glasgow, before Lords Justice Clerk, MacLean and Macfadyen, 17 March 2004.

16

Psycharis, G. (1988). Το ταχίδι µου. Athens: Nefeli.

17

Найдено по адресу http://www.sowingseedsoffaith.com/suicide.answers.htm 22 мая 2008 года.

18

Найдено по адресу http://www.insightnewstv.com/d74 22 мая 2008 года.

19

Поиск в Google 27 мая 2008 года выдал 30 100 результатов на запрос disclose a record и 1 720 000 результатов на запрос disclose information. – Прим. авт.

20

Grice, P. (1975). ‘Logic and Conversation’. Cole and Morgan (1975), стр. 41—58. – Прим. авт.

21

Mayr, Andrea (2004). Prison Discourse. Language as a Means of Control and Resistance. New York: Palgrave MacMillan. – Прим. авт.

22

Британцы произносят ou в слове you приблизительно так же, как читается сочетание букв ew. – Прим. перев.

23

Гортанная смычка – глухой гортанный взрывной согласный звук; в разговорном русском языке произносится в некоторых междометиях (например, раздельное «не-а»). – Прим. пер.

24

Holliday, A., M. Hyde и J. Kullman (2004). Intercultural Commulication: An Advanced Resource Book. New York: Routlegde. – Прим. авт.

25

Здесь автор приводит несколько примеров, которые, на мой взгляд, чересчур оскорбительны для русскоязычного читателя (в английском языке табу на бранную лексику куда как менее строгое). – Прим. пер.

26

По тексту оригинала пол адресата нельзя определить в силу грамматических особенностей английского языка. – Прим. пер.

27

I can’t wait to kiss you on your … – Не могу дождаться, когда поцелую тебя в… – Прим. пер.

28

Хуту и тутси – народности в Руанде. – Прим. ред.

29

В русском переводе. – Прим. пер.

30

Интерахамве (на языке киньяруанда – «те, кто нападает вместе») – вооруженное 30-тысячное ополчение хуту, активисты геноцида в Руанде (1994). – Прим. ред.

31

Я пишу здесь «говорит» ради краткости, но на самом деле имею в виду – «предположительно говорил». Это касается всех сходных оборотов в моем комментарии в отношение других свидетельских показаний. – Прим. авт.

32

В тексте по возможности воспроизведены ошибки, содержащиеся в оригинале. – Прим. пер.

33

То, как работает словесная грамматика. Когда-то было принято думать, что грамматика и лексика (словарный запас) существуют в языке индивида порознь, но сегодня лингвисты рассматривают их как единую взаимозависимую систему, в которой лексика определяет грамматику. Таким образом, слово нашего личного лексикона – лишь часть нашей личной грамматики, если соблюдены «правила» употребления этого слова. – Прим. авт.

34

Collocation: близкое расположение двух слов в тексте. Впервые открытые британским лингвистом Дж. Р. Фитчем в 1951 году, коллокации с тех пор сформировали скелет исследования текста с помощью лингвистического корпуса. – Прим. авт.

35

Svartvik, Jan (1968). The Evans Statements: A Case for Forensic Linguistics. Gothenburg: Acta Universitatis Gothoburgensis. – Прим. авт.

36

Лингвисты считают, что лексикон делится на две главные категории – знаменательные слова и служебные слова. Знаменательное слово имеет смысловое значение: «веселый», «стол», «любовь» и так далее. Служебные слова играют грамматическую роль и не имеют собственного значения. Так, the (определенный артикль) является служебным словом, как и of (притяжательный предлог), any («любой»), into («в») и так далее. – Прим. авт.

37

Асинхронные электронные средства связи – средства связи, в которых ответ на сообщение отложен. К ним относятся электронная почта, SMS-сообщения, ICQ, интернет-чаты и так далее. – Прим. авт.

38

Я ни в коем случае не имею в виду, что профессор Уиллерби имеет к этому какое-либо отношение. – Прим. авт.

39

Правило Миранды: прежде чем допрашивать подозреваемого, ему обычно зачитывают его права: «Вы арестованы по подозрению в… Вы имеете право хранить молчание; все, что вы скажете, может быть записано и использовано против вас в суде». – Прим. пер.

40

Olsson J. (2004). Forensic Linguistics: An Introduction to Language, Crime and the Law. Continuum. – Прим. авт.

41

Мистер Рид предпочел быть казненным на электрическом стуле 20 июня 2008 года. «Добровольно». На мой взгляд, он не был компетентен принимать это решение, учитывая лингвистические свидетельства слабости его интеллекта и историю его умственной болезни, отягченной неизбежной деградацией за 12 лет, проведенные им в камере смертников. За день до его казни один судья в Иллинойсе постановил в отношении другого дела, что правомочность индивида предстать перед судом еще не означает того, что этот подсудимый может выступать собственным представителем, как поступил мистер Рид, уволив юристов, защищавших его в суде в 1996 году. В связи с этим постановлением судьи Верховного суда должны были приостановить рассмотрение дела мистера Рида и обдумать его, но они этого не сделали. Я и мой австралийский друг Чарльз Уиллок заявляли протесты губернатору до последнего момента жизни мистера Рида, но не добились успеха. Наши попытки мобилизовать местные СМИ Южной Каролины также не удались. Ни один юрист, с которым я говорил, не счел Джеймса Эрла Рида ни достаточно вменяемым для того, чтобы его казнить, ни заслуживающим смерти. Филип Аптон – частный сыщик, без устали боровшийся за права Джеймса в последние годы его жизни, – рассказал мне, что тюремные надзиратели в крыле смертников, где был заключен мистер Рид до отправки в комнату приведения в исполнение смертных приговоров, обращались с ним с неизменной заботой и состраданием, помня о его умственном состоянии и его попытках доказать свою невиновность. – Прим. авт.

42

В оригинальном англоязычном письме. – Прим. пер.

43

Имена изменены. – Прим. авт.

44

Слово cause («причина») часто встречается вместе со словом probable («вероятная»). – Прим. авт.

45

По просьбе адвоката защиты, в этом деле имена людей и названия мест были изменены. Если данное дело будет представлено в последующих изданиях юридических книг, то этот документ будет отредактирован для того, чтобы читатели могли более формально сослаться на настоящее дело. – Прим. авт.

46

Британский национальный корпус – массивный корпус текстов объемом 100 млн. слов, составленный исследователями из Оксфордского университета. – Прим. авт.

47

Google, июнь 2007. – Прим. авт.

48

Запятые во всех этих предложениях не ставятся. – Прим. пер.

49

Chaski, C. (1998). ‘A Daubert-inspired assessment of current techniques for language-based author identification’, Национальный институт юстиции США. – Прим. авт.

50

Медицинские сайты, посвященные ПМДР, как правило, не столь точны и указывают «приблизительно 5%» или «от 5 до 10%» и так далее. – Прим. авт.

51

Google, 27 мая 2008 года: homosexual – 21 000 000, gay – 379 000 000. – Прим. авт.

52

Американская психиатрическая ассоциация, Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (DSM IV), четвертое издание, Американская психиатрическая ассоциация, Washington, D.C., 1994. – Прим. авт.

53

Raitt F. E. и M. Suzanne Zeedyk (2000). The Implicit Relation of Psychology and Law: Women and Syndrome Evidence. London: Routledge.

54

На момент написания книги (Coulthard and Johnson, 2008: 197) Google показывал 7770 результатов поиска их словосочетания I asked her if I could. Коултхард и Джонсон описывают эту частоту (7770) как «редкую». Между прочим, эта цифра, должно быть, наблюдалась несколько лет назад – сегодня она составляет 82 100. Отметьте, насколько реже встречается she may be suffering from при ее 169 результатах. – Прим. авт.

55

С другой стороны, важно не совершить ошибку и не поверить, что этим словосочетанием могут воспользоваться лишь четыре сотые доли процента населения. Здравый смысл подсказывает нам, что это просто очень редкое сочетание слов. – Прим. авт.

56

Вот транскрипция приведенных слов: /ɔːl/, /ᴂt/, /eɪm/, /fiːt/, /ˈdaɪəlɒɡ/, /ˈkwɒləti/, /prɪˈpeə/, /kən/. – Прим. пер.

57

Все имена людей и названия мест изменены. – Прим. авт.

58

Очевидно, что это придуманное название. Язык этой страны я буду называть карастанским, а живущих в ней людей – карастанцами. Столица Ивдов – также вымышленное место. – Прим. авт.

59

Martin J. R. and D. Rose (2003). Working with Discourse. London: Continuum. – Прим. авт.

60

Wilson J. and B. Drozdek (2004). Broken Spirits: The Treatment of Traumatized Asylum Seekers, Refugees, War and Torture Victims. London: Routledge. – Прим. авт.

61

DSM—IV: The Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (DSM), издан Американской психологической ассоциацией, 1994. – Прим. авт.

62

A. Bruner, V. Akerib and P. Birmes (2007). ‘Don’t Throw Out the Baby With the Bathwater (Post Traumatic Stress Disorder Is Not Overdiagnosed)’. Can J Psychiatry (52) 501—502. Эти авторы отмечают, что посттравматическое стрессовое расстройство обычно недодиагностируется и недооценивается обществом в целом. – Прим. авт.

63

Rick Curnow, публичная лекция «Травма: псиоаналитический взгляд». Adelaide, 2007. Найдено: http://www.aipsych.org.au/articles/aip_trauma_psychoanalytical.pdf 24 мая 2008 года. – Прим. авт.

Content

Джон Олссон
Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас

Введение

Часть 1

Глава 1 Убийство с бочкой

Глава 2 Убийство с велосипедом

Глава 3 Тюремная контрабанда героина

Глава 4 «Код да Винчи» – плагиат?

Глава 5 Дневник, поведавший обо всем

Глава 6 Мужчина с бейсбольной битой

Глава 7 Респектабельный адвокат или манипулятор-Свенгали?

Часть 2

Глава 8 Убийство или суицид?

Глава 9 Что случилось с Дженни?

Глава 10 Дело о медицинской дезинформации

Глава 11 Стратегия шифрования: дилемма заключенного

Глава 12 Геноцид в Руанде

Глава 13 Смертельные угрозы в тропиках

Глава 14 «Профессиональный» анализ: ложное обвинение

Глава 15 В камере смертников

Часть 3

Глава 16 Предательская точка

Глава 17 Неприметный педофил

Глава 18 Признание иска недобросовестным из-за прокурорского меморандума

Глава 19 Анонимные письма

Глава 20 Вернуть отправителю

Глава 21 Эрни или Ронни?

Глава 22 Свидетель утверждал… утверждал ли?

Глава 23 Торговля людьми и язык травмы

Примечания