Жан-Батист Дель Амо

Соль

Это могли быть островки света – острова в потоке, который я пытаюсь описать; сама жизнь, утекающая.

Вирджиния Вулф. Дневник

Часть первая

Нона[1]

Луиза

Она проснулась с уверенностью, что дети еще спят. Перспектива ужина оформилась в ее сознании и вместе с ней ощущение этого присутствия – детей в их комнатах по другую сторону коридора, их тел, укрывшихся под одеялами.

Рваный свет просачивался в окно и разбивался об угол комода. Рассвет заливал спальню. В доме она слышала лишь смутные шумы, но крики чаек до нее долетали. Если бы ставни не были закрыты и день застал ее лежащей на боку, первое, что она увидела бы, открыв глаза, был бы высокий полет птиц в квадрате неба на стене. Порой там нерешительно тянулся шлейф облаков. Если утро было серым, Луиза словно видела в этом квадрате отражение моря, пену, которая могла быть белой или даже черной. Но какое значение имеют, в сущности, морские ветра́, если птицы никогда не перестают владеть городом. Что бы ни случилось с людьми моря, небо они вспарывают равнодушно. Их постоянство нравилось ей, ничто не могло нарушить их извилистый путь. Обычно она не слышала даже криков, привычка сделала их просто звуковым фоном, но в это утро они так разорались, что сумели разбудить ее. Быть может, ветер дул к дому, донося до нее их концерт. Или, возможно, это беспокойство за предстоящий ужин преследовало ее уже с ночи.

Ей приснилось, что они сидят за столом в кухне. Кухня была не совсем их, но знакомая. Арман разговаривал с детьми. Их лиц ей не было видно, и она не могла определить, сколько им лет. Слов Армана Луиза тоже не различала отчетливо; она злилась, убежденная, что говорят о ней, критикуя ужин или порядки в доме. Потом вдруг оказалось, что ноги ее хлюпают, когда она шла от стола к раковине. Луиза опустила глаза и увидела, как под столом растекается по плиточному полу лужа воды, но никого это как будто не беспокоило. Арман продолжал бормотать нечленораздельные слова, а дети сидели, неподвижные и мрачные. Эта так пугавшая ее вода все прибывала и уже дошла ей до щиколоток. Луиза заклинала детей сделать что-нибудь, сказать ей, что происходит, но ни один не удостоил ее ответом, и все неотрывно смотрели на Армана, застыв как изваяния. Она помнила неизбывный ужас при мысли, что вода, продолжавшая подниматься, грозит затопить стол, еду и всю семью. При полном равнодушии близких Луиза повсюду искала источник этой течи и с изумлением обнаружила, что вода лилась из Армана. Она вытекала из его штанин, из-под воротника и из рукавов рубашки, из его губ, движения которых Луиза, однако, не различала.

Потом, как это часто бывает в снах, она осознала иррациональность этой сцены: надо было проснуться. Арман умер, он и дети не могли сидеть за одним столом. Эта кухня была плодом ее воображения. Вода у колен не была мокрой. Вот из какого сна Луиза вырывалась несколько раз за ночь, предшествовавшую ужину. Она проснулась на влажных простынях и снова провалилась в беспокойный сон.

* * *

Что дети были еще в постели, хотя они покинули дом уже столько лет назад, и в тот же день должен был состояться этот ужин, ее ничуть не удивило. Она обрела в этой абсурдности, далекой от всякого понятия времени, счастье, подобное тому, что испытывала, когда Арман был уже в порту, а дети приходили утром в ее комнату. Едва проснувшись, они забирались к ней под одеяло, окутывая ее своим теплом. Это было воспоминание, которое только полусон позволял Луизе пережить вновь. Ей надо было отрешиться от настоящего, покачиваясь на зыбких волнах забвения, чтобы чувствовать себя еще живой. Она попыталась продлить несомненность их присутствия, но спальня стала еще реальнее, когда шторы выбросили лезвия дневного света и нарисовали на ее согнутой руке рыжие полосы. Волей-неволей Луиза оставила мысль об их кроватках, об их заспанных личиках в дверном проеме. Дом вокруг нее тишиной и неподвижностью напоминал стелу. Из спальни она представила себе лабиринт комнат с чувством, что живет в остове, слишком большом и брошенном. Другие до нее пытались выразить словами пустоту, остающуюся после ухода.

Луиза села на край кровати. Ночная рубашка задралась выше колен. Босыми ногами она погладила ковровое покрытие. Она решила открыть настежь окна, выбить ковры до вечера, сходить на рынок; спланировала эти пустяки, которыми хвалятся женщины ее возраста. Приход детей ее тревожил. Их присутствие в доме было ей мучительно. Она, однако, сама его хотела, это по ее просьбе все должны были прийти сегодня вечером, но они слишком отчетливо представлялись ей в той или иной комнате, такими непомерно большими, что она порой сомневалась, сама ли их родила, и видела в них незнакомцев. А ведь это, говорят, совершенно естественно, и дети не успокоятся, едва выйдя из материнской плоти, пока не уйдут от нее как можно дальше и не обретут независимость и чуждость. Луиза не формулировала четко этих мыслей, она лишь смотрела, как день просачивается в окно.

Еще вчера она начала чувствовать в пальцах это напряжение, это онемение в руках, которое так хорошо знала и боялась его. Это было после того, как она позвонила Жонасу. Она положила трубку и, слишком быстро выпустив ее из рук, поняла, что близится приступ. Ночью стало еще хуже, возможно, в этом и была причина ее мутных снов. Луиза достала из ящика ночного столика капсулы чертова когтя, зная, однако, что придется перейти на противовоспалительные. Ей уже казалось, что металл вонзается в кожу ее пальцев и тщательно сверлит каждый сустав. Движения ее были неловки.

Приход детей ее и возбуждал; теперь она чувствовала себя вполне проснувшейся и не хотела поддаваться колотью в руках. Из ряда вон выходящее событие может придать банальным часам, которые ему предшествуют, особый вкус или же по контрасту сделать их еще более пресно-скучными. Еще до своего прихода дети определили очертания дня, позволившие Луизе оценить свои будни. Ее дни были тронуты скукой. Привычка делала скуку неразличимой. Она не жаловалась, да и не стремилась ни к чему другому. Скука обозначала ее путь. Ее жизнь, если вдуматься, была пейзажем без неровностей, без тех моментов, о которых любишь потом вспоминать как о чем-то исключительном, без вершин, с которых она посмотрела бы на нее под новым углом. Картины все накатывали и накатывали на порог ее сознания, но ни одна волна не была выше других. Эта жизнь могла быть как вечностью, так и мгновением. Она вспоминала водяную пыль, окутывавшую Армана, когда он возвращался из порта. Наверно, это было связано с мыслью, что за ее окном, внизу, порт просыпался – если он вообще когда-нибудь засыпал – одновременно с ней. Луиза угадывала сети, закинутые, потом поднятые на борт рыболовных судов, деловитую суету моряков, их возбужденные голоса, запах тел, а потом и другой, отдающий железом, рыбьих потрохов на их руках. Никогда она не понимала этой тяги к морю, вечной и вечно новой. Мужчины ходят в море, как ходят к женщинам, женщины им приедаются, но морской простор никогда. Она думала об Армане, как будто и не думая о нем; ушедшие всегда живут в нас. Они – не образ, но неизгладимый отпечаток, легкий флер между тобой и миром, окрашивающий его на свой манер горькой печалью. Все, что воспринимала она теперь, все образы, звуки, чувства были замешены на памяти об Армане.

Луиза встала, накинула халат, надела тапочки, стоявшие в изножье кровати, потом застелила простыни и одеяла, разгладила как могла перину. Она не замечала больше комнаты вокруг, серости тесных стен, грубых петель бежевого коврового покрытия; это была обветшалая комната с потемневшими обоями, где в каждой полосе дневного света она представала как в декоре поляроида. Пальцы ее стали похожи на когти хищной птицы. Луиза вспомнила, как Арман вытаскивал одного за другим детей из их постели. Он сурово корил ее за попустительство:

– Я не хочу, чтобы мои парни росли у маминой юбки.

Он вошел в спальню, недоступный в своем молчании моряка – Луиза называла так непроницаемость, в которой он так часто замыкался, и не было никакой возможности до него достучаться, – подошел к кровати и, яростно срывая простыни, пытался наугад схватить ручки или ножки детей. Те сначала смеялись, и она вместе с ними, думая, что это такая игра, но Луиза умолкла, потому что ей было знакомо то, чего дети еще не знали: неподвижное лицо Армана. Это часто случалось за время их совместной жизни, когда ее муж отсутствовал, находясь рядом. Его характер менялся. Как океан, думала она. Он мрачнел, и, казалось, отлив уносил его далеко от телесной оболочки. Рядом оставалась лишь кора, его пустой и упрямый взгляд. Приходилось дожидаться прилива, когда снова появлялся хорошо знакомый муж и отец.

Сцена, которую заново переживала Луиза, поправляя простыни на постели, была одним из таких моментов, когда вместо Армана остался этот человек-кора. Дети поняли, что Арман действительно хочет схватить их, как только она перестала смеяться и непривычным тоном произнесла имя их отца в тщетной надежде его умиротворить. Его широкие шершавые руки добрались до Альбена и Жонаса и вытащили их из постели. Луизе была хорошо знакома хватка этих жестких рук. Она знала их то похотливыми, то властными, и грубость их жестов на гладкой белизне детских ручек и ножек повергла ее в растерянность. Арман вытащил детей в коридор, и они разошлись по своим комнатам; ненависть отца вздувала их узенькие торсы, руки покрылись пятнами от следов его пальцев.

– Неслухи, – сказал Арман, – пороли их мало…

Когда Луиза заканчивала заправлять постель, тревога схватила ее за горло. Арман встал между нею и детьми. Хоть его уже не было на свете, он все равно оставался между ними неодолимым препятствием. Для нее, однако, было немыслимо ограничить своего супруга той ролью, к которой, например, Жонас свел память об отце. Арман был человеком необычным. Луиза не претендовала на то, что знала его. Они жили рядом, деля на самом деле лишь краткие мгновения, мимолетные проблески, объединявшие их. Так могла ли она утверждать, что знала, кто такой Арман? Луизе хотелось верить, что образ, наиболее близкий к человеку, которым он был, находился на слиянии их общих воспоминаний, ее и детей, но, быть может, никто из них так и не постиг Армана.

Застелив постель, она постояла в изножье кровати, рассматривая комнату; пальцы ее были согнуты и почти касались ладоней. Все здесь застыло, ей казалось, что переставить ту или иную безделушку на той или иной этажерке потребовало бы усилия, на которое она была неспособна, независимо от скрутившего ее артроза. У нее не было больше сил бороться с домом, подчинять его своей воле. Покинуть спальню этим утром значило нырнуть в жизнь, не отталкивать больше от себя близость ужина и заняться приготовлениями, проявив волю матери, готовой прыгнуть выше головы, чтобы принять своих близких. Луиза с точностью представляла себе предстоящий вечер еще до прихода детей. Фонарь над крыльцом окружит ее рыжим ореолом. Она будет прятать руки, держать их за спиной, чтобы они не увидели, как покраснели ее пальцы. Будет стоять, крепкая и статная, в круге света на полу, на шахматном порядке плитки. Они придут один за другим или, может быть, все сразу. Вразброд, как каждая из их жизней, или собранные вместе по прихоти их пунктуальности. Она хотела, чтобы они пришли именно так, верная тем мгновениям, что так редко их объединяли. Они пойдут к ней, ее дети, ее плоть, ее еще не прожитые жизни. Ее взгляд окутает их благостью. Гравий аллеи зашуршит под их шагами, и они, убаюканные своими иллюзиями, почувствуют, как ее любовь сгущает ночь и окружает их сердца. Она подумает: Неужели мне не удалось защитить обломки их жизней? Неужели я, как все матери, проиграла? Но она улыбнется, сознавая себя в золотом ореоле, окутавшем ее плечи, чтобы еще раз они сочли ее несокрушимой.

Жонас

Накануне, когда он говорил с матерью по телефону, у него и в мыслях не было, чтобы они с Хишамом уклонились от этого ужина. Он исполнял этот долг из страха ее обидеть, но всегда боялся того мига, когда вся семья садилась за стол в отсутствие отца. Они разыгрывали спектакль единения, и каждый из кожи вон лез, чтобы показать себя в самом лучшем, самом неверном свете. О нем они старались не говорить, и Жонас не знал, хранят ли они молчание из уважения к горю Луизы или боясь того, что могут открыть об Армане.

Хишам был в ванной. Вода журчала о поддон душевой кабины. Жонас больше не мог уснуть и следовал по воображаемой линии вдоль торса, потом живота Хишама, туда, куда лилась вода, обжигая кожу. Когда он думал о нем, на картинку всегда накладывалось воспоминание о Фабрисе. Это утро не стало исключением. День пройдет так: Хишам отправится в свой кабинет, потом совершит утренний обход пациентов. Жонас пойдет на озеро брать пробы. Оба знали, что вечером они ужинают у матери Жонаса. Будут его брат Альбен, Фанни, старшая сестра, их мужья-жены и дети.

Хишам, как обычно, не выказал никакого недовольства, когда Жонас сказал ему про ужин. Это чуточку вялое благодушие тронуло его с их первой встречи, когда Хишам вошел в ту больничную палату. Чуждый их прошлому, он никого не судил, ни на кого не держал зла, он вошел в их круг непринужденно и с неподдельной радостью. Почему же тогда Жонасу казалось, что они – полная противоположность семье? Среди своих родных больше, чем с кем-либо, он ощущал дистанцию, разобщающую людей, и ему было невыносимо, что Хишам не разделял это чувство. В том ли дело, что они такие разные, или виной была тень отца, всегда нависавшая над ними, таившаяся в них? Они все знали, как терзал их Арман, но знали и то, как каждый из них стремился, на свой манер, поднять знамя его отцовства или избавиться от него, хоть никому это так и не удалось.

При его жизни, возвращаясь с одного обеда, Жонас укорил Хишама за усилия снискать любовь его отца. Он не хотел ни о чем ему говорить, не объяснял ничего, что выглядело бы, облеченное в слова, пафосным или жалким, но то, что казалось ему заискиванием – а на самом деле было лишь формой доброжелательности, – претило.

– Ты ему не сын, – сказал тогда Жонас. – Поверь мне, сын у него один, и он не способен дать то, чего ты ждешь от него. Этот человек вообще ничего не способен дать. Никому. Ни на что нельзя надеяться от Армана, мой отец всегда был полной противоположностью тому человеку, которым он кажется сегодня.

Сыном, о котором он говорил, был Альбен. Хишам кивнул, хоть и понимал, что Жонас хочет его задеть:

– Не проси меня судить его за то, чего я о нем не знаю.

Была в Хишаме эта прямота, которой у Жонаса никогда не будет. События его обтекали, вещи обретали очевидность, и Жонасу случалось его за это ненавидеть.

– И потом, – добавил он, – ты же видишь, как ему нравится быть со своими внуками, разве нет?

Жонас отвернулся к окну, уставившись на светящиеся столбики на обочине шоссе, убегавшие назад сквозь его отражение. Ему-то как раз и было невыносимо находиться в одной комнате с Арманом и детьми Альбена и Фанни. Ничто не казалось ему фальшивее, чем знаки внимания, ласки, нежные слова, которые он расточал им тогда. От вида малышей, кидающихся на шею деду, его тошнило. Арман не мог быть для них тем, кем так и не сумел стать для своих собственных детей, и у Жонаса было чувство, что он играет гротескную роль, к тому же играет плохо.

В первый раз, когда он переспал с Хишамом, Жонас был в Тулузе, на берегах Гаронны, через несколько месяцев после смерти Фабриса. Стояло лучезарное лето, совершенно несовместимое с мыслью о смерти, и, однако же, под этим струящимся солнцем его опустили в могилу в тени кипарисов и раскидистых дубов, в запахах теплой листвы и жирной земли. Хишам взял его на заднем сиденье своей машины. Голова Жонаса билась о ручку дверцы в ритме движений его чресл, он познавал его естество, большой, обрезанный орган, в точности такой, каким он его себе представлял, пытаясь угадать под халатом интерна, и, стало быть, отвечавший желанию, которое он тогда испытал и тотчас подавил. Жонас открывал глаза, смотрел сквозь стекло в пламенеющее небо и видел, как вырисовывается прозрачное лицо Фабриса в этих слепящих оттенках; это лицо, которое он покрывал своими ладонями и губами, когда оно между его пальцами уже начинало оседать и таять. То был момент сладостной нежности, каждое движение Хишама омывало его изболевшуюся душу, прорывало кисту страдания, притаившуюся где-то в животе. Жонас вспомнил об этом утром в день ужина и не решился помастурбировать, пока Хишам не вышел из ванной. Его плоть он знал теперь так близко, что порой она казалась ему частью его самого, и он как будто предавался, когда они занимались любовью, своего рода онанизму. Их удовольствия были уже неразделимы. Жонас махнул рукой, решив проигнорировать возбуждение своего члена.

Когда-то, детьми, покидая Сет, они бродили вдоль железнодорожных путей и добирались до заболоченных пространств на берегах озера. Свои дни скитаний они проводили среди этих пейзажей, где земля и море вступали в битву, оспаривая друг у друга границы. Грязь и ил смешивались там с песком, вода возникала где угодно, вздымались камыши. Там они познавали свободу и были в этих краях маленькими зверьками, ведомыми инстинктом наслаждения и удовольствий. Жонас помнил эти ощущения, это чувственное пробуждение миру; он думал о них в то утро перед ужином. Розовые фламинго собирались там в стаи на озерах, и он нашел песчаную косу, поросшую камышом. Ему удавалось потихоньку проползти на коленях в середину этой водной глади и колонии пламенеющих птиц. Жонас испытывал потребность мастурбировать на этом островке, это был властный зов, не дававший ему покоя за много часов, иногда долгих дней, когда, на неделе, он ходил в школу, и приходилось ждать освободительной субботы. И тогда он отправлялся туда с единственным проводником – своей неодолимой тягой. Жонас удалялся от города с пылающими щеками, желание распаляла память об острове и камышах, которые гнулись под ним, когда он на них ложился. Часто страх быть застигнутым или тяжесть чего-то, смутно ассоциировавшегося с грехом – по крайней мере, сознание предосудительного поступка, – сдавливали ему мочевой пузырь, вынуждая задержаться, чтобы помочиться в канаву или на бурый пень. Наконец, когда перед ним открывались болото и стая фламинго, он замедлял шаг и задерживал дыхание. Случалось, их там не было; жестокое разочарование заставляло его тогда повернуть назад. Но обычно птицы его не подводили – Жонас так ждал минуты своего удовольствия, что ему казалось, будто фламинго непостижимым образом тоже надеялись, – и он находил их там десятками, переступавших длинными ногами, вытягивающих неподражаемые шеи за рыбой. Подходя к косе, он пригибался, потом опускался на колени, предварительно закатав штанины, чтобы мать ничего не заподозрила, – хотя что она могла заподозрить? Он предпочитал ободранные коленки, исцарапанные о камешки и песок, следам грязи на одежде, которые наверняка навлекли бы на его голову громы и молнии от Армана. Жонас продвигался осторожно, упорно, не сводя глаз с фламинго и оконечности островка. Обычно ему удавалось выбраться на него, не спугнув стаю. Его эскапады были достаточно регулярны, чтобы образовалось гнездышко там, где он по обыкновению ложился. Когда школа или какие-то другие занятия долго мешали ему прийти, приходилось иногда пригибать новые побеги, с бесконечным терпением, чтобы камыши не сломались и птицы не улетели. Зимой, разумеется, он почти естественным образом забывал о том, что стало одним из ритуалов его детства, и весной ему приходилось заново обживать свое ложе, на котором растительность вступала в свои права. Жонас лежал на бледной траве и влажных камышах. Запах воды и зелени окутывал его, ил и тина морщились вокруг, как толстое джутовое полотно, черные водоросли ореолом окружали голову. Сквозь стебли он мог, повернув голову, разглядеть медленный танец фламинго. Если ложился на спину, видел линялую синеву неба, располосованную полетами чаек и белыми следами от самолетов. Жонас задирал майку и снимал штаны. Удовольствие, ощущая солнце на своем животе, сжимая член в этой колыбели девственной природы, одновременно равнодушной и потворствующей его гедонизму, он испытывал несказанное. Он еще не достиг половой зрелости и не мог эякулировать, но, как ему казалось, часами – на самом деле эти промежутки времени были куда короче, – трогал и тискал себя на островке среди розовых фламинго.

Однажды Жонас повел туда своего приятеля, решив, что может доверить ему эту тайну. На год старше его, Оливье был выше и худее, и Жонасу нравились голубоватая белизна его кожи, очертания верхней губы, словно подернутой серым от тени носа. Когда летом они раздевались на пляже, он глаз не сводил с этого мальчишки с его завораживающим телом. Это был еще ребенок, но уже на пути к переменам, которые Жонас видел, но не мог умом принять, что вскоре они коснутся и его. Он был для него одним из своих, его подобием, ребенком мужского пола, но также и сублимацией их естества. Голос его начал ломаться, под мышками пробивался пушок: детство уходило. В Оливье назревала скрытая трагедия, ее видели все ребята их компании, и Жонаса она вела прямиком к нему. Ломка в этом теле предполагала мысль о неминуемой смерти; время накладывало свой отпечаток и делало его тем самым еще более желанным. Он был бесценен и загадочен, такими бывают для детей вещи, обреченные на исчезновение. Когда Жонас и Оливье добрались до конца косы, на островок, Жонас разделся, чтобы предаться своим ласкам, уверенный, что Оливье сделает то же самое. Мальчик сначала посмотрел на него с интересом, потом скорчил презрительную гримасу и вскочил, взметнув вокруг них тучу фламинго, наполнившую небо шелестом крыльев. Оливье повернулся к нему спиной и на рысях убежал, оставив Жонаса осознавать нестыковку между этой интимностью, этим желанием, которому он предавался в простоте душевной, и презрением к ним его товарища. Никогда раньше он не задавался вопросом, нормальна ли его тяга к Оливье. Он трогал себя иногда, думая о нем, потом, шире, о любом другом мальчике, рожденном его воображением. Он не испытывал стыда ни за сексуальность своего жеста, ни за его предмет, и ему казалось естественным поделиться желанием своего тела с Оливье. Жонас поспешно оделся.

В следующие дни появилось новое чувство: он тревожился, как бы Оливье не выдал, что произошло между ними, и отчаяннее всего боялся, что история дойдет до ушей Армана. Жонас начал учиться скрытности, страшиться правды, еще недоступной его собственному уму. Но ничто не говорило о том, что его приятель это помнил; он, казалось, с тем же удовольствием играл с ним, ни словом не намекнул на озеро, и в конце концов Жонас тоже более или менее забыл этот случай. Много лет спустя, однако, они встретятся на улице Сета. Оливье будет жить в Париже и приедет навестить родителей. Чтобы не слишком нарушать покой старой четы с неизменными привычками, он снимет номер в гостиничке в центре города. Оливье предложит Жонасу выпить вместе, и, с удивлением поняв по его бегающим глазам, что он в точности помнит тот день на озере, Жонас откажется.

Но тогда Оливье продолжал жить в его мечтах, и Жонас не ходил больше на косу. Дети, которыми они были, остались где-то там, между илом и бледным небом Средиземноморья. Однако и после этой первой тяги к мальчику Жонас сохранил образ симбиоза, своей принадлежности природе, округлого и полного счастья. Пятнадцать лет спустя он будет работать на охране озера То[2]. Не познай он там ребенком первый опыт наслаждения, смог бы он сегодня любить его с той же страстью?

* * *

Хишам вошел в комнату и сел на край кровати. От него пахло мылом и лосьоном после бритья. Жонас различал в полумраке порез на шее, на котором кровь запеклась маленькой красной звездочкой. Он протянул руку и запустил пальцы в волосы на его груди. Положил голову ему на колени.

– Ты уверен, что хочешь пойти?

Жонас молчал. Это был, в сущности, всего лишь ужин, один из многих, он не хотел преувеличивать его значение. Он подумал о глубокой привязанности своего отца к морю. Все они ее унаследовали. Это море, которое было до них и будет после. Они строили себя с ним, сообразовали с ним свои жизни. Даже в отсутствие Армана никто из них так и не смог оторваться ни от моря, ни от Сета, никто, даже Фанни, упрямица. Хишам был в этих отношениях чуждым элементом. Жонас не знал, сознает ли он эту аллегорию, море, одновременно реальное и вымечтанное; никогда Хишам не задавал вопросов о его одержимости озером, равно как и о ненависти к отцу. Все, казалось, текло само собой или, по крайней мере, не требовало оправданий. В своем упорном стремлении стать частью семьи он всегда понимал, что сам не из города, что остается чужаком. Жонасу думалось, что он представляет себе связь жителей Сета с морем как характерную особенность, наследственность моряков. Не то чтобы Хишам был к ней невосприимчив, но они не могли облечь в слова эту сторону своих жизней. Попытки Жонаса отречься от всего, чем был его отец, ничего не давали. Усилия Армана отвернуться от сына тоже были тщетны.

Хишам водил рукой по волосам Жонаса, но Жонас был не с ним и не в этой комнате.

По просьбе отца они приютили русского моряка, которого торговое судно оставило в порту. Жонас не знал, помнит ли его Альбен: этих моряков отец в дальнейшем принимал в дом множество, и их присутствие сыграло решающую роль для них всех, но русский был первым, чей четкий образ он сохранил в памяти. Этот великан вынужден был наклоняться, чтобы пройти в дверь, и приседал на корточки, здороваясь с детьми, а их ладошки тонули в его ручищах. Этот человек, должно быть, отец, имевший в далекой стране, которую Жонас представлял себе искрящейся от снега, жену и детей, его волновал. Так, Жонас провел начало вечера на его широких, как бревна, коленях, уверенный в благодарности моряка, которому он готов был заменить сына или дочь, чьи черты русский, быть может, с трудом припоминал. В час ужина Луиза накормила детей на кухне, после чего уложила спать. Жонас слышал из спальни голоса взрослых, едва долетавшие до второго этажа; это неуместное присутствие было для него небывалым источником возбуждения. Русский говорил мало. Совсем как Арман, он перемежал болтовню Луизы согласным ворчанием, короткими туманными фразами. Альбен и Фанни, которых не так впечатлила стать моряка, как Жонаса, быстро уснули, но к нему сон не шел, и он решил встать и выйти на цыпочках к перилам лестницы, с которой мог видеть монолитную спину. Мать беззаботно говорила о них. Русский иногда посмеивался. От пастиса и вина он захмелел.

– А у вас, Павел, – спросила Луиза, – есть дети?

Стало быть, у русского было имя, и своей тайной и славянским звучанием оно тотчас пленило Жонаса так, что он прошептал одними губами: Павел, Павел, Павел, точно это было колдовское заклинание, которым он мог привязать его к себе. Моряк был отцом трех девочек, которым он звонил со всех стоянок и беспокоился об их воспитании. Матери одной было нелегко справиться с этой задачей в суровых краях на границе Сибири. Каким-то образом разговор зашел о Жонасе, и Арман заявил тоном, не допускающим возражений, что из троих этот ребенок доставляет ему больше всех забот:

– Этот мальчишка ничего в жизни не добьется. Ничего путного из него не выйдет, никудышный он, вот и все.

Павел что-то сочувственно пробормотал. Одна Луиза попыталась защитить Жонаса:

– Он не злой, совсем наоборот, просто неугомонный ребенок, вы же знаете, что это такое…

Русский, как и Жонас с высоты своих восьми лет, не понял этого слова и поостерегся отвечать.

– Гомик он, вот что я тебе скажу, – добавил Арман.

Жонас услышал, как мать вскочила, звякнули о тарелку приборы, которые она выронила.

– Хотите еще чего-нибудь, Павел? Кофе?

Тот вечер, должно быть, был лишь одной сценой из многих, которые Жонас в дальнейшем смешает и перепутает, не в состоянии больше установить между ними хронологию. Его отец с удовольствием метил их детство вспышками гнева и унижениями. Фанни давала ему понять, без особой убежденности, – она ведь знала Армана до рождения Жонаса, – что он мог быть когда-то любящим человеком, заботливым отцом, но ярость, которую испытывал к нему Жонас, которую и сегодня он мог найти в себе в первозданном виде, в тот вечер подкосила его, и он еле дошел до спальни. Он был оскорблен до глубины души словом «гомик», хоть и не был уверен, что до конца понял его смысл, но оно неумолимо указывало на что-то непристойное и постыдное в нем, что он, в своем смятении, инстинктивно связывал с походами на пруд больше, чем с зарождающейся тягой к мальчикам. Ему хотелось, чтобы Арман умер на месте, лишь бы не пришлось встретиться утром с набухшим виной взглядом матери, когда она вспомнит эти слова, подавая Жонасу завтрак, и будет корить себя за то, что смолчала. Жонас ворочался в постели, выдумывая заклинания, чтобы навлечь на голову отца все все беды и несчастья. Он поклялся себе, что никогда не ответит его ожиданиям, не зная, что уже несет в себе неизгладимый знак своего несходства. Где-то в нем была развязана война против его отца и против него самого. Он проклял мать за то, что та не противопоставила Арману любовь, которую должна дать своему ребенку. Наконец, Жонаса предал и Павел, этот русский, чью величавую стать он ласкал, любуясь ею. Павел, который мог бы свалить отца одним ударом, но не сделал этого.

В комнате голова Жонаса лежала на коленях Хишама. Он был за много световых лет от того вечера, воспоминание неуверенно колебалось, но огонек горел, несмотря на минувшее время. Этот язычок пламени вел ребенка, которым он был, и, как многие другие, освещал своим светом его жизнь. Жонас знал, что сказал бы Хишам, его мать, да любой разумный человек: отец любил его на свой манер. Мог ли он упрекать его за несовершенство его натуры? Но все они не знали, чего Жонас не мог ему простить: что тот был жалким тираном, поверженным, пусть даже его ненависть уступила место – время лечит, – горькой жалости, глубокому презрению. Арман, сам того не желая, вдохнул силу в своего сына. Жонас был обязан ему тем крепким и честным мужчиной, которым он стал и от которого теперь не отрекся бы ни за что на свете. Павла же Жонас никогда больше не видел. Еще долго он представлял его себе на борту траулера, исхлестанного ветрами Северного моря, с лицом в каплях водяной пыли; моряк плыл к трем чудесным белокурым девочкам.

Фанни

Она пила чай, откинувшись на диванчик. Мартен завтракал, с головой уйдя в изучение описания на коробке хлопьев, содержимое которой он время от времени подсыпал в чашку с молоком. Она слышала шаги Матье наверху. Они с сыном не разговаривали за завтраком, так что она могла вволю разглядывать в это субботнее утро то черты его лица, которое трехдневная щетина с еще редкими волосками делала невзрачным, то розетки на плитке пола. Матье в этот день работал. После гибели Леа он говорил, что нашел в своей работе рекламщика чем занять ум, чтобы больше не думать о дочери. Больше не думать о дочери, вот она, пропасть, которая все ширилась между ними. Фанни знала, что у него это не получилось и никогда не получится, – как бы он мог, когда все вокруг них будто кричало памятью о девочке? – но что Матье выбивался на этом из сил вот уже больше десяти лет, было ей невыносимо. Может быть, ее мужу удалось, а она ничего об этом не знала, начать новую жизнь? Она никогда не пыталась бороться с его отлучками, а теперь было слишком поздно. Фанни было известно обо всех связях Матье за эти последние годы, но она так и не смогла испытать из-за этого ни боли, ни обиды. Она знала, что Матье избегает ее, и не держала на него за это зла. Гибель Леа остановила ее жизнь; она была на обочине и смотрела на проходящий поезд, не имея сил попытаться вскочить в вагон.

Фанни взглянула на Мартена, на его движущиеся челюсти, и поняла, насколько сын, единственный оставшийся у нее ребенок, тоже стал ей чужим. Это был молодой человек двадцати двух лет. Она ничего не понимала в его делах, в сферах его интересов. Его тело казалось ей тайной, его запах давно уже был не ее. Она принюхивалась к нему, когда засовывала грязное белье в барабан стиральной машины, и стояла неподвижно в подвале с мятой простыней в руках, внезапно охваченная смятением, ничего не узнавая в этом душке самца. Она должна была бы, по всем моральным принципам, подарить сыну всю любовь и нежность, которых не смогла и никогда уже не сможет дать дочери. Но Фанни скоро поняла, что это невозможно. Леа начисто выкорчевала из нее способность жить для других, жить для себя. Ей часто казалось, что она гостья в чужой жизни, дочь не отпускала ее, и она смотрела на Матье и Мартена с бесконечно горестным чувством, что они от нее удаляются. Она измучилась, протягивая руку, на которую они не могли разглядеть и намека. Они занимали только общую реальность, их тела жили бок о бок, и все же Фанни была не с ними. Она существовала в другом мире, в смутных лимбах, взросших на отсутствии Леа.

Фанни знала, что Матье появится в кухне, поцелует ее в лоб или в щеку, нальет себе кофе и проведет рукой по волосам сына, предвидела она и движение головы мальчика, который уклонится. Жизнь их была так упорядочена, определяясь делами и жестами, незыблемо монотонными. Фанни вспомнила про ужин и решила навестить мать днем, чтобы убедиться, что ей ничего не нужно. Утром она выбрала фиолетовый костюм, но ей никак не удавалось отыскать к нему вискозный шарфик анисового цвета. Матье будет на работе, сын тоже чем-то занят, и она подумала, что можно съездить в Монпелье. Фанни придавала очень большое значение своей внешности, как и обустройству дома. Она любила, чтобы все было на своих местах; в ее гостиной царил такой порядок, что она не выглядела уютной, как те бездушные гостиные, что можно увидеть в журналах по интерьерам. Ничто не должно было выдать боль каждого их них, всякий проблеск чувства казался ей гротеском, крайностью. Люди, впрочем, никогда ее не поймут, они упорно верят, что все рассосется и раны заживут.

Однажды утром, через несколько месяцев после события, Фанни забрела в парикмахерский салон, куда ходила по привычке. Парикмахерша, уверенная, что знает ее по болтовне, за которой они коротали время, была в курсе несчастного случая; она наклонилась, когда мыла ей голову, над раковиной к ее уху и прошептала голосом, источающим сочувствие, резко сжав рукой ее плечо:

– Поверьте, я знаю, каково вам приходится, моя сестра тоже потеряла ребенка. Это ужасно, что правда, то правда, но вы еще молоды, а жизнь продолжается.

Что следовало ей ответить на снисходительность этой женщины? Как заставить замолчать других утешителей? Фанни соответствовала чужим ожиданиям: она похоронила дочь.

Когда Мартен закончил завтракать, он встал из-за стола и вышел, не сказав ни слова. Фанни вымыла его чашку в раковине. Матье пил кофе и листал газету, хотя она знала, что он просто пробегает ее глазами, чтобы не пришлось заговаривать с ней. Предстоящая встреча с братьями, Жонасом и Альбеном, ее радовала, и Фанни стала думать о ней, однако невольно возвращалась мыслями к неотложному делу: подобрать шарфик к костюму, не из кокетства, а потому что в ее глазах было необходимо, чтобы они с Матье не вызывали жалости. Фанни ни с одним из братьев не говорила о потере дочери. Отцовство, в котором было отказано Жонасу и Хишаму, перекликалось с этой связью, отнятой у нее и давно уже ей не дарованной, но, по молчаливому соглашению, они не упоминали Леа, а когда о ней заговаривала мать, не поддерживали ее фантазий. Что до Альбена, его суровость напоминала Фанни Армана; он был из тех мужчин, о чувствах которых можно лишь догадываться. Их пути шли параллельно, не пересекаясь.

– В котором часу мы должны быть? – спросил Матье.

Фанни поставила чашку Мартена на сушку.

– В восемь часов. Да, в восемь, я думаю, это разумно, – ответила она.

Она вытерла руки и хотела что-то добавить, но Матье кивнул, не сказав больше ни слова. Они молча смотрели друг на друга, словно озабоченные часом ужина, а на самом деле пытаясь сократить расстояние между ними. Фанни знала, что она для него загадка, какое-то допотопное существо, смутно знакомое, но все же непостижимое. Сомневался ли он в эту минуту, что она действительно одна и все та же? Фанни случалось воспринимать свою жизнь как маскарад или чувствовать себя узурпаторшей. На своем ли она месте в этой кухне, в роли жены и матери, или ей суждено навсегда остаться тенью Леа? Муж больше не хотел ее, занимался с ней любовью по привычке, по принуждению, быть может, в надежде обмануть ее бдительность. Матье протянул ей свою чашку, и Фанни всмотрелась в темный ободок на фарфоре, где кофе достигло его губ.

– Мне пора, я уже опаздываю, – сказал он наконец, складывая газету.

Она подумала, что он слишком сильно надушился той туалетной водой, которой неизменно обрызгивал сгиб шеи, запястья и виски. Он был уже в дверях, когда она сообщила ему, что поедет в Монпелье, а оттуда в Сет и что выбрала для вечера свой фиолетовый костюм с анисовым шарфиком. Фанни пересыпала их жизнь тщетными попытками, которые прискорбным образом еще больше отдаляли от нее Матье. Какие они, те женщины, которых он обнимает вместо нее? Неужели настолько другие? – подумала она с никогда ее не покидавшим чувством пустоты, притаившейся где-то в животе. Матье пожал плечами.

– Хорошо, Фанни, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Делай, как знаешь, все равно ты будешь выглядеть идеально, как всегда.

В следующую минуту она оказалась одна и схватилась за угол стола, чтобы не упасть.

* * *

Фанни поднялась наверх, открывая по дороге все окна, вдохнула уличный воздух. Машина Матье выезжала с аллеи; она мельком увидела его профиль в отсветах стекла. Солнце выгнало детей из домов. Она посмотрела на соседских ребят, которые резвились на лужайке с шоколадным лабрадором. Поодаль урчала газонокосилка. Апатичный ветерок донес до нее запах свежескошенной травы. Фасады домов были белые, розовые, желтые, ставни ярких цветов. Не имея возможности сделать свои жилища своеобразными по форме, все старались отличиться от соседей деталями, обустройством садов, излишне декорированными балконами, избытком каменных украшений. В целом все смотрелось великолепно. Достаточно было пройтись по аллеям и тупичкам, чтобы убедиться, что здесь живут любящие семьи, добрые люди. Никто из них и помыслить не мог бросить тень на картину этого рекламного счастья: дети на велосипедах непрестанно носились по улицам, заезжали в любой сад под благосклонным взглядом взрослых, матери расстилали простыни на траве и кормили грудью младшеньких, соседи были донельзя любезны и то и дело здоровались через ограды. Когда-то она гордилась, что принадлежит к этим людям, тоже выставляет напоказ комфорт их уровня жизни. За этот достаток, победоносно думалось ей, она долго боролась и достигла его, когда все предрасполагало ее к повторению портовой жизни в Сете, пролетарской и трудовой. Она искренне любила пройтись по коттеджному поселку, когда лето, казалось, останавливало жизнь в пьянящей истоме и никому бы и в голову не пришло нарушить беззаботность, которая от детей передавалась взрослым. Настоящему тогда не было конца.

Она вошла в спальню. Матье сел на кровать, и отпечаток его тела остался на покрывале. Костюм, который Фанни выбрала на сегодня, лежал на спинке стула белого дерева в углу комнаты. До нее доносились басы музыки, которую любил слушать ее сын и в которой она ничего не понимала. Может быть, надо было предложить ему поехать с ней в город? Он стыдился ее, на улице шел на несколько шагов впереди. Надо ли ей спросить о его планах на предстоящий день? Он встретит ее в дверях своей комнаты как непрошеную гостью, она поймет, до какой степени ее присутствие его раздражает, ему даже не надо будет ничего говорить. Фанни махнула рукой.

Дурнота, накатившая в кухне несколько минут назад, не прошла и повергла ее в растерянность. Бремя дома, ее одиночества, ее удаленности и коттеджного поселка вокруг пригибало ее к земле и грозило расплющить на полу. В сорок шесть лет она порой остро ощущала искаженность своей жизни, кривизну своей реальности. Эти мгновения были мимолетны, но вызывали дурноту, возвращавшую ее к бездне, которую разверз в ней уход Леа. Однако уклониться от этого дня она не могла и должна была проявить упорство, чтобы вернуть его в русло. Фанни села на край кровати, туда, где Матье зашнуровывал ботинки и где остался след его одеколона. Она посмотрела на свое отражение в зеркале, в которое любила смотреться в те редкие разы, когда они занимались любовью. В нем отражались спина и ягодицы Матье, когда он копошился на ней. Она была зрительницей встречи их тел, представляла себя одной из тех, других, которых он желал больше, чем ее, этих женщин, которым Фанни в конце концов стала сопереживать, даже не зная их, как будто они были иным воплощением ее самой в другой реальности, где смерть Леа никогда бы не случилась. Она поправила прическу. Урчание газонокосилки за окном удалялось, но все еще долетало до нее. Ветер приподнял тюлевые занавески, и яркий свет вдруг затопил комнату, лизнул ее шею и лицо, налил тело тяжестью и развеял дурноту. Теперь она чувствовала себя хорошо, скользя по поверхности видимого, тоже эфирная, воздушная. Фанни легла на кровать. Шелест занавесок и свет рисовали под ее веками промельки форм; расплавленные пятна скользили перед ней по горизонтали, оседая под своей тяжестью, и каждый отсвет становился бликом на гребне волны, светящейся пеной. Ей пригрезилась сцена, которую они пережили, но о которой она никогда больше не вспоминала потом, хотя это был один из тех моментов счастья и восторга, полнота которых – привилегия детства. Было условлено, что Арман отведет их к морю. Лежа на кровати, Фанни вновь видела, как они спускались в порт по узким улочкам Сета.

Луиза держала Жонаса на руках. Альбен с Арманом шли впереди. Они шагали так, будто были одни, но Фанни чувствовала по оживленности матери, по ее бодрому шагу, как она горда, что идет через город со всей семьей. Она не могла бы сказать, ходили ли они к морю раньше, но была столь же возбуждена от перспективы провести вместе день, сколь и от другой – проникнуть в тайну, разгадать отношения отца с морем. Фанни знала порт и пляжи, мать часто водила их туда, и они часами купались, но для нее существовало два моря: то, что всегда было рядом, отливающее синевой и зеленью, с запахами водорослей и песка; и то, другое, о котором отец молчал и которое, однако, царило в семье, это море без горизонта, без суши и без дна, черное и холодное, то щедрое, то беспощадное. По крайней мере, таким она его себе представляла, и до сих пор, когда думала об отце, ей виделся моряк на смолисто-черном просторе, капитан Ахав[3].

Погода стояла прекрасная. Ситцевое платьице на ней позволяло теперь узнать на снимках девочку, которой она была когда-то. Жонасу едва исполнился годик. Он был на руках у матери, у ее полной груди, покрасневшей от солнца в глубоком вырезе. Она любила мать такой, какой та была после рождения Жонаса: толстой и всем нутром привязанной к ее брату. Фанни наблюдала кормления и пугалась того, с каким упорством Жонас силился проглотить грудь. Она открывала для себя семью, нерасторжимые узы крови, когда они спускались к порту. Ничто не могло нарушить упорядоченность и безмятежность, которые ее отец и ласковое тепло лета решили подарить этому дню. Свет в ее воспоминании был плотным. Он окутывал неподвижностью фасады и колыхал асфальт мостовых. Позже Фанни возненавидит Сет, его разномастно покрашенные дома, вездесущую грязь на камнях, неряшливые набережные, где валяются сети, мусорные бачки и контейнеры, выплескивающиеся на тротуары лавки. И неумолчный рокот моря. Она поклянется уехать подальше от города, бежать на сушу. Они с Матье поселятся в Ниме, действительность никогда не дотягивает до мечты. Ей удастся, по крайней мере, не видеть постоянно перед глазами моря. Для уроженцев Сета жить вне его уже означает измену родине. И в глазах своего отца она была изгнанницей. В то лето она ничего не знала о том, что будет дальше. Ее любовь к обоим родителям еще была назамутненной. Она жила в настоящем, не сомневаясь, что ему не будет конца. Это был ее город, солнце припекало голые плечи, и это радовало, она с вызовом смотрела на моряков, сидевших за столиками на террасах. Они шли из верхнего квартала через сердце города, чтобы родители поприветствовали знакомых. Открывались окна над переулками, семьи напитывали город шумной суетой.

Следующая картина перенесла ее в порт. Приставив руку козырьком к глазам, она смотрела на корабли торгового флота, проржавевшие гиганты, равнодушные к течениям порта. Вода с плеском билась об их борта. Они с Альбеном различали косяки рыб, лавирующие вдоль железных боков, покрытых панцирем из ракушек и морских ежей. Дух порта был частью ее, ей достаточно было вызвать его в памяти, чтобы возникли испарения стоячей воды, просоленный воздух, запахи стали и дерева от нагретых солнцем суденышек; полотнища, сети и паруса, отяжелевшие от водяной пыли, и морской простор. В тот день запах порта был запахом их общего счастья, и ей казалось, будто она и сейчас чувствует его со своей кровати, через окно, открытое на коттеджный поселок. Маленький парусник, на палубе которого она видела отца, учившего Альбена править, – принадлежал ли он им? Мать с Жонасом и она остались на пристани, и Фанни провожала взглядом голые красные спины брата и Армана. Луиза махала им ручонкой Жонаса.

– Посмотри, – говорила она, – посмотри на них.

Потом поворачивалась к Фанни и опускала руку ей на затылок.

– Все хорошо, милая? Нам хорошо здесь, правда?

Фанни с жаром соглашалась. Случается, что созерцание лица, такого знакомого, что оно больше ни о чем нам не говорит, воскрешает на миг изначальный отпечаток, который наложили на нас черты, выражение. Так, искаженный временем образ матери ни разу не возвращался к ней тем, прежним, до этого утра, как и ее чувство обожания к этой женщине, которую она с годами станет презирать. Арман поднимал парус, и полотнище окутывало небо, затеняло их лица, давая ей ощутить восторг Альбена. Фанни его понимала. Она разделяла его чувство перед великолепным телом отца, игрой его дельтовидных мышц под кожей. Луиза сияла от гордости, стоя на пристани с ребенком на руках. Они готовились выйти в море, как будто проникли в тайну богов. Прогулка должна была открыть им несказанное, связь Армана с этой безбрежностью, на которую выходил старый порт. Однако воспоминание гасло здесь, на этой картине: Луиза тянет ручку Жонаса к паруснику. Ослепительный простор. Фанни пыталась представить их в море, угадать, как по-разному их удовольствие растянулось на весь день. Быть может, день этот был самый обычный и удовольствия непритязательные. Быть может, годы сосредоточили общую радость в неподвижности этого снимка в порту до того июньского дня, когда Фанни задремала в спальне. Вряд ли она спала. Она одновременно сознавала свое тело на кровати и каждого из них на пристани, в ожидании прогулки по морю. Поднявшись, она испытала возбуждение, которое спальня и одежда на спинке стула быстро рассеяли. Фанни была немного сконфужена, раздражена тем, что императив ужина вырвал ее из этой грезы. Образ матери снова стал тусклым и пустым.

Она аккуратно сложила одежду и направилась из спальни в ванную. Перед комнатой сына она помедлила. Постучала и застыла в сумраке в ожидании ответа. Фанни надеялась, что он не пойдет с ними вечером, не будет присутствовать при этом зрелище их всех, чужих друг другу, их неизбежной разобщенности. Так далеко от того дня в порту, она стояла, прислушиваясь, посреди коридора, и костюм мялся в руках.

– Чего? – спросил наконец Мартен.

– Это я, милый, это мама. Ты собираешься на ужин сегодня вечером?

Альбен

Грудь Эмили лежала в ладони его правой руки. Вчера она хотела отказать ему. Он вообще-то не домогался ее постоянно, но считал, что долг жены удовлетворять своего мужа. Он полагал, что относится благоразумно к этой стороне их отношений. Ему было сорок три года, и, дав волю своим желаниям, он потребовал бы от нее много больше, чем она давала. Из уважения к Эмили он ложился вечером в постель и не выказывал по большей части никакого желания. Лежа на боку, он не касался даже ее руки. Она внимательно читала один из романов, стопка которых громоздилась на ночном столике и которые она никогда не заканчивала. Альбен засыпал раньше ее и не обращал внимания на семя, которое расточал в унитаз, на плитку ванной комнаты или в бумажный платок, найденный в кармане. Ему случалось яростно дрочить, так часто и так сильно, что член раскалялся. Порой он кончал в энный раз, выпуская постыдную струйку семенной жидкости. Он представлял себе пустые, иссякшие тестикулы. Головка горела, Альбену казалось, что в уретру засунули пылающую головню. За пластиковой занавеской он с отвращением к себе долго намыливался. Он думал, что представляет себе контраст между мужчиной и женщиной, несходство их ожиданий, однако хотел для Эмили, их сыновей и дочери лучшего, что может дать отец и муж: надежности, тепла домашнего очага. И, главное, порядка. Его не беспокоила уклончивость Эмили – еще случалось, что их сексуальные отношения были ее инициативой, – но годы отдаляли их друг от друга, и настойчивость, с которой ему теперь приходилось требовать своего, была ему неприятна. Накануне ужина она измыслила очередной предлог, чтобы удержать его на расстоянии, но он не сдался и сумел дать ей понять, насколько тщетным было ее упрямство. И Эмили уступила его ласкам, однако, не отвечая на них, а если и отвечая, то со скукой, с фальшивой нежностью, свойственными ей порой. По первости их связи она царапала его и так потела и кричала, кончая, что Альбен чувствовал, как она стискивает его член в своей плоти и растворяется в оргазме. С появлением детей они научились заниматься любовью тихо. Когда же это не удавалось, и у одного из них вырывался стон, неловкость мешала их желанию. Альбен шептал ей слова, которые когда-то волновали ее, но теперь они просто скользили по щеке Эмили. Иногда, как в тот вечер, она враждебно выставляла вперед подбородок, давая понять, что он ничего от нее не добьется. Он постыдно использовал ее как вместилище своего наслаждения, бесновался, а она словно отсутствовала, и ему отчаянно хотелось крепко схватить ее за волосы, чтобы заставить кричать. Этим утром он удивился, найдя ее грудь в своей руке. Ее кожа была чуть влажной, и он приподнял пальцы один за другим, пробуя ее эластичность. Груди Эмили были уже не такими крепкими, но всегда будили в нем бесконечную нежность. Альбен осторожно убрал руку, стараясь не разбудить жену. Было еще рано, а ему надо работать.

Он встал с постели, вспомнив, что его мать тоже поднимается с рассветом. Мысль об их приходе, должно быть, распаляла ее. Он не горел желанием видеть Жонаса и его партнера. Ориентация брата и его отношения с этим мужчиной ему претили. Их присутствие непрестанно вызывало картину их сплетенных тел, члена этого мужчины во рту или в заднем проходе его брата. Альбен не хотел сводить их чувства единственно к порнографии, но не мог побороть эти видения. Брат был ему противен, он стыдился его. Присутствие Жонаса было оскорблением его мужскому началу. Ему мерещились похотливые взгляды его спутника. Ничто не было для него труднее, чем видеть их вместе в полной безнаказанности под кровом его отца.

Через несколько лет после того как Жонас объявил им о своей гомосексуальности, Арман все же согласился принимать Хишама в семейном кругу.

– Ты не обязан, – сказал тогда Альбен отцу.

Они шли вдвоем вдоль набережной. Лечение Армана вынуждало его много отдыхать, и эти прогулки по берегу моря оставались его последним удовольствием. Альбен старался сопровождать его как можно чаще.

– Не лезь, это наше дело, мое и матери, – ответил Арман, обгоняя его нервным шагом.

Альбен знал, как его мучило, что один из сыновей до такой степени не оправдал его ожиданий, поправ ценности, которые он им прививал. Поэтому он не понимал этой терпимости, этого попустительства, и был задет отпором Армана. Отец заложил в нем основы, делающие мужчину мужчиной: честность и крутизну моряков, неизменную любовь к Сету и к женщинам. Жонас же все время уклонялся от этой выучки. Он так и остался неудачей отца, позором семьи. Через несколько дней после прогулки по набережной Хишам занял место за их столом, в их гостиной, где много лет о присутствии любовника Жонаса и помыслить было нельзя.

Альбен курил на крыльце, когда дверь открылась. Вышел Жонас и, попросив у него сигарету, прислонился к стене. Их дыхание белело в воздухе.

– Обед был не так уж плох, правда?

Альбену захотелось ударить это лицо с печатью облегчения. Он бросил окурок и раздавил ногой.

– Ты его добил.

Жонас побледнел. Вправду ли он думал, выходя за дверь к брату, что приход Хишама будет началом нового единения?

– Ты же знаешь, он сам мне позвонил. Он хотел нас пригласить…

Альбен уже взялся за ручку двери, но не мог больше сдерживать захлестнувшую его волну гнева и повернулся к Жонасу:

– Как ты мог хоть на минуту подумать, что это было его желание? Он скоро умрет, Жонас, и хотел сделать приятное маме, ничего больше. Меня от тебя блевать тянет.

Жонас остался на улице, расхаживая взад-вперед перед домом. Вернувшись, он ничем не выдал печали, которая несколько минут назад исказила его лицо. Он просто сел рядом с Альбеном и заговорил с Эмили ровным тоном, в котором ничего не проскальзывало.

Альбен подумал о своих словах и укорил себя за то, что был так суров с братом. Говорил он, однако, от всего сердца и по-прежнему был убежден, что Жонасу пора осознать, какое бремя он взвалил на семью. Он долго считал брата виноватым в болезни Армана, по крайней мере в ее обострении.

* * *

Альбен побрился и посмотрел на себя в зеркало. Он увидел отражение своего отца, такого, каким знал его ребенком: сухощавый, с суровым, обветренным лицом. На его черты накладывались черты умирающего, за которым они ухаживали в конце его жизни. Его тело наполняло тогда спальню терпким запахом, источало агонию, которая окутывала их, душила, вынуждая покидать комнату, чтобы вдохнуть воздуха, не отравленного испарениями Армана. Альбен видел себя в зеркале, словно обещание: и он станет однажды подобием этого разлагавшегося заживо тела.

Случалось, мать задерживала на нем взгляд, ничего не говорила, но что-то в ней выдавало смятение. Присутствие Альбена наполняло ее горькой печалью. Он приложил столько усилий, чтобы походить на отца, что все его тело было как бы замешено на этом намерении. Ребенком, говорили, он походил на нее. Его глаза потемнели со временем. Он был блондином, а стал брюнетом; волосы выпадали, образовав две залысины надо лбом, в точности так же, как исчезали они со лба Армана. Жировой слой, осадок лет, расползался под его кожей. Круглое окошко, выходившее на улицу, едва освещало ванную, и Альбен зажег неоновую лампу над аптечным шкафчиком, свет которой жестоко и точно изобличил старение – закат его тела. Альбен ополоснул щеки, отступил назад, чтобы рассмотреть свой торс. Плечи были еще крепкими, мускулатура рук внушала уважение детям. Но все в целом оседало. Обветшание самих основ этой плоти грозило ему. Альбен осознал, пока Эмили и дети еще спали, что это тело не было больше партнером, на которого он всегда полагался. Это началось давно, исподволь, и до сих пор не доходило до него с отчетливостью, которую дали рассвет и искусственный свет неона. Сбивающее с толку отражение напомнило ему о смерти деда со стороны отца. Этот человек, о котором он сохранил лишь давние обрывочные воспоминания да запавший в память запах, наложил отпечаток на его детство своим уходом. И, больше чем конечность человеческого пути, эта смерть означала конец невинности, которую до тех пор Альбен ухитрялся сохранить первозданной.

Вечером после похорон он ждал, когда родители лягут, и не мог уснуть: перед глазами стоял образ старца с восковым лицом в кровати, простыни на которой воняли формалином. Голоса родителей, скрип половиц, шаги на деревянной лестнице – все эти звуки обычно приносили ему покой, ощущение безопасности, которые уход старика сделал смешными. За окном Альбен чувствовал густоту ночи, небо, равнодушное к его смятению. В спальне, где лежало тело, Арман велел ему поцеловать щеку усопшего. Неподвижность деда пугала его, ставни были закрыты, отопление выключено, и Альбен вдыхал запах мазута, стряпни и стирки и слабый аромат турецкой гвоздики. В этой прохладе морга его тетки, черные фурии, приехавшие прямиком из Италии, оплакивали покойного отца, которого не видели десятки лет и чье лицо давно забыли. Горела настольная лампа, на которую была наброшена салфетка, и связанные крючком петли рисовали на стенах и на щеке деда пятнистую тень. Альбен колебался, сестры смотрели сурово, и тогда Арман, положив железную руку на затылок сына, подтолкнул его вперед, и Альбен помнил, как изо всех сил уцепился за матрас, чтобы его тело не столкнулось с телом старца. Щека была твердой, когда он прикоснулся к ней губами. Он, должно быть, ждал, что отец ослабит хватку, чтобы отойти от трупа, и ему запомнился запах крема, которым бальзамировщик пропитал кожу, как при жизни деда он вдыхал подле него запахи лосьона после бритья, мыла и, по ассоциации, фанерного шкафчика, в который тот убирал помазок. Но этот запах едва мог заглушить вонь дезинфекции. Когда он вышел из спальни, Луиза ждала его за дверью; она строго отчитала его и за руку потащила в ванную. Альбен описался, мокрое пятно расплылось на левой ноге, пропитало носок, и в башмаках позорно хлюпало при каждом шаге. В тот же вечер в постели он смутно догадался, что верил в незыблемость их жизней и Настоящего. Он сознавал прошлое, но считал, что оно черпается из неиссякаемого источника, и откровение смерти – он снова видел перед глазами тело старца и тер губы, чтобы стереть с них его след, – поколебало его веру. Замаравшись об этот труп, он сам был обречен стать тленным.

Теперь он понимал, какой дани уважения ждал от него Арман по отношению к своему отцу. Тридцать один год спустя черты старика филигранно проступили на его лице. Все свое упорство Альбен приложил, чтобы оправдать ожидания Армана. Он прикрыл предательский торс хлопковой рубашкой. Мог ли он в том возрасте понять, чего, надавив своей рукой на затылок, отец требовал от него? Был ли у него выбор стать другим?

Луиза

Окна были открыты, утренний воздух вдыхал в нее жизнь. Придут ли внуки? Она надеялась, что они будут за столом, и очень хотела, чтобы собралась вся семья без исключения. Стулья, на которые все усядутся, лежали, перевернутые, на столе. Ковер был выбит и вывешен за окно. Луиза отодвинула софу и оттирала плитку в гостиной. В пальцах теперь стреляло сильно и регулярно, боль разливалась до самых локтей. Камиль, Жюль и Сара, дети Альбена, будут, потому что ее сын, как правило, требовал этого, когда навещал мать. Беспокоило ее отсутствие Мартена. Этот мальчик отдаляется от них, от своей семьи, как в свое время ее, Луизы, сыновья и дочь исключили ее из своих жизней. У Луизы заныло в груди при мысли о том, как бессильна она была сблизиться с ними, поговорить с Фанни. Она тяжело дышала со щеткой в руках, и горло ее сжималось. Дочь отмахивалась от ее советов, чувства, которые она высказывала ей по своему материнскому опыту, были ей безразличны. Луиза хотела сказать Фанни, что ее ошибки должны помочь дочери понять свои. Неужели за все несчастья этого мира в ответе они одни, матери? Как могут они избавиться от бремени вины, которое испокон веков взваливают на них дети? Она отложила щетку и, проглотив таблетку, села у окна. Пальцы распухали, свет лизал лицо. Она вытянула ноги и глубоко вдохнула, силясь прогнать тревогу из-за предполагаемого отсутствия внука и отвлечься от боли в руках. Как всегда, запах города долетал до нее и проникал в дом. Во второй половине дня она даже, казалось, угадывала гомон рыбного рынка, когда морской ветер крепчал. Время близилось к полудню, солнце по-хозяйски обосновалось в доме, и она положила тряпицу на лоб, чтобы прикрыть лицо. Цвета ткани приглушили свет, и ей представилась гостиная, недоступная взгляду, купающаяся в оливковых оттенках. Тревога унялась. Луиза с облегчением признала, что бессмысленно так портить себе кровь из-за этого мальчишки. Это отсутствие Леа сфокусировало на Мартене ее страхи и заботы. За окном фиговое деревце на склоне горы шелестело листьями в белом свете, рассыпало тени на тряпицу. Чуть приоткрыв глаза, Луиза различала изгиб своих ресниц и за ними зелень этих колыханий, точно целый особый мир. Она увидела бурые водоросли, непрестанно выплескивающиеся морем на пляж, волны тонов шелка-сырца и охры, которые внезапно вспыхивают искрами, катятся по песку и кажутся подернутыми зеленью.

Луиза шла с детьми. Ветер заставлял ее сгибаться, песок несся по пляжу при каждом порыве, и дюны оживали, окутанные колышущимся покровом. Луиза держала Альбена и Жонаса за руки. Младшенькому едва исполнилось три, и ей часто приходилось его нести. Фанни шла впереди, с ее подростковой самоуверенностью, обхватив руками плечи, окутанная упрямым молчанием. Стоял, должно быть, апрель; они одни гуляли на пляже, и Луиза с радостью шла вдоль моря. Пение ветра наполняло уши, песок хлестал щеки, глаза слезились, но они чувствовали себя свободными, штурмуя пляж. Время от времени Фанни оборачивалась к матери и братьям, что-то кричала им, но Луиза ничего не слышала и отвечала, в свою очередь, сложив руки рупором.

– Своди сегодня мелких на пляж, – приказал Арман, – дайте мне продохнуть.

И вот она шла с ними, подчиняясь воле супруга, зная, что присутствие троих детей в доме он выносит с трудом. У него не было никакого терпения к их играм и крикам, и Луиза всегда старалась предупредить его вспышки, защищая детей, которые как будто пожирали жизненное пространство Армана, лишали его кислорода. Особенно Жонас. С его самых малых лет, сама не понимая, что было тому причиной, она боялась оставлять мальчика одного с отцом. Бывало, Арман взирал на него с раздражением, презрительным, гневным взглядом, хотя ребенок играл спокойно. Луиза чувствовала, рождение Жонаса что-то перевернуло – она не могла бы указать или назвать это, но остро ощущала надлом. Она хотела убедить себя, что это естественно, когда мужчина, который трудится в море, ищет покоя у себя дома.

Морской воздух взбодрил детей, окрасил пламенем их щеки и кончики носов. Альбен иногда убегал вперед, нагоняя сестру. Длинные белые полосы расчертили небо, облака летели во всю прыть. Они продолжали идти против ветра, и море все выбрасывало изменчивые водоросли; зыбкость окружающей природы завороживала их, они растворялись в ней. Они миновали мужчину с маленьким мальчиком, когда дети тоже захотели присесть. Песчаная дюна, поросшая кустиками, защищала их от трамонтаны[4]. Поодаль большие скалы выдавались косой в море. Луиза взяла с собой одеяло, и они расстелили его в нескольких шагах от мужчины и его сына. Мальчики положили на углы камни, пригоршни песка, но одеяло все равно вздувалось, и Фанни бросилась на него, а братья тотчас последовали ее примеру. Могла ли Луиза сказать, до какой степени этот миг воплощал их счастье? Тени от чаек скользили по пляжу, ветер рисовал на песке волны, и он казался новым водным простором. Их следы тянулись зигзагами, насколько хватало глаз. Море до самого горизонта слепило их, они щурились, чтобы различить силуэты кораблей, колеблющиеся линии мачт нескольких парусников. Луиза тоже села, и дети разулись. Они глубоко зарылись босыми ногами в прохладный песок. Она перекатывала в ладони обломки ракушки, а дети уже вскочили и бежали к морю. Они были недалеко от нее, она видела их силуэты против света, слышала отзвуки голосов, тотчас проглоченные порывом ветра.

Кто-то пробежал мимо, осыпав ее ноги фонтаном песка. Мальчик направлялся к Жонасу, Альбену и Фанни, невзирая на крики отца, остановившегося рядом с ней.

– Он им не помешает, он, наверно, ровесник вашего старшего.

Луиза подняла глаза на мужчину. Ослепленная солнцем, она едва его различала.

– Они будут рады, – согласилась она.

Приняв, быть может, ее ответ за приглашение, он сел рядом прямо на песок.

– Чудесный сегодня день.

Он вдыхал, надувая грудь, словно пытался напитаться всей этой сценой целиком, игрой теней детей на песке и цветом моря. Луиза уже боялась Армана и, сама того не замечая, мало-помалу стала опасаться мужчин вообще, ведь в каждом могла таиться подобная грубость, однако тут она сразу прониклась доверием, тоже разделяя это чувство полноты. Она будет вспоминать худого, подтянутого мужчину, его хрипловатый голос и тягучий выговор, ничего, что напоминало бы Армана, и эта разница, своеобразие его облика, его нежность к игре детей покорили ее. В тот день на пляже она была смущена, и впервые после встречи с Арманом Луиза возжелала другого мужчину животным, безотчетным желанием. Фанни держала Жонаса за ручку, дети направлялись к косе. Луиза встала, слегка встревожившись, и отряхнула юбку:

– Надо, наверно, их позвать?

Мужчина улыбался, она почувствовала себя смешной, поколебалась. Она хотела остаться с ним и осознала, вновь усевшись на одеяло, природу чувства, не давшего ей побежать за сыновьями и дочерью. Луиза не устыдилась его, она лишь ощутила себя смутно и сладко виноватой. В желудке засосало, руки онемели, и она снова зарыла их в песок. Она не переставала изумленно повторять про себя, что в незнакомце не было ничего общего с ее мужем. Он лег на песок, закинув руки за голову, согнув ноги. На нем был пуловер, задравшийся от движения рук выше пупка, и она смотрела на этот безволосый живот, эту кожу, так явственно мягкую, белый шрамик. Желание поднималось в ней, она слегка дрожала, горло сжималось, а дети между тем закатали штанины и взвизгивали, шлепая ногами по воде у края косы.

– Небо так прекрасно, лягте.

Луиза бросила взгляд на Фанни, Альбена и Жонаса, ибо только они еще могли призвать ее к благоразумию. Но они этого не сделали. Альбен – или это был сын незнакомца? – полез на скалы. Луиза откинулась на одеяло, и их плечи соприкоснулись. Она не видела больше пляжа, бескрайность, волнение неба открылись ей. Мужчина предлагал ей угадывать формы среди облаков. Луиза ничего не видела, со всем соглашалась, чувствовала себя безумицей. Новая волна жизни кипела в ней, несуразная лихорадка.

– Я из Лондона. Моя мать выросла здесь, потом влюбилась в англичанина. Мне надо было вернуться сюда.

Она кивнула, но мысль о жизни в Лондоне этого человека и его сына вернула ее к узости ее существования, к присутствию Армана, которого она стала бояться. Луиза позавидовала незнакомцу.

– Вы вернулись в Сет, а я никогда его не покидала. Я никогда не покину этот город, я знаю.

В ее голосе прозвучал вызов; она хотела показаться волевой. Мужчина не ответил, не попытался ей возразить, хотя мог бы рассказать о Лондоне, дать ей понять, что и она может путешествовать. Солгать, ибо именно этого ждала она от него в эту минуту. Но он лишь сменил тему:

– Если долго смотреть, небо и земля могут поменяться местами. Представьте, что вы наверху, а не внизу, что это мы над миром.

Луиза сосредоточилась, ей было важно иметь с ним что-то общее. Разделить с этим мужчиной видение настоящей минуты. Она ощутила головокружение, уверенность, что лежит на пляже как на вершине свода, опровергая законы тяготения. Пляжа больше не было, она забыла о детях. Она закрыла глаза, расслабилась и почувствовала, как ей на колено легла рука, скользнула выше и нырнула под платье. Рука была большая, кожа холодная. Луиза не оттолкнула ее и приняла эту ласку.

– Я хочу тебя, – выдохнул он.

Она знала, что он повернул к ней лицо, хотя глаз не открывала. Ее сердце часто билось под грудью, и она ничего не ответила, потому что все в поведении и словах мужчины было, казалось ей, непристойно и сладко. Она хотела, чтобы он продолжал говорить с ней и ласкать ее. Ее лоно словно лучилось, оно стало средоточием тела, каждая частичка которого жила. Рука, однако, осталась на ее бедре, не пытаясь добраться до лона, и нелепость этого жеста, ее присутствия на пляже с этим влезшим ей в душу мужчиной, перед которым она отреклась, отринула свое достоинство жены и матери, толкнула ее в омут чувственности. Он теперь молчал, нажимая кончиками пальцев на ее плоть. Луиза чувствовала, как его фаланги по очереди рисуют на ее коже овалы.

– Мама?

Альбен стоял у ее ног и смотрел на эту нырнувшую под платье руку. Рядом с ним безликий мальчик держал в руке бурого краба и протягивал его отцу. К ним шла Фанни.

– Где Жонас? – спросила Луиза.

Альбен пожал плечами, потом ответил:

– Мы поймали краба, смотри.

Она встала и окинула взглядом пляж, но нигде не увидела сына. Глухой ужас разлился в ней от затылка до пяток. Луиза с трудом побежала навстречу Фанни, руки и ноги затекли, и бег получался вязкий.

– Где Жонас? – повторила она.

Девочка повернулась к косе:

– Не знаю, я думала, он с Альбеном, а я ушла подальше…

Луиза схватила дочь за плечи:

– О, боже мой, боже мой.

Она побежала к морю. Выкрикнула имя Жонаса в сторону косы. До скал было дальше, чем она думала. Пляж казался бесконечным. Луиза сознавала, что Фанни, Альбен и мужчина бегут за ней, но не оглядывалась. Она добежала до скал и неловко полезла на них, хватаясь обеими руками за выступы камней. Между двумя валунами вода образовала прозрачную тихую лужицу. В ней плескался Жонас. Когда она появилась, он поднял на нее растерянный взгляд. Луиза рванулась, упала на колени и обхватила сына руками, вдохнула его кожу, запах волос, сжала бока так крепко, что Жонас заскулил. Она поднялась, покачнулась, потом снова полезла на камни и выбралась на пляж.

– Прости меня, прости меня, – задыхалась она.

Волосы ее растрепались, пенистая струйка слюны стекала по щеке. Она поставила сына на землю. Подошла Фанни, и, едва отпустив Жонаса, Луиза влепила ей такую затрещину, что та упала на песок. Альбен, англичанин и его сын замерли в нескольких шагах от них. Они стояли, переглядываясь и не двигаясь с места.

– Ты дура? Ничего не соображаешь? – крикнула Луиза.

Сила удара ошеломила Фанни. Глаза ее остались сухими. Держась рукой за щеку, она не осмеливалась встать.

– Все хорошо, – сказал иностранец, успокаивая ее, – с ним ничего не случилось.

– Замолчите! Да замолчите же!

Луиза ввязалась в игру обольщения с мужчиной, которого теперь, глядя на него, находила никаким. Она поддалась его ласке и подвергла опасности жизнь сына. Она чувствовала себя грязной от этой руки, от воспоминания о ее отпечатке на своей коже. Грязной от адюльтера, о котором никогда и не помышляла, с мужчиной, который был полной противоположностью того, что она должна была любить превыше всего. Страх, обида и унижение преобразили пляж и пейзаж, который на миг предстал ей в своей поэтической и бесконечной ипостаси. Луиза наконец протянула руку Фанни, потом взяла Жонаса на руки. Она ободрала лодыжку о камни, нога была красной, песок на ней смешался с кровью, и Жонас плакал, но она больше не слышала его. Ничто не могло пробиться сквозь распирающий виски гул.

– Пошли домой, – сказала она.

Она пошла, повернувшись спиной к мужчине, двое старших следом. На рану на ноге она не обращала внимания; ветер забирался под платье и напоминал ей, как влажны губы ее лона. Луиза шла с единственной мыслью, как можно больше увеличить расстояние между этим пляжем и ими, между этим мужчиной и ею, ведомая неотвязным желанием вернуться в город и в дом, лечь на кровать и убедить себя, что все это был лишь сон. Однако потом, вспомнив этот день, она как будто снова ощутила то блаженство, которое испытала тогда, подняв глаза к небу. Равнодушие к детям. Руку незнакомца на ее бедре. И она пожалела, что не обернулась в последний раз, удаляясь по пляжу, чтобы увидеть и навсегда запечатлеть в памяти его лицо.

* * *

В шестьдесят девять лет Луиза вспоминала эротизм этих часов, который еще лелеяла в душе. Она испугалась, что потеряет ребенка, что его отнимет у нее море за то, что она вырвалась ненадолго из своей жизни. У Жонаса о том дне не осталось никаких воспоминаний. Луиза была в этом уверена. Правда, она не знала, помнят ли его Фанни и Альбен, но ни один из них не мог догадаться о том, что было в действительности в эти мгновения, выцветшие от времени. Она убрала тряпицу с лица. На солнце ее одолела дремота. Луиза вытянула ногу на свет. Рассмотрела шрам, который украшал ее лодыжку, пересекая иссохшую кожу. Она любила эту отметину как доказательство того, что тот день был на самом деле и где-то, может быть, старик-англичанин еще вспоминает в своих старческих снах ее такой, какой она была тогда. Тепло и лекарство немного притупили боль в руках. Запах фигового дерева, этот дух густого сока, кружил ей голову. Покончив с уборкой, решила она, она пойдет на рынок. Луиза встала и попыталась прогнать призрак своей вины. Она была несправедлива к дочери, но что с того? Много лет спустя Фанни познает то, чего Луиза лишь испугалась в тот апрельский день: потерю ребенка. Безвозвратную потерю Леа.

Пусть Мартен будет с нами сегодня вечером, молча помолилась она.

Жонас

Он шел по берегу близ Бузига. Озеро у его ног отбрасывало на землю блики своей металлической синевы, опаловой белизны, особенно яркой в утреннем свете. Черные рамы для выращивания устриц и мидий отчетливо выделялись в ясном рассвете на поверхности воды, и отражение ножек под ней усеивало волну миражами и тенями. Никогда озеро не бывает таким величественным, как на заре и в сумерках. В любое утро оно окрашивается и рдеет, скрывает повсюду следы людей, вбирает в себя их метки. Дома замирают в лилово-алых отражениях; лес лодок, словно севших на мель между илом и камышами, синеет и шелушится. Рыбаков не видно, они скользят на манер античных перевозчиков в далеком стрекоте цикад. Жонас бродил там во власти вод, в ожидании Самюэля.

От Баларюка до Марсейана озеро охватывает Сет и уходит на глубину от четырех до десяти метров. Близ Баларюка расщелина уходит на тридцать метров, и с южным ветром теплая вода проникает в нее, способствуя исключительному разнообразию видов водной флоры и фауны. То, что Жонас воспринимал ребенком как бескрайний простор, поверхность, благоприятствующую его эротизму, представало ему теперь в полном объеме. Он думал, что сможет ответить на его зов, в один из тех далеких дней, возможность которых ему нравилось представлять себе, не из отчаяния, нет, но по согласию, отречению, по долгу быть возвращенным тому, что его замесило и вылепило. Ему случалось видеть мысленным взором, с полным спокойствием, свое тело в глубине вод, в лесу водорослей, где плавают морские коньки и павлиньи собачки[5], и оно тогда соединялось с телом Фабриса, словно не тронутым тлением, неизменным с того дня, когда Жонас набросил простыню на его лицо – исхудавшее, серое, трагически прекрасное.

Он вспоминал, как уходил Хишам сегодня утром, с чувством, что они стали друг для друга с годами присутствием, без которого им было бы трудно жить, но которое зачастую не было им больше необходимо. Нет, разумеется, было, но они приняли обязательства друг друга и по обоюдному согласию пошли на компромисс. Жонас не вынес бы, если бы пришлось отказаться от озера ради Хишама, и никогда он не помышлял от него удалиться. Жонасу случалось думать, что через него он продолжает любить Фабриса. Случалось ему и догадываться, что Хишам все понимает и в каком-то смысле принимает это.

Самюэль и Жонас должны были взять несколько проб после прошедших дождей и отвезти их в лабораторию. Урбанизация вокруг озера увеличивает риск загрязнения, а летние температуры благоприятствуют застою воды. Сернистые соединения способствуют затхлости, которая, поднимаясь, охватывает все озеро, пока не задует трамонтана.

Ребенком Арман ловил здесь моллюсков и морских ежей. В лето своих одиннадцати он начал рыбачить в море и возвращался на озеро в зимние месяцы. Жонасу трудно было вообразить его ребенком, таким он всегда был для него большим и грозным. Арман рассказывал им о чудесных уловах после войны, о горах крабов и лангустов на палубе, об их синих блестящих панцирях, о том, как одному рыбаку сломал палец своей клешней гигантский омар. На его глазах беднело побережье, редели косяки рыб, вынуждая моряков непрестанно расширять границы ловли, и поэтому Жонас снискал уважение Армана одним только фактом своей работы в охране озера То. Они никогда об этом не говорили, но от матери Жонас узнал, с какой гордостью отец утверждал, что его сыновья унаследовали тягу к водам, окружающим Сет. В каком-то смысле это была его единственная связь с Арманом, единственное, за что он был ему благодарен. И Жонас, обреченный никогда не стать отцом, думал о своем отце на берегу озера и цитировал про себя Войнаровича[6]: Итак, все мое наследство – холодный перепихон на далекой постели, залитой солнцем, когда занавески колышутся перед открытым окном под легким бризом.

* * *

О своей жизни он ничего не помнил до пяти лет – в тот год ему виделся Арман у радиоприемника, слушающий трансляцию первой гонки «Ромового рейса»[7]. Жонас знать ничего не знал о трансатлантической гонке. Серьезный вид отца, молча сидевшего за столом в кухне, его завораживал, а Луиза требовала, чтобы дети играли тихо и в сторонке. Она бочком входила в кухню, когда пора было готовить обед и, поскольку сын ходил за ней хвостом, велела ему ждать за дверью. Жонас прислушивался к комментариям из радиоприемника. Ему нравился запах душистых трав, разложенных рядком на краю вытяжки, запах газа, который внезапно вспыхивал в горелках, окрашивая синим щеку Армана. Сам ли он не позволил, чтобы дети входили в кухню, или Луиза в очередной раз предупредила гнев своего супруга? Наверно, та единственная сцена стала в памяти Жонаса неоднократной – одна из немногих, где Арман представал любящим отцом, – и он верил, что она повторялась, как позволяло ему предположить отсутствие в этих воспоминаниях брата и сестры.

Он увидел его в дверном проеме и сделал знак рукой, приглашая подойти и сесть к нему на колени. Жонас вошел в кухню, движимый благодарностью, взял приступом его ноги, его узловатые руки, и замер. Чувствуя спиной торс отца, он подражал его вниманию к радиоприемнику, и его ручонка лежала на тяжелой волосатой руке. Луиза продолжала хлопотать на кухне, и запах лука и каракатицы, которую она готовила с красным перцем, окутывал их, его и отца, одинаковой благостью. Жонасу было важнее удовольствие, которое испытывала мать, подловив участие и нежность Армана к одному из детей, чем собственное счастье. Отец гладил его по волосам, один из знаков любви, которую он выказывал ему изредка. На его коленях, как на троне, с высоты которого он видел гордость матери, Жонас слушал трансляцию гонки и осознавал связь Армана с морем. Как он узнал много лет спустя, случайно, из ретроспективы, первая гонка «Ромового рейса» была отмечена гибелью Алена Кола, лидера. Попав в глаз циклона, он исчез в ночь на 16 ноября, и они слушали втроем в кухне его последние слова по радио:

– Я в глазу циклона. Неба больше нет, кругом бушует стихия, меня окружают горы воды…

Арман молчал, и Жонас догадывался, что он знаком не понаслышке с тем, каким грозным может быть море. От этих слов, которых он не запомнит в точности, у него останутся картины жидкого ада, глаза, открытого в небо, точно рваная рана, вздымающихся колоссов, в которых металась «Манурева». В этой картине не было движения, но то, что Жонас представлял себе тогда, казалось, уничтожало всякую надежду и запечатлелось в нем неизгладимо. Кстати, ни яхту, ни тело Кола так никогда и не нашли. Отец выключил радио, и упоение Жонаса сменилось напряжением, более привычным ему в присутствии отца. Арман подхватил его под мышки и без труда поднял, прежде чем поставить на пол, как больше не нужный сверток, как слишком ласкового кота, которого отпихивают. Потом он встал и вышел из кухни. Жонас стоял как вкопанный, голова еще была полна буйства вод, он не решался последовать за отцом, боясь, что тот просто отодвинет его с дороги. Неба больше не было, кругом бушевала стихия… Луиза угадала его смятение и прижала к себе, к запаху своего платья, приласкала жирными руками.

Жизни его отца, казалось, грозила опасность ежедневно, и море он отныне воспринимал только через слова Кола. Когда на прогулке они выходили на пляж, он не узнавал это бескрайнее море, лениво плещущееся у их ног. Он высматривал вдали стены воды, с которыми сталкивался Арман. Море было для него злой волной, живым существом на пересечении стихий и миров, в чреве которого плавали древние останки моряков. С тех пор он смирился с тем, что его отец – существо непроницаемое, или оправдал его герметизм опасностями моря, незаслуженно окружив его славой и трагедией.

Фанни

Когда она вышла из вагона, площадь Комедии показалась ей ослепительным простором. Трамвай прогрохотал за ее спиной. Ее отражение скользнуло по голубым металлическим бокам, и лицо смешалось с лицами оставшихся внутри пассажиров. Толпа несла ее к площади. Зажав под мышкой сумочку, Фанни пошла вперед по плитке и опустила темные очки, чтобы рассмотреть фасад театра, оживление на террасах кафе, где брумизаторы распыляли в воздух, на загорелые тела, молекулы воды. Фонтан с тремя грациями нежился, округлый и юный, на утреннем солнце.

По своему обыкновению Фанни отправилась бы на штурм центра города, но в этот день, едва она вышла из трамвая, утренняя жара пришибла ее, и она замерла, словно в ожидании кого-то, окруженная задевающими ее туристами, оглушенная шлепаньем сандалий и запахом крема для загара, который источали тела. Фанни больше не была уверена в цели своего приезда в Монпелье, и идея шарфика показалась ей пустой. Она вспомнила, как уходил Матье сегодня утром, вспомнила бойкот сына и почувствовала себя глубоко несчастной в центре города, как в театральном представлении, где ей не досталось никакой роли, кроме роли статистки. Солнце припекало кожу, притупляло чувства, ее пошатывало, мозг был окутан усталой и отупевшей плотью, а фасады все так же сверкали, и в каждом окне отражалось белое небо.

Вправду ли им надо ехать в Сет сегодня вечером? Представляя, как они придут к матери без Мартена и распад их брака станет виден всем, она приходила в ужас: неужели она будет выглядеть неудавшейся матерью и женой? Проблеск сознания толкнул ее на улицу Лож, в непрерывно текущую толпу. Фанни растворялась в человеческом море, но все же шла с трудом, словно таща за собой бремя своей семьи, на глазах у всех, у чужих людей, под их насмешками, под их судом. Она постаралась рассеять тягостное чувство и остановилась перед магазинами, разглядывая среди других женщин, иных с мужчинами или детьми, выставленную в витринах летнюю одежду. Ей мерещилось, что каждая из этих женщин скрывает то же бремя сожалений и потерь за пустыми словами и мимолетными взглядами. Фанни узнавала в них себе подобных и тотчас проникалась к ним нежностью; она чувствовала себя в безопасности, когда их руки соприкасались и глаза встречались перед манекенами. Они были рядом, разделяли краткую общность, пока поток прохожих не подхватит их снова.

Фанни вернулась на центральную улицу Жан-Мулен и ходила от магазина к магазину. Почему-то ей вспомнились годы, предшествовавшие рождению Жонаса, о которых она сохранила смутное воспоминание и даже не могла различить, память ли или фотографии и любительские фильмы отца рождали эти образы. Хроники ее детства застыли на манер снимков или картин, но стоило представить их, как возвращались запахи и ощущения. Мимо прошла женщина и, хоть она не имела ничего общего с Луизой ни в облике, ни в чертах, почему-то напомнила ей мать, совпав с воспоминанием, которое она о ней хранила: походка враскачку, наклон головы, манера держать руку под грудью, когда она смеялась. Так, образ матери тех лет был образом простого и непритязательного счастья, которому было достаточно присутствия двоих детей и мужа.

Она увидела ее в квартире, где они жили сначала, возле набережной, с вязанием в руках, и свет косо падал на нее из фрамуги, окутывая светлой изморосью. Увидела, как она прибирает волосы перед большим зеркалом, рассеянно скручивает их в узел одной рукой, другой поддерживая Альбена. Луиза никогда не была кокеткой и сохранила от своего крестьянского детства суровость черт и презрение к внешности. Но в праздничные вечера ей случалось румянить щеки, и лицо ее приобретало непривычный вид, неуклюже жеманный, почти вульгарный. Фанни нравился тогда запах лака для волос. Она увидела ее голой в ванной комнате, ее овальные груди, темные соски. Увидела преображенной в объятиях отца, который целовал ее посреди маленькой кухоньки. Наверно, случались и такие проблески, наверно, Арман не сразу стал тем непроницаемым человеком, которого знали они все. Фанни хранила эти лубочные картинки, в которых ее родители были любящей четой, жили чистыми надеждами и никогда, казалось, не могли докатиться до заурядной жизни и скудных недель. Когда же, подумалось ей, в какой момент детства возникла в ней нелюбовь к матери?

По улице Пти-Сен-Жан она вышла на площадь Сен-Рок, где церковь в своем ларчике из пористого камня ловила утренний свет. Хозяева бистро выносили столики на улицу, поднимали знамена зонтиков, и она прошла среди стульев, потом вдоль железной решетки, скрытой под жасмином. В те семь лет, что отделяли рождение Альбена от рождения Жонаса, Фанни знать не знала, насколько каждая из их жизней сталкивала Армана с тем, чем он быть не мог. Появление на свет детей закладывало основы семьи, но оно же одновременно предвещало ее распад. Арман не мог быть отцом, Фанни наконец это поняла. Нет, она не сомневалась, что он хотел этого, радовался, когда они родились, но знала теперь, что он был неспособен взять на себя эту роль. Как могла она описать Жонасу те годы, которых он не прожил, время, когда Альбен и она не боялись отца? Она почувствовала себя лживой и подлой, как бывало, когда она судила Армана, эту связь, которую не могла, но так хотела разорвать.

На улице Аржантери в тени фасадов прохлада немного успокоила ее, и Фанни постояла, держась одной рукой за стену, переводя дух и собираясь с мыслями. Город, казалось, возвел против нее какое-то невидимое препятствие, и она боролась, чтобы идти вперед. Отец, вспомнилось ей, уходил без всякого повода, оставляя Луизу с Жонасом, тогда новорожденным, и она, точно наяву, увидела младенца, спящего рядом с матерью на диване, и свет от телевизора – она выключала звук и смотрела картинки, как зыбь на стенах. Она сначала встревожилась, что Арман не вернулся с рыбной ловли, как обычно, потом не без оснований заподозрила, что он пьет и шляется по кафе Сета. Фанни представляла себе это так; Луиза же поверила в существование любовницы, когда он просыпался и выскальзывал в ночь. Что она знала? Никогда они об этом не говорили и никогда уже не поговорят. Каждая из них владела частицей Армана, на которую обе наложили обет молчания. Луиза не спала ночи напролет, и дети находили ее, вернувшись из школы, задремавшей на кровати, Жонас тихо лежал у нее под бочком. Когда уходы Армана стали привычным делом, она уцепилась за Жонаса, как будто должна была отныне жить только для него одного. Она стала холодна с Альбеном и Фанни. Не то чтобы равнодушна к ним, просто отдалилась, словно разочаровалась. Когда они обращались к ней, она отвечала с ленцой, удивляясь, что они здесь, а если один из них упрекал ее за это, повторяла, что Жонасу отдано все ее время и внимание, а они уже достаточно большие, чтобы это понимать. От того лета у Фанни осталось воспоминание о походе в порт. Она держалась за него, борясь с глухим молчанием, в котором замкнулся отец, и безразличием Луизы, с каждым днем все более ощутимым.

* * *

Она долго бродила по городу. Враждебность витрин держала ее на расстоянии, она рассеянно шла навстречу толпе, спешащей заполонить улицы и задержать ее. По улице Бра-де-Фер она вышла на улицу Лож, потом на площадь Жана Жореса. Проблеск воспоминания озарил новым светом одну прогулку по пляжу.

Они шли весной вдоль моря. Фанни обогнала мать и братьев, с каждым шагом разжигая свой гнев. Они ушли из дома на пляж; он казался ей негостеприимным под полутенью неба. Море, зеленое, местами бурое, таило сумрачные просторы, тени существ, поднимающихся из глубин. Фанни ненавидела мать за то, что та в очередной раз уступила настроениям Армана, его желанию вечно их вытеснять. Солнце пробивалось между двух туч, искрилось на поверхности волн, играло на море ртутными отсветами; поток становился чешуйчатым, словно покрытым селедочными спинками. Груды водорослей и топляка выкатывались на пляж. Песок вздувался полотнищем, потом с хлопком устремлялся к ним, распылялся в воздухе, окутывал дюны, побеги карпобротуса и тростника. Кроме них единственными людьми на пляже были мужчина с мальчуганом. По просьбе Альбена они расстелили на песке одеяло. Песчаный холмик повыше других защищал их от трамонтаны. Фанни взяла за ручку Жонаса и пошла за мальчиками к морю. На самом деле ей хотелось быть подальше от Луизы – ну почему ее мать никогда не воспротивится Арману? Почему она как будто соглашается с этим желанием не видеть их, в очередной раз забыть об их существовании? Иногда, если ему случалось нашлепать кого-то из детей, Луиза молила их о прощении. Стоило Арману отвернуться, как она юркала в их комнату, втянув голову в плечи, поджав губы, с видом пристыженной собаки, укравшей косточку; она гладила их головки и просила, умоляла перестать наконец плакать. А Фанни тогда горела желанием выгнать ее без жалости.

У кромки воды ей прискучила болтовня братьев и мальчика, не говорившего на их языке. Повернувшись к матери, она увидела, что та лежит рядом с мужчиной. Альбен не обращал на них никакого внимания, а Жонас деловито выковыривал из песка ракушки. Расслабленная поза Луизы на колышащемся вокруг одеяле показалась ей миражом. Ветер в ушах, запах водяной пыли, летящий по пляжу песок – все придавало сцене особый вкус странности и нелогичности.

– Присмотри за Жонасом, я сейчас, – сказала она Альбену.

Она пошла к Луизе, ничего не держа на уме, желая лишь уточнить свое видение, определить контуры любопытной картины. Она увидела томно откинувшуюся мать, расслышала возбужденные голоса, не разбирая слов, потом разглядела руку, бледную, как моль, на ее податливом бедре. От этой ласки в запретном месте у Фанни перехватило дыхание, боль и отвращение разлились в ней.

– Я хочу тебя, – отчетливо услышала она.

Цепляясь за пучки травы, увязая коленками в песке, она взобралась на вершину дюны, чтобы не видеть матери. Скатилась по противоположному склону, оставив на песке отпечаток своего тела. Она упала на тростниковое ложе и, наконец успокоившись, засунула два пальца в трусики и принялась яростно мастурбировать, а потом просто лежала, неподвижная, изнемогающая, с залитым слезами лицом, глядя в небо и желая одного – никогда больше не вставать. Потом она услышала голоса Альбена и мальчика, поднимавшихся на пляж, и встать все же пришлось. Фанни обошла дюну, чтобы присоединиться к брату. К ней бежала Луиза. Она схватила ее за плечи и спросила, где Жонас. Фанни, отвернувшись от нее, указала на камни, у которых оставила его под надзором Альбена. Прикосновение рук Луизы было ей противно, чудился запах вульвы, своей или матери. Фанни лгала, Луиза не знала об ее присутствии несколько минут назад, не знала, что она была свидетельницей ее истомы. Здесь воспоминания путались – отчаянный бег к морю, Луиза, спускающаяся с камней с окровавленной ногой и Жонасом на руках, потом ее ладонь, с размаху опустившаяся ей на лицо с такой силой, что она не удержалась на ногах и упала на песок. Она увидела Луизу, указывающую на нее как на виновницу того, что случилось с ее братом, и увидела себя у ног незнакомца и его сына, оглушенную ненавистью, несправедливостью и чувством вины за удовольствие, от которого у нее еще дрожали ноги.

Фанни добралась до эспланады Шарля де Голля, не сознавая, какое расстояние прошла. Она направилась к торговому центру, вздымавшемуся прыщом из стекла и металла посреди города, и утонула в гомоне, искусственном свете, бестелесных содроганиях аллей торговой галереи. Зайдя наобум в один магазин, она бродила между стеллажей в запахах новенького текстиля. У кассы лежали шарфики, атласные и вискозные. Фанни с облегчением стала их рассматривать, пропуская мягкую ткань между пальцами. Она оценивала расцветки и качество, как вдруг заметила женщину, чье лицо было ей знакомо. Та везла ребенка в коляске, и Фанни показалась непристойной мысль, что младенец ее, ведь они явно были одного возраста. Женщина увидела ее и подошла с сытым удивлением:

– Фанни? Это правда ты?

Она резко остановила коляску. С шарфиками в руках Фанни кивнула, пытаясь связать с чертами женщины если не имя, то хотя бы воспоминание, общих знакомых. Женщина не сочла нужным уточнить обстоятельства их давней встречи, и, поскольку она так удивилась, Фанни не была уверена, что она помнила что-нибудь, кроме ее имени. Они стояли в какой-то зыбкой нерешительности, потом женщина поспешила ответить на вопрос, которого Фанни не задала:

– Никто этого не ожидал, мне и в голову не приходило. У меня уже четверо; конечно, они давно выросли. Но ты знаешь, что говорят: женщина никогда так не расцветает, как став матерью. Я чувствую себя совсем другой… Как будто живу заново. После двадцати пяти лет брака, ты же понимаешь, этот ребенок, это безумие, но я, наверно, не смогла бы жить дальше без него. Ничего лучше я не сделала в своей жизни. Я хочу сказать, рожать детей, быть матерью, понимаешь? Я чувствую себя такой… состоявшейся, живой, когда беременна. Даже в моем возрасте, представляешь?

Фанни покивала, посмотрела на бесформенное личико ребенка в пеленках, в окружении плюшевых игрушек, а мать между тем продолжала говорить, но так и не задала ей ни одного вопроса. Равнодушная? Или Фанни всегда будет для других прозрачной женщиной, матерью погибшей на краю дамбы дочери?

Слова сыпались горохом, от ребенка пахло молоком, гомон магазина и фоновая музыка оглушали ее. Фанни, как ни старалась, не могла вспомнить это лицо, казавшееся ей то дружелюбным, то в следующую минуту злым, в зависимости от того, смотрела женщина на нее или наклонялась к сыну. Она находила ее жутковатой, с ее уверенностью в своей полной власти над ребенком и в ауре, которой он ее окружал. Женщина говорила громко, чтобы все слышали. Она словно царила над магазином. Фанни подумала о Луизе: та не знала, что поняли ее дети в тот день на пляже, в тот апрельский день, и не могла оценить его последствия для их жизней. Когда она увидит ее сегодня, позже, она знала, что найдет ее состарившейся, так непохожей на ту, что в тот день приняла ласку чужой руки на своем бедре. Луиза покажется ей совсем другой женщиной – как будто Фанни не могла зафиксировать в сознании образ, полностью ей соответствующий.

– А ты, – спросила наконец женщина, – что здесь делаешь?

Фанни опустила глаза на шарфики в руках. Один из них был анисового цвета, точная копия того, что она потеряла, и отлично подходил к ее костюму.

– О, у меня семейный ужин.

Мать кивнула с пренебрежением в глазах. Ее руки, шея, груди располнели после беременности. Она была безвкусно одета, цвета старомодные, формы широкие, чтобы скрыть и замаскировать расплывшееся тело, но, похоже, нисколько этого не стеснялась. Наоборот, она наверняка находила Фанни хоть и принаряженной, но куда более обделенной, вынужденной всего лишь выбирать один из этих шарфиков, когда она рассекала толпу своей коляской и выставляла сына напоказ всему свету. Фанни отложила шарфики.

– По правде сказать, я, наверно, пойду, мне некогда.

Женщина снова кивнула, на этот раз с подозрительным видом. Они холодно простились, и Фанни бежала подальше от нее.

Альбен

Было условлено, что Альбен поедет за моряками в порт.

Случается, что владельцы бросают в портах суда. Чтобы получить контракты, они снижают цены на фрахт, экономят на страховке и содержании кораблей, не платят зарплату морякам и мухлюют с налогами. Когда профсоюз, явившись с ревизией, арестовывает корабль в порту и вскрывает нарушения, судовладельцы просто исчезают и бросают свой экипаж. Мужчина повесился в кубрике на борту торгового судна, стоявшего в порту больше трех недель, капитан которого испарился без следа, оставив два десятка матросов со всех концов земли без средств и документов на въезд в страну. От Гибралтара до Либерии, включая Камбоджу, три десятка стран свободны от регистрации, и в них не действует ни трудовое законодательство, ни контроль судов. Для этих людей, иногда моряков поневоле, плавание – надежда на бегство. Но в открытом море условия жизни приближаются к рабству: насилие, лишение пищи и воды, убийства и самоубийства, эпидемии из-за плохой гигиены… Кто возмутится, если человека выбросят за борт, когда в море погибают ежегодно две тысячи моряков во всем мире? Чтобы купить молчание людей, судовладельцы прибегают к черным спискам: достаточно внести туда имя, и моряк может быть уверен, что не найдет работы больше ни на одном судне. Хостел, на который работал Альбен, обеспечивал этим людям кров и пищу. Этот жест солидарности был инициативой благотворительных организаций, осуществлявших каждый день по нескольку ездок, чтобы моряки могли принять душ, позвонить родным, посидеть за столом в дружеской компании.

На стоянке хостела Альбен окинул взглядом простор раскинувшегося внизу моря, его метиленовую синь. Он вспомнил об Эмили, посмотрел на часы и подумал, что сейчас она просыпается. Он жалел, что не поднял близнецов с постели перед уходом, и надеялся, что жена проявит твердость: он не любил, когда мальчики бездельничали в его отсутствие, и никогда не забывал дать им список поручений, проверяя вечером их выполнение. Альбен сел в мини-вэн и нашарил в бардачке пачку «мальборо». Откинулся на сиденье, включил прикуриватель, не сводя глаз с моря. Глубоко затянулся, вздрогнул и чуть опустил стекло. Картина траурного бдения, так отчетливо всплывшая в памяти сегодня утром, все еще не отпускала его. Смерть деда обозначила начало перемен, или, по крайней мере, Альбен осознал непроницаемость отца, тайну, которой тот окружил себя в месяцы, последовавшие за этим уходом. О дедушке у него сохранилось лишь смутное воспоминание. Помнились несколько вечеров в семейном кругу в доме, где он жил, в Пуэнт-Курте. Живописный вид этого рыбацкого квартала, беленые фасады, развешенные на заборах сети, лазурные лодки остались в его памяти связанными с пращуром. Альбен помнил журчание воды, которая поступала по трубе в кран во дворе, и ее железистый привкус. Щенят, которых родила бродячая сука под старой шиной в рыбачьей хижине; запах крови и резины и взгляд собаки со смесью опаски и благодарности, когда они подняли одного из щенков, влажных от слюны и утробной жидкости. В тот день, вспомнилось ему, Арман велел им утопить помет. Он увидел, как перешагивает железную ограду садика и прут решетки вонзается ему в ногу. Кровь была густая и черная, Альбен завороженно смотрел, как она стекает по ноге, и хотел, чтобы этот шрам остался у него навсегда. Что еще осталось от деда – картошка в чулане под лестницей, в запахах кожи и ваксы. Окошко туалета, выходившее в темноту гаража, – Альбену трудно было помочиться, когда он не мог отвести глаз от этой черной дыры, ожидая, что из нее вот-вот появится оборотень. Он вспомнил, что старик умывался перед каждой едой, обрызгивал водой лицо и голову, намыливал руки до локтей, потом церемонно зачесывал волосы назад и только после этого молча садился за стол. Наконец, Альбен не забыл звук его шагов, шарканье подошвы из-за хромой ноги, неровный ритм. Он ничего толком не знал о его прошлом итальянского иммигранта, о пути через Альпы, который всегда витал над историей Армана, как некая мифологическая эпопея, известная им лишь в общих чертах, ибо отец всегда отмалчивался на их любопытстве. Это наследство изгнания постепенно таяло в них.

Арман заставил его поцеловать мертвеца, который при жизни никогда не выказывал Альбену, Жонасу и Фанни ни малейшего признака любви. Альбен догадывался, как он был строг и строптив к каждому из них. Они не навещали его месяцами, потом, когда это решал Арман, семья отправлялась в Пуэнт-Курт. Дед неизменно встречал их в гостиной, пропахшей сигаретами «Житан», которые он курил. Отец и сын никогда не говорили ни о чем, кроме рыбной ловли да озера, и Арман представал человеком, незнакомым Луизе и детям. Его спина заметно сутулилась, голос становился мягким, почти тонким, он опускал глаза под взглядом старика, как нашкодивший ребенок, тянул себя за пальцы, совал руки в карманы или неловко клал их на колени, точно два ненужных предмета. Детям, неуклюжим в воскресных одежках, было велено сидеть в гостиной не меньше часа. В доме в Пуэнт-Курте, пока не истекало время обязательного присутствия, их ноги кишели мурашками от желания встать и побегать по окрестному кварталу, территории тайн. У них в голове не укладывалось, что их отец был там ребенком. Позже Альбен поймет, что для Армана во время этих визитов было важно создать иллюзию достатка, в то время как они едва перебивались на его скудный заработок рыбака. Альбен быстро рос, единственный костюм становился мал. Луиза расставила его в швах, но от деда не ускользнуло, что дети были всегда одеты одинаково.

– Дать тебе денег одеть твоего мелкого? Из-под брюк уже колени торчат.

Он сказал это по-французски, насмешливым тоном, чтобы быть уверенным, что все его поймут, и наверняка смутить сына. Арман покраснел и залепетал какие-то неслышные оправдания, от которых Луиза и дети оцепенели. На обратном пути, вспомнил Альбен, отец, зло сверкая глазами, протянул матери скомканную банкноту:

– Чтобы этого больше не было. Хочешь, чтобы я выглядел голытьбой в глазах старика?

Она кивнула, поджав губы, и сунула деньги в чулок. Бабушка осталась в памяти Альбена сухощавой женщиной в коричневом переднике, сыновья стоят по обе стороны – руки лежат на их плечах, – а девочки впереди. Она умерла от менингита через несколько месяцев после отъезда мужа с сыновьями во Францию и никогда не знала Сета. На этой фотографии Арман был худеньким мальчиком в коротких штанишках с темными глазами и волосами, и ничто в его облике не предвещало, каким рослым и буйным мужчиной он станет со временем. Альбен докурил сигарету и подумал в это утро перед ужином, насколько их семья несет на себе печать патриархата, насколько широко эти мужчины простерли власть на свое потомство. Он сознавал, что является одним из них, наверно, самым достойным наследником этой нутряной мужественности, этой суровости, ведь Жонас отказался от этого бремени ради другого.

Хотя Арман и его отец никогда не выказывали друг к другу ни малейшей привязанности, смерть последнего подкосила сына, и он уходил ночами в порт – Альбен видел, как загораются иллюминаторы, как пенятся волны у люков, – и исчезал в море. Его присутствие дома стало непредсказуемым, никто не знал и не задавал вопросов об его отлучках. Альбен, однако, не держал на него обиды, потому что Арман иногда брал его с собой в выходные. Он чувствовал себя порой виноватым при виде горя Луизы, чувства оставленности, от которого наверняка страдали Жонас и Фанни, но привилегия сопровождать Армана в море наполняла его гордостью. Переживания брата и сестры он тогда презирал. Альбену было знакомо и смятение брошенного, когда он обнаруживал, проснувшись утром, что Арман ушел в море, не разбудив его, но он утешался мыслью, что они делили нечто не доступное никому другому: одиночество в открытом море.

Направляясь в порт этим утром, он вспомнил, как они шли по темным улочкам Сета, где пробивался там и сям слабый свет фонарей. Они добирались до судна в два часа ночи, и их силуэты суетились на палубе, тускло отсвеченные, под плеск мутно-зеленой воды.

В три часа судно шло на скорости тринадцать узлов. Альбен смотрел на безмолвного отца и других мужчин под фонарями, отблески которых ложились на штурвал, делая его призрачным. Другие траулеры вырисовывались рядом. Их гонка к зоне ловли возбуждала его, а когда рыбаки, окутанные вонючим дымом от дизельного топлива, забрасывали первую сеть, судно сдавало назад, опасно раскачиваясь. Альбен ликовал. Натянутые канаты в далеком свете зари рисовали на поверхности воды серебристые линии, и ему достаточно было обхватить один из этих тросов, чтобы ощутить мощь лебедки и сопротивление глубины, в которой шарили их сети. Наконец, когда приходило время вытягивать улов, Альбен помогал мужчинам крутить ворот. Он растворялся в напряжении их мускулов, кряхтел в унисон хору гортанных голосов, хмелел от криков и брани, пожирал глазами выползающие на палубу цепи, с которых стекала вода и свисали водоросли. Поплавки всплывали на поверхность, как тайна из другого мира, недоступного его пониманию, а отец и другие рыбаки подцепляли баграми сети, чтобы втащить их на борт судна. Они хватали их в охапку и сваливали на палубу. Наконец, и это был момент наивысшего наслаждения для Альбена, трал выплескивал им под ноги поток рыбы и водорослей. Осьминоги, морские черти, угри, медузы лились на палубу, играя яркими красками, бурыми, алыми, отсвечивая металлом и красным деревом и распространяя в воздухе запах чрева моря. В этой духовитой сырости они вытягивали улов, отгоняя тучи чаек, белыми молниями мелькавших в свете зари в ожидании отходов, которые будут выброшены в море. На обратном пути все пили из горлышка хмельное вино, и, когда подходила его очередь, Альбен тоже прикладывался к бутылке под задорными взглядами мужчин. Они возвращались в Сет в конце дня, чтобы погрузиться в кипение рыбного рынка. Альбен и Арман шли домой под вечер в том же молчании, что и ранним утром, но полные нового чувства – их объединяла встреча с морем.

В тринадцать лет Альбен отвечал на зарождающуюся ненависть Жонаса и усталое непонимание Луизы надменностью, оправдывая тем самым ожидания Армана. Он презирал тонкую натуру Жонаса, его всепоглощающую привязанность к матери и спонтанность его чувств как женское начало. А вот Фанни в два года, последовавших за смертью деда, когда им был явлен новый отец, как будто исчезла. Альбен попросту не сохранил никаких воспоминаний о сестре. Никогда он не видел ее среди них. Сколько же ей тогда было? Лет семнадцать или восемнадцать?

* * *

Камилю и Жюлю, его сыновьям-близнецам, было семнадцать лет – ровесники молодых людей, которых Альбен встретил, припарковавшись у порта, выставлявших напоказ свои поджарые торсы и безусую надменность на берегу канала. Он подумал о Жонасе, о том, как они оба, каждый на свой манер, стали чужими, и о братских узах, с которыми столкнули его собственные дети. Хоть они и родились близнецами, Альбен хотел, чтобы каждый развивался как самостоятельная личность, и очень рано они с Эмили стали одевать их по-разному, потом отдали в разные школы, чтобы не вылепить их по одной матрице, подобно тем близнецам, которых даже родители не могут различить. Их детство Альбен омрачил своей строгостью, и мальчики, в свою очередь, отдалились от него. Он не знал, стали ли Камиль и Жюль ему слишком чужими, чтобы он мог наверстать упущенное, раздуть искру общности. Альбен даже не знал, какой должна быть эта общность, как она проявляется, и когда, подражая Арману, пытался разделить с ними какой-нибудь момент, сыновья избегали его и побаивались.

В прошлом году Альбену удалось затащить их на рыцарский турнир, проходящий в Сете в день Святого Людовика. На берегу Королевского канала каждый их взгляд, каждый жест выдавали покорность и скуку: они отбывали повинность, шли навстречу отцу в надежде, что потом он оставит их в покое. По возвращении, когда Камиль замешкался, выходя из машины, Альбен попытался понять:

– Все прошло не так, как я хотел, тебе не кажется?

Он ощущал нетерпение, нервозность сына:

– Откуда я знаю, папа, чего ты хотел.

Неужели сын боялся его? Он неловко предложил ему сигарету, от которой подросток отказался. Обычно Альбен не разрешал им курить при нем.

– Чтобы мы побыли вместе, я полагаю.

– Тогда да, ты получил, что хотел.

Камиль не смотрел на отца, его глаза метались по приборной доске, пальцы нервно постукивали по ручке двери. Альбен хотел обнять его за плечи, но едва поднял руку, Камиль отпрянул и заслонил лицо. Альбен вновь положил руку на руль:

– Я не собирался тебя бить, – сказал он без всякого выражения. – Ступай. Иди домой.

Камиль поспешил покинуть машину, оставив отца одного.

Конечно, ему случалось наказывать сыновей. Заботясь об их воспитании. Однажды, он уже не помнил за что, Альбен отвесил Жюлю затрещину в кухне, да такую, что тот отлетел и ударился об угол диванчика. Продолжая идти в направлении корабля, где он должен был встретить моряков, Альбен видел перед собой его окровавленное лицо, потом глаза Камиля, отшатнувшегося от него, когда он говорил с ним в машине. У Жюля остался на лбу шрам, на который Альбену было больно смотреть. Он уходил все дальше в порт, захлестнутый раскаянием и стыдом.

Луиза

Рынок гудел шуршанием льда, разложенного на рыбных прилавках, и нестройным хором голосов. Она занималась покупками, ей махали рукой, спрашивали о здоровье, осведомлялись, здоровы ли дети. Присутствие Луизы было здесь привычным, здесь она когда-то работала на разных поставщиков и была признана как жительница Сета, жена моряка. Взгляды обращались к ней дружелюбно, снисходительно, и горы фруктов, овощей, аппетитные тьеллы[8], чистое сияние барабульки и кусков лосося успокаивали ее. Она еще не решила, какое блюдо приготовит вечером; хотелось чего-нибудь, что понравилось бы детям. Дремота, охватившая ее в гостиной, рассеялась, но Луиза несла с собой чувственные пары того дня на пляже тридцать два года назад.

Она сама не знала, до какой степени непохожа на женщину, которой была в тот день. После рождения Жонаса они все вместе ходили в порт, и Арман вывез их в открытое море. Оно было бескрайним, и взгляд не выдерживал его мерцания. Фанни и Альбен прыгали в тихую воду, пенные брызги от их загорелых по летнему времени тел сыпались тяжелым дождем на кожу Луизы. Арман держал штурвал, его спина отчетливо вырисовывалась против света, и она ощущала удовлетворение на его лице – так бывает удовлетворен мастер, тщательно выполнив работу. Она тогда воспринимала детей и мужа как достижение. В ней были вера и самоотверженность, свойственные молодым женщинам ее времени, подумалось ей. В начале их отношений, вспомнила Луиза, ей случалось испытывать проблески этой надежды, почти мучительной, укоренившейся в ней, в ее груди.

Она решила приготовить фаршированных мидий и макаронаду. Выбрала букет приправ, несколько головок чеснока.

– Дети придут ко мне сегодня вечером, – сочла она нужным оправдаться, покупая окорок и говяжью лопатку.

Луиза сказала это с гордостью, и мясник понимающе кивнул ей:

– Это хорошо, что дети рядом с вами.

Вправду ли его заботило ее одиночество? Сквозь стеклянный прилавок она смотрела на ряды колбас, на розоватые штабеля мяса.

– Дайте еще мозговую косточку. Конечно, мне грех жаловаться. Они со мной. Больше, чем надо. И потом, они тоже должны жить своей жизнью, я им всегда это говорю.

Мясник покивал, уже устав от ее откровений, и у Луизы защемило сердце: почему на самом деле она была уверена, что дети, приходя к ней, как бы отбывают повинность? Особенно Фанни, хотя она больше всех усердствовала с визитами. Что она сделала, чтобы стать до такой степени непохожей на ту Луизу, которую они когда-то обожали? Неужели ее дети забыли – да и знали ли вообще, – что она была женщиной, прежде чем стать их матерью?

Она несла бремя вины за тот день на пляже, но, когда большие руки мясника резали мясо, поняла, что задолго до того дня заметила перемену в Армане, – после рождения Жонаса. С тех пор он стал отдаляться от них, нет, не бесповоротно, но временами, периодами; они теряли его, и на пути, которым была их совместная жизнь, годы, последовавшие за смертью его отца, возвестили неотвратимость его потрясения как самый тяжелый период для них всех.

Стояло засушливое лето. Ни капли дождя не упало, чтобы напоить развороченную землю и пополнить пересыхающие озера. От тел туристов не было прохода на пляжах, их приток разукрасил Сет пестрыми красками. Фламинго розовели вдали, в теплой воде, зеленой от застоя. В духоте дома в Пуэнт-Курте, где вязли лодки в засохшем иле, Луиза наблюдала агонию своего свекра. Жившие в Неаполе Антонио, брат Армана, и его жена Анна перебрались в Сет. Луиза сразу прониклась любовью к этой толстой смешливой женщине, говорившей по-французски с певучим акцентом. В то лето они мочили рукавички в тазу с холодной водой и мыли потное тело старика в комнате, куда раньше ни одна из них не входила. Фотография у кровати напоминала о коренастой суровой женщине, которая была матерью их мужей. Их сестрам, разместившимся у теток, не выпало выбора чужбины, и Луиза познакомилась с ними только на похоронах старца перед концом лета.

В густом запахе нафталина они с Анной видели наготу этого человека, по отношению к которому ни та, ни другая никогда не испытывали ничего, кроме страха. Сыновья, когда его навещали, ждали в гостиной, пока женщины обиходят старика и уложат в постель. Говорили они мало, и Луиза с Анной выходили, чтобы не мешать мужскому обществу. Дед, Луиза поняла это тогда, был чудовищем. Ни разу он не выказал ей или Анне ни капли благодарности. Когда они мыли его, он выкрикивал в их адрес ругательства. Много раз пачкал свою постель дерьмом. Не случайность и даже не недержание были тому виной, просто ему нравилось видеть написанное на их лицах отвращение, когда они входили в комнату. Часами они стирали в ванне простыни и одеяла. Эти саваны сушились весь день ордой молочно-белых медуз на веревках, которые они натягивали прямо на улице.

Луиза и Анна по собственной инициативе стали надевать старику памперсы. Они ни словом не обмолвились мужьям, да те и не жаждали знать, что им приходится копаться по локти в испражнениях их отца. Мытье и одевание становились тяжким испытанием. Старец с силой хватал их за руки, не стыдился царапаться и драться, горстями вырывал им волосы, а стоило им сделать неловкое движение, пытался ударить негнущейся ногой. В тот вечер, когда они впервые подложили под него памперс, он вырывался как бешеный и бил их с такой силой, что Луиза потом долго ходила с синяками на ляжках и груди. Она боялась, что на его вопли сбегутся соседи, но он в конце концов устал и, когда они его уложили, продолжал тихонько покрикивать во сне.

Назавтра Луиза пришла раньше обычного и, едва переступив порог, поняла, что он опять взялся за свое. Запах ударил ей в нос в дверях, и она поспешно вошла в комнату, уверенная, что увидит, по обыкновению, простыни в экскрементах. Зрелище превзошло ее ожидания: поносной жижей были покрыты стены и занавески. Как только он ухитрился встать с кровати, чтобы добраться до каждого уголка комнаты, когда им приходилось вдвоем высаживать его на горшок, если он снисходил предупредить их о своем желании. Следы рук не оставляли никаких сомнений в намерениях старика, и сам он был перепачкан от колен до торса. Полового органа и волос на лобке не было видно под темной коркой. Памперс лежал на полу, разорванный. Клочья тяжело закружились, залетая под кровать, когда Луиза распахнула створки окна. Зажав рукой рот, она бросилась вон из дома, чтобы отдышаться. Когда она вернулась, старик смотрел на нее с кровати. Он ликовал.

Она позвонила Анне, та тотчас прибежала. Все утро они оттирали стены, а старик вдоволь попотчевал их ругательствами.

– Mangia! Mangia! Scopami il culo![9] – кричал он Анне, когда та подтирала ему зад.

А потом державшейся поодаль Луизе:

– А ты, толстуха, нравится тебе это, а, поглазеть охота?

Он указывал на свой дряблый член, лежавший на пеленке между тощих ляжек. Тут Анна, до сих пор хранившая молчание, невзирая на брань, схватила старика за шиворот, приподняла с подушки, а другой рукой взяла ночной горшок, стоявший на стуле у кровати, и сунула ему под нос:

– Non sono la tua serva, vecchio. Appena caghi nelle tue lenzuola, giuro che ti faccio bere ‘sto secchio fino all’ultima goccia[10].

Старик устремил на нее потрясенный взгляд. Анна не опускала глаз, пока он не отвернулся, потом поставила горшок на стул и отпустила ночную рубашку. Дед тяжело повалился на кровать и вытянулся, мелко подрагивая. Они выбились из сил, отчищая комнату, после чего сожгли целую пачку «Армянской бумаги»[11], которую нашли в ящике комода. Когда они наконец вышли на воздух, было уже за полдень, и дом благоухал, как индуистский храм.

Анна сунула руку в карман фартука и достала пачку «Житан».

– Смотри, что я стянула в гостиной.

Ни одна из них не курила, но они смотрели на синюю пачку как на запретный плод. От них разило жавелем, волосы липли ко лбу и вискам, под мышками и на спине выступили пятна пота. Анна поднесла сигарету к губам и зажгла. От первой же затяжки обе раскашлялись как туберкулезницы.

– Что ты сказала старику? – спросила Луиза, осмелев от собственного вида с окурком в пальцах.

– Я сказала, что мы ему не служанки и что, если он будет продолжать срать под себя, я заставлю его выхлебать из горшка до последней капли.

Луиза оглянулась на окно спальни с полузакрытыми ставнями.

– Ох, правда?

– Ей-богу, la ultima goccia![12]

Они помолчали, докуривая сигареты, не обращая внимания на головную боль, потом Луиза прыснула, и обеих разобрал неудержимый смех. Они так хохотали, что едва держались на ногах, валились друг на друга, утирали фартуками слезы и хлопали себя по толстым ляжкам. Животы болели, они сгибались пополам, упираясь руками в колени, на краю тротуара, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.

После смерти Анны несколько лет спустя, на паперти церкви, где ее отпевали, именно этот момент вспомнит Луиза, вновь увидит их, хохочущих и обнимающихся на улице, и убежит, и спрячется за домом священника, где посмеется вволю, так, как никогда больше ей смеяться не доведется.

Луиза вспомнила об этом на рынке, и улыбка тронула ее губы. Свекор с тех пор справлял свои надобности только в фаянсовый ночной горшок, но Луиза и Анна поняли, с каким человеком выросли их мужья, хотя ни один из них никогда об этом и словом не обмолвился. Луиза пыталась поговорить с Арманом, чтобы тот урезонил отца. Однажды вечером, придя без сил, она расплакалась и взмолилась:

– Я не могу больше, не могу, понимаешь? Скажи ему хоть ты, чтобы сделал усилие, доктор говорит, что он все может.

– Да что, черт побери, ты хочешь, чтобы я ему сказал, Луиза? – ответил он с яростью, какой она за ним еще не знала. – Ты что, не умеешь подтирать зад? Совсем ни на что не годишься? Хочешь, чтобы я это делал, да? Поверь мне, не тот это человек, от которого можно чего-то требовать. Ухаживай за ним, как если бы он был твоим отцом, это все, о чем я тебя прошу. Не спорь.

Иногда он добавлял: «Я знаю, как это нелегко» или «Мне ли не знать, какой он, старый мерзавец», и ей приходилось довольствоваться этим участием.

Старец угас, когда левые получили большинство на муниципальных выборах, и Луиза решила, что это избавление. Эта смерть освободила ее, но вскоре она поняла, насколько самим своим отсутствием и прошлым, так и оставшимся для нее навсегда тайной, старик довлел над жизнью Армана. Потерять отца, которого он наверняка ненавидел, значило потерять костяк своей жизни, невероятное бремя запретов, на которых он сумел себя построить. Она снова видела, как он за приоткрытой дверью заставляет их сына поцеловать это тело, знакомое ей теперь до самых интимных подробностей. Когда Альбен вышел из комнаты, моча расплывалась у него на штанине и хлюпала в ботинке. Она отчитала его и переодела – грубо, нетерпеливо, сменив бархатные брючки на слишком большие шорты, принадлежавшие старику, в которых Альбен выглядел смешно. В следующие годы, однако, мальчик сблизился с отцом и никогда не держал на него зла за властный характер, да и за отлучки, в то время как Жонас и Фанни, похоже, от них страдали.

* * *

Луиза ждала прихода дочери и решила с ней поговорить. Ей была дорога эта возможность побеседовать «между нами, девочками» до ужина. На обратном пути она шла, убаюканная своим мерным шагом, покачиванием бумажных пакетов у бедра. На площади Леона Блюма она присела, поставив покупки рядом. Посмотрела на голубей, расхаживавших у ее ног. Часы на церкви Святого Людовика прозвонили одиннадцать, и она встревожилась, как бы Фанни не поцеловала замок, но не могла заставить себя поспешить на улицу От. Годы обретали очертания, рисовали вокруг нее круги, которые она созерцала с утра, не улавливая их смысла. Альбен отдалился от нее; он отвечал на ее заботы подростковым упрямством. Фанни стала девушкой и прилагала все усилия, чтобы бежать из дома; Луизе подумалось, что дочь воспринимала ее тогда как пассивную зрительницу распада семьи. Быть может, она даже судила ее как виновницу уходов Армана? В те годы Фанни, казалось, прониклась неприязнью к матери, с которой Луиза оказалась не в силах бороться. Говорить с детьми не было ей свойственно: ее воспитание на ферме в Севеннах[13] исключало всякое проявление чувств, и по образу и подобию своей матери Луиза всегда старалась выразить свою любовь к детям повседневными заботами, которыми она только и жила.

Заполняя пустоту, что оставлял Арман, уходя в море, где он силился сделать из Альбена моряка и свое подобие, Луиза не пасовала ни перед каким трудом. В свободные от работы на рынке часы она чинила одежду для швейной мастерской в старом центре. Дома готовила еду всегда вовремя, стирала белье, выбивала вывешенные за окно одеяла, натирала воском полы и мебель. Когда же ей наконец открывалась пустота дома, она цеплялась за присутствие Жонаса. Предчувствовала ли она, никогда себе в этом не признаваясь, непохожесть сына на других? Ее волновала его чувствительность, любовь, которую он без конца выказывал ей. Он от рождения был чудиком, не в меру впечатлительным, и она поддерживала это в нем, предвосхищая каждое его желание, каждую потребность. Важнее всего на свете была для нее забота о нем. Жонас был ее мальчиком, ее малышом, худеньким, угловатым ребенком с прозрачной кожей, с узкой и впалой грудью, который, казалось, не выживет без ее опеки. Они так и оставались одним существом, любителем одиночества и отчасти фантазером. Учителей Жонаса тревожила его невнимательность, но Луизе нравилось, что он такой особенный, и она всегда слушала их нотации вполуха. Она даже смотрела на них свысока, презирая их зашоренность, уверенная, что знает его куда лучше. Она любила его именно за то, что отличало его от ровесников. Спустя годы, когда Жонас станет так далек от нее, она будет страдать от того, что больше не понимает его, непреклонно отталкивающего все ее попытки сближения.

На площади Леона Блюма она вспомнила одно лето, когда Жонасу было не больше девяти. Они смотрели телевизор в гостиной; голова сына лежала у нее на коленях, и они следили без особого интереса за выпуском новостей, в котором сообщали об отмене антигомосексуального законодательства по инициативе Бадинтера[14]. В репортаже показывали мужчин, которые бесстыдно обнимались, целовались взасос и требовали свободы своей ориентации. Говорили и об эпидемии, косившей ряды сообщества. Луиза ощутила прилив жара, мурашки в руке, лежавшей на плече Жонаса, хоть и не могла ясно определить стеснившее грудь чувство, какой-то страх, дурное предзнаменование: возможно ли, что ее сын станет таким, что он будет обречен умереть от постыдной болезни?

– Никогда такого не делай, это отвратительно, – сказала она.

Жонас обернул к ней смущенное лицо, и Луиза поспешила переключить канал, тотчас укорив себя за то, что огорчила сына. Она отогнала от себя тревоги. Подозрение это с тех пор ни разу не шевельнулось в ней. По крайней мере, ни разу больше оно не оформилось так отчетливо, даже когда Жонас юношей не обращал внимания на девушек или, позже, совсем оторвался от семьи. Но, при неизменности любви к своему дитяти, на нее накатывал порой безотчетный гнев: она смотрела, как Жонас играет на улице, катается на трехколесном велосипеде, бегает с братом или чужими детьми, и вдруг мысль, что он живет без нее, делит что-то с другими, становилась ей невыносима. Все было за то, чтобы ей, безмятежной и довольной, видеть сына счастливым, но она не могла совладать с этим глубоким раздражением, этим зудом, словно нетерпением в руках и ногах, которому всегда в конце концов уступала. Луиза была убеждена, что Жонасу никто не нужен, поскольку у него есть она. И тогда она звала его, отрывала от игр и говорила ему иногда, лихорадочно сжимая его руки в своих:

– Мы с тобой классная команда, ты и я, верно?

Она пережила известие о его гомосексуальности как свой провал, со жгучей болью и уверенностью, что не знала по-настоящему своего сына и попусту потратила годы с ним в поисках понимания, отрицая очевидное. Потом появилось чувство вины; Арман возложил на нее всю ответственность:

– Не будь ты такой дурой-мамашей, не было бы у нас теперь окаянного пидора в семье.

Но Луиза была свободна от этого бремени сейчас, сидя на скамейке в Сете, поставив сумки с продуктами рядом с собой. Она сделала выбор: принимать все в своих детях, и для этого ей надо было понять, что они не отвечают тому, чего когда-то, неразумно и эгоистично, она для них пожелала. Уход Армана, поневоле признавала Луиза, ей в этом помог. Он умер, оставив ее в этой двойственности. Луиза наконец поднялась и пошла своей дорогой.

И потом, подумалось ей, Хишама она любила. Он был теперь таким же членом их семьи, как и оба ее сына.

Жонас

Они с Самюэлем выловили два десятка устриц и два кило мидий. Они молча шли по воде, привычные к присутствию друг друга и звукам озера. Жонас думал о своем, глядя на золотые прожилки, плюмаж трав, полет цапли. Рассвет охватил пламенем растительность, блики играли на пурпурной воде. Трамонтана пригибала высокую траву, и Жонас вздрогнул, взбодренный соленым воздухом. Камыши покачивали головками и серебристыми перьями, листья шелестели, и воздух наполнялся их дыханием. Самюэль и Жонас не разговаривали, зная, каждый на собственном опыте, хмель, охватывавший их на озере.

Жонас вспоминал свое детство, запах асфальта на улицах Сета под летним солнцем. Первые всплески гордости, когда он ответил на призыв комитета против репрессий по гомосексуальности, и острое облегчение от того, что смог назвать то, что чувствовал в себе, уверенность в своей принадлежности к сообществу, хоть и непостижимому, но на самом деле существовавшему. Колыхание света в салоне машины на автостраде в те редкие дни, когда они уезжали отдыхать. Запах бензина на заправке, где неоновые огни вспарывают тьму. Зуд в ногах на поле под паром. Окно, открытое в ночь, и шум самолета, тающий вдали. Появление СПИДа, заголовок в газете: «Эпидемия рака геев», и мысль, что и его рано или поздно настигнет болезнь. Голубой отсвет жилки на лбу Армана, когда он сердится, запах сока фиговых деревьев и концерт цикад. Влажная кожа Луизы, душок пота и крема для тела, когда он обнимает ее. Оглушительные раскаты грозы. Пестрый кусочек Берлинской стены в пластиковом пакете, переходящий из рук в руки на школьном дворе. Запах города, разливающийся в стуке проливного дождя. Дневной сон, из которого вырывают его игры Альбена и Фанни, и Жонас знает, что они живы и рядом с ним. Вечера на крышах автобусных остановок, под огромным сводом, в сладковатом запахе от двигателей мопедов, остывающих внизу. И смех, никогда не перестающий отдаваться эхом и разноситься в их жизнях. Эти воспоминания были подвижным калейдоскопом, в котором Жонас видел себя, мгновения и ощущения, из которых он состоял.

* * *

Фанни, встретив Матье, отдалилась от семьи. Двенадцать лет отделяли ее от Жонаса, никогда они не были особенно близки, и она окончательно стала чужачкой, которую Жонас вновь обрел только после смерти Леа, разделив ее скорбь. Альбен с годами приобрел суровость моряка. С братом он не церемонился и продолжал верить, что их отец не всегда был тем человеком, главной чертой характера которого оставалось в памяти Жонаса небрежение. Жонас забывался, грезя о том, как они когда-то вместе слушали этапы «Ромового рейса». Случалось иногда, что Арман отвлекался от терзаний, известных ему одному, и снова становился заботливым отцом. Семья уже привыкла к этим переменам и надеялась на них. Когда, возвращаясь с ловли, Арман переступал порог, Луиза и дети оценивали его настроение. Жонас видел, как явно менялась его мать. Он чувствовал ее радость, непривычную томность движений. Ее плоть вновь брала верх над домом, над семьей, и та, что была всем нутром предана своему младшенькому, из кожи вон лезла, чтобы покорить Армана. Жонас страдал, видя ее всецело настроенной на волну отца. Он прижимался к нему, пытаясь завладеть его вниманием, потому что быть любимым Арманом казалось ему единственным способом вернуть себе Луизу. Когда Арман наконец брал его на руки, Жонас восстанавливал эти им одним принадлежавшие узы, связывавшие его с матерью, а та, безмерно счастливая, что муж заинтересовался их сыном, пустяками силилась снискать для него благосклонность отца.

Они продолжали принимать моряков, и эти мужчины заменяли в доме присутствие отца. Жонас не знал, были ли они, как Павел, брошены в порту. Многие были иностранцами, и он никогда не мог предвидеть, как долго эти люди останутся с ними. Арман ли навязывал их присутствие Луизе? Альбен, Фанни и Жонас терпели его, не говоря ни слова. Иногда моряки появлялись только вечерами, а с утра уходили в море вместе с Арманом. Другие оставались у них днями или неделями, и Жонас так и не понял, чем они занимались и жили ли во время своего пребывания за счет его родителей. Они приходили пьяными в любое время дня и ночи, воняя дешевым спиртным. Альбену и Жонасу было велено вести себя тихо, и они играли молча, давая гостям проспаться в гостиной или в их комнате. Испуганно и завороженно смотрели они, как их мать обихаживает этих людей, терпеливо подносит к губам стакан с водой, прикладывает влажную рукавичку ко лбу, выносит стоящий у кровати таз с блевотиной. Странными запахами, непривычным звуком голосов, экзотическими языками вторжение моряков всегда грозило гармонии, в которой жили Луиза и Жонас, и, наверно, за это он и любил их присутствие: оно постоянно подвергало опасности их непреходящую любовь, делая ее тем самым еще сильнее и драгоценнее.

В каждом из этих мужчин ему виделась суровость характера, тронутого отчаянием, которое взволновало Жонаса в Павле несколько лет назад. Он искал их присутствия, сожалел об их уходе. Луиза никогда не удивлялась, что они покидали дом, порой без единого слова благодарности, и не объясняла их отсутствие детям. Утром, проходя мимо гостевой комнаты, они видели открытые настежь двери и окна, кровать со снятыми простынями. Жонас искал их в подвале, в корзине с грязным бельем, и зарывался в них лицом, чтобы вдохнуть их запах, ощутить это смятение, которое вызывал в нем хлопок, пропитанный их ночным потом. Чей-то безмолвный сговор, почти тайна, всегда окутывал присутствие моряков. Они не знали его причин и в силу привычки не пытались узнать. Благодаря морякам они редко бывали одни, семьей, друг с другом. Эти люди держали спасительную дистанцию между ними и, Жонас понял это позже, оберегали их от Армана. Эти годы семейного отчуждения выбросили Фанни на мель, а Жонасу продолжало сниться судно, которое раскачивает и поглощает темное море. Но на этот раз Арман и Альбен были на палубе, пытаясь убежать от захлестывающей их воды. Они метались и исчезали, поглощенные разбившейся волной.

В другом сне Жонас видел, как судно тонет, словно отягощенное свинцом, погружается в бездонные глубины, идет ко дну, где движутся впотьмах смутные формы. Их лица и руки тянулись к нему, и Жонас был всеведущим, одновременно морем и сном, богом, смотревшим, как они тонут, без единого жеста милосердия.

Через несколько месяцев Альбен пришел домой с Эмили и объявил Луизе и Арману, что они будут жить вместе. В пятнадцать лет, избавившись от присутствия брата и власти отца, Жонас забыл Луизу, чтобы пережить первый плотский опыт – он познавал его на пляжах, с безымянными туристами, в грубых и бесплотных соитиях за едва прикрытой дверью общественного туалета, воняющего мочой, забываясь в грязных объятиях моряков, хмельных от спиртного и крепкого табака, любовников с неразличимыми и пьянящими телами.

– Мы взяли все, что надо, Жонас, можно возвращаться, – сказал Самюэль.

Жонас поднял голову и увидел перед собой гладь озера. Ему слышался рев моря в нескольких сотнях метров от них. Волны разбивались о берег и сплошь устилали его водой. Они громадились, вздымались и падали; силой паденья бросало назад брызги. Сплошь пропитанные пронзительной синевой, волны лоснились, играли мазками света только на гребнях, как, переступая, лоснятся мускулами сильные кони. Волны падали; отступали – и падали снова, будто бы тяжело топал огромный зверь[15].

Фанни

Она провожала взглядом линии вдоль автострады, бока машин, зеркальные под полуденным солнцем, колыхание раскаленного воздуха над асфальтом, застывшие льдом миражи и едва различимые воды. Горячий воздух врывался в открытое окно, овевая ее влажный затылок. Фанни всегда, как будто поневоле, ездила в Сет по этому шоссе, и живот у нее сводило от страха вновь увидеть город. Она боялась промелька озер, морской синевы, сливающейся в ясную погоду с небом так, что не различить. Боялась внушительной каменной дамбы, за которой не охватить глазом открытое море, изъеденной временем стали старых заводов на другом берегу канала, где перегоняли нефть, делали удобрения, перерабатывали серу.

Прежде чем получить свое имя, город звался категорично – Сетт[16]. Рыбная ловля привлекала сюда людей из внутренних земель, но также и пришлых из Испании и Италии. Ее дед был из тех, что покинули родину ради обещания этого «необычайного острова» и благоденствия. Смешение культур, традиций и сообществ наложило отпечаток на город, и надо было исходить его улицы вдоль и поперек, чтобы испытать чувство инаковости, но в этом и была причина тягостного ощущения Фанни, уверенности, что она в нем извечно чужая. Она всегда ходила по Сету как по враждебной земле. С каждым шагом она открывала город, но никогда не могла признать его своим. Если где-то на улице старый друг отца, знакомый семьи, узнавал ее и окликал, Фанни, хоть и знала его по имени, колебалась, тревожась, что ее спутали с кем-то другим. Она помнила улицы и площади, магазины вдоль канала, узнавала бакалею и рынок, от развалов которого – фрукты, ковры, пряности – пестрел тротуар. Фанни знала наизусть вывески рыбных лавок, ресторанов на набережной, где подавали буйабес, но ни одна из этих деталей не вызывала в ней ностальгии или умиления. С детства до этого дня словно свинцовый колокол навис над ее памятью.

Арман рассказывал ей, что в начале прошлого века на дороге в Корниш высились соляные горы, и было невозможно под летним солнцем выдержать взглядом их слепящий блеск. Из этих запасов соли, готовых к отправке в Северную Европу или Южную Америку, Фанни построила город, полный мерцающих высот, в котором она знала каждый уголок и по которому ходила, зажмурившись, чтобы не потерять зрение. В город, воздвигнутый в мечтах, она и возвращалась теперь, а Сет, вполне реальный, навсегда простер над ее жизнью свои тени. Если Фанни опускала взгляд на улицах, если не могла убрать его с глаз долой, это потому, что Сет все еще слепил ее не своим сиянием, как слепили бы солончаки Вильруа, но драмами и потерями, которые ей пришлось в нем пережить.

А ведь там она встретила Матье, и воспоминание о первой поре их отношений всплыло в памяти, мешая сосредоточиться на дороге, которая вела ее к Луизе. Он учился на медицинском факультете в Монпелье. Когда они вместе садились в поезд утром, она наблюдала за ним, и ей понравились его небрежный вид, спина, после работы летом в доках ставшая широкой, то, как он зажимал фильтр сигареты большим и указательным пальцами, а потом щелчком швырял окурок на пути, прежде чем поезд въедет на вокзал. Фанни не привлекала его внимания. Она тушевалась в бесформенной одежде, хотя ее тело, когда она голой смотрелась в зеркало, казалось ей соблазнительным. У нее была упругая бледная кожа, груди с маленькими сосками – каждая из них могла поместиться в его ладони. Под холмиком живота на лобке кудрявилась темная пена, разбиваясь о пах. На своих фотографиях того возраста Фанни видела круглое, довольно заурядное личико, четкий рисунок губ и озадаченный взгляд.

Вряд ли она тогда испытывала к Матье жгучее желание. Она находила его красивым парнем, лелеяла мысль о романе. Он взял ее в том поезде, грубо стиснул груди и стащил трусы под юбкой, а она лежала неподвижно. Она боялась, что их застанут врасплох, и не сводила глаз с двери купе. Теперь, оглядываясь назад, Фанни видела, что делал Матье с ее телом. Его половой орган был темен, изгиб члена и толщина головки поначалу ее встревожили. Она боялась, что он не сможет в нее проникнуть, и от страха ее щель осталась узкой и сухой. Она чувствовала тошноту и смутный стыд. Матье устремился в нее, потом, когда она застонала, поднес руку ко рту, сплюнул и смочил головку. От этого жеста Фанни стало противно, но она приняла его в себя и сохранила в памяти отсутствие удовольствия, залившую щеки краску и острую боль, когда он лишал ее невинности, язык Матье у себя во рту и странный вкус его дыхания, скрежет рельсов и покачивание багажных сеток, окно, которое она видела через его плечо, и импрессионистский разлив синевы, зелени и рыжины. И бег проводов высокого напряжения, которые дрожали, гудели и перекрещивались в воздухе.

* * *

Матье снял квартиру на берегу моря, в нескольких километрах от Сета. Пляж навевал ностальгию покинутых курортов, и Фанни находила очарование в тускнеющей белизне опустевших домов с опущенными шторами. Конвектор обогревал единственную комнату, и они все время занимались любовью. Она привыкала к его широкому мохнатому торсу, к бегу волосков от солнечного сплетения к пупку, к их трению о свою кожу. Когда Матье лизал ее, она испытывала некое телесное возбуждение и вслушивалась в него, не зная, это ли удовольствие. Она обнимала его голову у себя между ног и пыталась понять эту пустоту в себе.

Любовью они, однако, занимались яростно, подстегиваемые ликованием своих тел, снимая напряжение, оставлявшее их точно мертвыми на простынях. Фанни не испытает оргазма в этой квартире, удовольствие придет позже, когда она ближе узнает тело Матье, но всегда редкое и едва уловимое. Беспричинная вспышка, которая оставит ее в глухой тоске. В день ужина она вновь видела под белизной ветрового стекла черное небо за большим, во всю стену, окном в квартире. Они открывали окна и впускали зиму. Занавески казались призраками в сумрачном свете. Они этого еще не знали, но никогда больше их тела не будут для них так важны. Все их внимание было неустанно приковано к их плоти, к телесным выделениям, к обостренным чувствам. Временами Фанни не выносила этой трущейся об нее кожи, запаха тел, половых органов, разливавшегося над измятой постелью и синим ковровым покрытием. Когда Матье в первый раз кончил ей в рот, она кинулась в ванную, и ее вырвало. Это была тесная каморка, зажатая между комнатой и кухней, очень белая в ярком свете потолочных ламп. Сидя на краю душевого поддона, она держалась за унитаз, уставившись в его жидкий глаз, и сперма, стекающая с ее губ, мягко шлепалась в воду. Фанни сотрясали конвульсии, все ее тело желало исторгнуть след Матье, этого сока, вытекшего ей в горло. Она спустила воду, поднялась, встретилась взглядом со своим бледным отражением в зеркале и совладала с бившей ее дрожью. На грудях остались отпечатки зубов Матье. Мысль не успела оформиться в ее сознании, но она уже поняла, вытирая губы, что удовольствие всегда будет ей недоступно, и решила совладать с этим глубоким отвращением, которое внушало ей не тело Матье, нет, но завоевание им ее тела, этот член, это семя в ней. Фанни вернулась в комнату, прижалась к нему:

– Извини, не знаю, что на меня нашло.

– Я тебя ни к чему не принуждаю.

Он ничего не знал о долгой борьбе, в результате которой их отношения станут привычны, терпимы. Сколько помнила Фанни, ее сны, окрашенные эротизмом, оставляли на языке гадкий привкус.

С террасы им открывался весь пляж, дыхание моря и грохот волн, ониксовое небо. Они слизывали с кожи, не различая, соль от брызг, соль от их пота, курили травку, голые под жестким одеялом, коловшим плечи и бока. Дрожали, прижавшись друг к другу, и выдыхали облачка пара, которые тотчас рассеивала трамонтана. Она чувствовала подбородок Матье в складочке своей шеи, его лобок, упирающийся ей в поясницу, влажность его члена на ягодицах. Его руки обнимали ее, откидывали одеяло и тискали ее грудь. Она подносила косяк к его губам, табачные крошки кружились перед ними. Они не разговаривали, покачиваясь иногда под песни Джоплин, Piece of my heart, Kosmic blues[17], и Матье отбивал ритм рукой, своими длинными пальцами. Продрогшая Фанни пробегалась взглядом по темному фасаду дома напротив, потом по враждебному пляжу, где не было ни души. Ей уже хотелось детей, семейной жизни. Они с Матье будут крепкой четой, не в пример Луизе и Арману. Вместе они построят любящую семью, будут заботиться о своем потомстве, состарятся подле него. Она будет доброй и внимательной матерью. Никогда, думалось ей, она не повторит ошибки своих родителей: Фанни вынашивала план образцовой жизни. Сколько раз пережили они эту сцену за те несколько дней у моря? Она разворачивалась и повторялась в ее памяти на манер оригами. Фанни никогда не говорила о ней Матье, боясь, что он ее не вспомнит или столкнет ее с другой реальностью. Быть может, это были, в конце концов, лишь короткие секунды, не имевшие для него значения.

Фанни видела, как дождь стучит по стеклам, когда они снова ложились в постель, где разливались в закатном свете лужицы тьмы. Их тела вновь переплетались, снова были одним целым, и свет угасал на их коже. Клубы дыма под потолком, колыхаясь вместе с ними, погружали ее воспоминания в матовый туман. Она крепче сжала руль, горло перехватило. Они были счастливы, вдруг подумалось ей, а после смерти Леа она не могла больше вспомнить момента общности, абсолютного согласия, откровенности или разделенного удовольствия. Поняла ли она, какой редкостью было ее счастье? Находила ли его заурядным, предвещавшим новые радости, еще более яркие? Мысль, что это время ушло навсегда и ничто не позволит ей пережить его снова, повергла ее в ужас. Боль пронзила грудь, она подавила бессильное рыдание и едва не заколотила кулаками по рулю в гневе, чтобы умиротворить то, что показалось ей теперь, через десятки лет, прискорбной беззаботностью.

Знай ее сын, Мартен, об этом воспоминании, каково бы было его изумление при виде женщины, которой она стала? Как Фанни смогла бы тогда оправдать этот долгий путь? Не могло все сводиться к потере Леа. Почему она испытывала облегчение, думая, что Матье утоляет свое желание в постелях других женщин? Их прошлое казалось хрупким, проседало слоями, и каждое воспоминание влекло за собой другое, более четкое или более туманное.

Альбен

Он вез парней из экипажа в хостел. Было уже жарко, запахи парней смешивались с его собственным. Он опустил стекло, высунул руку в окно, желая освежиться. Они говорили между собой усталыми голосами. Альбен улавливал отдельные слова, смысл которых понимал. В остальное время моряки обращались к нему по-английски, и они могли худо-бедно договориться, но ему не удавалось сосредоточиться на них. Мыслями он все время возвращался к сыновьям, к затаенной печали. Неужели он прошел мимо детства Камиля и Жюля? Эти думы открывали брешь во времени, Альбен удалялся от моряков, и в памяти всплывал отец и зима его восемнадцати лет.

Шли годы, и он знал, что оправдал ожидания Армана: стал тружеником моря. Работа на траулере вылепила его тело и характер. Его руки, натертые тросами, покрылись серой кожей. Когда он оставался наедине с отцом, Арман говорил о семье:

– Твоя мать, что ни говори, чертовски славная женщина. Надо и тебе найти такую жену, которая будет мириться с морем. Это, знаешь, не шуточки, сынок.

Эти откровения льстили Альбену; они говорили как мужчина с мужчиной, как равный с равным. Если речь заходила о Жонасе, Арман не проявлял никакого сочувствия к младшенькому:

– Он не такой, как ты, зря я позволил матери его избаловать. Я вкалываю, чтобы прокормить трех мелких. Остальное – не дело отца. Твоя мать задумала сделать семью такой, как она понимает, и будет стоять на своем. Так что надо и порядок во всем этом наводить, понял мою мысль?

Альбен горячо соглашался; никогда Арман не поднимал на него руку, а когда сердился на Жонаса, Луизу или Фанни, он всегда признавал, что на то были веские причины. Отец благодарно сжимал его плечо или бедро и спрашивал иногда с тревогой:

– Ты ведь не станешь таким, как твой никудышный брат, а?

Альбен с жаром мотал головой и успокаивал его:

– Никогда, папа.

Арман всматривался в его лицо, взгляд его колебался между признательностью и унынием. В остальное время их отношения обходились без слов, без общения, и то, что в глазах семьи было союзом отца и сына, у Альбена в памяти оставило лишь вездесущее море да тяжелые дни лова. Будни становились тягостными: он был мертвецки пьян от брызг, одних и тех же движений, воды, насколько хватало глаз. Он уже мечтал о чем-то другом, в то время как отец продолжал видеть в нем прирожденного рыбака, достойного наследника его страсти к морю. Альбену было тринадцать, когда он сделал первые шаги на траулере, в год совершеннолетия он начал завидовать свободе Фанни, учебе в Монпелье, возможности вырваться из семьи. Он наталкивался на молчаливое согласие матери с планами Армана.

* * *

От его отроческих идиллий с дочками моряков Альбену помнились только объятия и неумелые поцелуи, неуклюже стиснутые груди и руки, ныряющие между ног, где под хлопком трусиков угадываются губы мясистого лона. Он привлекал женщин и сознавал, что обладает сумрачным шармом, который контрастировал с его юношескими чертами.

Отец, то ли считая, что время пришло, то ли желая выказать мужскую солидарность, предложил прокатиться вдвоем на машине на следующий день после его совершеннолетия. Альбен согласился, не спрашивая куда, ведь они катались иногда вдоль озер, просто ради удовольствия удалиться от Сета и глотнуть свободы. Они поехали в сторону Монпелье, и Арман остановил машину на обочине национальной автострады, рядом с грузовичком, прислонившись к которому стояла молодая женщина. Они долго смотрели на шлюху сквозь ветровое стекло, и Альбен ошеломленно молчал, неуверенный, что понял намерение отца. Он мялся, чувствуя себя не в своей тарелке – о причине их присутствия на автостраде средь бела дня он уже догадывался. Незначительные детали привлекали его внимание: серый с лаковым отливом цвет стволов оливковых деревьев, чьи ветви гнулись под ветром к асфальту, шевеление серо-зеленых листьев, столб пыли и песка, пышным шлейфом вздымавшийся у грузовичка. Обесцвеченные волосы девушки, ее накрашенные глаза и рев машин, чьи шины скребли по асфальту, – Альбен ощущал его подошвами ног.

– Иди, сынок, она тебя ждет, – сказал Арман.

Потом, угадав его колебания:

– Ей уже заплачено, тебе осталось только выйти из машины. Как она тебе, нравится, в твоем вкусе?

Он кивнул, не дожидаясь ответа, перегнулся через него, чтобы открыть дверцу, и сунул ему в руку презерватив. Шумы автострады устремились к ним, когда Альбен ступил на землю.

– Я жду тебя, сын, никуда отсюда не двинусь.

Девушка, маленькая, в тесноватой блузке, переминалась с ноги на ногу, когда он шел к ней. Она что-то сказала ему, потом взяла за руку и увлекла в крытый кузов грузовичка. На облупленный железный пол был брошен матрас. Девушка зажгла карманный фонарик, подвешенный к потолку на проволоке. Свет лег на стены, ложе и одеяла ореолом, похожим на плесень. Когда они забрались в кузов, она закрыла дверцы, и дневной свет исчез совсем. Окна были закрашены черным, солнечные лучи пробивались местами в щелочки, вытягиваясь светлыми полосами на их прижавшихся друг к другу телах. В кузове пахло потом, старым железом, мочой и сексом. Духи девушки воняли мускусом, и Альбена затошнило, но она была миленькая, и он невольно ощутил шевеление в джинсах, хоть и все еще был ошеломлен тем, как далеко мог завести его отец.

Шлюха расстегнула его рубашку, сделала поощряющий жест, потом разделась сама. Фонарик освещал то ее прозрачную кожу, то торс Альбена, и тогда девушка двигалась в темноте, точно горгона, пока снова не попадала в круг света. Подняв руку, он остановил непрестанное покачивание и рассмотрел ее наготу, когда она легла на матрас в темных пятнах. Ей было не больше шестнадцати лет. Груди возвышались двумя бледными холмиками, под кожей угадывалась сеточка вен. Под мышками темнел пушок, и она закинула руку за голову, открыв ему эту тень среди теней по контрасту с пергидролевыми волосами. Лобок был широкий и плотный, губы раскрылись над робкой выпуклостью клитора. От паха до подвздошной кости багровел синяк. Внутренняя сторона бедра была усеяна следами от уколов. Альбен снял брюки, продолжая ее разглядывать, и присел перед ней; член торчал в прорезь трусов, головка была уже влажная, сердце отчаянно колотилось. Ничто не мешало ему лечь сверху и войти в нее. Она как будто пыталась угадать, как он ее возьмет, и чуть заметно улыбалась ему, раздвинув ноги. Альбен колебался. Грязный матрас, бурая впотьмах простыня, ее голубоватая плоть… Были ли это пятна от излившегося семени других мужчин? Сколько их кончало на простыни или на податливое тело девушки?

Какой-то мужчина ее бил. Был ли он похож на Альбена? Были ли они в глазах шлюхи все одинаковы, и боялась ли она, что он тоже прибьет ее? Тошнота от ее духов стала сильнее, и он подумал об Армане, сидевшем в двух шагах в ожидании сына, лишающегося невинности. Был ли он сам клиентом этой девчонки? Мог ли он быть мужчиной, обрушившим на нее свои кулаки в минуту наслаждения, теша похоть, испытывая свою власть? Наконец: доколе Альбен мог быть повторением отца? Эрекция ослабла, член обмяк, и девушка поспешила взять его в рот, узкий и механический. Он яростно оттолкнул ее, и она отлетела на матрас. Альбен пыхтел, задыхался, ему хотелось бежать как можно скорее из тесноты грузовичка и от близости девушки. Он надел штаны и протянул ей ее блузку. Она поколебалась, прижимая скомканную тряпочку к животу. Он жестом велел ей одеться, и она повиновалась. Тогда Альбен лег на матрас. Они не разговаривали, лежа рядом, глядя на фонарик под потолком и круг света. Ногой он снова раскачал проволоку. В этом колыхании присутствие девушки стало ему привычным, и Альбен убрал прядь волос с ее лица. Под слоем румян оно казалось еще более юным. Она непонимающе смотрела на склонившееся над ней лицо. Он прижал палец к ее губам, призывая к молчанию. Он видел, что девушка его боится, и скользнул пальцем по мякоти губ, пока последняя фаланга не уперлась в их уголок, ощутив зубы. Наконец он сел и распахнул дверцу. Дневной свет показался ему ослепительно-белым, и ветер прогнал запахи грузовичка, которыми пропиталась его одежда. Альбен оглянулся на шлюху, закрыл за собой дверцу и пошел к машине, к Арману, к этому взгляду, который, он догадывался, переполняла гордость, к этой надменности и глупому облегчению. Его отец думал в эту минуту, что связал себя с сыном такими особыми узами тайны, скрепил союз мужчин самой природой их пола. Арман не знал, какая пропасть отделяла его теперь от сына, которую ни один из них не сможет описать. Альбен понял, что никогда больше не пойдет в море.

От этого воспоминания присутствие моряков стало ему мучительно. Ему хотелось домой, к Камилю и Жюлю, и вновь накатила обида на отца, которую он часто пытался в себе заглушить. К ней примешивалось собственное чувство вины за то, что он был плохим отцом, сообразно примеру, который ему дали. Теперь ничего уже было не исправить. Он понимал, что их история, история их семьи, начавшаяся с забытых поколений, с самых темных уголков генеалогии, могла повторяться раз за разом, и никогда им не положить ей конец, не остановить эту машину, не заклинить шестеренки, не свернуть с пути. Альбену подумалось, что история их семьи, обычная и такая особенная, могла быть в конечном счете историей всех и вся.

Часть вторая

Децима

Так думали они в день ужина, точно глядя сквозь туннель, сквозь открывшуюся брешь во времени, заставившую их вспоминать вновь и вновь.

* * *

Колокола на церкви Святого Людовика рассыпали полуденный звон по холмам Сета. Их металлические округлости вибрировали в горячем воздухе, звуки лизали камни домов, рассыпались в сырости порта и на пляжах, где с шипением пенились волны, заглушали крики детей. Повсюду в городе рассеянные прохожие прислушивались к раскатистому звону.

Фанни захлопнула дверцу и посмотрела на свое отражение в стекле. Попыталась привести в порядок волосы. Уже полдень, подумала она. Потом: Не надо было открывать окна, у меня жуткий вид. Утро было позади. Фанни сознавала, как утекает время. Она могла бы воскресить в памяти каждый час, прожитый словно во сне. Была ли то тщетность утра, окрасившего небо таким далеким светом, когда она увидела, как оно порозовело над каменными деревьями, из окна своей спальни? Случился какой-то сбой, и часы казались безвкусной вечностью. Ностальгия, которую Фанни испытала за рулем машины, смешивалась теперь со сладостью горечи, с уверенностью, что время растрачено попусту. Фанни спросила себя, по каким причинам она настаивала на помощи Луизе. Ее упрямое стремление всегда заниматься всем явилось ей без прикрас над раскаленным асфальтом стоянки, и она чуть было не повернула назад. Луиза вполне могла справиться одна. Да и не подумает ли она, что дочь пытается распоряжаться ее жизнью? Ужин был инициативой матери, а не ее. Фанни застыла в нерешительности, вдыхая запах горячего асфальта, чувствуя солнечный ожог на своих бледных ногах. Путь от Нима был так долог, так усеян засадами, так полон их прошлым…

Фанни решительно повернулась спиной к машине. Чтобы потянуть время и не сразу прийти домой, она припарковалась у моста Тиволи, хоть и побаивалась ходить по городу. Альбен и Жонас были где-то недалеко. Семья собралась до срока на улицах Сета, и ни один из них об этом не подозревал. Фанни попыталась представить себе братьев, что они сейчас делают, но не получилось, и она удовольствовалась силуэтами, душами в городе.

Разводной мост поднялся над проходящим кораблем, отражение растянулось на водах канала, где пятна разлитого топлива играли на солнце, отсвечивая всеми цветами радуги в ленивом плеске кильватерной струи. Сладковатый запах смешивался с выхлопными газами; воздух сгущался от множества машин. Фанни отвернулась к порту и торчащим подъемным кранам. Этот город никогда не изменится, подумала она. Накатила тоска. Она поняла, что ей придется постоянно сталкиваться с памятью о Леа, но поняла и другое, что Сет переживет ее, и ничто, даже кровоточащая рана утраты, не нарушит буйства его лета. Корабль проплыл, мост опустился, перекинулась через канал рука ржавчины и металла. Фанни пересекла его; каблуки ее туфель оскальзывались на неровностях моста. Она отнесла свою усталость на счет времени, потому что ничего не ела с самого утра, хотя не была уверена, что голодна. Но еще и жара давила. Она прошла вдоль набережной Луи Пастера по самому пеклу, и от капель пота защипало над верхней губой. Достав из сумочки бумажный платок, она промокнула лицо. Несмотря на все усилия, ускорить шаг не удавалось, и Фанни шла по тротуару с чувством, уже испытанным раньше в Монпелье, будто она борется с плотным воздухом, с охватившим ее оцепенением.

Туристам не удавалось раствориться в сетской толпе: небрежность летних одеяний, южный загар, мельтешение голых ног по асфальту выдавали их. Фанни привыкла к этому наплыву, он даже успокаивал ее немного, ведь она знала Сет и зимой, когда город замкнут в себе и заморожен холодами в сплине. Их беззаботность вводила туристов в заблуждение, и они шли, самонадеянно полагая, что подчиняют Сет своему легкомыслию.

Свет ложился широкими желтыми полосами на фасады домов. В воздухе пахло йодом, жаревом и копотью. Этот конденсат запахов раздражал ноздри Фанни. Дурнота накатывала в ритме шагов. Она видела Леа, та появлялась вдруг в чертах ребенка, которого мужчина или женщина держали перед витриной сувенирного магазина за руку, завороженного разложенными раковинами, за столом под кругом света в ресторане, в дверях сонной лавочки. Фанни не вздрагивала от этих видений. Она уже не следовала за явлениями Леа, не шла на почтительном расстоянии, к примеру, от этой пары и их девочки с рыжеватой кожей. Ей исполнился бы сейчас двадцать один год. Было бессмысленно еще приписывать ей лицо ребенка, черты с фотографий, которые она перебирала, чтобы память не стерлась и не стала банальностью. Но Леа всегда будет десять лет, подумала Фанни, и реальность улицы вдруг треснула, как это случалось иногда, открыв окно в вечность, где воспоминание о ее дочери всегда парило, неизменное, незыблемое. Когда эта метаморфоза, заметная ей одной, поглощала Фанни, она догадывалась, что может значить приятие смерти ребенка, выход из неискоренимого траура. Она снимала с себя могильный холод, нависшую над ней лукавую черноту, опережая ее на шаг. Не таилась ли какая-то несказанная красота в смерти Леа? Она навсегда сохранит невинность детства, будет жить в ней, Матье и Мартене, вдали от грязи жизни и времени. Любовь Фанни разворачивалась, окутывала ее страдание, окружала память о Леа. Никто не догадывался о существовании девочки. Люди, которых она задевала плечом, чьей кожи касалась, чьи запахи вдыхала, не могли знать, кем была Леа. Эти воспоминания принадлежали ей. Ей одной, и лишь немногие были порукой этой канувшей, разбитой истины. Леа казалась немного дальше в эти минуты ослепления, и годы растягивались, давая Фанни возможность оценить те одиннадцать лет, что миновали со дня ее смерти.

Ее образ размывался в фантазиях, в рожденных временем химерах и заблуждениях. Моя дочь, со временем, больше не ребенок, подумала Фанни. После смерти она стала мифом, отдельным миром, и может теперь исчезнуть только вместе со мной. Она думала о сыне у Эмерсона[18], который своей смертью дал рождение отцу и сделал его человеком. Она была дочерью Леа.

– Леа родит меня, – шепотом вырвалось у нее.

От облегчения она покачнулась, ускорился пульс, закололо скулы, увлажнились уголки глаз. Потом бремя, которое она оставила ниже по улице, настигло ее и навалилось на плечи с совершенным постоянством отчаяния. Смерть Леа ввергла ее дитя в лимб. Ничто не доказывало, что она жила на свете, только мраморная плита, раскаленная под июньским солнцем, которую Фанни отказывалась видеть, забыв даже, где она находится. Пластиковая пленка в фотоальбоме над размытой улыбкой. Леа была такая живая, все время в движении, невозможно было заставить ее позировать спокойно. Многие ее снимки были расплывчатыми, как будто она могла оставить после себя одни только смутные отпечатки, неясные контуры, как будто ей суждено было быть лишь наброском. А ведь она была когда-то воплощением надежды на жизнь; надежды, от которой осталась лишь стопка белья в углу чердака, и детский запах давно сменился запахом сырого картона. Леа канула в небытие. Брешь подернулась тенью, вернув Фанни в привычную бездну прошлого. Она уставилась в асфальт и шла, опустив глаза, удрученная тем, что лишь мельком, на короткий миг, позволила себе отречься.

Она вышла в старый город по мосту Вирла. Установленные вдоль канала помосты возвещали о начале сезона турниров, и Фанни отвела взгляд от простершихся на канале теней. Она свернула на улицу Габриэля Пери. Улицы становились все уже. Солнце ложилось пятнами на высокие фасады, высвечивая серые, розовые и желтые оттенки камней. Пахло кондиционером от развешенного на окнах белья. Роняя капли, оно отчетливо вырисовывалось на безоблачном небе. На некоторых домах были нарисованы мелом целые картины во славу порта либо водных состязаний. Город-монолит оставался чуждым смятению Фанни.

Луиза встретила Фанни на улице От. Она нашла ее элегантной, но слишком уж расфуфыренной; раздражение кольнуло ее, и тотчас вернулась знакомая боль в руках.

– Помоги донести сумки, пальцы очень болят.

Фанни пошла ей навстречу, и, когда они оказались рядом, Луиза протянула пакеты и поцеловала ее. У дочери была отвратительная манера едва касаться губами щеки, которую она целовала, бесшумно, как будто само прикосновение было ей мучительно. Луиза коротко окинула ее взглядом.

– Ты совсем растрепана, как я погляжу.

Они стояли посреди улицы на ярком свете, прилаживая в руках сумки, и Луиза подумала, что ничего не может с собой поделать, пытаясь задеть ее. А ведь она ее любила, как и всех своих детей, и Фанни была самой преданной из троих, но ее присутствие раздражало мать. Быть может, виной тому было ее пристрастие к видимости? Ее сопротивление усилиям Луизы облегчить ей бремя памяти о Леа? Она отказывалась об этом говорить, как не говорила и о Мартене, и о своих отношениях с Матье. От дочери осталась лишь чопорная и мелочная мещанка, с головой ушедшая в свою пустую жизнь. Перспектива ужина заставила Луизу успокоиться, и, как обычно, она ощутила укол вины. Фанни усталым жестом поправила волосы.

– Я зайду в ванную до прихода мальчиков. Надо было сказать мне, что у тебя болят руки. Я пришла бы раньше.

– Это не важно, сама видишь, я тоже одета кое-как.

Фанни не ответила. Идя к дому, обе взвешивали связывающие их тонкие узы. На отполированной до блеска бетонной ступеньке засыхал под солнцем цикламен. Фанни узнала фаянсовый горшок, подаренный ею несколько недель назад. Пока Луиза искала в сумочке ключи, она взяла щепоть торфа и раскрошила ее между большим и указательным пальцами. Потом, словно очнувшись, Фанни отряхнула брюки.

– Ты забываешь поливать, земля совсем сухая.

Она тотчас признала в глубине души, как несоразмерна обида, которую разожгла в ней небрежность матери. Луиза едва взглянула на горшок, пожала плечами и поспешила вставить ключ в замочную скважину. Она не понимала, с какой стати Фанни горевать о растении, а между тем к этой мелочи дочь будет возвращаться весь вечер. Неужели она думает, что я засушила его нарочно? – недоумевала Луиза, открывая дверь. Она и без того достаточно нервничала перед приходом детей, не хватало еще, чтобы дочь раздражала ее так рано. Невольно она попыталась оправдаться:

– Я ведь его поливала, этот цикламен. Он стоял в кухне. Засох ни с того ни с сего. Ты же знаешь, какая из меня садовница.

Дверь открылась, и Луиза вошла в дом. Фанни постояла на крыльце, глядя на поблекшие розовые лепестки. Общества матери она боялась. На пороге родного дома Фанни поняла, что ее обида была вскормлена воспоминаниями, нахлынувшими с утра. Эта горечь, открывшаяся в дверях, похоже, прорастала в ней давно, раз она совсем ей не удивилась. Это было давящее ощущение, больше чем чувство, о котором она всегда догадывалась, но не могла ни назвать, ни определить его источник. В таких случаях она обычно удовлетворялась мыслью, что ее связывают с Луизой узы дочерней любви, а стало быть, само собой, и ненависти. Цикламен был лишь пустяком.

Запах из открытой входной двери выполз на улицу, рассеялся в вялом ветерке и напомнил Фанни ящики старого комода, чей затхлый душок – один из ароматов детства. Она вдруг увидела, как они с Жонасом входят, крадучись, в гараж, примыкающий к дому деда в Пуэнт-Курте, упиваются запахом бензина в отсветах цинка. А городской дом, казалось, усох с годами. Она удивлялась, находя его все теснее, как будто ее детское видение подменяло с каждым посещением реальные размеры дома. Ей нужно было время, чтобы освоиться в этом пространстве одиночества. Она услышала, как Луиза ставит сумки с продуктами на кухонный стол.

– Я оставила окна открытыми, чтобы проветрить, закрой их, пожалуйста!

Фанни уже не была уверена, что хочет побыть с матерью. Хотелось измыслить какой-нибудь предлог, чтобы бежать из дома. Может быть, просто тихонько закрыть за собой дверь, выйти на улицу, и пусть Луиза одна суетится в кухне? На что она, в сущности, надеялась? Что подобие взаимопонимания, которым она сможет удовольствоваться до вечера, очистит ее совесть? Она поможет матери, не обращая внимания на то, как дорого дастся им обеим это разделенное время, и останется с чувством выполненного долга. Бумажные пакеты в руках Луизы зашуршали, как крылышки насекомых.

Фанни прошла в гостиную. Теплый воздух веял в окна, принося с собой аромат жареного на углях мяса, далекий звук голосов и смех. Охряный свет заливал комнату, в которой витали запахи воска для мебели и черного мыла. Этот душок говорил Фанни о дряхлости, накрывшей дом ее детства, но также и о тщете Луизы и грядущего ужина. Косность гостиной тяготила ее, и окна она закрыла нехотя. Потом, чтобы не идти сразу в кухню, сняла один за другим стулья со стола. Комната в точности отвечала ее воспоминаниям, но почему-то ей здесь было не по себе. Кресло, в котором Арман провел последние месяцы перед смертью, сохранило отпечаток его тела, как неизгладимую отметину. Старый телевизор давно заменили на новый, но все та же неизменная салфетка желтела на нем. Она подумала об игрушках, которые никак не могла убрать из комнаты Леа, и убедила себя, что привязанность Луизы к вещам в гостиной не имеет ничего общего с необходимостью хранить память о ее дочери. Фанни задержала взгляд на бестолковых безделушках на этажерке у стены. Наткнулась на поверхность эстампа над ней, на которой угадала бывший когда-то пейзаж. Все было безвкусно, погрязло в прошедшем времени, в отсутствии Армана, пригнулось под зовом бездны. Она села в одно из коричневых бархатных кресел, и от обивки потянуло запахом старой ткани и табака, который курил ее отец. Теперь в доме, как и каждый раз, когда она сталкивалась с тем, что осталось от Армана, один особый день всплыл в ее памяти.

Год ее четырнадцати лет наступил после прогулки в порт, и Арман топил в спиртном зимнюю скуку и дни плохого улова. На смену отцу пришел человек желчный и вспыльчивый, который со временем стал им привычен. В один из вечеров, такой же, как другие, он пришел домой пьяным, разя потом и перегаром. Семья сидела за столом, и Фанни поняла по неверным шагам отца в коридоре, что это будет один из таких вечеров. Он осел на унитаз и шумно помочился. Со своего места она видела его загорелые икры, на которых морщились спущенные штанины, локти, упирающиеся в ляжки над коленями, руки, покрытые густыми волосами. Она догадалась, что он уткнулся лицом в ладони и задремал. Луиза поглядывала в коридор, и ее тревога не ускользала от Фанни. Когда Арман наконец ввалился в кухню, он промахнулся мимо стула и опрокинул на пол кувшин с водой, который разбился у ног Луизы, забрызгав ей платье. Фанни и Альбен старались не поднимать глаз от тарелок. Мать нагнулась, чтобы собрать осколки. Она силилась выглядеть невозмутимой, как будто не замечая, как пьян Арман и в каком состоянии ее платье, под тканью которого, прилипшей к ногам и выпуклости живота, проступали резинки чулок, придавая ей гротескный вид. Луиза даже не подумала вытереться, и это было доказательством того, что она уже привыкла играть роль, маскировать буйство Армана и пытаться, делая вид, что все в порядке, защитить детей. Он положил ладони по обе стороны от тарелки, качнул головой и метнул на них злобный взгляд. Жонас, испуганный звоном разбившегося кувшина, заплакал, и Луиза никак не могла его угомонить.

– Мать твою, уйми ты мелкого! Какого черта он без конца орет?

Луиза, побледнев, поняла, что ей вряд ли удастся избежать скандала, но все еще тщетно пыталась успокоить Армана:

– Он проголодался, милый, вот и все. Мы ждали тебя, не начинали есть.

Она подвинула свой стул к ребенку, одной рукой взяла миску с овощным пюре и поднесла ложку ко рту Жонаса.

– Что ты хочешь этим сказать? Ты, может быть, считаешь, что я поздно возвращаюсь? Я что, уже не имею права дать себе роздых, после того как рвал жилы для вас день-деньской?

Арман старательно выговаривал слова.

– Что ты, я ничего такого не хочу сказать. Мы рады, что теперь ты здесь. Дети! Ешьте, остынет.

Фанни и Альбен начали есть, с опаской косясь на отца.

– Нет, ты точно хотела что-то сказать, – проговорил Арман после паузы, как будто осмыслив слова Луизы. – О да, ты точно хотела что-то сказать, иначе молчала бы. Черт побери, Луиза, иначе ты не открыла бы свою паршивую пасть!

Луиза зажмурилась, и Фанни увидела, как ее челюсти сжались, щеки втянулись, горло дрогнуло. Она поняла, что мать подавила скорее изумленный всхлип, чем рыдание. Потом, не сказав ни слова, Луиза открыла глаза и вновь повернулась к Жонасу. Она заметно дрожала, и пластмассовая ложечка стукалась о маленькие зубки, когда она подносила пюре к губам ребенка. Накормив его, Луиза вытерла ему подбородок, встала и направилась к раковине.

– И еще, – сказал Арман, ткнув в нее пальцем, – скажите-ка мне, что это за бардак в туалете.

Фанни и Альбен еще не доели, но Луиза начала суетливо убирать со стола.

– О чем ты говоришь? Дети, идите спать, уже поздно.

Они разом встали, но Арман тотчас жестом велел им сесть.

– Никто из кухни не двинется, пока я не дознаюсь, кто загадил сортир. Ты думаешь, Луиза, мужику приятно видеть красную воду от месячных, когда он приходит домой и идет поссать? Мне, что ли, за вами убирать вашу кровищу? Я что, в свинарнике живу? Я на свинье женился? Каково мне, а, сблевать впору, перед тем как за стол садиться! Думаете, я буду за вас чистить сортир? У которой из вас нынче дела?

Он скорчил гримасу безмерного отвращения, испепеляя взглядом по очереди Луизу и Фанни. Фанни не поняла, чего Арман от них хочет, но она уже знала, что нельзя отвечать отцу, когда он пьян.

– Это я, – ответила Луиза. – Это я, это я, это я! – вдруг заголосила она.

Жонас тоже заревел, личико его побагровело, он заходился плачем. Луиза взяла его на руки и стала укачивать.

– Доволен? Смотри, что ты наделал. Теперь ты, по-твоему, достаточно похож на твоего отца? Ты достаточно унизил меня перед детьми?

И тут же ярость Армана как будто сдулась. Он обмяк на стуле, взял вилку, отложил ее, помялся, посмотрел на детей с внезапно усталым и растерянным видом, встал и вышел из кухни. Луиза лихорадочно укачивала Жонаса у своей груди.

– Идите в постель, – сказала она, – все кончилось. Все кончилось.

Назавтра, помнилось Фанни, она, проснувшись, нашла в изножье кровати пачку гигиенических прокладок, а на своей ночной рубашке, на уровне ягодиц, обнаружила два бурых пятнышка.

Фанни подумала, что однажды ей и ее братьям придется разбирать, выбрасывать и своими руками стереть с лица земли то, что их родители строили всю свою жизнь. Они придут в дом, этот отвратительный серый домишко, которого ей так часто было стыдно, и она увидела себя спускающейся по широкой улице От между силуэтами Альбена и Жонаса, с облегчением, что все трое отчасти избавились наконец от памяти об Армане. Потом она увидела себя еще старше, возвращающейся назад в сопровождении внуков с неразличимыми лицами – это могли быть только дети Мартена, подумалось ей, – не в силах передать, чем был для нее этот дом, где теперь жили другие люди. Наконец Фанни вспомнила один очень ветреный день, когда водоросли тяжело перекатывались по пляжу и, просвечивая, рисовали туманности в волнах. Сколько раз их шаги, в любую пору жизни, отпечатывались на песке, и следы слизывала пена? Ее родители ничего не построили, даже семью, и Фанни с Матье это тоже не удалось. Мартен стал ей совсем чужим и рано или поздно окончательно ее отвергнет. Ее будут глодать сомнения, она ли сделала из него мужчину, которым он, однако, уже становился. Дом, подумала Фанни, вот что остается от людей, стены, в которых они находят вкус вечности. Она окинула взглядом комнату в поисках детали, которая одна сказала бы все о Луизе, о ее жизни, такой скромной и неприметной, вещи, в которой сосредоточилась бы память о ней, ее след во времени. Фанни почувствовала себя усталой и не была уверена, что сможет выдержать до вечера одиночество матери. Свет заливал гостиную, лежал на мебели, заострял углы, удлинял линии. Луиза появилась в дверном проеме, и ее силуэт выступил из тени прихожей в ореоле краха.

– Что-то не так?

Фанни провела рукой по лицу, улыбнулась матери и через силу встала.

– Все хорошо, я просто присела отдохнуть.

Луиза кивнула, продолжая с подозрением всматриваться в лицо дочери. Она смяла тряпку в своих узловатых пальцах, постояла с минуту неподвижно и снова скрылась в кухне, куда Фанни последовала за ней и, в свою очередь, застыла в дверях. Луиза хлопотала над раковиной, чистя ножом мидии. Каждое движение, должно быть, причиняло ей невероятную боль. Все продукты Луиза разложила на клеенке. Окно было распахнуто, а ставни полузакрыты. Фанни было тяжко смотреть на согнутую спину склонившейся над раковиной матери. Седые волосы казались желтыми и просвечивали. Свет ложился дугой на изгиб ее ягодиц, вырисовывающихся под тканью платья. Она показалась ей скукожившейся, допотопной.

– Чем тебе помочь? – спросила Фанни.

Горло ее сжалось, и она поспешила добавить:

– Тут слишком много, хватит накормить целую армию.

Луиза поджала губы. Конечно, она перестаралась, но как Фанни не может понять, что ей важно показать себя щедрой по отношению к детям?

– Порежь чеснок и петрушку, – сказала она приказным тоном, и дочь села к столу.

С улицы доносились крики детей, стук мяча, брошенного в стену, собачий лай. А наверху, подумалось Фанни, комнаты давно пустуют.

– Я вчера была на кладбище, – сказала Луиза.

Пальцы Фанни раздавили зубчик чеснока, и белая шелуха дождем посыпалась ей в ладонь и на стол. Это мольбам Луизы похоронить Леа в Сете, в семейном склепе, а не в Ниме, Матье и Фанни уступили, и за десять лет Фанни ни разу не побывала на могиле дочери. Это выше моих сил, подумала она. И, как обычно, не ответила на намек Луизы.

– В гостиной, – солгала Фанни, отгоняя слишком отчетливое воспоминание, – я задумалась, помнишь ли ты вечера, которые мы проводили вместе. Я хочу сказать, семьей.

Руки Луизы скрылись под грудой мидий.

– Наверно, – ответила она наконец, пытаясь понять, чего хочет дочь.

Фанни часто задевала ее за живое, размахивая как стягом воспоминаниями, теми, в которых фигурировал Арман.

– Я сидела на полу между его колен, и мои руки лежали на его тапочках. А ты садилась на диван с одним из мальчиков на коленях. Так странно, что в нем уживались эти моменты нежности и…

Фанни запнулась, чтобы не причинить матери боль, и не закончила фразу. Луиза высыпала горсть мидий в салатницу, подумав, что после смерти Армана она постоянно пыталась вернуть детям образ отца.

– Он был добрым, случалось. В те годы, ты же знаешь, он болел в каком-то смысле…

Фанни очистила зубчик чеснока, и он скатился в ее ладонь. Она проглотила всплеск горечи, загнав его глубоко в горло.

– Это был не упрек, – сказала она, – я просто хотела знать, помнишь ли ты.

Они замолчали, замкнувшись каждая в своей обиде и хлопоча напоказ. Луиза ощутила повисшее в кухне напряжение и пропасть, снова отделившую ее от дочери. Фанни искоса поглядывала на спину матери, продолжая чистить зубчики чеснока и раскладывая их в ряд на столе. На ее пальцах еще несколько дней останется запах чеснока, как след этой стычки. У каждой из них была своя память о прошлом, и это несовпадение раздражало их, мучительно разобщало в тишине кухни.

Когда родилась Фанни, вспоминала Луиза, они снимали ветхую квартирку в мансарде старого дома в Сете. Приходилось нагибаться, чтобы подойти к колыбели в углу комнаты. Дочь об этом, разумеется, ничего не помнила. Луиза сама с трудом припоминала эти годы, однако видела в них себя занимающейся любовью с Арманом. Фанни и не догадывалась, как ее зачали, ведь она не могла себе представить, чтобы ее мать отдавалась, иной раз прямо на полу, и кончала несколько раз подряд, от естества и от любви Армана. Луиза до сих пор ощущала напряжение его тела под ее руками, пушистую округлость ягодиц. Куда более долгие годы, когда подле нее угасала плоть Армана, так и не смогли затмить это воспоминание. От душевного покоя, осенившего рождение Фанни, Луиза сохранила в памяти свет с оттенками обоев. Незамутненное счастье, окрашенное рыжиной, куда просачивались шумы внешнего мира, Алжир фоновым шепотом. Она помнила, как чувствовала, со смутным страхом, полнейшее равнодушие перед радиоприемником с его редкими сообщениями об октябрьской резне[19]. Все это было так далеко, а ее жизнь была полна обещаний… Легко было ничего не видеть, жить только для Армана, их дочери и клятвы построить жизнь. Облако приглушило уличный свет и ненадолго погрузило кухню в полумрак.

Фанни теперь толкла чеснок и петрушку в ступке из серого камня. Суставы пальцев, обхвативших пестик, побелели. Скользнувшая в кухню тень пробежала по лицу Луизы, жестоко состарив ее, и Фанни почувствовала жалость. Это лицо ничего не выдавало, как стоячая вода, под которой не угадать ни глубины, ни течений. Уставившись в сочную мякоть чеснока, она вспомнила, что мать никогда не говорила о ней маленькой. Фотографии подменили слова Луизы. А я, подумала Фанни, говорила ли я с Мартеном? Говорила ли я с Леа, когда мне была дарована такая возможность? Иллюзия времени воспрепятствовала стольким откровениям, что стало остро необходимо вырвать у Луизы воспоминания, которые Фанни не смогла передать своей дочери.

– Поговори со мной, – попросила она, со стуком поставив ступку на стол. – Расскажи, какой я была, расскажи, как я родилась.

Мать медленно покачала головой, положив руки на поясницу, потянулась и устало помассировала затылок.

– Мне было тогда двадцать лет.

Луиза вытерла руки о передник и села напротив дочери. Боль в пальцах не переставала нарастать после прихода Фанни. Она знала, что вечером ей придется просить детей накрыть стол, сама она будет на это неспособна. Есть она не станет, боясь испачкаться, показаться им дряхлой и зависимой. Луиза слепила маленькие шарики из фарша и неловко разложила их на разделочной доске. Ее скрюченные артритом пальцы казались корнями, виноградными лозами. Она была одновременно хрупка и тяжела прошлым.

– Твой отец хотел сына, но он не был разочарован. Родители всегда любят своих детей, какими бы они ни были.

Тут же она увидела Армана в дверях комнаты, еще полной запахов после родов, этот короткий миг колебания, удержавший его на линолеуме коридора. Быть может, Луиза была не совсем честна насчет реакции Армана, но он, конечно, любил свою дочь, как и других детей. Вот что было важно сегодня, вот что она хотела дать понять Фанни.

– Я слегла. У меня были ужасные боли, и, когда ты родилась, пуповина обмоталась вокруг твоей шейки. Ты была синяя, жуткая. Тебя сразу унесли! Два дня мы ничего не знали. Я только помнила тебя в пеленках, такую кроху, как мертвую, всю мокрую. Слава богу, ты выжила.

Фанни ощутила прилив жара, наблюдая, как хлопочет мать.

– А потом?

Луиза пожала плечами, не постигая значения слов, пролетевших над столом и ударивших дочь прямо в сердце.

– Потом? Ну, не знаю, жизнь пошла своим чередом, я думаю. Мы зажили лучше, а потом родился Альбен.

Фанни захотелось выбросить вперед руки и схватить мать за запястья, заставив ее выпустить мясной катыш. Но она не шелохнулась. Она была уверена, что Луиза не любила ее, как полагается матери, по ее разумению, любить свое дитя. Тому, однако, не было доказательств, но она знала, что Арман отравил их отношения подспудным страхом. Это необъяснимое чувство, распаленное ощущением потери, несправедливости, заставляло ее искать и одновременно избегать присутствия матери.

– Я хочу понять, почему ты никогда не могла любить меня, как любила Жонаса. Альбен – другое дело, у него был папа, а я?

Луиза вздрогнула, хотела что-то сказать – Фанни подумала, что вот сейчас она выдаст тайну, – но закрыла рот, щелкнув челюстями. Она торопливо поднялась, хотела взять нож со стола и порезала ладонь. Сначала она ничего не заметила, боль от артроза заглушала боль от пореза, и, когда Фанни увидела стекающую по руке матери струйку крови, сердце ее сжалось. Она тоже встала и остановила Луизу посреди кухни.

– Ты поранилась.

Фанни отмотала несколько листов впитывающей бумаги и вытерла кровь. Руки матери, точно сжатые в кулаки, окончательно ее расстроили.

– Ничего страшного, – сказала Луиза.

Она вышла из кухни и отыскала в тумбочке в прихожей марлю и пластырь, которыми Фанни ее перевязала.

– Я любила тебя, – сказала Луиза, когда они снова сели. – На свой лад. У меня не было никакого опыта, и все пришло так быстро. В таком возрасте надо бы жить только для себя, не для ребенка. Ты можешь сегодня это понять?

Фанни отдернула протянутые было руки, и ее ладони скользнули по столу. Она выглядела чрезвычайно усталой.

Луиза отвернулась, чуть помедлила и принялась искать широкую кастрюлю в стенном шкафу. Она прятала дрожащие руки. Она сама понимала, что не дала Фанни той же нежности, что мальчикам. Быть может, признала она в глубине души, она не любила ее так, как их. Но что она могла поделать? Так сложилось, она сама толком этого не понимала. Фанни выросла так быстро, так быстро стала независимой, в то время как Луиза думала прежде всего о том, чтобы защитить Жонаса. Ей казалось правильным, что он требует гораздо больше внимания. По-прежнему спиной к дочери, она поставила кастрюлю на газ и зажгла конфорки. Пламя распространило по кухне сладковатый запах, и она оперлась о край плиты, чувствуя себя разбитой, раздавленной. Она не могла выразить в двух словах всю сложность своих отношений с Арманом, объяснить, какой выбор она была вынуждена делать, как отреклась от Альбена, когда отец украл его у нее. О разводе нечего было и думать. Луиза была привержена своему видению семьи, знала, что совместная жизнь требует уступок, и не жалела об этом. Она налила в кастрюлю немного масла, и оно зашипело на металлическом дне. Луиза помнила Фанни. Она сохранила чудесные воспоминания о дочери. Маленькое синее платье, которое она надела в первый учебный день, удалялось по школьному двору и исчезало в подвижной массе других детей. Вода с уксусом, которой она поливала после купания ее длинные черные волосы. Та зима, в которую Фанни нашла мертвую птицу, когда они шли по пляжу, закутанные в теплые пальто. Они уже не чувствовали пальцев, копая ямку в затвердевшем песке, и вдруг Фанни остановилась, подняла свое круглое личико к матери и спросила ее: я тоже умру?

Луиза села и ничего не сказала. Они заворачивали фарш в тонкие ломтики сала и скалывали зубочистками, потом Луиза выложила рулетики на дно кастрюли, где они начали подрагивать. Было жарко, снова вышло солнце, и их лбы блестели от пота. Они чистили морковь. Сновали ножи, и очистки мерно падали один за другим.

– Дай я сама, – сказала Фанни.

Глядя на осунувшееся лицо матери, она поняла, что ей легко будет одержать верх. Ей не хотелось унизить ее, но было необходимо, чтобы она поняла, что ее поступки, совершенные в прошлом по равнодушию или легкомыслию, сказались на жизни дочери. Недостаточно было, чтобы Луиза признала свою ошибку, она должна была искупить ее, и это желание материализовалось в кухне, где дневной свет лизал ставни и нагревал старое дерево, источавшее слабый душок растворителя, который рассеивался в запахах стряпни. Послеполуденное солнце осеняло стол, ложилось пятнами на лицо Луизы, и этот свет прогнал жалость, которую только что испытала Фанни.

– Сегодня утром, – сказала она, – я вспомнила тот день, когда мы ходили на пляж. Ты велела мне присматривать за Жонасом, но я отошла, и он забрался на каменную косу. Там были этот мужчина, иностранец, и его сын.

Луиза, которой пригрезилось то же самое, когда она задремала в гостиной, с точностью помнила этот день. Она-то думала, что ее дети не сохранили никаких воспоминаний о встрече с лондонцем. Она вновь ощутила руку на своем бедре, и Фанни в который раз почувствовала ее волнение. Было бы куда как легко выдать этот секрет, на столько лет наложивший печать на то мгновение. Хватило бы одного слова, и это слово жгло рот Фанни раскаленной лавой, жаждало растечься в тепле кухни и пробить напускное, за которым пряталась Луиза. Ибо за видимым проворством матери и ее упорным желанием собрать их на этот ужин Фанни угадывала женщину, которую хотела обнажить, сорвать с нее оболочку времени, ее усталой плоти, безнаказанности возраста. Фанни видела ее насквозь, презренную, эгоистичную, и ей хотелось ранить ее, пригнуть к земле, унизить. Луиза, уверенная, что она одна знает правду о том дне на пляже, встретила взгляд дочери, и гнев и трепет в том самом бедре сделали ее сильнее настолько, что на языке завертелось признание, какому искушению она уступила бы, не ускользни Жонас из-под надзора Фанни. Да, думала Луиза, она расскажет ей об этой длинной, белой и мягкой руке, которой она готова была дать погрузиться в свое лоно. Эта ласка, которой бы она отдалась, сказалась бы на ее жизни так, как она и не предполагала. Быть может, она освободила бы ее от материнской ноши и сделала, хоть на миг, женщиной, которая годы спустя снесла бы, не дрогнув, обвинения дочери? Желание распаляло гордость Луизы. Мужчина пришел к ней и коснулся ее тела. Она была желанна в том возрасте, когда Фанни уже стала такой блеклой и погасшей. Луизу не вводило в заблуждение напускное. Она давно почувствовала эту чуждость, которую Матье и Фанни так упорно скрывали. Она не сомневалась, что у ее зятя есть связь на стороне, а дочь для нее была из тех жен, которых легко обманывать, – она питала к ним смутное пренебрежение, презирая в других то, чего часто страшилась сама.

Луиза поколебалась, но промолчала. Не подобало ей чернить еще больше память Армана, она должна была защищать ее, не открывая детям изъянов их отношений, и боже упаси показаться в глазах дочери легкомысленной женщиной. Фанни ничего не знала о той, что была ее матерью, о ее былых мечтах, смутных желаниях, безумных любовях и об ее жизни без больших дел, которым она хотела когда-то себя посвятить. Об этой тысяче жизней, от которых Луиза отказалась ради Армана и детей, судивших ее теперь в лице ее дочери, сидящей за кухонным столом, Фанни никогда ничего не узнает.

– И ты побежала за Жонасом на косу, а когда нашла его, ударила меня по лицу. Так, что я упала. У тебя по ноге текла кровь. Ты поранилась о камни.

Фанни замолчала. Она собиралась смутить мать, и вдруг воспоминание сосредоточилось на ничтожной детали, казалось, вместившей в себя весь пляж: капелька крови, окаймленная песком, точно драгоценность, обреченная раствориться, которую видела она одна и в которой угадала или нафантазировала Луизу мраморным колоссом. Фанни отвела глаза. Шипение масла в кастрюле и гудение газовой горелки сгущали тишину. Воспоминание о Луизе неизбежно вернуло ее к Леа, но никакая капля крови никогда не могла уменьшить ее скорбь.

Луиза заговорила, бросая слова на ветер:

– Ты можешь упрекать меня в несправедливости, Фанни. Ничего не поделаешь, взрослые могут сказать или сделать что-то такое, что преследует детей всю жизнь, и сами об этом не знают.

Она увидела перед собой ферму в Севеннах, большую медную лохань, которую наполняли раз в неделю и перед которой мать раздевала для купания братьев и сестер без различия, невзирая на пушок, темнеющий на бледных губах ее лона и под мышками и уже зрелые груди. Ей вспомнилась зарождающаяся похоть в глазах братьев, когда она должна была погрузиться, в свою очередь, в воду, уже остывшую и почерневшую от грязи всей семьи. Образ Леа замкнул Фанни на этом видении Луизы, до сих пор забытом, и она ничего не услышала.

– Я не должна была отвечать за Жонаса и за твою невнимательность.

Она все же боялась обидеть Луизу, разрываясь между своими убеждениями и любовью, которую, несмотря ни на что, питала к ней. Горькая мысль, что Леа, в свою очередь, однажды объявила бы ее в чем-то виноватой, поколебала ее решимость.

– Я, может быть, мало любила тебя, – сказала Луиза, – но я любила тебя, как умела. Чего ты ждешь от меня теперь? Тебе мало, что я признаю, принимаю твои упреки?

Она встала, чтобы закрыть тему, сгребла морковные очистки в ладонь и отвернулась от стола.

– Ты права. Ты недостаточно любила меня и не оставила мне иного выбора, кроме как любить мою дочь чрезмерно, исключительно.

Усталость заставила Луизу опереться о раковину. Ее морщинистые руки – Фанни угадывала их запах жавеля и загрубевшую кожу, – эти руки жены моряка, всю жизнь погруженные в детергенты, крезол и рыбьи потроха, казалось, хотели обхватить металл, чтобы удержаться.

– Недостаточно, однако, чтобы не дать ей умереть, – сказала Луиза. – Что ты себе думаешь? Что, будь я лучшей матерью, твоя дочь осталась бы жива? Это смешно. В том, что произошло в тот день на пляже, никто не виноват. Если ты хочешь поговорить о Леа, поговорим о Леа.

Фанни подумала, что ничего больше не добьется от матери, что ей придется столкнуться с ее трусостью, с тем человеком, которым был Арман и которого она изо всех сил защищала, больше, чем защищала когда-либо собственных детей.

– Довольно, ты ничего не слышишь, сквозь твои убеждения не пробиться. Ты такая… холодная и уверенная в себе… Ты, верно, носишь шоры, если не видишь, сколько зла вы нам причинили, не понимаешь, что вы нас уничтожили.

Кровь стучала в ее висках, и, не в силах больше выносить непоколебимого присутствия Луизы, она наконец встала и вышла из кухни.

Она вошла в свою комнату, как в густой туман, и направилась к кровати, которая когда-то была ее. Ее тело опустилось на матрас тяжело, как кусок мертвого дерева. Фанни была вымотана, последние силы покинули ее, когда она переступала порог кухни и поднималась по лестнице, держась одной рукой за перила. Арман перед смертью сделал в комнате ремонт, ничего не оставив от обоев с привычным узором, которые сменили угрожающие тени на белесом гипсе. Коробки с одеждой громоздились у стены. Запах нафталиновых шариков, брошенных в платяной шкаф, пропитал всю комнату. В углу на потолке шелковой апсидой висела паутина. Занавески синели в свете, вливающемся со двора позади дома. Свет был не тот, что в кухне, какой-то нерешительный и тусклый. Фанни не смела шевельнуться. Ощущение возраста, тяжесть дома и времени, присутствие Луизы на первом этаже придавили ее к матрасу и шершавой простыне. Она провела рукой по лицу, похлопала себя по щекам. Ее жесты казались странно неслышными, приглушенными. Была ли она гадкой? Почему ей было так важно открывать Луизе ее промахи? Конечно, за Леа в тот день отвечала она, Фанни, и оставалась единственной виноватой. Что же тогда, она пыталась отомстить за жестокость Армана? Можно ли еще восстановить какую-то справедливость? Фанни повернулась на бок, зарылась лицом в валик, но в запахе целлюлозы не было ничего знакомого. Как мама может выносить бремя отсутствия отца? – подумалось ей. – Откуда Луиза берет силы продолжать жить одной? Едва вопрос был задан, как оформился ответ. Она была к нему готова, так отдаление Мартена и усталость Матье от незавершенного траура по Леа предвещали их разлуку. Послеполуденная духота погрузила Фанни в дремоту, она грезила. Образы наплывали и падали в мутное море ее сновидений, и она не пыталась отделить частицы своей жизни от других, реальных или воображаемых, частиц жизни Луизы. Точно атомы, сны были обрывочны и составляли вместе целое, иллюзию. Фанни улавливала это смешение, и каждый фрагмент представал отчетливо. Там были друзья, вечеринки, на которых они горланили до поздней ночи, хмель и левацкие идеалы, память об их юности. Ты аромат струишь, как будто вечер бурный[20]. Ночи и утра в Сете, смутная встреча двух полов. Были женщины, потягивающие в беседке мускат, и мужчины, чьи крепкие торсы виднелись из-под расстегнутых рубашек. Были вечера, когда двери столовой открывались в сад, сладковатый запах гортензий и шорох дождевальной установки. Горы окурков в пепельницах. Она шла через комнату, задерживая руку на плече Матье, и дым от его сигареты медленно клубился вокруг нее. Она сознавала это и ощущала влажность своей кожи под платьем без рукавов. Она чувствовала себя желанной. Была дрема на каком-то диване – но Фанни это, Луиза или Леа? – и ощущение чужого места. Разгоряченные голоса взрослых, взрывы смеха за кофе, нескончаемая партия в тарок. Потом были поднимавшие ее руки, но она не могла до конца проснуться. Черная и тяжелая ночь, запахи лета, когда выдыхается земля. Голоса теперь тихие и сытые. Заднее сиденье машины. Она, закутанная в одеяло. Путь домой в непроглядной тьме с желтыми промельками, черной листвой и кровать, куда ее укладывал Арман или Матье, а может быть, много раньше, отец Луизы. Это чувство силы и защищенности, подобное электрическому напряжению, которое окрыляло ее, когда она была ребенком. Мир является нам осиянным лишь во сне или в первые часы утра, но непременно когда сознание отделено от тела. Ничего не осталось от этих ощущений. Она не испытывала больше нужды в присутствии вокруг себя. Они не знают, что сказать о Леа, поэтому делают вид, будто ее никогда не существовало. Друзья отдалились, она находила их обуржуазившимися, на ущербе, больше либералами, чем социалистами, не сознавая, однако, что и сама шла тем же путем. Их воспоминания теперь требовали мобилизации памяти всех, и составленный образ больше не был достаточно точным. Они привыкли: все это было, в конце концов, так далеко. Ты помнишь? Нет, не помню, ты уверена, что это был я? Оставались одни ощущения: теплый весенний день, когда деревья дробят свет и идешь босиком по скошенной траве. Запах смолы витает в воздухе. Руки, погруженные во вспоротое брюхо рыбы, и холодные внутренности в согнутых пальцах. Снежное зимнее утро, когда идешь вдоль канала осторожными шагами, чтобы не поскользнуться на обледенелой мостовой. Белые островки бьются о борта лодок. Запах пота летом в поле, в сельской местности, когда руки по локоть в крови, а только что связанные тяжелые тюки соломы сохнут на белом солнце. Возвращение рыбацких судов в порт, усталые лица мужчин, струя воды на палубе, ящики с лиловыми осьминогами. Ярмарка, кружение неоновых огней, загорелые тела факиров, скользящие в ночи. Наконец, воспоминание о крике, эхом отдающемся от стен торговой улицы: Все канет! Все канет! Фанни дремала, убаюканная наплывами этих детств, наслоением памяти.

* * *

Их семья – река с неуловимыми изгибами, и правду о ней можно узнать лишь в том месте, где память всех сливается и впадает единым потоком в море.

* * *

Из кухни Луиза слышала шаги Фанни наверху. Та вошла в свою бывшую детскую. Чтобы ничто не отвлекало ее от ужина, Луиза приняла двойную дозу противовоспалительного и завершила приготовление блюда. Она вылила в кастрюлю бульон, вывалила мякоть помидоров, плеснула красного вина, добавила букет приправ и выложила мясные рулетики. Дождалась, когда закипит, потом накрыла кастрюлю крышкой, отступила на два шага и тяжело села на стул. Взглянув в приоткрытые ставни, убедилась, что небо по-прежнему синее. Нет, она не могла взять на себя вину Фанни, она не была в ответе за то, что породила смерть Леа. С детской наглостью, а потом с девичьей флегмой Фанни не переставала судить семью, пытаясь от нее отделиться; отсюда ее желание жить в Ниме, бежать из Сета, жизнь в котором она считала унизительной. Присутствие Фанни в доме не замедлило привести к сравнению, противопоставить затворническую жизнь Луизы, экзистенциальную атрофию, на которую обрекло ее море, тому, что она мыслила как освобождение. Фанни вырвалась из анклава Сета. Она жила в достатке чистенького домика в предместье. Но ей тоже не удалось сохранить своих детей и любовь Матье. У нее осталось только напускное, которого лишена была ее мать, коттедж с белым фасадом и образцово модные наряды. В год совершеннолетия Альбена Фанни сообщила ей о своей первой беременности, и они сидели вдвоем, обнявшись, на этой самой кухне, где теперь, спустя годы, схлестнулись. Тело Фанни, прижимавшееся к ее телу, все в плодовитых округлостях грудей и живота, показалось ей чужим, и Луиза неловко водила руками по изгибу поясницы, по углам лопаток, по завиткам волос, которые дочь в ту пору носила короткими, там, где начинается затылок. В Луизе тогда родилось чувство: потребность закрепить эту общность, на миг сблизившую их, общность двух женщин, объединенных опытом материнства, которую она эхом ощущала в собственной плоти. Луизе надо было что-то сказать дочери, найти слова, чтобы облечь суть жизни и передать ее Фанни, предостеречь дочь от разочарований и компромиссов, с которыми ей предстояло столкнуться и о которых она еще не догадывалась, осмелевшая от наполненности своего тела. Разве не пыталась никогда Луиза сказать дочери, как важно сохранить надежду? Эту надежду, которую мы находим в неприкосновенности утром, когда солнце вплывает в еще прохладную спальню. Эту надежду после любви, когда мы утолены и живы и в экстазе ликует тело и распыляется ум. Эту надежду, которая есть заря всякой жизни, когда сознание и мир – одно целое и смысл рядом, на расстоянии вытянутой руки. Луиза прошептала тогда:

– Я хотела уберечь тебя как можно дольше.

Дочь напряглась, едва заметно, но близость их обнявшихся тел сказала Луизе, что ничего не выйдет. Слишком поздно, она уже не будет услышана. Фанни тронула эта женщина, внезапно постаревшая под бременем сожалений. Она пообещала себе, обняв ее крепче, что ей никогда не придется признаться в своем поражении дочери, которую, быть может, она тоже однажды обнимет.

– Полно, мама, не усердствуй так. Не переживай, – со смехом сказала Фанни, сознавая, что смеется над ней.

Луиза вспомнила, что свет был другим: день стоял серый, с тяжелым небом, и они замерли в кухне, боясь не найти слов, что разлучили бы их тела. Не было больше ничего очевидного в их жестах. Их руки сжимали локоть, плечо, хотели удалиться друг от друга, разомкнуть их объятие. Луиза встала. В холле прислушалась, глядя на верх лестницы. Проникавший в слуховое окошко свет сбегал по ступенькам, разбивался об углы и скользил по стене. Тишина, тяжело навалившаяся на дом, заставила Луизу усомниться в присутствии дочери, в реальности их ссоры. Поколебавшись, она поднялась на второй этаж, нашла уснувшую Фанни и села рядом. Она не стала будить ее сразу и просто блуждала взглядом по стенам, потом по умиротворенному лицу Фанни. Наконец она положила ладонь ей на лоб. Фанни открыла глаза, уставилась на мать.

– Мне снился сон, – сказала она.

– Ты выглядела такой спокойной.

– Я была одновременно тобой, собой и Леа.

Луиза кивнула, продолжая поглаживать лоб Фанни, та не уклонялась. Некоторое время они не двигались, потом Фанни пригласила мать лечь рядом с ней. Луиза легла на бок, лицом к дочери. Обе испытали чувство близости в этом застывшем доме, в этой бледной комнате.

– Тебе больно? – спросила Фанни, погладив пальцем руку матери.

Сон что-то в ней открыл. Всматриваясь в лицо Луизы, она искала корень своей обиды в ее правильных чертах, хмуром лбе, морщинистых щеках. Какая-то неоформившаяся мысль, смутная уверенность давала ей повод думать, что произошло нечто, о чем она не сохранила никаких воспоминаний. Фанни шарила в памяти в поисках образа, который никак не давался, ускользая, стоило ей приблизиться. Это была, подумалось ей, тень, тронутая унижением, усталостью и отвращением. Что произошло, какую тайну хранила Луиза, след которой Фанни не отыскать? Прошлое было лабиринтом с темными извивами, непроглядными окольными ходами. В тот день, думала она, небо было голубое, такое голубое, что казалось белым, больно смотреть; палящее солнце пламенело над городом, и шум, людской гомон, поднимаясь, растворялся в патине неба. Но это ничего не давало Фанни, ничто не подтверждало подлинности того воспоминания, существование которого она заподозрила во сне. Это всплывшее нечто было вскормлено ее разочарованием и затаенной обидой на Луизу. Мать рядом с ней казалась кроткой, точно изнуренное животное, сытая близостью, которую давало соседство их тел, покров молчания над ними. Что сделала Луиза, что совершила, чтобы заслужить столь безапелляционное обвинение от своей дочери? В том ли дело, что она так отчаянно защищала Армана, покрывала его выходки, его жестокость? Память, предательница, играла на поверхности своих вод гипнотическими бликами, и Фанни чувствовала, что может в них затеряться. Не пережила ли она тысячу раз белизну неба на своей коже, гомон Сета, гнет солнца? Не была ли она, Фанни, жертвой иллюзии, этих недосказанностей, встречающихся в каждой жизни, которые память стремится заполнить, чтобы вновь обрести целостность? Упрекнув Луизу в ее слабости, Фанни хотела добиться признания: что же обрекло ребенка, которым она была? Тягостное чувство сдавило ей грудь, дыхание перехватило. Фанни отчетливо различала все складки и изгибы на ухе Луизы, впадинки ее зрачков, сеточку сосудов на перламутре глаза, бороздки морщин на шее.

– Однажды, – сказала мать, – я была в спальне, и ты села ко мне на кровать. Ты посмотрела на меня и сказала громко и отчетливо, что ты меня не любишь, со всей убежденностью, на какую была способна. Ты сидела, упершись кулачками в перину, и ждала моего ответа. Ты хотела сделать мне больно, ожидала, что я стану тебя умолять любить меня хоть немного. Я ответила тебе, что ты и не обязана меня любить, зато я буду любить тебя, что бы ни случилось. Что ты останешься моей девочкой. Ты была вне себя, что не смогла меня задеть, и выбежала из спальни.

– Я помню, что пережила эту сцену с Леа, когда для нее существовал только Матье.

Ощущение, которое испытала Фанни тогда, как будто рассеялось, оставив в ее сознании лишь легкий осадок печали.

– А если я скажу тебе сегодня, что не люблю тебя? Что никогда тебя не любила? Не смогла полюбить?

Луиза провела рукой по щеке Фанни. От ее кожи пахло чесноком, лавровым листом и одеколоном. Пурпурные вены сбегали по предплечьям, обвивая хрупкие косточки.

– Я отвечу тебе, наверно, то же, что сказала в тот день. Ты останешься моей девочкой, что бы ни случилось.

Теперь она улыбалась, и вдруг оказалось, что их история не имеет значения: были только они вдвоем, словно парящие в нетях, где ничто не в счет, кроме этой эфемерной близости. Луиза хотела покаяться в том, что не дотянула до того, чего ждала от нее Фанни. Но Фанни подумала, что пришло время рухнуть защитным барьерам. Зародившееся в ней сомнение насчет матери было началом новой жизни: неужели Фанни всегда будет преследовать это прошлое, глухое, пагубное, тень ее отца? Надо было все принять, все простить, даже то, чего она о Луизе не знала. Простить и Армана, и смерть Леа. Она почувствовала, что может, впервые в жизни, освободиться от дочери, от ее одежды в шкафах, закрыть альбомы с фотографиями. Ей это было даже – теперь она чувствовала – необходимо. Отпустить, отрешиться от Леа, благодаря Луизе, тому, что та с детства привила Фанни. Она взяла лицо матери в ладони, ощутила просевшую под пальцами кожу, невидимый пушок, каждую шероховатость этого кожного покрова и кости черепа под ним. Фанни не сжимала, но в своих ладонях она держала мать всю целиком, сознавая, что и она в свой черед уйдет. Фанни приблизила губы ко лбу, скулам, щекам Луизы. Страстно поцеловала закрытые глаза, крылья носа, подбородок и губы матери. Она целовала ее как любовница, смакуя соль ее пота на висках, вкус ее слюны между губ, которых ошеломленная Луиза не разжимала. На первом этаже зазвонил телефон. Они пропустили несколько звонков, но близость была нарушена, и Луиза сказала срывающимся голосом:

– Надо подойти.

Она встала с чувством, будто выпрастывается из постели, вновь погружаясь в действительность дома и предстоящего ужина. Отойдя на почтительное расстояние от дочери, она прислонилась к стене, чтобы перевести дыхание. Голова гудела, в глазах мелькало в ритме лихорадочного пульса. Луиза почувствовала себя освобожденной ртом, которым прикоснулась к ней Фанни. Этот рот, жадный, безумный, высосал желчь, снял с нее бремя. Фанни услышала шаги матери на лестнице, потом ее голос, не различая слов. Они обе, она это знала, только что пережили последний момент общности, и скоро она тоже встанет, покинет эту комнату, где не останется ничего, только пустота, бледный свет на покрывале, отпечаток их тел. Луиза вспомнит об этом, заправляя постель, потом, позже, когда будет входить в комнату. Их слова будут назойливо звучать у нее в ушах еще долго. Какая разница, что здесь произошло, подумала Фанни, надо смириться. Она услышала, как Луиза положила трубку, села на кровати, окинула взглядом комнату – и вышла. Внизу лестницы Луиза стояла неподвижно, держась рукой за грудь.

– Это был твой брат, – сказала она, – Альбен. Он не придет сегодня вечером.

* * *

Есть своя динамика, своя жизнь у прошлого. Одни воспоминания рождают другие, и из этих кровосмесительных союзов вырастают небылицы.

* * *

Солнце палило без различия кожу, камни, блестящую поверхность канала, сгущая и электризуя воздух. Все казалось неосязаемым, словно виделось сквозь толщу необработанного стекла. Недвижимое и живое сливались в смутную гризайль для того, кто не пытался сфокусировать свое внимание. Жонас шел тяжело, потому что мысль об ужине вновь не давала ему покоя, и было такое чувство, будто он тащит по городу непосильный груз. Ткань его рубашки, промокшая от пота, местами казалась серой и липла к коже. Затылок покраснел. Солнце стекало по нему, как по фасадам. Дрожь пробегала порой вокруг, по коже шеи. Он не был уверен, что хочет пообедать в обществе Нади. Как дурной сон может окрасить утро смутным страхом, так и у Жонаса осталось послевкусие от его воспоминаний.

Они условились встретиться на площади Аристида Бриана, и Жонас, усевшись на скамейку, пробегал взглядом накатывающие волны прохожих, но не находил в них Надю. Свет падал клочьями сквозь ветви деревьев, играл на крыше музыкального киоска, змеился вокруг столбов. Поодаль, на детской площадке, окруженной синтетическим газоном, несколько детей без особого рвения карабкались на железные стойки в желто-зеленую полоску. Скрипела карусель в запахе жареных колбасок из соседней палатки. Возле кустов терна и пальм на краю площади свидетель Иеговы пытался привлечь внимание прохожих плакатом:

Завтра покажется вам:

а) лучезарным

б) незначительным

в) гибельным.

Жонас познакомился с Надей здесь же, в начале зимы. Площадь, теперь залитая летним солнцем, казалась ему близкой и в то же время очень далекой от того пространства, исхлестанного тогда ветром с моря. Временами, помнилось Жонасу, листья кленов, устилавшие площадь, взмывали вверх, кружились, летели. Прохожие кутали лица в шарфы, прячась под толстыми пальто. Среди них шла и Надя в одном из своих неизменных бубу[21]. У нее были короткие курчавые волосы. Кожа рук сухая, тело длинное и мускулистое. Надя – это было не настоящее ее имя. Она попросила у Жонаса сигарету – на площади в этот летний день, спустя годы, он так и не мог припомнить, почему она здесь оказалась, – и они покурили вместе, выдыхая дым, который тут же уносил порыв ветра. Было безумием думать, что та Надя, привидевшаяся ему мужчиной в бубу, и женщина, которая шла теперь к нему через площадь, выставив напоказ свое пышное, цвета черного дерева тело, – один и тот же человек. Только пестрота ее одеяний отзывалась в Жонасе, позволяя ему сопоставить одно с другим, да воспоминание о долгих мытарствах, в которых он был ее спутником, – пути ее преображения. Жонас встал, и Надя пылко поцеловала его.

– Счастлива тебя видеть. Сядем скорее, неважно, где, вот хоть здесь.

Гормональное лечение смягчило ее голос. У нее осталась гематома на шее, там, где было адамово яблоко. Легкое облачко на темной коже. Она взяла Жонаса под руку и повела на террасу кафе, где они сели, и все это время возбужденно говорила, не обращая внимания на то, как трудно ему уловить смысл ее слов. Посетители уставились на них, привлеченные исходившей от Нади двойственностью. Официант принял у них заказ и поставил на столик два бокала белого вина. Жонас с удивлением ощутил под пальцами испарину на округлости бокала.

– Именно это, – говорила Надя, – мне здесь невыносимо, этот фольклор, эти неаполитанские домики, старые морские волки, ошивающиеся без дела на набережных…

Жонас улыбался, ему были не в новинку эти жалобы. Он знал, что Надя никогда не сможет покинуть Сет. Как и у многих других, ее отношения с городом были сотканы из разочарования и нежности.

Солнце в зените играло на разноцветных зонтиках, и Жонас представлял себе море, мерцающий простор, поле льда, на котором похрустывают выступающие углы скал. Амфитеатр[22] встал перед его мысленным взором – суровая громада, открытая всем ветрам. Этой ли картиной, подумалось Жонасу, закончилась жизнь Леа? Время превратило эту догадку в убеждение. Он не мог без внутреннего протеста думать об этом виде Сета. Но почему он не может успокоиться, пока не соберет воедино разрозненные обрывки прошлого, которое предпочел бы забыть?

– Ты меня слушаешь или что? – спросила наконец Надя.

– Извини, дело в сегодняшнем ужине. Не могу думать ни о чем другом.

– Я видела твою мать в городе сегодня утром. У меня просто сердце разрывается, эта женщина выглядит такой печальной. Как она поживает?

– Хорошо, думаю, что хорошо. Мы все удивляемся, она перенесла смерть Армана лучше, чем мы боялись.

– Мы всегда недооцениваем способность людей переживать уход близких.

Жонас пожал плечами:

– Я давно оставил попытки понять природу их отношений. Смерть отца была, наверно, лучшим, что могло случиться с ней. С нами.

Ему часто приходило в голову, что не могло быть иначе, дольше. Но Жонас тотчас ощущал всю тяжесть этого отсутствия. Надя достала из сумки пачку сигарет, закурила и нахмурилась:

– Боюсь, что мы вступили, сами того не замечая, в возраст похорон.

Фильтра ее сигареты не было видно в пухлых губах. Но ведь есть Хишам, подумал Жонас и ухватился за мысль, что сумел все же что-то построить, эти отношения, которые жили вопреки разрывам, разлукам, уходам, а потом и смертям вокруг них. Вопреки смерти Фабриса. Был ли он обязан Луизе и Арману этим упорством, с которым выстраивал историю, своей верностью Хишаму? В то время как все отдаляло их друг от друга, его родители не расстались, готовые скорее смириться с крушением собственных жизней, чем признать крах своего брака. Жонасу было знакомо одиночество, в котором томилась Надя.

– Я иду подо льдом замерзшего озера, – призналась она ему однажды вечером, когда они были пьяны. – Я вижу сквозь лед, но смутно. Различаю тени, очертания, которые мне знакомы, но я все равно от них далека. А потом иногда случается полынья. Мне удается вынырнуть, вдохнуть. Это может быть ощущение, или это можешь быть ты, Жонас. Что-то или кто-то возвращает меня к жизни, я чувствую себя живой, я живу, но все это так… мимолетно.

Она изнуряла себя на набережных, на паркингах вдоль канала и у вокзала, ночами, окутанными запахами асфальта и нефти, одалживая чувства, любовь по сходной цене, безымянным и пристыженным отцам семейств, которые брали ее на капоте машины. Потом была эта наркоша, в которую она влюбилась, не обращая внимания на пурпур ее рук и ляжек, и которую нашла лежащей в ванне с пеной на губах. Образ тела, слившегося с эмалью, наложился в сознании Жонаса на одно из последних воспоминаний о Фабрисе, и он увидел себя в то же время ребенком подле Луизы. Его повергала в ужас мысль, что на нее обрушится беда, ибо счастье, подаренное ее присутствием, и ее абсолютная любовь не могли длиться: их должен был уравновесить рок. Так, если Луизе случалось заболеть, Жонас больше не жил, уверенный, что болезнь – будь то даже легкое недомогание – неизбежно сведет ее в могилу. И когда из спальни или ванной, если она была там одна, до него доносился незнакомый шум, он скатывался по лестнице и бежал к ней, заранее потрясенный мыслью найти ее мертвой. Она просто что-то уронила, бросила душевую насадку в ванну или слишком сильно хлопнула дверью и по-доброму посмеивалась над сыном. Унижение от его излишней услужливости казалось Жонасу в тысячу раз предпочтительнее драмы, которой, сама того не зная, Луиза, быть может, только что избежала, и его переполняла любовь к наготе матери, к округлостям ее тела.

Позже он начнет бояться и собственной смерти, предчувствуя ее, но по совсем иной причине. Жонас знал о неприятии Луизой сексуальности, которая, он чувствовал, прорастала в нем и мало-помалу лепила его характер. Несмотря на все усилия скрыть ее в самой глубине своего существа, похоронить, замаскировать иллюзиями и притворством, Жонас порой чувствовал, что мать улавливает что-то в этой черноте, словно шарит ощупью впотьмах, силясь угадать очертания предмета, который был ей противен. И, пусть на краткий миг, Жонас ощущал тогда, как она шарахается, отворачивается от того, на что неумолимо указывает ей инстинкт, острый глаз матери, отталкиваемая сомнением, страхом перед тем, что может обнаружить. Это чувство было у Жонаса с самого раннего детства, и он рос в постоянном обмане, вечно обуздывая мысль о своей нечестности по отношению к Луизе, а потом и другую, о врожденной пагубе, с которой он бессилен был бороться и которая делала его существом недостойным и порочным. Когда Жонасу задавали вопрос о его будущем, он отвечал, как любой другой мальчик его лет, и никто не подозревал, что на самом деле он и помыслить не мог загадывать дальше настоящего, как бы все время откладывая на потом момент рокового наказания, смерти, карающей, искупительной, которая поразит его в одночасье и сотрет написанную ему на роду ошибку. С годами это прошло, но Жонас не переставал удивляться, что достиг тех возрастов жизни, которые ребенком мог представлять себе лишь злополучными. В отличие от Фабриса он выкарабкался, и, как у всех, кто пережил своих близких, удивление, что он все еще жив, окрасилось горьким чувством вины за то, что жизнь пощадила его без причины. И накатывающей временами, словно глоток спасительного, с жадностью вдыхаемого воздуха, радостью от того, что он есть вопреки всему.

– …Как от нелюбви, – говорила Надя, первые ее слова он прослушал. – Поворот в нашей жизни, которого мы не замечаем, когда перестаем существовать до срока. Отрешаемся от всего. Мы из тех, кто остается.

Она посвятила свою жизнь завоеванию тела, которое ей не принадлежало, и говорила, что ей уже слишком поздно на закате жизни полюбить кого-то еще. Надя лгала и лелеяла свое ожидание как единственную вероятность счастья в этом мире, но Жонас молчал. Перед ними поставили тарелки. Они принялись за еду. Надя выглядела пришибленной. Она закурила новую сигарету, закусила фильтр, и Жонас подумал, что в ней сохранилась эта африканская гордость, это упрямство, никогда не позволяющее выдать свою слабость. Он позавидовал ей, хотел протянуть руку над столом и взять Надину ладонь жестом нежности, но она отстранилась и обернула лицо к площади. Когда она постучала пальцем по своей сигарете, столбик пепла полетел на асфальт.

– Что-то не так? – спросил Жонас.

– Что ты хочешь сказать? Все хорошо.

Она с раздражением вскинула на него глаза. Он не стал искать слов, которые успокоили бы ее, и откинулся на спинку стула. Картины прошлого накладывались друг на друга так бессвязно, что, казалось, составляли лишь одну: Фанни на пляже, ее загорелая кожа в капельках воды. Черная лайкра купальника чеканит юную плоть. Тем же летом Арман красит лодку, пот из-под мышек течет по бокам, и солнце палит нещадно. Оранжевая краска отражается и дрожит в другой картине, на воде глубокой синевы. Жонас упрашивает Фабриса высказать вслух свой самый тайный фантазм, о чем он думает, мастурбируя, и Фабрис отвечает: «Я думаю обо всем, только не о тебе», – и слова эти в его устах – слова любви. Запах пластика в пустой кухне, зимний свет. Изгиб естества Хишама в его руках, слова, которые он шепчет ему на ухо и смысл которых теряется во времени. Ни на что не похожий запах тел на пляже у кромки воды, этих людей, бросающихся в море, их тяжелого дыхания. Столько других картин, каждая схвачена случайно, и все вместе составляют его жизнь. Жонас хотел бы придать ей цельность, соединить эти минуты, достичь гармонии, которая оправдала бы его присутствие за столом Нади, в этот самый день, как конечный результат. Их жизнь, думал Жонас на террасе кафе, продолжала течь в неведении или безразличии к действительности окружающего мира. Это сожаление о том, что он не может жить полной жизнью, постоянно сталкиваясь с монотонной драмой повседневности, Жонас, казалось ему, носил в себе всегда. Да и не это ли сломило Фабриса, когда он угас? Эта вера в будущее, наивная убежденность в особой судьбе, уготованной им обоим? В то лето, однако, он поверил, что сможет вырваться из семейной клетки и открыть для себя возможность иного горизонта.

Рождение Леа тяжело далось Фанни. Каждые выходные Арман и Луиза навещали ее, и Жонас, последний из детей, еще живший с ними, сопровождал их. Луиза спешила насладиться его присутствием, зная, что скоро и он, в свою очередь, покинет их. Она, всегда считавшая отдых пустой тратой времени, теперь сама брала с собой купальные принадлежности. На обратном пути из Нима они останавливались на пляже Гран-Траверс. Песок тянулся на три километра узкой дикой полосой, где не было следов людей. В памяти Жонаса небо там было бледное, неотличимое от моря. Они неуклюже раздевались за полотенцем и натягивали купальники. При виде матери в таком наряде Жонас был вынужден смущенно отводить глаза, но Луиза не обращала внимания на неловкость сына, полная решимости сполна насладиться еще теплыми предвечерними часами. Она втыкала зонтик, доставала из пляжной сумки циновки, пахнувшие сеном, и хлопала ими в воздухе, чтобы расстелить на песке. Жонас стыдился белесой худобы своего тела, тоненьких рук и ног, отсутствующих мускулов. Арман раздевался запросто, привычный к посторонним взглядам на свою крепкую стать, хотя он старел и все больше обрастал жирком. Волосы на его груди седели и стали со временем гуще, но он сохранил массивную фигуру и налитые мышцы. Его кожа не боялась солнца, тогда как Жонасу приходилось уступать настояниям Луизы и подставлять ей спину, которую она мазала кремом для загара, крепко втирая его в лопатки.

– Ты белый, как простыня! – восклицала она.

Или, вдруг проникнувшись жалостью к такому тщедушному сыну:

– Да что же ты за мешок с костями, разве я плохо тебя кормлю?

Отец держался поодаль. Он наблюдал за ними, не говоря ни слова, и его молчание уязвляло Жонаса. Подростку хотелось, чтобы он ушел купаться, не дожидаясь его.

– Я тебя догоню, не стой тут.

Арман не отвечал, не пытался протестовать против упорства Луизы, еще больше выбеливавшей кожу Жонаса толстым слоем крема, который вскоре оставит за ним на поверхности воды жирную пленку. Одного присутствия отца хватало Жонасу в качестве порицания. Арман стоял, зарывшись пальцами ног в песок, уперев руки в бока. После того как Луиза наконец ложилась, Жонас был вынужден идти к морю бок о бок с отцом, и он ненавидел этот момент, когда оба не находили, что сказать друг другу, изображая фальшивую общность. Жонас ускорял шаг, чтобы обогнать его, и нырял в воду, пряча свое тело в волне.

Порой Арман бросал сыну вызов: доплыть, например, до далекого буйка, красную точку которого они различали временами на волнах. Он рвался вперед с мокрым лицом. Руки выплескивались из волн, спина скользила под водой, под бледной пеной. Жонас пытался следовать за ним, но быстро выдыхался и тревожно оглядывался через плечо в сторону пляжа и распластанного тела Луизы, бледного пятна на песке. Приставив руку козырьком к глазам, она смотрела на них и иногда им махала. Она неизменно корила их за то, что слишком далеко заплыли, но не сердилась. Эта игра была для нее выражением самоотверженности Армана и юношеской отваги Жонаса. Арман доплывал до буйка, скрывался среди волн, потом снова выныривал. Жонасу хотелось вернуться к Луизе, оставить отца в море, но его пленяла скорость, с которой Арман брал волны, и он плыл, не двигаясь с места, борясь с очередным приступом астмы и выплевывая воду, случайно попавшую в рот. За его спиной с пляжа доносились крики. Море искрилось, жгло глаза, и он щурился, не в силах оторваться от Армана, снова скрывавшегося под поверхностью воды. Когда он смотрел на удалившегося отца, было в этом какое-то экстатическое ожидание, которое Жонас ощущал в своей плоти, заставлявшее его терпеть одышку и оплеухи волн. Каждую минуту Арман мог исчезнуть, подхваченный течением. И никто, кроме него, Жонаса, ничего не увидит. Окружающая природа, вынашивая возможность смерти отца, зачаровывала его. Но Арман возвращался со сведенными от усилий руками и, посмеиваясь, в несколько гребков доплывал до берега. Вытянувшееся рядом с Луизой тело Армана блестело, когда Жонас наконец выбирался к ним.

– Хорошо поплавал? – спрашивала мать.

Он ложился, ничего не отвечая, и наблюдал искоса за отдыхающим отцом. Грудь Армана вздымалась в ритме его дыхания. Он не замечал чувства вины своего сына от мысли, что, случись отцу утонуть, это было бы осуществлением его детской мечты.

Другим развлечением, которым Арман пытался сблизиться с Жонасом, было мериться силами, борясь врукопашную. Он без труда одерживал верх над мальчишкой, и то, что было забавой, превращалось в противостояние, в котором ни один уже не оценивал силы своих жестов. У Жонаса сохранились в памяти голое тело отца и едва сдерживаемая мощь рук, сжимавших его запястья, чтобы толкнуть в воду или уложить на песок. На коже оставались отметины от его пальцев. Забрать власть над сыном становилось Арману необходимо, и Жонас почти поневоле сопротивлялся, давая выход своей ярости, колотя сжатыми кулаками владычество навалившегося на него отца. Наверно, Арман чувствовал в его отпоре нечто большее, чем игру, но никогда и словом не обмолвился о жестокости Жонаса. Однажды в такой схватке Арман повалил его и придавил всем своим весом. Жонас ощутил спиной жгучий песок и, извиваясь в попытках освободиться от хватки, с размаху ударил Армана кулаком в лицо. Он отчетливо видел, как его фаланги расплющились об угол челюсти, как голова отца мотнулась в сторону. Жонас лежал, прерывисто дыша, сердце сжималось от страха перед наказанием – он чувствовал в себе все тот же ужас ребенка, которым он был, когда отец обращал на него свой гнев. Арман посмотрел на него долгим, изумленным взглядом. Его нижняя губа была разбита, зубы порозовели от крови. Тень от его тела распласталась на песке. Он лишь утер губы тыльной стороной ладони, шумно шмыгнул носом и отвернулся от сына.

Шоссе отделяло пляж от диких дюн. Оттуда до них доносилось пение цикад, смешанное с плеском волн и гвалтом отдыхающих, с запахом оливковых деревьев и зарослей тимьяна. Жонас привлекал взгляды мужчин. Море располагало к похвальбе, поочередно окутывая и открывая чужие тела. Игры обольщения ускользали от внимания других купальщиков. Хватало взгляда, слова, прикосновения, скрытого волной. От близости Армана и Луизы Жонаса переполняло сознание запретного. Другой мир приоткрывался ему из-под того, в котором он жил до сих пор. Мир удовольствий, который запомнится ему ослепительным, безмолвным, населенным грубыми телами, покрытой солью кожей.

– Пойду пройдусь, – сказал он.

Луиза не подняла головы от журнала, который читала. Горло Жонаса сжалось. Прислонившись к деревянной ограде, уходившей в дюны, ждал мужчина. Жонас успел удалиться от нее лишь на несколько шагов. Он видел загорелую кожу, влажные красные плавки, бугор естества под ними. Кивком головы он согласился последовать за ним. Он не знал, как зовут мужчину, сколько ему лет, но он коснулся под водой его широкого волосатого бедра. Арман дремал. Луизе было невдомек одолевшее сына головокружение. Пляж, по преимуществу место детства, изобличал пыл Жонаса. Он пошел к шоссе следом за мужчиной. На выстроившихся в ряд трейлерах и машинах играло солнце, воспламеняя воздух и усиливая запах резины от шин. Они перешли шоссе и углубились в дюны, оставив позади исступление пляжа. Возбуждение заставляло Жонаса сглатывать, сводило живот, лучилось в тестикулах и пояснице. Солнце припекало его лоб и плечи, заставляло синеголовник, бессмертник и букеты песчаного колосняка изливать свой сладкий аромат. У мужчины была широкая спина. Он был, наверно, лет на десять старше Жонаса. Время от времени он оборачивал к нему лицо, его светлые глаза убеждались в его присутствии, и он шел дальше, уходя все глубже в дюны. Жара оглушала Жонаса. Ветер с моря до них не долетал; все застыло в янтаре песчаных холмов, в хоре тысяч крылышек, стрекочущих в соснах. Он не ощущал больше жгучих укусов на каждом шагу, не слышал своего дыхания. Только запах мужчины натягивал нить, по которой он шел. Смола текла золотыми каплями по коре стволов, заключая в себя свет. Рыжие иглы устилали землю, кололи подошвы, щиколотки. Выше ветви расчерчивали опаловое небо, проливая на них огненный дождь.

Дорожка, по которой они шли, была не единственной. Вокруг них уходили в заросли другие тропы. Казалось, их протоптали прохожие, приложив немало упорства. Жонас увидел, как другие люди идут по ним, будто случайно, в том же молчании. Проходя мимо, они изучали их взглядом, порой останавливались в ожидании знака. Они появлялись из-за дерева, из-за дюны и без церемоний выставляли напоказ свое хозяйство. Ибо все, понял он, шли в надежде на соитие, и одно их присутствие исключало всякую двусмысленность: эта природа была обречена их желанию. Местами их игрища оставили углубления в зарослях. На голых ветках красовались вместо листьев розоватые клочки туалетной бумаги, которой вытирали все места. Презервативы плавились на солнце, брошенные в песок и на землю. Жонас ощутил тошноту, но не мог решить, в чем была ее причина. У него была сильнейшая эрекция под красными плавками, и он видел, что член выглядит непропорционально на его тощем теле. Он пытался прикрыть его рукой, и мужчина смотрел на него с усмешкой. Ничто не могло заставить его повернуть назад, и он продолжал идти среди виднеющихся тел. Эти самцы источали едкий пот, запах разврата. Их тени тревожили Жонаса так же, как и кружили ему голову.

Незнакомец наконец остановился. Кожа у него была загорелая и мягкая. Он продолжал равнодушно жевать резинку, как будто их объятие было лишь случайным развлечением. Его слюна отдавала мятой и остывшим табачным дымом.

– Ты красивый, – сказал он. – Мне нравится твое тело.

Его рука простерлась над плоским торсом Жонаса, который дрожал, лежа на песке. Естество натянуло ткань плавок, и мужчина запустил палец под резинку, пробежался по светлой влаге лобка. Жонас видел выпуклые бицепсы, тень, которую отбрасывала на шею едва наметившаяся борода, выступ адамова яблока. Бедром он ощутил ласку густых волос, сбегавших по животу вниз из-под пупка мужчины, потом его эрекцию. Мужчина приподнялся и приблизил к губам Жонаса грудь, кружок в венчике темных волос. Он укусил сосок и почувствовал, как тот твердеет на его языке. Его нос уткнулся в грудину мужчины. Он вдохнул теплую кожу, зажмурился и впустил в себя мужской запах, такой непохожий. Рука, которой он больше не видел, стянула с него плавки и взяла восставшую плоть. Жонас принялся с жаром сосать, прижавшись к расслабленному телу. Ничто не давало повода думать, что Жонас волновал мужчину. Тот был поглощен своим удовольствием, теребя одной рукой его член, а свой сунул в руку Жонасу. Незнакомец нагнулся и взял его в рот. Шершавый язык лизал головку. Рот казался еще горячее, чем купол расплавленного свинца, накрывший их истому. Жонас поднял глаза и увидел над собой чуть дрожащие ветви сосен и, выше, молочное небо. Он угадывал присутствие поблизости других людей, их взгляды на него, но ничто не имело значения, кроме липкой ласки на его древке и тиранически зашкаливающего пульса, рассыпавшего мурашки по всему телу. Он кончил мужчине в рот, и тот замер, сомкнув губы вокруг его головки. Поднявшись, он улыбнулся и запечатлел поцелуй на боку Жонаса. Сперма незнакомца поблескивала на его бедре, на сгибе запястья, и ему было тошно и сладко одновременно. Его переполняла нежность к мужчине, который, небрежно помочившись в кусты, оправлял плавки. Любители подсматривать исчезли за дюнами.

– Ты еще придешь? – спросил Жонас, так настоятельно было желание снова его увидеть.

Мужчина ответил смехом через плечо и тоже скрылся. Жонас смотрел на опаловые потеки. Он потрогал их кончиком пальца, отметил, что они уже холодные и чистые. Поднес палец к губам, ощутил на языке вкус соли, потом оттер бедро несколькими горстями песка, отчего кожа заалела. Он вернулся на пляж. Дюны были другим миром, погребенным под криками детей. Луиза еще читала, ничего не зная о его потрясении, о чужом человеке, стоявшем перед ней, который был ее сыном еще полчаса назад. Жонас заплыл в тот день далеко, чтобы не слышать шума пляжа. Он лег на спину. В глубинах под ним не было больше ничего угрожающего. Холодные течения укачивали его. Ему подумалось, что волна запросто может унести его, как деревяшку. Тело его было уже неотделимо от воды. Душа рассеялась в безбрежности.

Я был одновременно похожим и таким иным. Я стал теперь одним из них. Я был горд и полон ужаса.

Жонас еще не раз бывал на пляжах. Скверна дюн сделалась ему привычной. Ему вскоре стало до лампочки, кто были его любовники, и он, в свою очередь, смеялся в ответ, когда мальчишка, лишенный им невинности, просил о новой встрече. Все, что ему было нужно, это тело для искупления его плоти. Наслаждение смывало брезгливость, с которой он задумывал эту сцену, и – потом – грязь от мужских тел. Бывало, они ему претили, но никогда он им не отказывал. Их случка была актом чисто эгоистическим. Потом прошло лето, и канули в забвение пляж Гран-Траверс и тела мужчин. Осталась память об одной-единственной плоти, собранной из десятков других, отголосок долгого и мучительного наслаждения со вкусом соли. На смену им пришел Сет и другие блуждания.

Без Фанни и Альбена дом притих, окутанный гризайлью сентября. Отсутствие детей и самостоятельность Жонаса оставили Луизу в отупении унылых дней одиночества, но Армана, против всяких ожиданий, они подтачивали изнутри. Хватило нескольких месяцев, чтобы и следа не осталось от великолепия отца, на которого сыпались искры с мерцающего неба. Спина его ссутулилась под бременем пятидесяти трех лет. Он стал хмурым и предсказуемым. Моряки бывали в доме все реже. Потом совсем перестали бывать, и покрывало на кровати в комнате для гостей оставалось аккуратно разглаженным, а ставни закрытыми. Долгие годы они присутствовали в доме. Они странным образом слились, словно это был один человек, шестой член семьи, который внезапно исчез. Его не хватало, и это витало в доме, вокруг жестов, которые повторяла Луиза, чтобы занять те часы, которые посвящала прежде детям или гостям. Арман продолжал уходить в порт, но уже устало. Уход Альбена как будто подкосил его тягу к морю.

Луиза читала в тот год «Миссис Дэллоуэй»[23] и загнула страницу на фразе, которую подчеркнула карандашом, но все равно в дальнейшем забыла: И есть же достоинство в людях; отдельность; даже между женою и мужем – провал; и с этим надо считаться[24].

В прошлом году в апреле Коммунистическая партия провалилась на первом туре президентских выборов. Национальный фронт набирал силу. Жизнь дала слабину, трещину, которой Арман противопоставил полное горечи молчание. Постепенно освобождаясь – а на самом деле познавая похоть в постелях мужчин, – Жонас перестал бояться отца. Пришибленность человека-коры вызывала у сына жалость и в то же время потребность высмеять его, насущную необходимость мести. Вечерами за столом он ввязывался с ним в нескончаемые споры, срывавшиеся на крик, на уход в гневе одного из них, на отчаяние Луизы.

Переполненный гордостью от желания, Жонас стал почти красивым. Чувство, что он существует для других, не только для матери, окружило его ореолом самодовольства, перед которым Арман в конце концов спасовал. Всемогущество отца, подорванное уходом Альбена и Фанни, продолжало рушиться. Его власть шла на убыль, по мере того как дети становились самостоятельными, и когда Жонас в год своего совершеннолетия уехал в Тулузу, отец на расстоянии показался ему еще больше недостойным страха, который он когда-то ему внушал. На свои воспоминания он оглядывался с презрением. Когда в один из редких визитов, которые Жонас нанес родителям за годы своего отсутствия, Арман восставал из прошлого и вновь напоминал о существовании отца, он находил его ничтожным. Глядя на него порой, когда Арман об этом и не догадывался, Жонас удивлялся, что человек с высоким лбом и редкими волосами был тем самым, кто во все времена полновластно царил в семье, будучи добросовестным и безжалостным архитектором их судеб. В то время Жонасу начал сниться сон, который преследовал его потом долго и от которого он неизменно просыпался с чувством омерзения, нечистоты и греховного удовольствия. Он был взрослым, но находился в своей детской, в маленькой деревянной кроватке голубого цвета. Арман лежал, прижавшись к нему, под простынями и одеялами. Он тискал его, гладил и щипал. Жонас чувствовал сухую кожу его ладоней на своих бедрах, на животе, они сжимали его половой орган. Он пытался высвободиться из этих объятий, но вес Армана, сила его рук вынуждали его лежать неподвижно и терпеть ласки, раздражавшие каждый его мускул, доводя до изнеможения, до тошноты. Потом член Армана вонзался между его ягодиц. Толстый, беспощадный, он раздирал и жег его внутренности.

Тулуза, сказал Жонас Наде, представлялась ему единственным выходом. Невзирая на протесты Луизы, настаивавшей, чтобы он поступил в университет Монпелье, он уперся и уехал. Ему было больше невыносимо видеть на своем горизонте только это неподвижное море, эту чернильную черноту. Из дней, предшествовавших отъезду, Жонасу почему-то запомнилась его золовка Эмили перед самым рождением близнецов. Придерживая рукой овал живота, она вошла в дверь гостиной, ту, что выходит на террасу. Она залита солнцем. Щурит глаза, чтобы разглядеть Альбена и Жонаса. Что он делал в тот день у брата? Что они нашли сказать друг другу за столиком в саду? Жонас понятия не имел, но знал, что никакая враждебность не разобщала их. Наверно, те самые узы крови, которые так часто недооценивают, взяли верх над их обидами. Так, их проведенное вместе время было отмечено этими встречами, когда они были лишь двумя братьями в свете вновь обретенной и неожиданной общности.

– Нам, мальчикам, – сказал он Наде, – не надо было говорить, чтобы понять друг друга, мы молчали, и нам это было безразлично.

Это молчание стало пропастью между ними именно потому, что им нечего было делить, нечего сказать друг другу, и оба от этого страдали, каждый на свой лад.

Перрон вокзала, где тянулся, маня его, поезд, вдруг мелькнул в его памяти, и фигура Луизы, гора чемоданов у ее ног. Она прижимала руки к груди, чтобы не дать им обнять сына, а на нижней губе остались следы двух верхних зубов. В метре от нее Жонас был уже не здесь, он не принадлежал ей больше. Обернув лицо вдаль, он окидывал взглядом незнакомую территорию, видную ему одному, в которой не будет Луизы. Оставит он позади и всеми брошенного отца, и Фанни с Альбеном, ставших чужими. Жонас похоронит с ними того, кем каждый был для него до сих пор. Жизнь начнется в ту минуту, когда мотор поезда заурчит под сереньким небом Сета. Едва поставив ногу на железную ступеньку, Жонас освободится от семьи и города, от назойливых видений прошлого. Мрачный круг песочницы на школьном дворе. Свет в туалете, где от раковин пахнет застоявшейся водой, юношеским потом и мокрой бумагой. Он сам, забравшийся на подоконник одного из окон, выходящих на улицу. Спина Армана на фоне дорожного покрытия удаляется в сторону порта. Дрожащие тени от фонарей вытягиваются на стенах. Запах ночи – вдохнул ли он его в открытое окно? – набросил поверх другое воспоминание: замочная скважина, к которой они с Альбеном по очереди склоняются и видят наготу Луизы. Она продевает ноги в кружевные трусики телесного цвета. На миг один из них угадывает сияющую тайну, словно пенную бурю ощущая внизу живота. Все это и многое другое останется на перроне вместе с фигурой Луизы, обреченной исчезнуть.

– Ты ведь скоро вернешься? – спросила она, схватив сына за руку.

– Не усложняй.

В его тоне был упрек: она чересчур усердствовала, преувеличивая его отъезд. Он зачеркнул все, что обещал Луизе, когда был ребенком. Оба делали вид, что ничего этого не помнят. Эти обеты вечности были наигранными и незначащими, но они тяготили Жонаса в тот момент, когда он от них отвернулся. Ему внезапно захотелось ранить ее, если бы он мог ей сказать: «Посмотри на себя, какая ты старая и жалкая, ты смешна в твоей блузке в цветочек». Он вырвал руку из ладоней Луизы и взял чемоданы, но ощущал еще в поезде, когда махал ей из окна, отпечаток ее пальцев на своей коже.

– Мне пора.

Чмокнул поцелуй у щеки Луизы. Жонас отвернулся, не оставив ей времени на излияния, подбородок его блестел от слез матери, и он вытер их, едва оказавшись к ней спиной, брезгливым жестом. Озеро То скользило вдоль рельсов, Сет удалялся под разбухшим небом в сереньком свете первого дня школьных занятий. Воды лежали металлическим зеркалом, в котором клубились облака, вспарываемые лихорадочной дрожью проводов высокого напряжения. Домики у озера казались вспухшими на берегу почками.

В Тулузе, в университетских аудиториях, Жонас встретил Фабриса. Он был сумрачный и худой; он затащил его в Париж на демонстрацию против войны в Персидском заливе и с горячностью вступил в группировку гомосексуалистов-анархистов. Фабрис узнал, что он ВИЧ-положительный, двумя годами раньше, в восемнадцать лет, Жонасу же тогда было всего шестнадцать. Он ничего от него не скрывал. Говорил о первых симптомах с гордостью, показывал коробочки с азидотимидином, которыми была уставлена маленькая, заросшая накипью раковина из нержавейки, потом умолкал и падал духом. Но мысль о собственной смерти его и возбуждала. После того как они переспали, он описал Жонасу развитие болезни, рассказал, какие патологии она вызывает, какие вирусы и недуги его неизбежно ждут. Его завораживали респираторные заболевания и бронхиты, восхищала мысль, что человек, это мерзкое создание, наконец поставлен перед лицом своей ничтожности и что простой насморк может свести его в могилу. Он считал себя скорее святотатцем, чем атеистом, и бился с демаршами отступничества. Свой СПИД он нес как обещание потрясения мира. Он умирал в назидание потомкам, как герой, видя в себе величие мученика. Потом, в ночи с возлияниями и наркотиками, он звонил Жонасу, умолял его приехать, когда приступ лихорадки повергал его в бред, когда жестокая колика сгибала пополам на постели, когда он не успевал добежать до туалета и делал под себя. Когда смерть внезапно была не просто идеей, но присутствовала, уже делая свое дело. Жонас помнил, как находил его голым, в поту, под жестким шерстяным одеялом, прямо на полу, как держал его за руку, когда ему выворачивало кишки, как потом подтирал и обмывал рукавичкой. Много раз он укладывал его в постель и ложился рядом. Он просыпался внезапно, с чувством, будто тело Фабриса вдруг исчезло из его объятий, оставив лишь пустые простыни и ощущение жара в его плоти. Это было чувство глубокой муки, душевное опустошение. Жонас любил Фабриса, и, когда он думал о нем, как сегодня, в день ужина, их годы вместе, казалось, сводились к одному взмаху ресниц, в котором, однако, умещалась вся суть любви, безмерности, страсти. Ожидаемая смерть Фабриса всегда делала их жесты столь нетерпеливыми, столь неудержимо бурными, что их так воспламеняло.

* * *

Жизнь течет в лености лета. Было время свадеб. Время рождений детей. Время уходов. Каждое из них как будто прилагает усилия, чтобы показать, что жизнь проходит.

* * *

За годы его учебы в Тулузе Луиза, одна, навестила его единственный раз. Она стояла, застыв, неуклюжая в своей парке, в дверях его студенческой комнатушки между встроенной в стену кухней и дверцей стенного шкафа, держа у ног дорожную сумку за ручку двумя стиснутыми руками.

– Вот, – сказал Жонас, – здесь я и живу. Вот так.

– Ох. Это же…

Она рассматривала стены, увешанные листовками и афишами групп панк-рока, узкую кровать и ночной столик, заваленный романами и университетскими учебниками, письменный стол, ломившийся от бумаг, папок, грязных тарелок, пустых бутылок из-под пива и пепельниц. Потом окно, выходившее во двор, где сыпал унылый апрельский дождик. Луиза много раз воображала место, где жил Жонас, представляла себе, какой могла быть его жизнь, в грезах она обрисовала ее себе, хоть и не знала о ней ничего, а сын не давал ей даже намека. И то, что она себе мыслила, было не похоже на этот кавардак, но Жонас жил здесь, прожил все это время и теперь смотрел, улыбаясь, как она оглядывает комнату, высокий и худой и темный на фоне окна. Ее сын, думала Луиза, был подобен этой комнате. Он ускользнул от нее, она больше ничего о нем не знала и почувствовала, как что-то скручивается и сжимается в ней от глубокого горя.

– Я лягу на полу, – сказал Жонас, быстрым движением указав на походный матрас под кроватью.

Луиза представила себе предстоящую ночь, когда она ляжет в студенческую кровать, и свет фонарей будет втекать со двора. Когда сын будет лежать рядом с ней на лиловом ковровом покрытии, и оба будут пытаться уснуть, ловя дыхание друг друга, это загадочное присутствие. Луиза поставила сумку на пол. Она жалела, что приехала, что пыталась рассеять тайну, окутывавшую жизнь ее сына в Тулузе, и горло ее мучительно сжималось. Теперь она ничего больше не хотела знать.

– Хорошо, – сказала она, и Жонас ответил коротким смешком.

Они стояли неподвижно на расстоянии двух метров, не различая друг друга, видя лишь темные поверхности, за которые больше не проникал их взгляд.

Днем Жонас ушел на занятия. Луиза осталась одна в запахе остывшего табачного дыма, сидя на кровати. Сквозь стены слышались голоса, мерно пощелкивал электрический обогреватель. Ее парка лежала рядом, и Луиза встала, чтобы расправить и подоткнуть простыню и покрывало, после чего снова села в той же позе, постукивая пальцами по бедру. Потом она опять поднялась, сбив и смяв покрывало и простыню. Луиза не знала, что ей полагается делать, какого поведения сын может ждать от нее. На письменном столе она увидела электрический чайник, коробки с чайными пакетиками, две большие чашки и решила вскипятить воду, чтобы скоротать время. Жонас скоро вернется; она с тревогой посмотрела на часы, не зная, чего ей больше хочется, – увидеть его или еще немного побыть одной, чтобы наконец расслабиться. Пронзительный звон застиг ее врасплох посреди комнаты, сердце отчаянно заколотилось, и Луиза застыла, не смея шевельнуться, слушая долгие звонки. Смешно, ей-богу: почему она не может просто ответить? Разве она не вправе навестить сына, разве ее статус матери не позволяет ей чувствовать себя здесь как дома, хоть ей и показалась враждебной эта студенческая комнатушка? Луиза порылась в бумагах на письменном столе в поисках трубки, как вдруг включился автоответчик, в ту самую минуту, когда она извлекла телефон из-под кучи папок. Отвечать она все же не стала, последнее сомнение удержало ее. Она прослушала голос на автоответчике, столько раз слышанный в трубке, но который звучал совсем иначе теперь, когда она слушала его здесь, в том месте, откуда Жонас говорил с ней этим тоном, вечно усталым, недовольным и брюзгливым, давая понять, как дорого ему даются ее звонки и как ему не терпится повесить трубку поскорее. Луизе стало стыдно и неловко, как всякий раз, когда она его слышала, потому что всегда, не удержавшись, оставляла сообщение, хоть и знала, что сын сочтет ее знаки внимания излишними и никчемными. Она вешала трубку быстро, словно спешила избавиться от телефона, уже жалея, что не сделала этого раньше. Раздался сигнал, потом голос, незнакомый Луизе, мужской голос, низкий и словно севший, который с первых слов то ли открыл, то ли сломал что-то в ней:

– Жонас, это я, Фабрис. Я знаю, что не должен тебе звонить. Черт побери, я не должен тебе звонить… Ты подумаешь, что я хочу, чтобы ты перезвонил. Что мне нужно, чтобы ты перезвонил. Но нет, не надо. Ни в коем случае. Я не жалею, что сказал тебе то, что сказал в тот вечер… Нет, вообще-то жалею, но я не могу взять свои слова обратно. Я хотел бы сделать это иначе, вот и все, но я такой дурень… Ладно, что вышло, то вышло, но я хотел тебе сказать, мне очень жаль, что мы расстались вот так. Я мог бы быть… лучше? Я – это всего лишь я и никогда не умел быть другим. Сегодня утром я получил результаты анализов. Т 4[25] ниже плинтуса. Док даже, кажется, удивился, что я еще жив, представляешь? Он не верил, что я сумел дотащиться сам до его кабинета. Я тебе всегда говорил, я настоящее чудо. Меня еще канонизируют, вот увидишь. В продаже появятся иконки с моим изображением и ладанки со спермой. И их будут использовать как sex toy. Я стану языческим богом для всех голубых на свете. Целую тебя. Люблю тебя. Прощай.

Луиза прижала руку к груди, чувствуя, как колотится сердце, во рту пересохло, и все мысли вдруг куда-то делись. В голове было пусто. Где-то внезапно сорвали плотный покров с тайны, которую он скрывал, но существование этой тайны и ее очертания она всегда предчувствовала. Она, однако, открылась ей ужаснее и мучительнее, чем представлялась, и слова этого мужчины давали пищу для любых догадок: неужели ее сын, ее обожаемый сын болен? Сможет ли она это пережить? Сможет ли пережить Жонаса? И в каких сферах, тривиальных, но ей неведомых, жил он сегодня? С какими бедами и какими рисками, от которых она больше не могла его защитить, от которых он не хотел, чтобы она его защищала, сталкивался он теперь, бежав так далеко от нее? Луиза стояла, ошеломленная и растерянная, потом села на кровать и попыталась унять дрожь в руках. Жонас догадается, увидев ее, что она слышала сообщение, в смятении подумала Луиза, и в каком положении окажется она тогда? Как отреагирует сын, не отдалится ли он от нее еще больше, разоблаченный и обиженный? Не выгонит ли ее раз и навсегда, не рискует ли она потерять и то немногое, что осталось ей от Жонаса? Луиза подумала было солгать, что выходила прогуляться. Да, она скажет, что не сидела в квартире, что покинула ее сразу после ухода Жонаса в университет. Но он не дал ей ключей, и нелепо было бы думать, что она могла выйти, не заперев дверь. В панике она вскочила и стала лихорадочно нажимать все кнопки автоответчика, и ей удалось стереть сообщение, последнее, которое ее сын мог услышать от Фабриса. И Жонас, вернувшись, найдет мать сидящей на краю кровати, точно в той же позе, в какой он оставил ее два часа назад.

– Ну как, – спросит он, положив сумку на письменный стол, – ты не скучала?

Он бросит быстрый взгляд на диск автоответчика и тут же отвернется.

– Нет, – ответит она, и ее голос пробьется сквозь сжавшееся горло тоненькой струйкой. – Я отдохнула.

Жонас улыбнется ей улыбкой, полной, поймет она, добра и умиротворения, не зная, что мать видит теперь его под маской, и хочет схватить в объятия и спасти, и будет навсегда опустошена своим полным бессилием.

В тот вечер они ужинали в азиатском ресторане, под синеватым светом аквариума, где плавали жирные карпы. Луиза наблюдала за Жонасом поверх меню.

– Я не знаю, что заказать, – сказала она, – ничего в этом не понимаю.

Сын поднял лицо, и Луиза поняла его внезапную тревогу, да и неловкость за то, что повел ее ужинать в город, – она ведь всегда считала бесполезным и расточительным тратиться на ресторан и никогда не упускала случая им об этом сказать.

– Хочешь пойти в другое место? – спросил Жонас, слегка раздраженный и уже уставший от вечера, в котором, он это предчувствовал, все будет непросто.

– Нет, не надо, здесь очень хорошо. Просто ты лучше меня знаешь, что вкусно.

Она посмотрела на него, не в силах заглушить голос, услышанный днем на автоответчике, и вновь вспомнила, как лихорадочно его стирала. Она чувствовала, что должна что-то сказать или сделать; любящая мать не могла вот так сидеть и молчать, уставившись на сына, если знала, кто он на самом деле. Но кем же он был, ее дитя? Назвать это словами она отказывалась. Вот об этом-то, быть может, она была вправе его спросить. Она скажет ему: «Кто ты? Я хочу знать, кто ты такой, я больше ничего о тебе не знаю. И я действительно хочу это знать. Я не уверена, что готова это услышать, но знаю наверняка, что мне это нужно, я не могу так больше, теряться в предположениях, прозревать тебя кусками, догадываться о той твоей жизни, которую ты скрываешь от меня». Но Луиза была на это неспособна, даже эти простые слова не могли выстроиться по порядку в ее голове, все казалось ей раздутым, неловким, она знала, что получатся только упреки и предостережения, когда ей хотелось лишь, чтобы он заговорил, а ей осталось бы только молчать.

– Тебе не холодно? – сказал наконец Жонас, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – Может, хочешь что-нибудь выпить?

– Нет, милый, мне не холодно, – заставила себя ответить Луиза. – И почему бы не выпить стаканчик, да, это хорошая мысль.

Жонас сделал знак официанту, и Луиза наклонилась к столу:

– Я тебя угощаю.

Она надеялась сделать ему приятное и прижимала к себе, держа за ручку, свою сумочку из красного кожзаменителя, не зная, как ужасно не вяжется эта вещица со всем тем, что она воплощала в эту минуту, сидя напротив Жонаса и чувствуя ягодицами поскрипывающую кожаную обивку диванчика в азиатском ресторане. Она экономила на эту поездку, пряча деньги, полученные за шитье, в ящике буфета. Арман никак не мог упрекнуть ее в расточительности. Но Жонас подался назад на стуле.

– Тебе не надо меня угощать. У меня, знаешь, есть работа. И вообще, давай сначала поедим, а потом решим, кому платить.

Он закурил сигарету и выпустил дым, не глядя на нее. Луиза чувствовала, что вот-вот расплачется, и переключила внимание на карпов, которые тихонько колыхались за стеклом аквариума, у самого ее лица.

– Конечно, – ответила она, – куда нам торопиться? Так что? У тебя есть работа? Как интересно, я и не знала. То есть, я хочу сказать, у нас, наверно, просто не было случая об этом поговорить.

– Подрабатываю по нескольку часов то там, то сям. Все прибавка к стипендии.

– Но это уже хорошо, я рада. Ты молодец, работаешь и учишься, это не пустяк.

Жонас пожал плечами. Он, казалось, еще вытянулся и похудел, лоб скрывали темные волосы, возможно, подкрашенные хной, костистые скулы выступали под кожей еще в пятнышках юношеских прыщей. Кто был тот мужчина на автоответчике? – подумала Луиза и тут же сама себе ответила: его любовник, разумеется. Этот самый мужчина был любовником ее сына. И вновь то же глубокое и мучительное смятение овладело ею. Они заказали аперитив, и официант принес им по бокалу, в которых плавал плод личи; от Луизы не укрылось, что Жонас рассеянно рассматривает профиль официанта, докуривая сигарету.

– А остальные, – спросил он с явным равнодушием, – как поживают?

– Остальные?

– Семья. Я хочу сказать, Фанни, Альбен… Арман…

– О, все хорошо. Ничего особенного, знаешь ли, жизнь там идет как раньше.

Что она хотела сказать? Как раньше, до отъезда сына? До того как они остались одни с Арманом в доме в верхнем квартале? Ее фраза, Луиза сознавала это, прозвучала как упрек. Жонас кивнул, ни о чем больше не спрашивая, и закурил новую сигарету.

– Ты слишком много куришь, милый. Со здоровьем хоть все в порядке? Ты хорошо ешь? Не болеешь?

Она заговорила торопливо, сбившись с дыхания.

– Со мной все хорошо. Разве я плохо выгляжу?

– Нет, что ты, очень хорошо. В теле ты ведь никогда не был. Еще малышом у тебя был бледный цвет лица, и я ничего не могла поделать…

Они замолчали, повисла долгая пауза, Жонас курил, а Луиза комкала в руках бумажную салфетку; потом они сделали заказ.

– Я возьму то же, что мой сын, – сказала Луиза официанту.

Она уловила раздражение Жонаса, и есть они начали молча.

– Ну что, – сказала она наконец, – твоя жизнь здесь тебе нравится?

– Нормально. Это… это жизнь. По крайней мере, моя жизнь, и это уже не так плохо, правда?

– Я понимаю.

Жонас кивнул, но он был уверен, что Луиза не может понять, почему это чувство независимости и свободы он предпочитал жизни в Сете, присутствию ее, матери, и Армана.

– Мне хорошо, – добавил он, чтобы успокоить ее и самому убедиться, что она действительно его поняла.

Луиза, когда он с гордостью приосанился, нашла его хмурым, и ей вспомнились слова сообщения, вся эта… вульгарность. Как ее сын, Жонас, ее любимец, мог находить в этом удовольствие?

– А с личной жизнью? – не выдержав, решилась она спросить. – Ты один, или у тебя есть подружка? Встретил здесь кого-нибудь?

Сигарета Жонаса лежала в пепельнице, тонкий завиток дыма поднимался от нее, натягивая между ними завесу.

– Мама, – сказал Жонас, проглотив кусок нема с креветками, – не будем же мы с тобой вечно прятать лицо, правда?

Она невольно испытала тот же всплеск возмущения, что и в тот вечер, когда Арман предрек ориентацию сына при Павле. Надо ли было Луизе сказать теперь о сообщении на автоответчике, оправдаться и извиниться за то, что она его стерла? Ее глубоко задела беспечность сына, задела и разочаровала; Жонасу не было дела до ее мнения и, через нее, до мнения всей семьи. Он – отрезанный ломоть и без колебаний отречется от них, если Луиза вздумает его шельмовать.

– Ладно, – ответила она без особого убеждения, вытерла губы салфеткой и положила ее, аккуратно сложив, рядом со своей тарелкой, – в конце концов, это, может быть, просто минутная прихоть…

– Да, как знать? Завтра будет другой день.

От нее не ускользнула ирония в тоне Жонаса, и разговор стал ей противен.

– А у тебя есть кто-нибудь? Ты встретил… ну, друга, приятеля?

Жонас грустно улыбнулся и наполовину солгал:

– Нет. У меня никого нет.

Он умолчал о существовании Фабриса, и ему никогда не суждено было заподозрить, что эту тайну он делил с матерью. Луиза не пыталась обуздать это знакомое, давно закрытое в душе чувство, эту волну невыносимой нежности, дававшую ей право думать, когда Жонас был ребенком, что ему не нужны другие люди, чтобы вырасти и состояться, ведь у него есть она. Эта волна разом смыла разочарование, стыд и чувство вины. Ей вдруг показалось, что Жонас будет по-прежнему, в каком-то смысле, принадлежать ей. Никогда он не предпочтет ей другую женщину, и она не перестанет его любить, любить еще больше. И она, в свою очередь, солгала:

– Знаешь, это ничего не меняет для меня. Лишь бы ты был счастлив.

Жонас улыбнулся и ответил:

– Да. Хотелось бы мне, чтобы это было так просто.

В следующем году вся семья собралась, как было заведено, в Рождественский вечер. В гостиной потрескивал огонь в дровяной печи, и его отсветы отчетливо обозначали складки крафтовой бумаги, на которой Луиза и дети расставили ясли, фигурки Богородицы и волхвов. Маленькая елочка красовалась у телевизора, ветви ее гнулись под тяжестью украшений, пахло смолой. В кухне тихонько урчал кофейник. Пластинка, потрескивая, играла рождественский гимн. Полупустые бокалы, забытые среди грязных салфеток, распространяли алкогольные пары. Они курили в углу гостиной, глядя на детей, которые открывали подарки у их ног. Луиза сидела на диване рядом с Матье и Альбеном. Эмили помогала Жюлю, Камилю и Мартену развязывать ленты. Фанни держала на руках Леа. Они взвизгивали с одинаковым восторгом, когда ловкие ручки детей срывали бумагу, и появлялись блестящие коробки с игрушками, на которых играл свет электрических гирлянд. Жонас стоял в сторонке, прислонившись к стене у двери. Ему никак не удавалось почувствовать себя по-настоящему с ними, и он наблюдал за всеми отстраненно и со скукой. Жонас курил и поглядывал на Армана, снимавшего сцену на камеру, которую они подарили ему вскладчину. Отец давал детям указания, призывал их улыбнуться, сказать что-нибудь о своих подарках. Он говорил им нежные слова. Луиза отворачивалась, заслоняя лицо рукой, когда он направлял объектив на нее. Она никогда не любила фотографироваться и так и не привыкла к своему образу в движении, над которым будет не властно время. Жонас держал в левой руке, прижимая к бедру, едва надорванную упаковку с галстуком, который подарил ему Арман. Наблюдая детское возбуждение отца от видеокамеры, он машинально поглаживал пальцем мягкую и холодную ткань галстука. Жонасу не приходилось получать таких бесполезных, таких допотопных подарков, как те, что каждый год преподносил ему Арман, и он всегда принимал их с одним и тем же ошеломлением. Как это вышло, что отец так от него далек, неужели он может хоть на минуту поверить, что доставляет ему удовольствие этими пустыми знаками внимания, лишенными всякого смысла? Он уберет галстук в шкаф, к скопившимся там подаркам, от которых никак не мог заставить себя избавиться, как будто это было все, чего он вправе ждать от отца в своей жизни: отжившие свой век пластинки, непромокаемый плащ для рыбалки, бульварные романы в мягких обложках, футбольные мячи – в конце концов он перестал их ему дарить, – девственно чистая кожа которых давно сдулась…

– Так это от тебя, сын?

Арман направил на Жонаса камеру и смотрел на него через видоискатель.

– Не больше, чем от остальных, – отозвался Жонас голосом без выражения и, коротко взглянув в объектив, отвернулся к детям.

– Что ж, спасибо, это ведь говорят в таких случаях, спасибо, не так ли?

Жонас затянулся сигаретой:

– Надо думать, да.

Луиза повернулась к ним и посылала Жонасу встревоженные улыбки.

– Ты не можешь оставить меня в покое хоть на пять минут с твоей камерой?

Как в ту пору, когда они были вместе на пляже, Арман почувствовал сопротивление сына и тяжело напирал. Линза скользнула вперед с металлическим скрежетом, и аппарат взял крупным планом раздраженное лицо Жонаса.

– Скажи своему старику отцу, что не так, малыш. Покажи подарок камере. Ты не рад?

Арман то опускал объектив к бедру Жонаса и руке, державшей приоткрытый сверток, то вновь поднимал к его лицу.

– Рад, конечно, – отозвался Жонас тоном, полным сарказма, – я просто в восторге. Я о таком и мечтать не мог. Мне даже в голову не приходило, что я когда-нибудь такой надену, и ты сумел мне сказать, что твоему сыну только и нужно, что галстук. Круто, папа.

Кассета продолжала вращаться, но Арман замолчал, и дети перестали распаковывать подарки. Все повернулись к ним, а Жонас не сводил глаз с камеры, зависшей теперь между ним и отцом, как последний оплот.

– Оставь его в покое, – посоветовал отцу Альбен, – он тут корчит из себя принцессу с начала вечера.

– А ты не лезь, – отбрил его Жонас.

– Нет, правда, не будет же он портить нам праздник. Только посмотреть на него, сразу ясно, что от семьи ему тошно. Ты, может, предпочел бы встретить Рождество в твоих заведениях для гомиков?

– Альбен! – ахнула Луиза.

– Ничего, мама. Что говорит это ничтожество, меня не трогает, – отозвался Жонас.

Альбен вскочил, и Эмили протянула руку, чтобы удержать его за запястье.

– Не говори со мной таким тоном, – произнес он угрожающе.

Луиза, Фанни и Матье тоже встали, усилив окружающий хаос, а Арман стоял неподвижно и молча продолжал снимать.

– Или что? – спросил Жонас.

Он посмотрел на всех по очереди, словно ожидая от каждого из них объяснения.

– Или ЧТО? – повторил он.

Дети замерли, держа в руках подарки.

– Я тебе запрещаю так говорить со мной, Жонас, особенно при моих малышах, – глухо пророкотал Альбен.

Жонас нервно закурил новую сигарету.

– Не переживай за них. Я уверен, что они уже все понимают и знают, какое их отец дерьмо. Уж не я им открою этот секрет. Что ты теперь собираешься делать, Альбен? Сядешь, закроешь рот раз и навсегда и будешь выглядеть в их глазах жалким алкашом или пойдешь до конца и вздуешь меня хорошенько? Так ведь ты решаешь проблемы, верно? Этому Арман тебя научил. Это ваша манера наводить порядок. Напоминать, что такое мужчина, настоящий.

Альбен рвал и метал, мускулы на его руках вздулись, желваки ходили ходуном.

– Жонас! – воскликнули хором Луиза и Фанни, кинувшись между ними.

Но Жонас больше не обращал на них внимания, с лица его не сходила нервная ухмылка:

– Спокойствие, спокойствие… Все знают, что ничего страшного не случилось, хорошая трепка в кругу семьи – дело привычное, когда представится случай.

– Еще одно слово, Жонас, и я вышвырну тебя из этого дома силой! – выкрикнул Альбен во все горло.

Жонас взял бокал и бросил окурок в остатки теплого сидра, после чего ответил спокойно, почти ласково, указав подбородком на Армана:

– А что он будет делать, скажи на милость, когда я тоже уйду? Что будет делать это дерьмо, когда последний из его мелких наконец от него отвернется? Ты, Альбен, верный пес, придешь составить ему компанию?

Это было как взрыв. Альбен сорвался с места с быстротой молнии и бросился на Жонаса. Эмили от неожиданности выпустила его руку и оказалась на полу. Луиза и Фанни повисли на нем, удерживая, а Матье исхитрился преградить ему путь. Двое мужчин схватились, пошатнулись, Альбен отбивался, и они рухнули на елку, увлекая за собой телевизор, экран которого разбился о стену. Вылетели пробки, и комната погрузилась в темноту, освещенная лишь мигающей гирляндой на батарейках. Дети с визгом разбежались, а Арман опустил наконец камеру и посмотрел на сына и зятя, запутавшихся в гирляндах. Альбен поносил брата на чем свет стоит.

– Разве мы не славная семейка? – спросил Жонас отца очень спокойным голосом. – Разве ты собой не гордишься?

– Больше, чем по родным, – сказал Жонас Наде, – я тосковал по озеру, когда покинул Сет. Я готов был оставить их всех навсегда, но знал, что ради озера я вернусь.

Ради Фабриса он был готов тогда от них отвернуться. Он лелеял мысль, что ему остался от него точный и незыблемый образ, и считал, что есть воспоминания, которые нельзя извлекать на свет, и ценность их, если о ней не знает никто, кроме тебя, вечна. Надя улыбнулась и поудобнее откинулась на спинку стула. Закинула руки за голову. Луч света лег ей на скулы. Она закрыла глаза и вздохнула:

– Я помню это чувство, на взлетной полосе аэропорта Бамако. Я была уверена, что вернусь, но так и не вернулась. Это было… несколько жизней назад.

– Ты еще вернешься, – сказал Жонас.

Надя шумно выдохнула струйку воздуха сжатыми губами с явным неодобрением:

– Нет. И знаешь, что во всем этом гнусно? Не мысль, что я умру, так и не побывав там, нет, с этим я сжилась. Но я ведь тогда не понимала, что не вернусь. Не пыталась напитаться тем, что так любил негритенок, которым я была, когда проходил мимо этого окаянного аэропорта. Я даже не знаю, что это было. Запах расплавленного асфальта? Тень от самолетов над городом и черные лица бродячих торговцев, поднимавшиеся, когда они пролетали? Беленые фасады и блеск стекол или далекий рокот двигателей? Я знаю, я любила что-то в этом месте, что-то в Африке, но поди пойми, что.

Она тихонько покачивала головой слева направо, блуждая в лабиринтах воспоминаний, и губы ее были горько сжаты.

– Это был один из тех моментов, когда считаешь себя способным решить все, даже то, что еще будет.

Жонас кивнул, ему вдруг отчаянно захотелось к Хишаму, обнять его, убедиться, что он еще ему принадлежит. Не думал ли он раньше, что они с Фабрисом вместе будут достаточно сильны, чтобы тоже решить свое будущее – жить им или умереть? Он это сделает, как только они увидятся с Хишамом, Жонас будет любить его больше, чем прежде. Он заполнит пустоту между ними, скажет, как ему необходимо, чтобы они снова сблизились и всегда были вместе. Надя плакала, сама этого не замечая, слезы текли по ее щекам и шее. Она посмотрела ему в лицо.

– Я сказала тебе неправду, – выдохнула она наконец. – У меня все плохо.

На этот раз Надя позволила Жонасу сжать свои руки.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Я больна, – ответила Надя. – Жонас, мне страшно…

* * *

Их прошлое подобно глубоким водам, куда никогда не проникает свет, где чернила осьминогов сгущают темноту. Они идут в них вслепую, когда луч света рассекает тьму, озаряя на миг образ или сцену, очертания которой они вдруг видят.

* * *

Альбен шел по Сету, и часы на колокольне Святого Людовика звонили час дня, тринадцать хлестких ударов, бьющих его наотмашь. Искрились воды канала. На рейде косяки рыб подставляли серебристые бока солнцу, образуя единое тело, проворно движущееся слева направо между корпусами кораблей. Они сверкали на мгновение и, круто развернувшись, вновь уходили в тень. На их балет никто не обращал внимания. Вдоль причала раскалялись швартовые тумбы, точно мхом, покрытые ржавчиной, обвитые канатами. Белые и голубые суда отражались в тихой воде над силуэтами зданий, над колыханием водорослей, над тенями прохожих. Канал таил в себе мир безмолвия, отголосок, близкий и неразличимый, той действительности, в которую погрузился Альбен.

Он шел как-то вязко на встречу с Эмили, сердце сжималось в грудной клетке. По телефону она потребовала срочно увидеться, и отчего-то в этой поспешности в Альбена проник страх. Он шел, а хотел бы бежать без оглядки. Сегодня, перед ужином, что-то нарушило банальную гармонию летнего дня. Неприметное смещение будней, проникновение прошлого. Хаос, размах которого он уже предчувствовал и перед которым сознавал свое бессилие. Какую власть имел он над сплетением событий, их причинами и следствиями, неотвратимостью семейного ужина и встречи с Эмили? Альбен чувствовал себя усталым, хотелось сесть и больше не двигаться. Он уставится в точку на другом берегу и исчезнет в ней. А наутро проснется один, в грязи и с вчерашними призраками. Он шел для очистки совести, по обязанности, из детерминизма, готовый исполнять свои роли мужа, отца, сына и брата, готовый соответствовать тому, чего ждал от него этот мир. Город, знакомый своими линиями и высотами, материализовал прошлое, и идти через него значило следовать извилистыми путями воспоминаний.

Особенно одолевали его образы. Образы возвращали его телу вес и тяготение. Альбен осознавал это скопище плоти и костей, которое толкало вперед движение его шагов, – это был он, но это была лишь часть его, от которой ему хотелось освободиться. Он нес внутри себя бетонные глыбы в граффити, торчащие из ила вдоль железнодорожных путей. Заводы и величественные силосные башни. Красный кирпич и крытые железом крыши, оседающие от времени. Просторы, где как будто парили купы низкой травы и в извилистых расщелинах блестела вода, похожая на ртуть. Он нес в себе дни сильного ветра и синеву тьмы, в которой тонет То. Осенние месяцы, когда все желтеет. Изгибы лоз, окровавленных багровыми листьями. Пилоны и товарные вагоны, крытые брезентом. Лепнину на фасадах домов. Красные буйки на канале. Куски цемента, покрытые мидиями, актиниями и морскими ежами. Вспоротые шины и железные прутья. Он был полон и другими, его родными, и воспоминаниями, в которых был подле них на разных этапах жизни.

Он увидел себя в саду дома в Ле-Метери[26] с братом и услышал, как Жонас говорит:

– На этот раз я ухожу, Альбен, ухожу насовсем.

– Почему у тебя все не как у людей?

Жонас со вздохом отвечает:

– Ты не можешь просто пожелать мне всего хорошего?

Стеклянная дверь гостиной отодвигается, Эмили выходит на террасу, держа руку на животе. Она машет им. Ее тень скользит по плитке до тучной травы, и Альбен думает в этот миг, что беременность жены обеспечивает ему превосходство над Жонасом, непреходящесть во времени, возможность построить жизнь и наполнить ее смыслом через ребенка, но думает и о том, что обнимет сегодня вечером это тело, вместилище жизни. Эмили ляжет на бок, и он возьмет ее сзади. Она будет шептать: осторожно, осторожно, осторожно на каждое движение его чресл. Наверно, Жонас думает, что Альбен отчитывает его, как отчитал бы Арман, и уже не может отличить их друг от друга. Но ведь их молчание не от родства, а от той дистанции, которую предполагает близость между двумя мужчинами. Эмили заправляет прядь волос за ухо. Она улыбается им, щеки ее округлы, взгляд устремлен только на него; и тогда Альбен поднимает бутылку пива в сторону Жонаса и говорит:

– Ты прав, выпьем за тебя, за Тулузу, за мужчин, которые, уходя, становятся свободнее.

Он смеется и подносит горлышко к губам. Жонас улыбается и тоже пьет, быстро, жадно. Струйка пены течет по бутылке, белеет на смуглой коже его руки, между большим и указательным пальцами, стекает на запястье и теряется под кожаным ремешком часов. Этот образ отзывается в нем год за годом, как те облезлые теннисные мячики, которые они вместе швыряли изо всех сил в бетонные сливные канавки на верфях Сета, и те отскакивали и отскакивали без конца, – образ, не покидавший его до этого летнего дня, когда Альбен шел по набережной Максимена Ликарди на встречу с Эмили, в грохоте отбойных молотков и треске сварки, хохоте чаек, скрипе канатов и стуке сталкивающихся мачт.

Прошлой ночью Альбену приснился дом. Он входил в дыру, словно проломленную в стене гостиной, и видел перед собой бесконечные галереи, переплетенные друг с другом. Перед ним зияли новые отверстия, в которых уже не было ничего каменного, словно вылепленные из плоти, похожие на сфинктеры, и он с большим трудом протискивался в них и оказывался в больших пустых комнатах. В одной из них, подсказывал ему инстинкт, что-то крылось. Что-то темное и угрожающее преследовало его, и он чувствовал себя затравленным зверем. Он видел Луизу, которая там ходила. Эти лабиринты, должно быть, были ей знакомы, потому что она не удивлялась, встречая Альбена среди стен, и говорила, взяв его лицо в ладони:

– Мой милый, мой маленький, лучше бы тебе уйти поскорее, пока не началось.

И она снова удалялась, ее ночная рубашка исчезала впотьмах. Он хотел удержать ее, но, охваченный ужасом от мысли, что заблудится, поворачивал назад и, не сознавая, что прошел то же расстояние, выходил в гостиную. Оттуда он бросался на улицу. Дом казался хижиной, кукольным домиком, глядя на него, невозможно было даже заподозрить, какой внутри лабиринт. Альбену внезапно думалось, что Луиза, Фанни и Жонас остались в доме – не их ли это синие тени в окнах? – и что надо их предупредить, но он больше не мог дойти до двери. С каждым шагом он словно вытягивал ногу из глины.

Он заметил Эмили, прежде чем она его увидела. Толпа туристов скрывала его от нее. Альбен замедлил шаг, задержался в стороне от прохожих, за витриной с открытками, в тени аркад. Она сделала несколько шагов, прислонилась к каменному молу Сен-Луи. На ней была туника из темного муслина. Черные как смоль волосы выделялись на фоне неба. Отраженный свет моря ложился вязью на ее голову и плечи, и она казалась хрупкой и желанной. Как вышло, подумалось ему, что она стала бояться прикосновения его тела?

Однажды осенью они шли в Севеннах под холодным моросящим дождем, как вдруг Эмили легла на землю. Антрацитовое небо проглядывало сквозь кроны сосен и дубов. От как будто развороченной земли пахло гумусом и поганками, веяло душком корней и трухлявых стволов, в которых кроются жирные личинки. Дыхание Эмили клубилось в бледном сером сумраке лесной чащи. Она расстегнула одну за другой пуговицы на своих джинсах, обнажив белизну бедер, на которой отпечатались швы. От холода проступила синяя паутинка вен, и кожа ног покрылась мурашками. Красные хлопковые трусики врезались в пах и низ живота. Альбен различил сквозь ткань тень лобка и лег рядом с ней. Их взгляды не отрывались друг от друга, и лес сомкнулся над ними безмолвным сводом, который разрывал временами крик хищной птицы. Альбен просунул палец под резинку, ощутив подушечкой кружево, потом его рука потянула трусики вниз, на бедра. Волосы, которые она не брила, темнели густым треугольником, он любил их сладкий запах, чуть сальный – ее кожи, и другой, потаенный, ее лона и влаги. Волосы Эмили разметались по земле, перемешались с обломками ветвей, с бурой и рыжей листвой. Не было другого образа, который показался бы Альбену более приближенным к красоте, абсолюту, адекватному совершенству мира. Если останется только одно воспоминание, подумал он, глядя на жену в старом порту Сета, то вот это. И при мысли, что из своей жизни ему хотелось запомнить этот миг и что именно этот миг никогда больше не повторится иначе, как силой воспоминаний, Альбена захлестнула волна уныния. Он как будто вновь ощутил мелкий дождик на лбу, влажную и холодную кожу Эмили под своей ладонью. Большим и указательным пальцами он раздвинул губы ее лона и, запустив туда палец, ощутил шелковистое тепло внутри ее тела. Она стонала и искала его рот. Он поцеловал ее веки, дал ей язык, потом зарылся лицом под пуловер, во влажное тепло живота, скользнул выше, к груди, и взял губами соски, догадываясь, что они посинели. Альбену нравилась текстура широких ареол под языком. Когда, несколько лет спустя, она кормила грудью их детей, он, случалось, сосал ее.

– Лижи меня, – выдохнула Эмили.

Опустив голову между ее ног, Альбен слизал влагу со вкусом соли, распалил языком бугорок клитора, а она схватила его за волосы обеими руками и направляла, яростно подмахивая. Ее ноги обхватили его, и подошвы походных ботинок больно колотили Альбена по спине. Она кончила несколько раз, умоляла его остановиться, потом начать снова. Ее крики разрывали тишину чащи, как на звериной случке. Наконец они вытянулись рядом, все в поту, и не спеша насладились утолением блестящих от дождя тел.

В день ужина он наблюдал за ней на расстоянии, как если бы постыдно следил за незнакомкой. Что произошло между близостью их тел тем осенним днем и враждебным присутствием Эмили в порту? Был ли то момент, когда их история изменилась к худшему, или лишь медленный закат? Альбен подумал о детях. В груди закололо, и он вновь нырнул в яркий свет. Увидев его, Эмили подняла солнечные очки жестом, выдавшим нервозность.

– Пройдемся.

Она указала подбородком на маяк в конце мола Сен-Луи. От жары застыли суда в старом доке; траулеры подрагивали вдалеке. Альбену очень хотелось схватить Эмили за руку, чтобы заставить ее прекратить эту мизансцену, но он никак не мог отогнать картины прошлого и шел рядом с ней, продолжая молчать.

– Я не пойду сегодня вечером к твоей матери.

Альбен не удивился и по-прежнему не сводил глаз с рейда. В нем поднимался знакомый гнев; он до крови прикусил изнутри щеку, и память прихлынула от вида парусников, от вкуса железа во рту. Образы наслаивались друг на друга, и порт сменился шагами Армана на набережной, когда сеансы химиотерапии заставляли его опираться на плечо сына, давлением жесткой руки, когда-то вытряхивавшей его утром из постели Луизы, воскресеньями с семьей в квартале Иль-де-То у Анны и Антонио. Он вспомнил запах вереска и виноградных лоз на шпалерах, солнечные пятна на плитах террасы. Взрослых, сидящих на крыльце у входной двери, и рассказы об Италии сквозь шипение проигрывателя на подоконнике. Их, детей, оголтелый бег вокруг дома. И вдруг это уже не они, это кричат Камиль и Жюль годы спустя. Альбен увидел себя открывающим дверь кухни майским днем в сумерках. Он слышит голоса Эмили и Фриды, соседки. Они курят, сидя на диванчике. Рассеянно улыбаются ему, когда он проходит мимо, и снова повышают тон: вытяжка включена на полную мощность. А вот уже Луиза громко говорит, чтобы перекричать шум машин, собирая его в школу бледным утром. Под анораком на нем еще пижамка. Ей надо завести его к Анне, прежде чем идти на рынок; она опаздывает и сильно тянет его за руку, ускоряя шаг. Открывается дверь, и две женщины пылко обнимаются.

– Что бы я без тебя делала, – шепчет Луиза и убегает, мелко семеня по улице.

Анна прижимает Альбена к своим ногам, он вдыхает пушистую ткань ее халата, ее такой странный и приятный, чуточку прогорклый запах. В кухне пахнет кофе с молоком; на газовой плите подрагивает кастрюлька. Анна готовит завтрак, вскрывает ножом пачку сухариков, наливает молока в его чашку и громко пукает, ставя кастрюльку обратно на огонь. Альбен прыскает, в восторге и ужасе от того, что женщина, ровесница его матери, может так беззастенчиво пукать.

– Ничего страшного, просто отрыжка вышла не тем путем, – говорит она, похлопывая себя по животику.

Потом она рассказывает фильм, который видела накануне, но неизменно забывает, чем он кончился. Альбен слушает ее, сытый, в полудреме, а после отправляется в школу.

Он знал, как страдала Анна от того, что у нее не было детей. Она всегда присутствовала в их жизни, для них чудаковатая и заботливая тетя, а для Луизы названая сестра, в то время как от севеннской родни остались лишь суровые и чужие ей братья, которым она изредка наносила визиты вежливости. Жизнь в Сете была для них чем-то экзотическим и даже опасным, они представляли ее бурной и презирали. Собираясь навестить родных, Луиза надевала платье, которое хранила в чехле в дальнем углу шкафа. Об их унылых буднях она ничего не говорила. Такая она была, думал Альбен, умела радоваться каждый день недели рыбному супу с черствым хлебом. Ранняя смерть Анны стала для Луизы тяжелым ударом, утратой последнего человека, которому она могла без боязни довериться, приоткрыть потаенную жизнь семьи и подлинный характер Армана. Антонио решил окончательно вернуться в Италию, и ничего не осталось от их кланов: упоминались иногда имена, маячили лица, и уже приходилось сомневаться в их реальности. Они были одни, они и дети. Они никогда не умели дружить, подумал Альбен. Наверняка они сами создали вокруг себя пустоту.

* * *

Стихи, выученные в школе, вспоминаются ему и звучат в такт его шагам: Пены морской волны / в пене и громе ветров / подспудным гулом полны / и смутным напевом снов / среди прибрежных песков / и той неподвижной / той / внезапною тишиной / на миг притихших валов[27].

И Альбен тихонько шепчет их в гомоне порта.

* * *

Альбен шел рядом с Эмили, и годы текли, проходили без логики, переносили его к рождению их дочери Сары. Он так и не сумел сказать Фанни, как тяжело далась ему смерть Леа, как столкнула она его с несказанным. Сестра, Альбен знал, считала его бесчувственным. Он снова увидел ее в родильном отделении: ее рука лежит на спинке койки Эмили. Солнце хлещет ее щеку, и она им словно ошеломлена, деланая улыбка застыла на лице. Три года прошло после несчастного случая на пляже, и Фанни живет условно-досрочно в этом мире. Она смотрит на голубоватую грудь Эмили, которую сосет Сара. Матье сидит у окна, и, в памяти Альбена, он ничего не говорит, пытаясь замолчать отсутствие Леа.

– Хочешь ее подержать? – спрашивает Эмили, чтобы нарушить молчание.

Все думают, что Леа больше нет и что Сара не сможет расти в тени сожаления об умершем ребенке. Фанни словно вырвана из сна:

– Я не уверена, что это хорошая мысль.

Эмили убирает грудь в вырез ночной рубашки и лепечет извинения:

– Конечно, понимаю, я сглупила…

– Думаю, нам пора, – перебивает ее Фанни. – Мартен нас ждет.

Она подносит руку к губам, как будто что-то вдруг пришло ей в голову, и выходит из палаты, не сказав больше ни слова. Матье поднимается, в памяти он плохо различим против света, и говорит в дверях:

– Вы тут ни при чем, ни вы, ни малышка. Ей просто нужно еще время.

Времени, Альбен знает, им не хватит за всю жизнь, и он нагоняет Фанни в коридоре – он помнит опалово-зеленые стены, тусклый синеватый свет, – кладет руку на плечо сестры, и она рушится ему в руки, как срубленное дерево. Зарывшись лицом в его шею, шепчет:

– Это была моя девочка, моя девочка, моя девочка.

Альбен гладит ее по волосам, прижимает к себе отяжелевшую голову сестры.

– Я знаю, Фанни, мне очень жаль, я так хотел бы тебе ее вернуть, но я не могу. Это не в моих силах.

Но он знал, идя рядом с Эмили по молу, что тогда все было совсем не так, как теперь в этом пыталось убедить его время. Он счел поведение Фанни эгоистичным и нагнал ее в коридоре, когда она покинула палату. Она рухнула ему на руки, зарывшись лицом в его шею, а Альбен, непрошибаемый, встряхнул ее за плечи.

– Возьми себя в руки. Твоя дочь умерла, Фанни. Она умерла три года назад, ты это понимаешь? Три года! А ты не умерла вместе с ней. Никто, слышишь, никто не вернет тебе Леа. Ты не можешь ставить другим в вину, что они продолжают жить. Земля по-прежнему вращается, жизнь идет своим чередом. Это так, и перестань киснуть.

Фанни высвободилась из его объятий, бледная и дрожащая, и вдруг молча заколотила Альбена кулаками в грудь, пока к ним не кинулся Матье и не обнял ее, удерживая.

– Мы все, – заговорила она, обезумев от ярости, – мы все заслуживаем смерти. Вся эта окаянная семья с ее паузами и недомолвками. Вот что должно бы сгинуть. Но не Леа. Не моя дочь.

За стоящими на приколе судами несколько кораблей входили в порт, сопровождаемые стаями чаек, чьи крики, по мере того как Альбен приближался, больно били по мозгам. Прошлое было зыбким и переменчивым. Мгновения, из которых состояла его жизнь, казались неосязаемыми и придавали присутствию Эмили привкус ирреальности.

– Альбен, – сказала она, однако, – у нас с тобой не может так больше продолжаться.

Он ощутил словно занозу поперек горла.

– Что ты такое говоришь?

Эмили прерывисто вздохнула, и он понял, что она его боится.

– Я так больше не могу, – сказала она, – это тянется слишком долго, надо кончать.

– Да о чем ты, наконец, черт возьми?

От гнева сел его голос, напряглись мускулы челюстей, и ему пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы продолжать выглядеть спокойным. Он думал: Я не Арман. И тут же следом: Никогда он не позволил бы Луизе говорить с ним таким тоном. Почему ему так нужно было всегда равняться на отца в своей жизни и своих решениях?

А ведь в этом же порту Альбен сумел ему воспротивиться. Торжественным тоном Арман попросил сопровождать его на траулер, владельцем которого он стал. Это судно и команда были его гордостью, доказательством того, что он наконец состоялся, и, наверно, он горько сожалел, что не добился этого раньше, до смерти деда, ведь каким реваншем над жизнью это было бы и какой гордостью для старика! День шел на убыль, и порт зеленел, мачты расчертили бурое зимнее небо. Они шли, сунув руки в карманы пальто, кутая подбородки в воротники, и торопливо курили.

– Я думал над этой историей, – сказал Арман, – по-моему, это все несерьезно.

Альбен сказал ему о своих планах бросить рыбную ловлю и выучиться на социального работника; отец усмотрел в этом сначала лишь мимолетную прихоть, но Альбен, против всяких ожиданий, поступил на курсы и должен был покинуть экипаж в конце года.

– Папа…

Арман прервал его, подняв руку:

– Нет, я понимаю, сын, что тебе хочется чего-то другого, занятия полегче или просто перемен, но, в конце концов, ты понимаешь, что эта работа не для тебя?

– Почему же? Именно этим мне хочется заниматься. Я никогда не знал ничего, кроме рыбной ловли, но там у меня нет будущего, ты сам это говорил.

Арман нахмурился и покачал головой. От возлияний лицо его приобрело восковой оттенок. На скулах и шее краснели сосуды.

– Говорил, но на самом деле так не думал. Правда твоя – работа нелегкая, но мы созданы для этого, мы с тобой, понимаешь?

– Нет. Нет, папа, я на самом деле не чувствую, что создан для этого.

Арман сплюнул на землю, и они продолжали идти бок о бок во враждебном молчании. Дойдя до траулера, они остались стоять на пристани, глядя на судно.

– Послушай, – сказал наконец Арман, – ты знаешь, сколько мне пришлось попотеть, чтобы иметь все это. Вспомни наш первый выход в море. Разве не были мы в тот день королями? Через несколько лет этот траулер станет твоим, а если еще потрудиться, в твоем распоряжении будет и не одно судно. Ты будешь хорошим хозяином, сынок, поверь мне, ты еще поблагодаришь своего старика отца.

Альбен вздохнул и несколько раз затянулся, глядя на траулер, на боках которого играл желтый свет фонарей. Он постарался ответить голосом мягким и покорным:

– Я понимаю, папа, я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать, но я хорошо все обдумал. Нет у меня к этому тяги, я хочу другого для себя, для Эмили и детей. Хочу чувствовать себя нужным, делать что-то, что имело бы смысл, понимаешь?

– То есть это, по-твоему, смысла не имеет?

– Я не то хотел сказать.

– Не пойму я тебя, Альбен. Как ты можешь подвести меня теперь? Да, работа у нас трудная, но разве я когда-нибудь жаловался? Разве хотел все бросить и заняться другим ремеслом?

– В том-то и дело, что я – не ты. Это хотя бы ты можешь понять? Ты решил за меня, папа. Я и не помню, чтобы мне приходилось задаваться вопросом, чем я на самом деле хочу заниматься, до сегодняшнего дня. Даже мальчишкой я об этом не задумывался, я знал, что ты сделаешь из меня рыбака и альтернативы у меня нет.

Арман усмехнулся, но голос его сел. В первый и единственный раз в их жизни Альбен, сын, на которого он возлагал столько надежд, перешел на сторону других и дал ему отпор.

– Ах вот как, – сказал он, – опять я во всем виноват, да? Вот как они сумели запудрить тебе мозги? Это твоя мать? Или Жонас?

– Никто, я уже способен сам за себя решать, без чьей-либо помощи.

Они снова замолчали, закурили по сигарете и коротким кивком приветствовали парня, проходившего по набережной.

– Мы оба знаем, что я не смогу продолжать один, – сказал Арман.

Он заговорил непривычным тоном, почти умоляюще, и Альбен на миг заколебался, не пойти ли на попятный, чтобы не доканывать отца.

– Придется продать, – услышал он свой голос. – Я не передумаю.

Арман всмотрелся в лицо сына, и, когда Альбен, не выдержав его взгляда, отвернулся к порту, отец улыбнулся уголком рта и коротко сжал его плечо:

– Договорились.

Потом он повернулся и зашагал к городу, оставив в одиночестве задрожавшего Альбена.

– Я ухожу от тебя, Альбен, все кончено.

Эмили остановилась и повернулась к нему, как будто ей было необходимо смотреть ему в лицо и видеть на нем реакцию на свои слова. Они стояли у подножия маяка, в его тени на молу, удивительно безлюдном для летнего дня. Краем глаза Альбен различал судоремонтную платформу внизу, между заправочной станцией и маяком, где стояли под солнцем траулеры на спусковых салазках, точно выброшенные на берег киты между торчащими лебедками.

– А дети? – спросил он бесцветным голосом.

Он чувствовал себя неимоверно усталым, его доконал этот день, который никак не кончался, наваливаясь на него тяжестью времени. Эмили как будто растерялась от его вопроса; ее удивило, что его заботят дети. Вот, подумал Альбен, каким он выглядит в их глазах; этот образ, который он тщательно создавал, казался ему иногда таким далеким от того, кем он был на самом деле или кем бы ему хотелось быть. Жена считала его равнодушным к детям. Сестра и брат презирали его за то, что он никогда не мог противостоять отцу. Мать любила его, но больше по долгу и потому, что он хранил живой память об Армане.

– Этот вопрос решен, – ответила Эмили. – Я перееду с Сарой к моим родителям сегодня же вечером. Они примут меня на время, пока мы не устроимся. Я могу забрать и мальчиков, но подумала, что они могли бы остаться с тобой, если ты не против. Лучше пока ничего им не говорить.

Альбен кивнул и положил руку на плечо Эмили. Он понятия не имел, как должен реагировать, и удивлялся про себя, что так растерян и не испытывает гнева, а только глубокое уныние. И тут ему вспомнилось одно утро, забытое утро, о котором лицо Армана, удалявшееся в порту, вернуло ему странное и бледное воспоминание.

В то утро, думал Альбен, не сводя глаз с Эмили, предстоял день лова, и тьма еще окутывала дом. Серый свет сочился в пустые комнаты с незакрытыми ставнями. Из приоткрытых спален выползал запах сна, юношеский, кисловатый запах тел Жонаса и Фанни, веяло их дыханием. Что его разбудило – приглушенные ли голоса мужчин, доносившиеся сквозь толщу стен? Вставать Альбену не хотелось. Он дремал и потягивался, еще не вполне проснувшись. Наконец он решился откинуть одеяло и спустить босые ноги на ковер. Жонас, вспомнилось ему, крепко спал, отвернувшись к стене. Альбен открыл дверь и выскользнул из спальни. Он прошел, потирая глаза, в коридор, где полоса света рассекала стену напротив ванной и загибалась под прямым углом на потолке. Он заглянул в приоткрытую дверь, скорее угадав, чем услышав голоса отца и угрюмого молчаливого сирийца, который тогда жил у них. Этот человек стоял спиной к Арману, но Альбен увидел в зеркале отражение его больших светлых глаз.

Дальше не было ни логики, ни движения, его воспоминание замерло в череде застывших и расплывчатых картин. Рука Армана лежит на лопатке моряка, его спина хрупкая, тощая, позвонки проступают на ней, точно четки под кожей. Опираясь двумя руками о раковину, сириец опускает лицо, и Альбен больше его не различает, но видит эту руку, лежащую на нем, словно жест утешения. Мольба о прощении? Не описывает ли она круг, лаская? И молчание, это молчание двух мужчин, которые ничего больше не говорят, заставляя Альбена затаить дыхание. Он не может шевельнуться, боясь, что скрипнет половица, но он и заворожен наготой моряка, различая его бледные ягодицы и бедра, тень волосков на ляжках. И эта близость, почти чувственная, ему, ребенку, кажущаяся лишь странной.

Двое мужчин были так близки в этом мелькнувшем в порту воспоминании, что естество Армана, он угадывал это, касалось белого тела моряка.

Он убрал руку, ощутив силу своей хватки в суставах пальцев.

– Ты не решишь это силой, не в этот раз, – сказала Эмили, отстранившись.

Альбен чувствовал себя оставленным, оглушенным и уже сомневался в подлинности этого воспоминания и сцены у подножия маяка.

– Успокойся, – произнес он без всякого выражения, – не устраивай представлений, это смешно, пойдем домой и поговорим обо всем этом на свежую голову.

Эмили посмотрела на него испуганно. Движения ее были быстры, во взгляде не читалось и тени сочувствия. Альбен выглядел жалким, и она осмелела:

– Мы не пойдем домой вместе, ты еще не понял? Ты не знаешь, как долго я жду этого момента, как давно я должна была сказать тебе все это. Ты не представляешь, какое это облегчение. Мне больно видеть, что ты удивлен, что ты ничего подобного не ожидал, ни о чем не догадывался.

Теперь она выглядела очень спокойной, только, казалось, нетвердо стояла на ногах.

– Ты никогда ни о чем не задумывался, правда? Знаешь, почему я хотела увидеться с тобой здесь, в порту? Чтобы не оказаться с тобой наедине, Альбен. Потому что от одной мысли оказаться с тобой наедине в эту минуту у меня ныло в животе. Даже дети боятся тебя, даже они тебя избегают, разве ты этого не видишь?

Альбен шагнул к Эмили, но она тотчас отпрянула и ненадолго замолчала.

– Впервые за пять с лишним лет, за пять долгих лет я просто чувствую себя настоящей, больше не ломаю комедию.

Пять лет, подумал Альбен; это надо было вернуться к рождению Сары и известию о болезни Армана.

– Почему ты столько молчала? Мы могли поговорить об этом раньше.

– Ты отдалился от нас. Я тебя больше не знаю. После смерти твоего отца для тебя нет ничего, кроме твоих моряков, твоей работы в хостеле. Я пыталась дать тебе понять, что у нас не ладится, но ты ничего больше не видишь, только это.

И она указала на порт вокруг.

– Ты знаешь, что это для меня значит и сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы этого добиться, – сказал он.

Эмили кивнула:

– Кому как не мне это знать, но сегодня, похоже, для тебя больше ничто не имеет значения, даже мы. Ты стал таким же, как твой отец, как Жонас. Вы все – эгоисты… Но я не хочу кончить, как твоя мать, в этом одиночестве, в унынии. Я хочу получить от жизни еще что-то, кроме твоих отлучек, вспышек гнева, твоей тихой жестокости всякий раз, когда ты меня трогаешь. Знаешь, когда я поняла, что так продолжаться не может? Когда осознала, что не могу выносить твой запах, Альбен. Твой запах, запах твоей кожи, твоего пота, твоего дыхания, твоего естества. Меня тошнит от него. Альбен, все в тебе мне гадко. И я подумала: как мы дошли до этого? Как я могу питать отвращение к отцу моих детей? Что случилось, почему чувство, которое я к тебе испытывала, чувство любви, полноты, доверия, с годами стало отвращением? Я хочу жить, Альбен, вот причина. Хочу чего-то сильного. Не этой скуки, этой пустоты, этой неудавшейся жизни. Я ведь верила в те глупые обещания, которые мы давали друг другу. Разве о такой жизни мы мечтали когда-то? Мы думали, что нам уготована судьба, в которой не будет скуки, в которой мы будем не такими, как все, а ты все это похоронил. Ничего не осталось, только чистенький домик, размеренная, банальная жизнь…

Эмили повернулась к нему спиной и оперлась о стену. На судоремонтной платформе внизу мужчины возобновили работу, шипели струи под высоким напором. Альбен понял, что возразить ему нечего. Конечно, он был не на высоте и, наверно, стал другим человеком, непохожим на того, в которого когда-то влюбилась его жена, и все же он должен был суметь напомнить, чем была их история. Та прогулка в лесу, о которой он вспоминал чуть раньше, и свет осеннего дня. Сумерки над коттеджным поселком, когда дети гоняли по улице на велосипедах. Ранние утра, когда они просыпались рядом, уверенные, что принадлежат друг другу, а стало быть, им принадлежит мир. Запах Эмили на воротнике блузки, на подушке; эти минуты, когда он знал, что она здесь, в одной из комнат их дома, и до него доносился ее голос и голоса детей. Это чувство абсолютного. Картина Дали в их спальне, «Девушка у окна». Он никогда ей этого не говорил, но всегда был уверен, что это она, Эмили, эта девушка-созерцательница, и уже не мог подумать о ней, не увидев мысленно картину, и наоборот. Тот день каникул в Жере, когда они ложились, образуя глубокие ниши на поле высокой пшеницы. Молодые ночи, когда они, пьяные, обнимались посреди черной воды и дробящейся на волнах луны. Эмили, вид снизу, когда она сидела над его лицом, подставляя его губам свое раскрывшееся лоно. Рождение каждого из детей. И всегда это чувство, что живешь, но и ощущаешь, как жизнь проходит, и ничего об этом не говоришь. Все эти мгновения Альбену хотелось напомнить Эмили, но встающие перед глазами образы он не мог обозначить словами. У него было чувство, что он удержал бы ее, если бы мог изложить, сгустить, извлечь наружу это счастье, которым они по недомыслию пренебрегли. Он подошел к ней, но не коснулся и, прислонившись к стене, посмотрел в другую сторону, на рейд.

– Теперь я знаю, что хорошо для меня, и ты не имеешь права становиться мне поперек дороги. Ты должен меня отпустить. Сделай это для меня и детей.

Она говорила устало и сочувственно.

– Я хотел бы дать тебе другое, – сказал Альбен, – другую жизнь, но я не знаю как, это не в моих силах. Мы завели детей, я содержал вас всех, чего ты еще от меня хочешь?

Он не знал, как стать другим, как соответствовать тому, чего требовали от него близкие. Вся его жизнь свелась к тому, чем он был: этим безжалостным человеком, от которого они теперь отвернулись и который, однако, был вылеплен их руками.

– Ничего, конечно, ты не мог дать нам ничего лучше. Я просто хотела сохранить хоть что-то от нас, прежних. Избавиться от этого чувства, что я делю жизнь с человеком, которого не узнаю, к которому ничего больше не испытываю, кроме страха. Дети – лучшее, что случилось в нашей жизни, но я замкнулась в этой роли матери и жены и чувствую, что ничем больше никогда не была. Я не хочу, чтобы они вспоминали меня потом женщиной бесцветной и скучной, какой вы запомните Луизу, она ведь окончательно растворилась в этом образе, впору подумать, что сама этого хотела, что ее жизнь не могла быть другой. Я тоже в конце концов к этому пришла, я говорила себе каждое утро, что только об этом и мечтала. Дети были со мной, я готовилась заниматься ими, перепеленывать Сару, собирать мальчиков в школу. Думала, что приготовлю на обед, следила, чтобы все было идеально к твоему возвращению, вставала и ложилась с чувством бесконечной грусти.

– Это чистой воды эгоизм, ты не можешь вот так все разрушить, не имеешь права.

– Да, может быть, я ошибаюсь. Но не думаю, что разрушу что-нибудь, что не разрушено уже давно.

– Итак, значит, все кончится здесь?

Эмили поняла по интонации его голоса, что наконец нанесла ему удар, но она больше на него не смотрела.

– Да, все кончится здесь, Альбен. Сейчас.

Он посторонился с дороги, и Эмили, не оглядываясь, пошла к городу.

Альбен достиг того редкого состояния, когда столкновение с неизбежным дает увидеть мир таким, каков он есть. И другие жизни, снующие по молу, посвященные такому пустяку, как прогулка, он видел теперь лишь поверхностно и иллюзорно. Никто не знал об истине, в которую поверг его разрыв, а тело Эмили удалялось в толпе. Альбен стоял прямо, держась одной рукой за стену, и ощущение камня под ладонью расползалось по руке, по всей его плоти. Жара была такая, что его зазнобило. Прошлое больше не было направленным потоком теперь, когда он шагал, в свою очередь, к Сету, но доступным измерением. Словно наделенный вездесущностью, Альбен одновременно находился и в порту, где только что нарушилась целостность его жизни, и в нерасторжимой огромности прожитых лет. Должен ли он поверить в этот образ Армана, в естество своего отца на ягодицах моряка? Принять за правду это смутное воспоминание значило увидеть в Армане самозванца, допустить обман, признать его несправедливость по отношению к каждому из них. И кто тогда Альбен, если он всю свою жизнь строил на лжи? Призраки населяли его память. Среди того, что было и не оставило следа, как различить химеры, миражи? Человек, которым был Арман, ускользал от него, не давался в руки, хотя он-то и вылепил его, сына, он был душой этих часов, которые привели, так или иначе, к уходу Эмили. Альбен достал из кармана телефон и набрал номер Луизы. Она ответила не сразу, и ее голос в трубке показался ему чужим.

– Это Альбен, – сказал он. – Мы не придем сегодня вечером. Попроси Фанни забрать близнецов, пусть они сегодня переночуют у нее.

Луиза, казалось, переводила дыхание.

– Что случилось? – спросила она.

– Это наши с Эмили дела, – отрезал Альбен. – Не задавай вопросов.

Она ничего не сказала, и Альбен чуть было не повесил трубку, но передумал.

– Мама, – снова заговорил он, – когда ты скажешь нам наконец, что за человек был Арман?

Луиза ответила. Не удивленно, но устало:

– Если бы я знала, милый. Если бы я сама знала…

– Мой отец трахал этих чертовых моряков? – сорвался он на крик внезапно охрипшим голосом.

Долгое время ответом ему было знакомое потрескивание на линии. Потом она положила трубку.

* * *

…Но они отдаются объятию сущности каждой вещи, не ведая о поверхностях, обуяны движением каждой вещи[28].

Часть третья

Морта

Под солнцем море как будто присыпано селитрой. Детям непременно хотелось пройти за стену мола и полежать несколько часов на камнях внизу. Фанни поленилась и не пошла с ними на пляж Арескье. Соль, точно вторая кожа на руках Леа, искрится под ярким светом. Леа чувствует, как камень обжигает снизу ляжки, несмотря на подстеленное полотенце. Фанни рядом с дочерью. Она лежит на боку, плечо ее блестит, кожа на нем красно-коричневая. Леа нравится ее маслянистый запах, ровный ряд темных родинок на руках и грудь над кромкой лайкры. Когда Фанни поворачивается к морю, чтобы присмотреть за Мартеном, Леа видит жесткие волоски на лоне матери, в коротком промельке между купальником и пахом. Ей нравится своеобразие этого тела, которое, она чувствует, еще часть ее собственного. Леа садится, купальник натягивается на оттопыренном животике, выпирает пупок, когда она кладет одну руку на бедро, а другую приставляет ко лбу. Прикрыв глаза от солнца, она ищет взглядом брата среди полуголых детей в морском прибое. Все они похожи в пене, окутывающей их тела, которая накрывает их и снова выбрасывает на пляж, блестящих и оглушенных.

Амфитеатр вдали манит своими причудливыми линиями, бетонные глыбы лежат на краю мола, окаймляют узкую полосу песка, на которой дремлют купальщики. Леа испытывает то, что не может передать словами, чувство совершенства, полноты этого летнего дня, который видит ее над морем рядом с томно лежащей матерью, над играми Мартена у воды, шумом прибоя и десятками голосов в густом воздухе. Она различает его теперь, своего брата, среди мальчишек-ровесников; взлетает мяч – белизна неба не терпит взглядов никого из них, – падает и отскакивает от поверхности воды, и визг, и вязкий бег в тяжелых брызгах.

– Не забудь надувные рукавчики, если пойдешь в воду, – говорит Фанни.

Леа только кивает и удаляется под ласковым взглядом матери, чувствуя его на себе, как чувствует укусы солнца на затылке, макушке, в толще волос, на спине и пояснице. Некоторое время она прыгает с камня на камень на расстоянии от детей, скачет в ритме их игр, оглашает пляж визгом, но Мартен не замечает ее, и она тоже теряет интерес к мальчишкам.

Между глыбами струится вода, пенясь и разбиваясь. Пурпурные панцири крабов исчезают в расщелинах, когда личико Леа отбрасывает на них тень. Она сует палец в сердцевину актинии, и та закрывается. Щупальца хватают маленькую фалангу. Леа ложится на бетон, свесив голову в щель, всматривается в микромир, который неустанно раскачивает зыбь. Ей нравится соль брызг на ней, когда волна шелестит по камням. Она лижет плечо у бретельки купальника, пробует свою кожу на вкус, садится, смотрит на распростертые тела внизу, ищет Фанни, потом Мартена и решает взобраться выше, чтобы окинуть взглядом море. Она подтягивается, держась за металлический прут, торчащий из бетона под углом к глыбе. Ржавая сталь жжет ей руку, коленки уже оцарапаны. Леа выгибает спину, приподнимает ягодицы и тянет за прут изо всех сил, пока ноги ее не упираются в отлогую сторону глыбы. Она осторожно разворачивается, переминается с ноги на ногу, чтобы уменьшить жжение в подошвах, снова поворачивается к пляжу, выпускает наконец металлический прут из рук и встает, удерживая равновесие. Фанни, кажется, задремала. Леа видит, как Мартен расстилает полотенце возле матери и тоже ложится. Никто из них не смотрит в ее сторону. Море – пламенеющая бесконечность, над которой Леа, кажется ей, парит в вышине в этом дне, словно осиянном вечностью.

– Мама! Посмотри на меня! – кричит она, сложив руки рупором.

Фанни лежит на животе. Визг и шум прибоя перекрывают голос Леа. Девочка чувствует вдруг возбуждение и раздражение, потом думает, что сможет перебраться на мол, ей достаточно для этого вскарабкаться на стену.

– Мама!

Она поднимает руки и машет. На мгновение свет чеканит ее, отчетливо выделяя контуры рук, скользит по прозрачной коже и встрепанным волосикам, лежащим на плечах; она кажется маленькой иконкой на вершине скалы, офортом, который несколько купальщиков сохранят в дальнем уголке сознания. Вспоминая этот день на пляже, они увидят ее, Леа, стоящую высоко над ними, и парусники вдали, теряющиеся в солнечных бликах. Но лишь на одну секунду Леа уловила и сосредоточила красоту мола Сен-Луи в этом своем образе, подняв руки к бледному небу, и вот уже нога ее оскальзывается на глыбе, и она падает навзничь, растягивается во всю длину, бесшумно, как тряпичная кукла. Море по-прежнему ласково плещет вокруг, не выдав удара маленького тельца о бетон, вырвавшегося из него дыхания. Леа сначала ничего не чувствует, только удар от падения, навалилось небо, камень жжет спину, ягодицы, потом волна жара захлестывает горло, и тело цепенеет. Наконец, могильный холод, мурашки в челюсти и позвоночнике отделяют ее от пляжа, приоткрывая мир, где реальность, в которой она жила до сих пор, осталась лишь фоном. Леа подносит руку к горлу и нащупывает металлический прут, проткнувший шею, горячий поток заливает его и бурлит вокруг, но пальцы уже как чужое ощущают ее собственное тело.

Вдали слышатся крики. Какой-то мужчина рядом с ней. Он стаскивает футболку и прижимает к ее шее. Она чувствует щекой ткань и исходящий от нее запах пота. Он напоминает ей запах отца летом, когда тот работает в саду. Подбегают другие люди, но Леа уже различает только тени. Их суета вдруг становится ей безразлична. Леа не чувствует боли, только усталость накрывает ее, изнуряя. В последний раз ей кажется, что этот день, этот летний день на пляже навсегда. Навсегда окутанное сном тело матери, навсегда игра Мартена и их искрящаяся солью кожа. Навсегда плеск разбивающихся о камни волн и огромное небо, в котором гаснет ее взгляд.

* * *

Луиза едва удерживает телефон в руке, потом, слишком измученная, чтобы отвечать Альбену, предпочитает положить трубку. Боль в пальцах уже пересилила действие лекарств и отдается до самых локтей так сильно, что она держит руки перед собой, не в силах даже обхватить ими живот. Фанни тоже встала, Луиза слышит ее шаги в комнате наверху. Застыв в прихожей, в меркнущем послеполуденном свете, в смешанном запахе мастики и стряпни, она принимает решение: ужин сегодня вечером состоится во что бы то ни стало. С самого утра этот день не переставал чинить ей все мыслимые препятствия. Семья, думает она, может теперь распасться. И все равно, даже если она останется одна, стол будет накрыт и ужин подан. Речь идет о ее достоинстве, о памяти Армана, об этом клане, который все они образуют помимо своей воли. Ужин – единственная надежда на то, что будет восстановлен порядок.

По лестнице спускается Фанни, оторвав Луизу от ее мыслей. Она поднимает взгляд на дочь и говорит:

– Это был твой брат, Альбен. Он не придет сегодня вечером.

Она вспоминает губы Фанни на своих губах, это объятие, от которого оторвал ее неожиданный звонок.

– Все как-то пошло… вразнос, – говорит она так, будто это слово ей непривычно, но она не может иначе выразить свое непонимание.

– Что-то случилось? – с тревогой спрашивает Фанни.

Луиза медленно качает головой, не готовая поделиться тем, на что намекнул Альбен по телефону.

– Нет, поссорился с Эмили, я думаю. Он просил, чтобы мальчики сегодня переночевали у тебя. Хочешь что-нибудь съесть? Я согрею кофе.

Она очень осторожно трет ребром ладони о бедро, поднимает руку, чтобы пригладить волосы, и идет в кухню.

– Сядь, – говорит Фанни, – я сама.

Горит газ, и в кухне жарко. У обеих такое чувство, будто они остались в спальне, лежат на кровати, и их жесты борются с какой-то неловкостью или стыдливостью, чтобы рассеять это минутное помутнение. Все разом, думает Луиза, дети посягают на честь своего отца. Даже Альбен, который всегда защищал его память, теперь требует от Луизы оправдания, речи в защиту чистоты Армана. К чему противостоять гневу Альбена и что он способен услышать? Луиза чувствует себя слишком слабой, чтобы оправдываться перед ним после стычки с Фанни. Она принимала Армана таким, каким он был, и для нее сейчас важно, что он стал в последние годы добрым человеком, немного грустным и растерянным, но безобидным. Эти годы, думает Луиза, должны перечеркнуть все остальные. Фанни вытирает губкой стол, ставит на него чашки.

– Окажи мне услугу, милая, – говорит Луиза, – зайди за Камилем и Жюлем перед ужином. Я хочу, чтобы они были с нами сегодня вечером.

Фанни наливает кофе в чашки, ставит кофейник на подставку и видит, как подрагивают уголки губ матери, но от ее смятения ей не по себе и уже хочется уйти.

– Я скоро, – говорит она.

Луиза рассеянно кивает.

Перед уходом Фанни закрывается в ванной. Положив руки на край раковины, смотрит на свое отражение в овальном зеркале. Ожидала ли она увидеть что-то другое, не эти чуть смазанные черты, не это слегка удивленное выражение, которого никто, кроме нее, не распознает? День близится к концу, но эти часы позади образуют препятствие, непреодолимое и, однако же, побежденное. Ни за что на свете, думает Фанни, она не пережила бы этого снова. Предполагала ли она потрясение основ? Намеки на истину, всплывшее прошлое и объятие Луизы в детской – должны ли были они изменить непреложный порядок вещей? Как могла она подумать, что одни лишь слова способны поколебать окружающий мир, незыблемость дома? Ничто с виду не изменилось ни в этом знакомом лице, в которое она, однако, невольно всматривается с подозрением, ни в привычном порядке перед ней – все тот же ровный ряд бутылочек на полке, прозрачные складки душевой занавески. Луиза заканчивает прибираться в кухне, знакомый и успокаивающий звук стукающихся друг о друга приборов в ящиках доносится до Фанни. В окно, выходящее на задний двор, сочится сумрачный свет, чернильная синева разливается по стене. Небо, кажется, затянуло облаками, но это, собственно, и все. В стакане на раковине стоит зубная щетка Луизы, щетка с изношенной, поредевшей щетиной, вдруг вызывающая в Фанни волну нежности. Ей вспоминаются слова Луизы лет десять или двадцать тому назад, когда она говорила, смеясь, как боится постареть, потому что старые женщины, по ее мнению, все одинаково пахнут, сладковато, чуть приторно и непристойно, и никакой одеколон не может этот запах замаскировать. А вот и флакон с туалетной водой под зеркалом, на стеклянной полочке, при виде пожелтевшей этикетки с коричневой каймой у Фанни сжимается горло. Она думает, не подкраситься ли, разглядывает в зеркале свой бледный цвет лица, который умеет скрыть, подчеркнув скулы румянами, а дряблеющие веки выделив пурпурной ноткой. Это отражение, думается ей, скрывает память об ее умершей дочери, точно нарост, чудовищную опухоль. И как ей быть, когда Матье решит с ней расстаться и Мартен наверняка последует за ним?

Когда Фанни выходит из ванной, Луиза уже открыла в кухне ставни и стоит, облокотившись на подоконник. Она всматривается в улицу, а чашка очень черного кофе дымится рядом с ней на кухонном столике.

– Небо затягивается, – говорит она, когда входит дочь, – боюсь, как бы дождь не пошел.

Ее тревога кажется искренней, и Фанни рада бы ее успокоить, но у нее нет сил.

– Я пойду. Заеду за Камилем и Жюлем, и мы будем здесь к восьми. Ты уверена, что тебе больше ничего не нужно?

Луиза закрывает окно, и они смотрят друг на друга довольно долго, хотят что-то сказать, но обе не находят слов.

– Нет, – говорит Луиза, – не беспокойся за меня.

Фанни кивает, закидывает ремешок сумки на плечо.

– Тогда я пошла.

Уже в дверях кухни она останавливается на минуту и оборачивается:

– Я уверена, что теперь все будет хорошо.

* * *

С утра мать сильно тошнило, и отец сразу догадался, что она в тягостях. Тогда он избил ее. Арман надолго запомнит, как его мать корчилась на полу под ударами, а они с Антонио и сестрами затаились в углу. Малыши, как детеныши хищной стаи, научились слушаться инстинкта выживания. Сжатые кулаки, тяжелые, как камни, обрушиваются в тишине на живот матери и ниже, на темную поросль там, под юбками, а она не кричит. Каждый удар словно тонет в толще юбок, исторгая из ее груди лишь короткий вздох.

Странность сцены в этой тишине, необычайной тишине, не слышно плача, когда отец, ковыляя, наступает, а мать отползает задом, пока не натыкается спиной на стену. Красная струйка стекает из уголка ее рта и капает на пол, зубы в розовой пене; она вымучивает улыбку, от которой застывают дети в темном углу. Ее глаза, кажется, не видят больше убогой комнаты, взгляд устремлен в ночь за стенами, исступленно рыщет во тьме. Это уже не мать, а обезумевшее животное, как та овчарка, которую нашел Арман в лесу на склоне холма, – она попала в волчий капкан и грызла свою лапу, чтобы освободиться. Этот отчаянный взгляд, исполненный боли, обращен к двери, за монументальной фигурой отца, его красным в пламени очага профилем.

C’è la guerra. Una bocca da sfamare in più e ti strangolo con le mie stesse mani [29].

Он смотрит, как она переводит дыхание, утирая рот тыльной стороной ладони, потом отворачивается и выходит из дома, оставив дверь открытой в ночь.

– Va a fottere nella fi ga di un’altra![30] – кричит мать, заходясь полным ненависти воем, от которого цепенеют дети.

Она еще долго сидит на полу, уткнувшись подбородком в согнутые колени. Сложив руки на животе, тихонько раскачивается. Наконец дети нерешительными шагами подходят к ней, но мать отталкивает их, стоит им ее коснуться. Она опирается на стойку кровати и, морщась от боли, с трудом встает. Позже возвращается отец, пьяный, и никто не произносит ни слова до глубокой ночи, когда дети просыпаются от криков. Отец, голый до пояса, стоит в изножье кровати и держит в руках простыню, на которой расплывается темное пятно.

– Guardate, questa troia ha sporcato tutto il letto!! [31]

Голос его сел от ярости. Он набрасывается на детей, севших в своих кроватках. Мать стонет и комкает в руках край простыни, которым пытается прикрыть заалевшие ляжки. В воздухе, под вонью копоти, стоит железистый запах нутра, который Арман отчетливо сохранит в памяти на всю жизнь. Отец цыкает на детей, чтобы лежали смирно, но велит Арману помочь ему вытереть кровь с пола. Он меряет шагами комнату; сестры хнычут, и он приказывает им замолчать. Всю ночь мать истекает кровью на постели, бредит в лихорадке, и никто из детей не смеет приблизиться к ней. Они молча смотрят, как отец вливает немного воды ей в рот, потом запихивает сено между ее ног.

Чудом, скажет она потом, она пережила incidente, и уже два дня спустя, бледная, как покойница, кипятит простыни и одеяла, развешивает их во дворе, как будто не произошло ничего такого, что нельзя было бы сразу забыть. Она ходит мелкими шажками. Вечером Арман наблюдает за ней, когда она снимает платье, чтобы надеть ночную рубашку: ее живот весь в синяках, он кажется черным, словно гнилым, – этот образ он всегда будет ассоциировать с женским чревом, невольно питая отвращение к плодоносящей плоти, – и больше речи о беременности матери не зайдет никогда.

* * *

Этого дня никто из них не помнит. Они на берегу озера Салагу, красная почва, в которой окисляются соли железа, перепачкала их босые ноги. Стоя у кромки воды, Фанни смотрит на озеро, по которому плавают дикие утки. Арман рядом с ней, его рука лежит на ее затылке, пальцы скользят по ее спутанным волосам. Воздух благоухает можжевельником, дубами и кленами. Тяжелые облака плывут по небу, свет пробивается между ними, обрызгивая их лица. Луиза расстелила скатерть рядом с сумкой-холодильником, она держит Альбена за руку и ведет его к ним. Встрепанные волосики окружают его маленькую головку. Дети бегают у воды, их ноги мокры, они визжат. Арман обнимает Луизу за талию, она прижимается виском к его плечу, вспыхивает под солнцем ее бледный лоб. Ей нравится чувствовать его так близко; она угадывает тепло под курткой из толстой шерсти.

– Ты счастлива? – спрашивает Арман, не сводя глаз с бегающих детей.

Луиза поворачивается к нему, кладет руку на грудь, вздрагивает и прижимается крепче. Арман улыбается, и она чувствует, что он доволен.

Фанни и Альбен возвращаются к ним, их ноги припудрены землей. Вместе они идут к скатерти и устраиваются на ней. Арман ложится на спину, закинув руки за голову. Он смотрит на Луизу, как она хлопочет, как заботится о детях, и знает, что все они разделяют это чувство полноты под шелестом тополей, листва которых дробит свет и высокий полет луня. Что-то, однако, глухо клокочет в нем. Ему это привычно и, кажется, поддается укрощению, но он неискореним, этот гнев с примесью отчаяния.

Позже дети играют в дюнах, а Луиза ложится рядом с ним.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

– Ни о чем, – отвечает Арман, – я ни о чем не думаю. Мне просто хорошо.

Он силится прогнать мрачное чувство, и оба в этот миг уверены, что память об этом дне на Салагу останется с ними как залог испытанного когда-то счастья. Они и не догадываются, что беспощадное время уже подтачивает его, разъедает, чтобы вскоре растворить в забвении.

* * *

Мать зовет его с крыльца, а он не откликается, несмотря на явную нервозность в ее голосе. В кустах боярышника сорокопут насадил на шип свою добычу. Армандо берет большим и указательным пальцами тельце землеройки. Шерстка шелковистая на ощупь, посиневшее брюшко поддается под давлением его пальцев, и он чувствует сильный запах падали. Тошнотворный запах, но ему нравится, потому что он часто ощущает его вблизи полей, у канав в дни большой жары. Очень аккуратно он снимает грызуна с шипа, проткнувшего ему затылок, кладет себе на ладонь: крошечный ротик открыт, в середине поблескивают два зуба. Глаза сухи. Где-то кричит сорокопут. Армандо думает, что он наблюдает за ним, и насаживает землеройку на длинный шип, после чего вытирает руки о штаны, содрогнувшись от омерзения.

– Dov’è andato a fi nire il bambino?[32]

Он различает стену дома за кустами боярышника и слышит, как мать тяжело, тревожно дышит, хлопая себя ладонями по ляжкам. Небо алеет, окрашивается лиловым, кучевые облака вытягиваются в нем бледными душами.

Антонио ушел с отцом; Армандо знает, что они вернутся до темноты. Он всматривается в каменистую дорогу, спускающуюся к морю, готовый припустить к дому, как только завидит бегущую впереди них собаку в закатном свете. Немцы взяли городок, американцы в Салерно. Итальянские солдаты заходили ранним утром по дороге в свои деревни, к своим домам, своим семьям и попросили воды напиться. Это они рассказали о разгроме, но отец как будто не удивился. Из деревни иногда слышны бомбежки вдали. Здесь разрушать нечего, самолеты пролетают, но не открывают огонь. На ночь они занавешивают окна. Ему случалось видеть пламенеющий горизонт. С утра столбы дыма заволакивают свет зари. Густой запах пороха доносится до них в зависимости от направления ветра. Армандо подбирает с земли камни и швыряет их изо всех сил в заросли и кусты. Отец качал головой на рассказ гостей, но не говорил ни слова, стоял очень прямо, облокотясь на стенку колодца, и был как будто вызов в его осанке, какая-то неловкость по отношению к солдатам. Они погружали руки в прохладную воду, подносили их ко рту, пили и фыркали, как лошади. По их отмытым от пыли изможденным лицам стекали струйки воды. Капли прокладывали бороздки на потных шеях.

Отец не был на фронте. Давно – еще до рождения Антонио, говорила мать, – мул на поле брыкнулся возле его ног, сломав ему колено. Перелом был открытый, и отец много часов пролежал на этом клочке земли, завывая и кусая корни, пока не подоспела подмога. Арман не может представить себе отца, лежащим на земле, умоляющим о помощи. Когда он рядом с ним, одна мысль сказать это вслух повергает его в оцепенение. Мать говорит, что он зарубил мула топором не за то, что брыкнул, а за то, что продолжал преспокойно пастись подле него. Арман думает, что он и сам убил бы животное, но по совсем другой причине: из-за него он обречен терпеть присутствие отца, которому не суждено было пасть в бою. Колено у него с тех пор выпадает по поводу и без повода, и он носит на ноге шину, которую сам смастерил из кожи и деревяшек. Отец стал злее и гневливее после ухода других мужчин. Некоторые присоединились к американцам. По молчаливому соглашению никто никогда об этом не говорит. Здесь взвешивают каждое слово. Он надрывается в полях, а вечерами, за ужином, его присутствие простирается тенью в единственной комнате.

Вот они и возвращаются. Собака бежит впереди, громко лая. Отец идет первым, а Антонио на почтительном расстоянии. У Армана сжимается горло. Он знает, что завтра они с братом отправятся с этим человеком в другой путь.

* * *

Сука ощенилась в рыбачьей хижине из листового железа. Мальчики склоняются над шиной, куда собака запихала газету, тщательно порванную на клочки, кусок старой рубашки, черный от смазки и грязи и, кажется, детскую пижамку. Сука вылизывает своих детенышей одного за другим, и малыши повизгивают, неуклюже тычась в жесткие бледные соски. Дыхание детей клубится в полутьме, и щенки тоже дымятся, пар поднимается из корзины в ледяном и влажном воздухе Пуэнт-Курта.

Жонас поднимает одного щенка. Он еще не открыл глаза, мордочка сморщена, кусок бурой пуповины сохнет на середине животика. Окоченевшие пальцы мальчика не гнутся, и тепло щенка согревает их. От запахов бензина и аммиака у него кружится голова. Щенок тоже пахнет, непривычно, влажной шерстью и кислым молоком. Когтистые лапки пытаются оттолкнуть его руки. Жонас кладет его к остальным и снова наклоняется, чтобы ощутить тепло суки. Он задирает ей хвост, показывает подбородком на окровавленное влагалище и синеватый кусок плаценты, на котором она лежит.

– Гадость, – говорит Жонас.

– Это послед. Она его съест. Ты не видел, она уже слопала все остальные.

Жонас брезгливо морщится.

– Ладно, – говорит Альбен, – кто это сделает, ты?

Обнаружив щенков, мальчики поспешили сообщить новость Арману и деду. Старик не желает больше видеть здесь этих бродячих собак, которые мочатся на стены его дома, воют каждую ночь и роются в помойке. Арман дал мальчикам крепкий джутовый мешок.

– Засуньте их туда, завяжите хорошенько, да привяжите большой камень и бросьте в воду, ясно?

Мешок лежит теперь у их ног на земляном полу хижины, и они смотрят на него, потом на суку с черными глазами и щенков, которые яростно сосут, с силой отталкивая друг друга.

– Нет, – отвечает Жонас, – ты.

Альбен дает ему тычка в плечо.

– Трусишка.

Присев на корточки, он открывает мешок, одного за другим берет щенков одной рукой и, держа мешок открытым, другой сует их внутрь. Сука обнюхивает руку, когда он запускает ее в корзину. Робко лижет ему пальцы, но щенки визжат все громче, и она, забеспокоившись, поворачивается и тоже скулит.

– Семь, – считает Альбен.

Они смотрят на массу щенков, копошащихся в складках ткани.

– Можно унести их куда-нибудь, – предлагает Жонас, – а папе ничего не скажем.

Альбен выпрямляется, мешок вздувается под тяжестью щенков, и он поднимает его одной рукой.

– Ты что? Сдрейфил? Еще разревешься?

– Нет, – мотает головой Жонас.

Сука встала, оставив пустую корзину и плаценту, лежащую лужицей на тряпках и газетах. Она нервно крутится у их ног.

– Надо сделать, как велел старик, – решает Альбен.

Они выходят из хижины, собака следом. Они идут к воде и шатким деревянным мосткам, опоры которых вязнут в сером иле. Длинные бурые водоросли змеятся сверху. Сука тявкает, обнюхивает мешок, где пищат ее детеныши, но Альбен поднимает его выше, и ослабевшая собака прыгает, скулит и тяжело приземляется на лапы. Они отгоняют ее ногами, швыряют камни, которыми набили карманы. Она, рыча, отбегает и садится в конце мостков, прямая, напряженная; смотрит на них и не шелохнется. Альбен кладет мешок на трухлявые доски, открывает его и, растолкав щенков, засовывает внутрь плоский камень. Жонас достает из кармана веревку, кое-как обматывает ее вокруг ткани, затягивает и завязывает на несколько узлов. Братья поднимаются. Мешок у их ног шевелится от судорожного копошения щенков. Ветер с озера пробирается под их пальто, холодит теплые шеи. Они стоят, поеживаясь, неподвижные и продрогшие, потом Альбен хватает мешок и изо всех сил швыряет его в воду.

Тяжелые шаги по мосткам заставляют их обернуться в сторону домов. К ним идет Арман, подняв руки ко рту, он пытается согреть пальцы своим влажным дыханием. Остановившись за сыновьями, он смотрит вместе с ними на воду. Собака последовала за ним и сидит теперь совсем рядом, чуть склонив голову и тихонько поскуливая.

– Готово? – спрашивает Арман.

Мальчики кивают и сглатывают, у них вдруг разболелись животы. Они уже готовы двинуться обратно, как вдруг что-то привлекает взгляд Жонаса. Что-то белое всплыло на поверхность, и его прибивает волной к мосткам. Оно мягко покачивается среди водорослей, покрытое пузырьками. Это комок светлой шерсти. Один из щенков, мертвый. Потом еще один показывается из воды в нескольких шагах, и вскоре уже весь помет всплывает там и сям. Одни щенки неподвижны, как большие комья ваты, другие еще шевелятся, пытаясь высунуть мордочки из воды.

– Это Жонас плохо завязал мешок! – кричит Альбен, дав петуха.

– Ты что, даже узел завязать не умеешь?

У Жонаса волосы встают дыбом от страха, и он поспешно подбирает валяющуюся на мостках палку, чтобы попытаться утопить щенков.

– Брось это, – ворчит отец, – и так натворил дел. Пошли домой, живо.

Они на рысях удаляются по мосткам. Обернувшись, Жонас видит, как сука наклоняется к воде, зубами вытаскивает мертвых щенков и кладет их одного за другим на доски. Арман шагает сзади с хмурым видом и грубо подталкивает сына в спину, заставляя идти быстрее.

* * *

Сезон турниров начался вчера, и Сет кипит. Они спускаются из верхнего квартала к каналу и набережным, где толпятся зеваки и болельщики. Фанни нравится, что с ними Богдан, румын, который живет у них уже несколько дней: он немного говорит по-французски, а голос у него хриплый от трубочного табака, из которого он сворачивает самокрутки, – от него пахнет, как от пряников. Это коренастый мужчина с грубыми чертами, но лицо его сохранило простодушие, чуть легкомысленная красота проступает на нем. Он внимателен к детям, никогда не отказывается поиграть с ними, берет их на руки, сажает на колено, кружит, пока они не запросят пощады. Когда он ставит их на пол, дети пошатываются, а глаза их сияют, и они заливаются хохотом. Если бы только все моряки были такие славные, думает Луиза. Он никогда не выпьет лишнего, что заставляет Армана тоже пить меньше, и ей приятно смотреть, как он играет с детьми. Это бесконечное терпение очаровало и Фанни. Идя к порту, они выглядят настоящей семьей, а Богдан в ней – дальний и добрый родственник.

Арман обнимает Луизу за талию. Он нашептывает ей на ухо какую-то чушь, от которой она в восторге и крепче прижимается к нему, нарочно раскачиваясь, чтобы он ощутил прикосновение ее бедра. Богдан обвивает одной рукой плечи Фанни, кладет свою широкую ладонь на голову Жонаса, и она целиком исчезает под ней. Альбен бежит впереди, вскачь спускается по улицам, возвращается к ним, встрепанный и потный. В такие минуты Луиза верит, что Арман останется с ней, таким, какой он сейчас, и что никогда больше ей не случится увидеть человека-кору. Тот Арман скоро станет мучительным воспоминанием, потом просто дурным воспоминанием и наконец смутным воспоминанием.

Они выходят к набережной, где зрители накатывают волнами, спеша к каналу, и эта безликая толпа заставляет их держаться вместе, идти рядом с чувством единения. Фанни поднимает на мать блестящий от радости взгляд. Жонас жмется к ее ноге, обнимает ее одной рукой и подносит ко рту плюшевую зверушку, ухо которой мокро от слюны. Альбен топочет и кричит, показывая пальцем на флажки и вымпелы, тяжело трепыхающиеся в густом воздухе, полном света. Они медленно продвигаются к трибунам в сутолоке, криках и взрывах смеха, потому что лодки уже плывут по воде. На платформе участники турнира, одетые в белое, прикрываются щитами, выставив перед собой копья. Самые смелые зрители устроились прямо на воде, на лодках, буях, надувных матрасах. Богдан садится на скамью и предлагает свои колени Фанни. За ними Луиза держит на руках Жонаса. Фанни засмотрелась на турнир, прислонившись к крепкому торсу Богдана, он касается ее спины, иногда опускает подбородок ей на плечо, а она чуть запрокидывает голову назад, чтобы упереться в его плечо затылком. Ноги у него волосатые, и ее ляжкам щекотно. Время от времени он оборачивается к Арману, двое мужчин перебрасываются парой слов и передают друг другу сигарету, по очереди затягиваясь.

Фанни чувствует, как натянулась под ней ткань ее платья и шорты Богдана. Она сразу догадывается, что там вздувается толчками, приливом крови к ее ягодицам, и чувствует пустоту в желудке, такое отвращение внушают ей этот контакт и это незнакомое ощущение, которое, однако, не совсем неприятно. Фанни хочет встать, чтобы избежать этого давления, которое продолжает пульсировать, точно завернутая в тряпку змея, ей противно и стыдно, но Богдан и не думает спускать ее с колен. Наоборот, он крепче прижимается к ней и чуть покачивается – это движение маятника никому, кроме них, не заметно. Во рту у Фанни пересохло, она боится встать и поворачивает к матери красное смятенное лицо. Луиза улыбается ей, а моряк, осмелев от неподвижности девочки, сжимает руками ее ляжки, ловко задирает платье, рука его украдкой скользит по бедру, пальцы ныряют под ягодицу и прижимают край вульвы там, где резинка трусиков врезается в пах. Когда Альбен оборачивается к ним, Богдан как ни в чем не бывало убирает руку и лезет под платье еще увереннее, когда мальчик переключает внимание на турнир.

– Все есть хорошо, – ласково шепчет он на ухо Фанни на своем ломаном французском, который кажется ей теперь жалким. – Ты знаешь, завтра я уеду, значит, надо провести хороший день. Это хороший день, правда? Здесь, вместе, ты и я… Ты замечательная девочка, мне очень нравишься. Ты знаешь, что мне очень нравишься, правда?

От кислого дыхания отвращение Фанни усиливается, а Богдан уже ловко запустил палец под резинку трусиков, гладит пушок на лобке, раздвигает губы. Фанни оцепенела от близости Армана и Луизы, от дерзости моряка и начатков чувственности, опоясавших ей живот. Она чуть наклоняется вперед, упирается локтями в колени, чтобы оттолкнуть руку, не пустить ее в свое лоно, но миг – и фаланга Богдана проскальзывает между малых губ. Потом он убирает руку, подносит палец к носу, с наслаждением вдыхает запах детского лона, сует его в рот и тщательно облизывает. Наконец он вынимает изо рта влажный, блестящий от слюны палец и улыбается Фанни. С лица его не сходит обычное для него веселое выражение.

– Завтра я уеду. Завтра я уеду, и это будет только сон, да, прекрасно, как сон, – повторяет он ей на ухо.

Дыхание у него горячее, частое. Фанни поворачивается к Луизе и тотчас чувствует, как все тело Богдана напряглось. Его зашкаливающий пульс с силой бьется о ее спину. Жонас уснул на коленях у матери, невзирая на шум и суматоху вокруг.

– Мама, – говорит Фанни, – я хочу домой, у меня живот болит.

Луиза хмурит брови, успокаивая ее укоризненной улыбкой. Ну почему ее дочери надо испортить такой чудесный день?

– Очень болит, – настаивает Фанни, – пойдем домой.

Быстрым взглядом Луиза умоляет Армана вмешаться, но тот подчеркнуто отворачивается. Она все же встает и, заставив весь ряд подняться, чтобы пропустить их, уводит за собой Фанни, таща ее за руку сильнее, чем следовало бы. Но что с того, что мать рассердилась, все для Фанни предпочтительнее, чем терпеть и дальше присутствие Богдана. Она, кстати, не лжет, живот и вправду разболелся, и ее лихорадит. Прежде чем им удается покинуть ряд, Луиза поворачивается к девочке:

– Ты просто маленькая эгоистка.

Она умолкает и больше не раскроет рта до вечера, когда мужчины и мальчики вернутся домой.

От Богдана и в самом деле в Фанни останется впечатление сна. Исчезнет его лицо, как и ощущение его руки и проникшего в нее пальца, и она удивилась бы, если бы ей напомнили, как привязалась она к моряку, даже имя которого вскоре ничего ей не будет говорить.

Что останется от дня Святого Людовика, так это впечатление голубого неба, такого голубого, что кажется белым, больно смотреть; ослепительное солнце, пламенеющее над городом, и гул, людское многоголосие, которое поднимается в густом воздухе все выше и тает в патине неба. Странное чувство омерзения к воспоминанию о пляже и руке иностранца, лежащей на бедре матери, как будто в каком-то смысле ее, а не Луизу замарала эта ласка. Потом, размытые до полной неразличимости, искаженные и неузнаваемые слова Луизы, ее настойчивость, дескать, терпи прикосновения Богдана, ее злой упрек. Неуловимый осадок в дальнем уголке сознания, где пустит корни и будет расти стойкая обида Фанни на мать.

* * *

– Я не могу больше кончить в тебя, – говорит Фабрис.

Он стягивает презерватив со своего дряблого члена, бросает его в изножье кровати на ковер, бурый в полутемной комнате, и снова ложится в постель. Жонас обнимает его. Он угадал, когда Фабрис встал, следы у него на боку, усилившуюся худобу от поста, который тот наложил на себя, как епитимью, чтобы очистить кровь.

– Ничего, это не страшно, – говорит Жонас, прижимаясь к нему.

– Еще как страшно, – отвечает Фабрис.

Жонас пожимает плечами. Обнимает его еще крепче в надежде успокоить или снять напряжение.

– Мне и не хочется совсем, – говорит он, тихонько смеясь.

– Я понимаю, что ты меня не хочешь. Я уже не выношу своего вида в зеркале. Моя собственная сперма мне отвратительна. Когда я кончаю, мне сразу надо отмыться, оттереться, как будто я могу смыть с себя эту гадость. Но ты, Жонас, ты должен жить, твое место с живыми.

Тот вздыхает, садится в постели, берет пачку сигарет с ночного столика. Фабрис откидывает простыню и показывает свои тощие ляжки, выпирающие кости на бедре. Он щиплет кожу на животе:

– Скажи, тебе хочется трогать меня, трахать меня?

Жонас не может смотреть на это исхудавшее тело, снова играть в эту игру, ему слишком больно. Они молча курят. Вдруг Фабрис бросает свой окурок в стакан с водой и говорит:

– Знаешь что? Все кончено.

– Что кончено?

– Мы с тобой, давай на этом закончим.

Он вскакивает с постели, поднимает с пола свои трусы, натягивает брюки.

– Ты сам не знаешь, что говоришь. Ложись, два часа ночи, – умоляет Жонас.

Фабрис надевает футболку, прикрывая впалую грудь:

– Нет, нет, наоборот, я все понимаю! Абсолютно, исключительно все понимаю. Смешно думать, что так может продолжаться, что ты будешь продолжать любить меня, а я продолжать уходить, и мы никогда не посмотрим правде в лицо. Можешь ты мне сказать, ты, куда мы катимся? Что ты делаешь со мной, черт побери?

Он возбужден и бледен, на шее вздулась жилка.

– Ну… я люблю тебя, – говорит Жонас, – это очень просто, я думаю.

– Так знай же, что я презираю эту любовь, донельзя глупую, донельзя абсурдную, эту любовь, которая даже не способна меня вылечить, никому не нужную, заставляющую меня держать тебя пленником в этой постели и говорить себе, что нет, я тебе не противен. От этой любви ты слепнешь и глупеешь. А я каждую секунду думаю, что полон этого яда. Я гнию изнутри и нежусь в твоих объятиях, когда у тебя вся жизнь впереди.

Фабрис надевает куртку и джинсы. Жонас хочет что-то сказать, но он кидается к нему и закрывает рот рукой. Жонас вырывается, но Фабрис на диво сильный, и он прекращает сопротивляться, не то они, чего доброго, подерутся.

– Молчи, – просит Фабрис, – только не говори ничего, если твои чувства ко мне и вправду таковы, как ты уверяешь, молчи.

Он убирает руку, и горло Жонаса сжимается так, что он вряд ли сможет произнести хоть слово.

– Все это кажется нам очень драматичным, но, в сущности, знаешь, ничего подобного. Мы сами раздуваем себе драмы из пустяков. Это все склонность человека к трагедии. Жонас, я хочу, чтобы мы вспоминали не этот вечер, но все другие, что были раньше. Те, когда мы любили друг друга, отчаянно любили. Часы чистого счастья. А теперь, я знаю, эти часы миновали. Впереди только неудачи, безнадега, компромиссы, так что надо суметь остановиться сейчас, в лучший момент, чтобы не испортить всего остального.

– Иди на хер, – цедит сквозь зубы Жонас.

Фабрис улыбается, наклонившись, целует его в лоб, в правый висок, в скулу, в нос, в подбородок, в губы, в ямку на шее, выпрямляется и уходит. На неуловимо короткий миг задерживается в дверях и замирает в лиловой тени, но не различить черт его лица, повернутого к кровати. Оставшись один, Жонас курит и думает, что Фабрис вернется. Ему все равно без него не обойтись. Он у него в руках, Жонас уверен. Но слова звучат эхом в его голове, и поцелуи горят на коже лаской, дарящей истому.

* * *

Луиза ныряет в сырой утренний холод. Мать закрывает дверь кухни, наматывает на шею дочери шерстяной шарф. Луиза ощущает прикосновение шершавой кожи ее пальцев.

– Зима будет ранняя, – говорит мать.

Октябрьское небо бледное, чистое, ночной туман еще лежит на низкой траве, покрытой инеем. Она любит этот край, окрестности фермы, долины и луга, где пасутся стада, и шкуры животных покрыты утром росой под аспидным небом, откуда свет падает вязью, играя на полях. И маленькие серые фермы, застывшие между полями. Крыша, покрытая изморосью, искрится, будто ледяная. Шаги Луизы и матери похрустывают, замерзшая грязь и травинки гнутся и ломаются, башмаки намокают. Отец уже в поле; они останавливаются на минутку посмотреть на него и мула вдалеке, в густом тумане, где исходит паром распаханная земля. Они машут друг другу.

В хлеву один из братьев сыплет козам корм. Собаки лают, бегают по двору, разбрасывая грязь, прыгают на них, пачкают им платья. Мать открывает курятник, где куры расправляют крылья, теснятся у кормушек. Луиза глубоко вдыхает. Ей нравится это раннее утро в Севеннах: сонная ферма, запах дыхания животных, хриплое пение петуха и лай собак, шорох зерна в железной кормушке. Она долго думала, что на свете нет ничего, кроме этих каменистых холмов, остывающих утром углей в печи и запаха золы, тесного мирка семьи. Вселенная была этим миром, суровым, примитивным, этой буколической деревней. Через годы после войны она стала мечтать о другом, о просторе; ей ли уподобляться матери, которая всю жизнь хлопочет в курятнике, ноги в помете, красивое лицо растрескалось, как камни, от зимних морозов.

Сет – она только название слышала краем уха, но ей кажется, что нет ничего желаннее этой жизни, хоть она и ничего о ней не знает, этого моря, на которое она хочет променять бесконечные виноградники, луга горделивых подсолнухов и поля спелой пшеницы. Там, думает она, в кипении порта, где суда отчаливают и возвращаются с триумфом, ждет другая жизнь, полная приключений и неожиданностей, там сбываются безумные мечты. Луиза глубоко вдыхает и принимает решение: она уедет, увидит море, ощутит наконец вкус соли на губах, и все исполнится. Ей нравится холод на ее коже, незыблемый порядок утреннего ритуала на ферме.

* * *

Они шли за отцом весь день, до города, где снаряды разбили фасады домов, открыв их разоренное нутро, одежду, перемешанную со штукатуркой, погребенную под обломками мебель. Их кожа черна от пыли, земли и копоти. Арман и Антонио молчат перед непристойным зрелищем развороченных домов, на которых не смеют задержать взгляд. Отец молчит, опирается на толстую палку, перешагивая валяющиеся на дороге камни. Он на диво ловок при своей негнущейся ноге и время от времени оборачивается, чтобы предостеречь детей при виде препятствия. Это единственные слова, которые они от него слышат. Им встречаются ошарашенные семьи, крадущиеся тени, гарпии проскальзывают впотьмах. Сгущается ночь, и младенцы с почерневшими лицами засыпают в пеленках на руках у растерянных матерей. Там и сям зажгли костры, в них бросают все, что под руку попадется: книги, сломанные стулья, мелкую мебель. Языки пламени пляшут на стенах, окрашивают алым фасады. Иногда люди тянут черные ладони к огню и греются. Воняет копотью, горелой тканью, изнуренными телами.

Они находят вокзал, груду разбитых глыб, синих в наступающей темноте, между ними семьи теснятся на том, что осталось от перронов. Отец велит им сесть. Антонио и Арман повинуются, вытягивают ноющие ноги, расслабляют натруженные мускулы. Отец подходит к женщине, закутанной в серое тряпье.

– Sapete se ci sarа un treno domani?[33]

Старуха пожимает плечами. Показывает на горемык на перроне:

– Tutti aspettano, figlio mio, non si sa nulla. Si siede e fа come noi altri[34].

Отец смотрит ей вслед, потом возвращается к сыновьям. Ни слова не говоря, сбрасывает с плеч мешок и тяжело садится прямо на землю, вытянув левую ногу перед собой, согнув правую и обняв руками колено. Армандо чувствует кислый запах его ног. Он голоден, в желудке ноет и урчит, но ничего попросить он не смеет, зная, что есть они будут, только когда отец распорядится. У них лишь немного хлеба, сушеного мяса и воды. Он смотрит на улицу, которую видно через расщелину в стене. Проходит строй немецких солдат, следом вереница грузовиков. Их гортанные голоса звучат глухо в сгустившейся уже темноте. Арман думает о матери, оставшейся в деревне, потом о сестрах. Он отворачивается, чтобы не видел отец, и подавляет рыдание. Ищет пальцами руку Антонио, но брат уклоняется, строя из себя крутого.

Арман встает, делает несколько шагов, подбирает с земли камни и вдруг видит руку, высовывающуюся из кучи обломков. Он долго смотрит на нее: кожа серая, облепленная пылью. Рука вывернута под неестественным углом, пальцы свисают странно, как-то вычурно. С досады Армандо бросает один за другим камни в руку. Некоторые бесшумно стукаются о белесую плоть и скатываются вниз по обломкам. Поодаль старуха, к которой обратился отец, наблюдает за ним. Армандо не решается идти дальше, лицо его осунулось от горя и отчаяния. Чья-то рука хватает его за плечо, заставляя выронить камень и развернуться. Силуэт отца навис над Армандо, но не гнев читает он на неподвижном лице, лишь выражение легкой растерянности.

– Cosa fai?[35] – спрашивает он басом.

Арман не отвечает.

– Torna a sederti e non muoverti più [36].

Он поспешно повинуется, садится рядом с братом, который уже готов терпеть его присутствие. Вскоре усталость после целого дня на ногах дает себя знать, и он задремывает.

Много лет Арман будут сниться трупы, выглядывающие из бесконечных руин. Не в силах даже вспомнить маленький разбомбленный вокзал, он будет просыпаться в поту, но никогда не скажет Луизе о мертвой плоти, серой с прожилками, которая ночь за ночью проступает между камнями. Он будет лежать без сна в бледном свете спальни, охваченный странным чувством вины, рядом со спящей женой. Но пока на перроне этого вокзала Армандо проваливается в сон, густой и черный, как ночь изгнания.

* * *

Они катят под сильным зимним ветром на пляж Арескье, кутая лица в воротники курток, а над ними кипит и клубится неспокойное небо, и на дюны падают с него полосы зеленого света, полосы серого света.

Камиль опередил брата. Он крутит педали стоя, щеки раскраснелись от холода. Жюль не отстает. Ветер хлещет его в лицо, глаза слезятся. Он щурится, но все же хорошо различает силуэт брата, вихляющий то вправо, то влево, его светловолосую голову, склоненную навстречу буре, поднятые в позе спринтера локти. Мальчики борются с ветром, который толкает их назад, забирается в их носики так глубоко, что им трудно дышать. Они открывают рты, вдыхая струйку воздуха, и мелкий дождик, блестящий каплями на их лбах, окропляет им языки. Уши у них болят, пальцы окоченели, но скорость гонки и лютая зима будоражат их. Наконец они бросают велосипеды на землю, их визг и смех уносит ветер, они гоняются друг за другом по склону дюны, зарываются пальцами в песок, который осыпается и уходит из-под ног. Добравшись до вершины, Камиль и Жюль приземляются на пятую точку и скатываются на пляж.

Возбуждение нарастает, и Жюль чувствует сильное шевеление в тренировочных штанах. Его распаляет игра, море цвета гранита, раскинувшееся и бушующее перед их глазами, присутствие брата, пьянящее чувство их полного единения. Жюль улавливает внутренние течения, колебания, чувства, охватывающие Камиля от цинкового неба, разбивающихся волн и зеленеющего под ними песка, рева моря. Сколько ни старался Альбен сделать их разными, Жюль знает своего близнеца как самого себя. Он готов поклясться, когда они скатываются с дюны, что оба испытывают зимнюю негу в этом холодном и чувственном дыхании, в которое они ныряют, надсаживая глотки. Одно и то же наслаждение, несказанное и восхитительное. Камиль падает на влажный песок, его пальто и ладони покрываются, пестря, пленкой песчинок, среди которых поблескивают кристаллики кварца. Жюль, как подкошенный, падает рядом, его колени роют борозды на песчаном берегу. Опираясь руками на песок, он поднимает встрепанную голову к морю. Брызги вперемешку с дождем, которые ветер с моря несет прямо в лицо, блестят каплями на их лбах и щеках, прокладывают светлые линии на запыленных шеях. Внезапно братья схватываются, сплетаются, катаются по песку, колотя друг друга по рукам и ляжкам с визгом и хохотом. Они гнутся под тяжестью друг друга, их напряженные мускулы дрожат. Зима жжет им горло. Жюль наэлектризован давлением пальцев Камиля на его запястья, худыми руками, обвившими его торс, такого с ним никогда не было во время их бесчисленных стычек и неустанных игр.

Кажется, буйство стихии на пляже, где носятся вокруг них комья сухих водорослей, сосредоточилось в объятии двух братьев, и играют их натянутые, как струны, мускулы, и твердеет естество Жюля, толкаясь и вздуваясь в штанах. Одной рукой он неловко ищет между ног Камиля то же волнение, хочет нащупать под тренировочными брюками это огненное копье эхом своему собственному, сейчас он прижмется к нему, потрется, что может быть естественнее, и их общее удовольствие достигнет высшей точки в едином порыве. Их удовольствие не может быть несходным, жесты несогласными. Во все времена желания одного непременно были и желаниями другого, они по очереди предупреждали их. То, чего хочет каждый, всегда было лишь вариациями общей жажды. Но Жюль сжимает в руке лишь складку ткани, угадывая под ней маленький вялый членик, словно бы и несуществующий, и, когда брат отталкивает его руку, упираясь локтем ему в живот, он читает на его лице удивление и непонимание. На мгновение лицо Камиля нависает над его лицом на фоне бурного неба, где мчатся к морю пухлые серебристые облака. Струйка прозрачной слюны, усеянная песчинками, стекает из уголка его губ на мочку правого уха. Его черные глаза буравят взгляд Жюля, силятся прочесть в нем смысл его жеста, и впервые прямо-таки осязаемое смятение, которое они, однако, не могут назвать, отдаляет их друг от друга, выбрасывает на орбиты, проникает и растет между ними в крошечном пространстве их переплетенных тел, в дикости пляжа.

Один миг, одна секунда, и от уз, которые мальчики считали нерасторжимыми, осталась лишь ниточка, которая истончается под настойчивостью их взглядов и рвется наконец под силой их рук. Камиль и Жюль созерцают загадочное видение, где другой – фигура далекая и непостижимая. Камиль бьет брата кулаком в плечо и откатывается в сторону.

– Что ты, мать твою, делаешь? – спрашивает он.

Жюль с багровым лицом вскакивает и усаживается на него верхом.

– Ничего, – лихорадочно цедит он сквозь зубы.

И сжимает изо всех сил бледный затылок под воротником анорака, а Камиль хватает его за руки, пытается отвлечь, заставить ослабить хватку. Несказанный гнев захлестывает Жюля, обида клокочет в нем, бродит по жилам, по всему телу. Отпор брата кажется ему предательством, ударом в самое больное место, отравленной стрелой. Смертоносная волна горит и разливается в его животе, окрашивает пурпуром щеки, подпитываясь неприемлемой разницей.

Камиль воспротивился ему – это изгнание. Жюлю хочется, чтобы той минуты не было, и он с еще большей силой и отчаянием сжимает шею брата, который уже ловит ртом воздух, яростно отбивается, тычет рукой в лицо Жюлю, бьет его в подбородок. Время идет, мальчики молчат и не шевелятся, всматриваясь в черное небо, вслушиваясь в рокот пляжа. Дождь теперь льет на них стеной. От тяжелых капель липнут волосы ко лбам. Ярость Жюля – раскаленный уголь, застрявший в горле, пустота в желудке. Конечно, думает он, Камиля он отпустит. Желая не придавать своему жесту больше значения, мальчик бодро вскакивает на ноги и бежит к дюне.

– Кто первый? – бросает он вызов через плечо.

Все еще лежа, Камиль пытается отдышаться, сглатывает, подносит руку к шее и ощупывает наболевшую трахею. Он поворачивает лицо к брату, который уже карабкается на дюну, загребает в горсти песок, расшвыривает его вокруг темными снопами. Наконец Камиль опирается на локоть и, повернувшись на бок, встает. Игра возобновляется, они бегут наперегонки к велосипедам, и все мешается в их головах, буря на пляже, руки Жюля, сжимающие шею Камиля, острое желание, стычка однополых юнцов, признание большого хаоса, который вскоре перечеркнет детство. И снова слышен смех. Голоса близнецов рассекают белую пену, разбивающуюся о берег. Сами еще того не зная, оба предчувствуют, что оставили на этом пляже много больше, чем следы своих ног.

* * *

Жонас идет вдоль берега Гаронны. Закатный свет играет на кирпичах Нового моста и воспламеняет купол Лаграва. Там и сям в сумерках зажигается свет, высекая узоры на камне. Переливчатые нити трепещут на верхушках фонарей и загораются желтыми ореолами в окружении тумана. Небосвод над головой в розоватых просветах медленно заполняется звездами.

Жонас идет, распаленный желанием другого тела, все его чувства обострены. Пульс бьется в висках, желудок свело, ум охвачен странным оцепенением. Он смотрит на проходящих мужчин, как делал это до знакомства с Фабрисом, когда ему нравились зыбкость игр обольщения на берегах реки, подспудная ярость, тревога, сопровождающая каждый шаг, и возможная опасность. Он хочет, чтобы прохожий нарушил молчание, чтобы чье-то тело и естество пришли на смену телу и естеству Фабриса. Жонас бродит по берегу, как будто ищет мести, понимая, однако, что она не свершится, даже узнай об этом Фабрис. Не этого ли ему и хотелось, чтобы он шел здесь в поисках объятия, наслаждения, потока освобожденной спермы? Не сам ли Фабрис толкал его к живым? Почему же тогда ему кажется, будто он идет по берегам Стикса, где все встречные – лишь души, ожидающие переправы?

Жонас задерживает взгляд на прохожих в ожидании знака, узнавания, которое скажет ему о том же, чего хочет он. На скамейке сидит парень с белой кожей рыжего, часто дышит. На нем льняной пиджак, руки в карманах. Синие глаза цвета грозового неба, локти высоко подняты, правая нога нервно постукивает по булыжнику, и Жонас идет к нему, и вот уже двое, почти соприкасаясь, подстерегают друг друга. Они смотрят на темный поток у них под ногами, многоцветные переливы неба, играющие на воде.

– Что ты ищешь? – спрашивает Жонас.

Молодой человек пожимает плечами, отводит взгляд, и Жонас угадывает его тревогу, неискушенность. Некоторое время они молчат, заглядевшись на Гаронну. Потом Жонас говорит:

– Вот там есть тихий уголок, куда никто не заглядывает.

В горле у него пересохло, голос сел; он показывает на опору Нового моста и понимает, что выдал себя как банального искателя секса. Тотчас же, будто только и ждал знака, рыжий встает. Его неловкость волнует Жонаса. Дыхание его учащается, он это видит. Они идут вместе в сырую тень под Новым мостом, где темнота скрывает их лихорадочное и неуклюжее объятие. Запах шеи парня, в которую он зарылся лицом и лижет влажную от возбуждения кожу, сбивает Жонаса с толку. Это чужой запах, ничем не напоминающий Фабриса. Он, правда, приятнее того нездорового лекарственного вкуса, но ему от него не по себе. Жонас торопливо сует руку под пиджак, вытаскивает футболку из брюк, проводит рукой по вздымающемуся животу. Расстегивает «молнию», находит член в прорези трусов, берет его в руку и достает из ширинки. Жонас опускает глаза: член очень светлый, тонкий и обрезанный, он ощущает его твердость в ладони, под нажатием своих пальцев. Головка почти голубая. Жонас угадывает волосатый лобок в складках ткани. Парень тоже расстегнул его ширинку и возится там одной рукой, пока он продолжает лизать его шею. Несмотря на ласки, член Жонаса остается теплой и податливой плотью, а рыжий уже выдыхается.

– Мне очень жаль, наверно, ничего не получится.

– Постарайся, – просит тот, – мы только начали, хочешь, пойдем в другое место?

Настойчивость парня вдруг кажется Жонасу скрытым насилием, и он яростно отталкивает его, упершись ладонями в грудь. Теперь ему настоятельно необходимо отстранить это тело, запах и вкус которого продолжают растекаться на его коже, во рту.

– Эй, – недоумевает парень, – у тебя не все дома, придурок?

Жонас хватает его за шиворот, заносит кулак над потным лицом, поколебавшись, ослабляет хватку и отступает.

– Недоумок, – бормочет рыжий и быстро удаляется.

Жонас прислоняется спиной к опоре моста. Трет лицо, бьет по камню ребром ладони. И тоже удаляется вдоль берега, спешит по сумеречным улицам к своему дому. Прохлада холла успокаивает его. Жонас задерживается, присев на холодные плиты лестницы, курит, глядя на улицу. Уже собираясь подняться к себе, он вспоминает, что не вынул почту, и находит в почтовом ящике конверт из крафтовой бумаги без всякой подписи. Пальцы его дрожат, во рту пересыхает, когда он старательно вскрывает его. На белом листе бумаги Жонас узнает почерк Фабриса – торопливо написанные четыре строчки из поэмы Уитмена, которые он шепчет одними губами в тишине холодного холла:

Я помню, как однажды мы лежали вдвоем

в такое прозрачное летнее утро,

Ты положила голову мне на бедро,

и нежно повернулась ко мне,

И распахнула рубаху у меня на груди,

и вонзила язык в мое голое сердце,

И дотянулась до моей бороды,

и дотянулась до моих ног[37].

Больше в письме нет ничего, даже подписи.

В больничном холле Жонас прижимается лбом к плексигласовой стенке телефонной кабины. Он вспоминает, как сидел в кафе, когда Фабрис прошел по другой стороне улицы, так близко. Хотя он не мог разглядеть его лица, как будто слегка склоненного наискось к стене, Жонас узнал эту походку голенастой морской птицы, к которой его вынуждали ослабевшие мускулы, длинные руки, засунутые в карманы шерстяного жилета. Он сидел неподвижно, затаив дыхание, и, казалось ему, даже желал, чтобы Фабрис не обернулся к нему, не заставил помахать рукой, не вынудил к нечеловеческому усилию подняться, оторваться от стула и пойти ему навстречу. Тщетно было желать его возвращения. Жизнь Фабриса строилась на этих скитаниях, на вечных сделках с судьбой, на этом несказанном бунте. Жонас удаляется от телефонной кабины, идет по холлу очень медленно. Чувство нереальности смалывает предшествующие часы в бесформенное месиво, размывает видение неподвижного тела Фабриса на кухонном полу, в его объятиях. Двери больницы разъезжаются, открываясь в ночь. Черный плиточный пол впитывает неоновые отсветы. Передовица забытой в кресле зала ожидания газеты сообщает о теракте в метро на станции «Сен-Мишель». Жонас ощущает неожиданное и вульгарное утешение от разделенной драмы, связующую нить с заплаканными женами, скорбящими матерями, осиротевшими детьми. Образ Луизы встает перед ним, но он отгоняет его подальше, ожесточенный своим оглушительным одиночеством. Что бы она поняла? Лифт вяло открывается, заглатывает его в песочный свет потолочных светильников. Жонасу хочется, чтобы он не останавливался, как бывало в снах, в которых он видел себя бегущим по узким темным коридорам, где нет места душе.

* * *

Отец сидит между сыновьями в битком набитом вагоне товарного поезда. Справа к Арману тесно прижат какой-то мужчина, он держит на коленях маленького мальчика. Прямо на полу, друг на друге, пассажиры обмахиваются руками и ловят ртами воздух в тесном вагоне, пропитанный запахом усталых тел. Конденсат от дыхания и испарений выступает каплями на макушках и лбах. Когда двери открыты, они видят медленно проплывающий монотонный пейзаж, вырисовывающиеся вдали сухие темные горы, полутона зелени и рыжины. Мужчины мочатся на щебенку и каменистые поля вдоль путей, где проходят редкие стада. Бежит заяц, черный дым стелется вдоль поезда, проникает в вагон и щиплет горло, надо закрыть двери. Арман кашляет, копоть липнет к языку, заполняет легкие. Он наклоняется вперед, желудок сводит, и его рвет, струйка сероватой слюны стекает между колен. Отец смотрит на него и, не думая помочь, отворачивается, презрительно поджав губы. Мужчина, сидящий рядом с Арманом, протягивает ему флягу, чтобы он глотнул желтоватой воды с привкусом железа. Вши, блохи, клопы бегают по бокам и спинам, кусают липкую кожу, впиваются в головы. Пассажиры чешутся, скребутся, царапают себя ногтями до крови.

Иной раз поезд останавливается посреди пути, когда нужно расчистить рельсы от обломков. Мужчины выходят, молча помогают, разминая затекшие ноги, курят и с ошеломленным видом прохаживаются под солнцем. Некоторые справляют большую нужду за фиговыми деревьями, с которых срывают последние плоды с суховатой мякотью и терпким вкусом. Здесь земля, кажется, выжжена, трава низкая и черная, камни расколоты, песок выкристаллизовался от разрывов бомб и образует местами как будто наледи, сверкающие до боли в глазах. Деревья согнулись, взорвались, сгорели. От этих платанов и тополей осталась лишь череда обугленных сталагмитов, слой гари на которых пахнет пустошью.

Когда поезд трогается, мужчины идут за ним шагом, хватаются за створки дверей, садятся на ступеньки, забираются на крыши вагонов. Рядом с Антонио теряет сознание беременная женщина. Муж бьет ее по щекам, чтобы привести в себя, но лишь голова мотается от ударов. Ей освобождают немного места, спрашивают, нет ли в одном из вагонов врача. Мужчина, который дал Арману попить, предлагает свою флягу, и воду льют на лоб женщины. Мокрые рыжие волосы прилипают ко лбу, одна прядь попадает в рот. Она не приходит в сознание. Муж прижимает ее к себе, держа за талию, и от веса женщины бугрится каждый мускул под грязной рубашкой. Он кричит, что нужен врач, просит пойти поискать в головных вагонах. Мужчины пожимают плечами, сплевывают, утирают потные лбы тыльной стороной ладони. Наконец, посовещавшись, посылают двух крепких и расторопных подростков на поиски врача. Они возвращаются ни с чем, в поезде нет даже медсестры, и надо закрыть двери, потому что поезд скоро войдет в туннель, и они все задохнутся от дыма.

В темноте туннеля Арман утыкается носом в ткань рубашки, подтянув колени к лицу, а пары копоти постепенно просачиваются в вагоны. Пассажиры кашляют и харкают, кричат дети, и матери прижимают их к груди. Очень скоро становится невозможно дышать. Все пыхтят, задыхаются, ловят ртом воздух у самого пола. На выезде из туннеля пассажиры теснятся у дверей, с громкими хрипами глотают воздух, утирают слезящиеся глаза. У беременной женщины посерело лицо, обведенные темными кругами глаза запали, белая пенистая слюна выступила на губах, и Арман видит высунувшийся изо рта кончик синего языка. На складках ее юбки тяжело расплывается пятно, словно цветок раскрывает свой венчик, распространяя в вагоне душный запах мочи. Муж продолжает прижимать ее к себе, но врача больше не просит. Он медленно раскачивается, словно баюкает тело жены и задохнувшегося в ней ребенка.

Звучат возбужденные голоса: тело нельзя держать в вагоне, слишком жарко, скоро у нее из-под юбок вывалятся кишки. Невесть откуда взявшиеся мухи ползут, теснясь, по уголкам губ умершей, а вши уже покинули прекрасную рыжую шевелюру и укрылись в рубашке мужа и волосках на его груди. Общим мнением решено оставить тело здесь, на выжженной солнцем равнине. Его хотят просто выбросить за дверь. Время поджимает, нельзя дольше задерживать поезд, рискуя встретить немецкий состав. Арман думает, что труп скатится в канаву, в кусты, завернется в саван из ежевичных колючек, возляжет на зеленый катафалк, украшенный ягодами боярышника. Некоторые возмущаются, речь ведь идет о беременной женщине, итальянке. Мало ли что итальянка, теперь это ничего не значит, надсаживается вовсю коренастый детина. Муж же ничего не говорит. Арман ищет на его лице хоть знака возмущения, но он как будто не слышит их, не сознает, что едет, как и они, в этом поезде. Несколько пассажиров отправляются за кочегаром и уговаривают его остановить поезд не больше чем на полчаса. Вернувшись, они сообщают мужу, как об особой милости, что его жена будет похоронена здесь. Он поднимает глаза на бурую, выжженную равнину, скорбный пейзаж.

Отец помогает рыть безжалостно твердую землю, лопаты взяли в кочегарке. Он велит сыновьям присоединиться к нему и помогать. Арман и Антонио расчищают осыпи, сгребают землю в кучки вокруг растущей ямы. Мужчины копают по очереди. Их лица багровы, пот стекает по шеям и спинам. Рубашки липнут к телам, от них воняет хуже, чем от стада, руки в занозах, ладони сочатся сукровицей. Машинист торопит их, надо срочно отправляться, и мужчины, посовещавшись, решают не копать глубже.

– Vai ad aiutare a cercarla[38], – говорит отец Армана и Антонио.

Арман боится прикоснуться к телу, он совсем одурел от жары, к горлу подкатывает тошнота. Он упирается едва слышно, опустив голову и уставившись на свои башмаки:

– Non mi sento bene, padre[39].

Рука отца тотчас поднимается и обрушивается на его лицо, ухо глохнет, как от выстрела. Арман падает на колени, ошеломленный, он даже не думает плакать, поспешно встает и едва не падает снова, удержавшись одной рукой.

– Ubbidisci![40] – ворчит отец, показывая в сторону поезда.

Антонио хватает брата за руку и тащит его вслед за двумя мужчинами, которые идут к вагону. В ухе у Армана свистит, челюсть ноет. Он берется, когда ему говорят, за ногу женщины, чья кожа стала теперь восковой. У края кожаного ремешка, обхватывающего лодыжку, он видит и чувствует под пальцами белую плоть, покрытую тонкими волосками. Муж помогает вынести тело жены из вагона, он держит ее под мышки, в то время как мужчины берут за руки, а Антонио несет вторую ногу. Она уже окоченела. На солнце ее пропитанное мочой платье падает с хлопком между ляжек, липнет к телу, и дети угадывают внизу живота треугольник лобка, вырисовывающийся рыжей тенью. Пассажиры теснятся у окон, хотят увидеть, как несут труп к могиле, где ждут другие мужчины, в том числе отец, прямые и безмолвные могильщики.

Тишина стоит полная, умолк, кажется, даже поезд, мифологический змей, задремавший в этой долине смерти. Лица поворачиваются вслед импровизированному кортежу. Арман не хочет видеть открытых глаз женщины, ее большого живота, угадывать молоко, которое не изольется из овала грудей. Муж поддерживает ее, шатаясь и спотыкаясь, не плачет, только протяжно постанывает и что-то тихо бормочет. У наспех вырытой могилы отец выделяется среди других мужчин шириной плеч, неспешностью жестов. Дети видят, что парни его побаиваются и инстинктивно держатся на почтительном расстоянии. Они кладут труп в яму и начинают ее засыпать. Арман и Антонио смотрят, как исчезает платье под сыплющейся с лопат землей. Камешки катятся по лицу, в рот, забиваются под веки, на белки глаз. Все знают, что яма недостаточно глубока, волки не замедлят откопать тело, прогрызут живот и съедят ребенка, думает Арман. Но надо создать у мужа хотя бы иллюзию погребения.

* * *

Луиза угадывает его движения, когда он надевает пижаму. Знает, как он держится за раковину, чтобы не упасть, как трется его ладонь об эмаль. Когда она нашла его на полу гостиной, вернувшись из магазина, Арман пытался ползти и плакал от злости. Он ухватился за журнальный столик, но так и не смог встать. Позже поранил левый висок, упав в туалете. Луиза задыхается в его присутствии, но не может допустить и мысли оставить его хоть на минуту одного. Она прислушивается к его глубокому кашлю, отхаркиваниям, частому, прерывистому дыханию, рассматривает его мокроту. Арман порой ей противен: печать болезни, серое лицо и неизменно сопровождающий его запах химии. Он выглядит почти ребенком с его большими запавшими глазами. Умирающим ребенком с неловкими жестами. Он входит в спальню и держится рукой за стену, чтобы добраться до кровати. Луиза кладет руку ему на спину, костлявую под мягкой фланелью пижамы, и чувствует усиленную работу больного легкого, словно трепет под ладонью. Арман ложится на бок, очень медленно, и Луиза продолжает гладить его по спине, чтобы он уснул. Когда его сотрясает кашель, она похлопывает по лопаткам, пока приступ не минует. У кровати ставит тазик, в который Арман сплевывает густую кровавую мокроту. Утром она сливает эту слизь в туалет, превозмогая тошноту. Как стал Арман этим человеком, который просит ласки, чтобы уснуть? Этим жалобно ластящимся животным? В такие минуты слабости Луиза любит его, как никогда не любила. Он остался один, этот разбитый мужчина с немощным телом, и она его любит. Арман полнит их дни знаками внимания и ласковыми жестами. Луиза обнимает его, тесно прижимается. Арман смотрит на круг света на стене, над лампой в изголовье, вытягивает перед ним руку. То, что он видит, на руку совсем непохоже. Плоть расползается скопищем жутковатых форм. Он поспешно гасит свет и прячет руку под простыню.

– Не говори детям, Луиза, но у меня это в голове. Эта штука у меня в черепе.

Она не отвечает и всматривается в темноту в поисках слова утешения, поддержки, а их мир распадается и взрывается изнутри в гробовой тишине. Она обнимает его крепче. Арман лихорадочно ищет ее руки под простыней. Он переплетает свои пальцы с пальцами Луизы и сжимает их, как будто она одна еще может удержать его в жизни.

* * *

Надя продевает руку под локоть Жонаса. Вино, признание, и вот они сидят, немного растерянные, на берегу канала под давящей послеполуденной жарой.

– Я не поеду, – говорит Надя.

– Это просто займет больше времени, но ты подлечишься и уедешь.

Она не отвечает и благодарно стискивает руку Жонаса. После долгих лет гормонального лечения и психиатрических экспертиз, измучившись с бюрократическими формальностями, Надя должна уехать в Азию и лечь там на операцию, которая подарит ей жизнь, в сорок шесть лет.

– Конечно, ты прав, я уеду…

Жонас думает, что рак ест ее, и тотчас ему видится нечто животное, хитозное, притаившееся в Надиной плоти. Он, однако, никак не может связать ее, сидящую рядом с ним, и близость этой вызревающей смерти, как будто достаточно просто не говорить, чтобы болезнь сама по себе угасла и сгинула. Он слышит усталость в голосе Нади, безразличие, как будто она уже опустила руки, от этого у него сжимается горло и кажется, что он жует песок.

– Я невольно думаю, что этот рак – итог моей жизни, моего упрямства, желания быть той, кто я есть внутри себя. Как будто к этому все шло с самого начала. К этой… аннигиляции, понимаешь? Как будто что-то во мне сломалось теперь, когда я у цели, в час моего превращения. Вот о чем я думала над результатами анализов, Жонас. Думала, что мне удалось. Мой дух восторжествовал над плотью. Мне не было грустно. Как будто этому телу предстоит сгинуть, а я его переживу, просто освобожусь от него.

У Жонаса предчувствие, что Надя не станет бороться, и возможность ее смерти, угнездившаяся в самом сердце этого летнего дня, невыносима. Лето. Самое страшное время года, кажется ему вдруг. В дни катастроф часто сияет солнце, делая лишь еще более безжалостной и немыслимо жестокой эту застывшую в свете красоту; эту кристаллизацию мира, куда просачиваются смерть и беда, коварные, всесильные и спокойные, да, наверняка. Почему, думает Жонас, то, что мы считаем незыблемым, вдруг рушится и сталкивает нас с нашим собственным ничтожеством? Он ощущает свет неба из-под полуопущенных век, ритмичное дыхание Нади и мерцание вод канала. Оба разделяют, не признаваясь в этом, уверенность, что никогда не будут больше сидеть друг подле друга на этой скамейке в летней жаре. Они обнимаются, и канал присыпает их малахитовой зеленью; круг приглушенного света задерживается на их плечах и складках одежды.

– Скоро увидимся, – говорит Надя.

Она поворачивается к нему спиной и идет уверенным шагом, вновь обретя отчасти свою гордую осанку, которую признание в ее болезни, казалось, вдруг отняло у нее. Жонас остается один и смотрит, как она удаляется вдоль набережной. Он думает о своих, о семье, и перспектива встретиться с ними сегодня вечером уже не так мучительна. Наоборот, присутствие Луизы, Фанни и Альбена станет в завершение этого дня радостным облегчением. Жонас бросает взгляд на часы. Хишам, вероятно, уже вернулся с утренних консультаций, и ему не терпится его увидеть. На оглушенных жарой улицах Жонас идет быстрым шагом, толкает плечом прохожих и едва извиняется. Плотные пепельного цвета облака плывут по небу и роняют первые капли дождя, густого, как смола. Вдалеке гремит гром, а Жонас все идет вперед с тем же упорством, и рубашка его мокра от ливня. Вскоре сложный запах растекается по городу: пахнет липким асфальтом, раскаленным железом корпусов кораблей, нагретыми солнцем корнями деревьев и листвой, серой и углеродом от шин, горячим песком, который несет ветер с пляжей, дыханием и мокрым телом. Жонас идет, пока не начинает сводить ляжки и покалывать в икрах. Дождь смывает пот с его лба, растушевывает неотвязный образ Фабриса, и он чувствует себя невероятно живым. Мощный и несказанный порыв распаляет его. Запыхавшись, добирается он до дома, входит в холл и бросается в лифт. Пульс его стучит в висках, лицо сияет струями дождя в ярком свете потолочного светильника. На последнем этаже, уже готовясь войти в квартиру, Жонас останавливается под стук дождя, слышный сквозь натяжной потолок. Услышал ли Хишам его шаги? Тот открывает дверь и при виде неподвижного Жонаса на минуту замирает. Жонас смотрит на этого мужчину, с которым делит жизнь, замечает уже появившиеся пометы возраста, наметившееся брюшко и седеющие на висках волосы. За спиной Хишама он видит знакомую гостиную, широкое, во всю стену окно, исхлестанное дождем, раскинувшийся за ним рыжими потеками город. Двое мужчин долго смотрят друг на друга. На их лицах проступают улыбки, обещания взаимных желаний, былые и вновь обретенные надежды.

* * *

Фанни идет по городу под черным небом, черным с блеском, в патине оникса. Воздух создает иллюзию оранжевых электрических сумерек. Дождь льет стеной с козырьков магазинов, барабанит по тротуарам. Водостоки переполнены, и вода течет по мостовой, унося с собой серую пыль, смешанную с песком, который туристы приносят в город на своих подошвах и в складках купальных полотенец. Фанни и в голову не приходит укрыться. Присутствие, слова и запах Луизы еще переполняют ее и парят вокруг, как эта насыщенная дождем атмосфера, и она с удивлением сознает, что ей немного нравится этот внезапный ливень, прилепивший волосы к голове и стекающий между лопатками.

В самый первый раз Сет кажется ей желанным, окутанный желтой дымкой, с блестящими, как сланец, мостовыми и стенами. Она наполняет легкие запахом порта, и этот запах возвращает ее в город, который она знала ребенком. Запах корабельных канатов, долго пробывших в воде, обросших ракушками, которые сушатся порой на солнце с ленивой неподвижностью змей. Запах сетей, в которых сохранилось дыхание глубин, запутались зеленые водоросли, черные водоросли. Фанни кажется, что она чувствует испарения усталых тел моряков, когда они идут из порта, понтонов, где бьется рыба, уставившись круглыми глазами на солнце над морским простором. Душок трюмов и пластиковых контейнеров, где поблескивают морские черти, морские ежи и тунцы в мириадах красных и голубых искр. Город волнует ее и, несмотря на забрызганные грязью чулки, на ослепшие глаза, она не может оторваться от созерцания улиц, всплывающих образов. Возможно, люди, укрывшиеся у витрин, принимают ее за сумасшедшую, так равнодушно и тупо стоит она под потоками воды, но Фанни об этом не думает, дождь застиг ее врасплох, и не хватило духу смешаться с прохожими и укрыться под козырьками или в кафе. Быть может, она и вправду сошла с ума, одна на пустых улицах, где отсветы фар блестят вдоль набережных на маслянистом асфальте.

Она останавливается наконец у витрины цветочного магазина и некоторое время стоит, всматриваясь в небо. К двери подходит цветочница, женщина с добродушным лицом, красным и гладким. Она тоже смотрит на улицу.

– Я жду, когда ливень утихнет, – извиняется Фанни.

Женщина флегматично кивает:

– Зайдите пока.

Фанни жестом отказывается, и цветочница принимается раскладывать на прилавке букеты.

– Это недурно, в такую-то жару.

Она вяло соглашается, смутно досадуя, что женщина пытается завязать разговор, когда она хотела просто минутку отдышаться.

– Я как раз поставила чайник, если хотите составить мне компанию…

– Спасибо, – говорит Фанни, – но мне пора. Мне еще добираться. Я не отсюда.

Тотчас она ловит себя на этой рефлекторной потребности постоянно оправдывать свою чуждость, отрицать всякую связь с городом.

– Конечно, – отвечает цветочница и скрывается в магазине.

Фанни знает, что у нее нет веских причин возвращаться в Ним, и чувствует сильную усталость, вспоминая, как бродила по городу утром; все кажется ей бессмысленным и смешным. Повинуясь мгновенному порыву, она отворачивается от улицы и входит в обшитый панелями магазинчик, где громоздятся горшки с папоротниками и непентесами, цветы с одуряющим запахом в высоких вазах. Хозяйка хлопочет в задней части магазина, в закутке, где свистит чайник.

– Если ваше приглашение еще в силе, – говорит Фанни, повысив голос.

Магазинчик оказывается неожиданно милым и старомодным.

– Красиво, – говорит она.

Лицо женщины высовывается из дверного проема.

– Что, простите?

Она ставит на заваленный стеблями и листвой прилавок две чашки из толстого стекла, отодвигая несколько комков синтетического мха.

– Я сказала, что у вас красивый магазин.

Цветочница тихонько квохчет в ответ, как будто смеется, потом наливает в чашки дымящийся чай, запах которого не отличается от аромата цветов. Они пьют молча, глядя друг на друга поверх прилавка, и вкус чая кажется вкусом серых лишайников или бурых камней из цветочных композиций. Женщина безмятежно улыбается, уголки ее глаз сморщились, это кажется Фанни знакомым, и она думает, что эта женщина могла бы быть Луизой. Что-то в этом, хоть и непохожем лице напоминает ей мать, когда она обняла ее в маленькой спальне.

– У меня умерла дочь.

Она ни секунды не думала произносить эти слова, но не испытывает стыда, слыша их, и дует на чай, не сводя глаз с цветочницы с ее неизменной улыбкой.

– О, – только и говорит та.

– Обычно говорят: мне очень жаль.

Женщина пожимает плечами:

– А почему я должна жалеть?

Она, похоже, от души удивлена, как будто не верит.

– Все равно это случилось так давно, что я уже не уверена, что этот ребенок у меня был.

Нет ни следа жалости во взгляде, которого собеседница не отводит, только налет искренней печали.

– Она похоронена на кладбище у моря.

– Правда? Это чудесное место.

Фанни нравится эта мягкая реакция, почти равнодушие цветочницы, то, что она проявляет больше интереса к красоте места, чем к смерти Леа. Ее охватывает чувство благодарности.

– Я здешняя. Я хочу сказать – я родилась здесь. Но я покинула город много лет назад, еще до смерти дочери. Я не ходила на ее могилу. Ни разу после похорон. Даже не знаю, смогу ли ее найти.

Дождь по-прежнему стучит по козырьку и заглушает ее голос. Фанни нравится ожог чая на языке, непринужденная банальность цветочницы и уверенность, что она видит перед собой незнакомку, чье лицо скоро забудет.

– Думаю, я ужасная мать, – говорит Фанни.

Женщина смотрит, как она допивает чай, и на минуту задумывается:

– Думается мне, что все матери таковы.

Обе смеются. Дождь, кажется, перестал.

– Стихает. Я пойду, – говорит Фанни.

На улице небо начинает расчищаться. Могла бы Фанни пойти дальше, до кладбища у моря? Она не уверена, что найдет могилу дочери, но ей достаточно спросить дорогу у сторожа или просто побродить между памятниками, чтобы увидеть внизу море. Фанни думает о Мартене, о Матье. Представляет себе каждого из них по очереди в местах, где ее нет, о которых она, быть может, и не знает, в местах, где она ничто, где они, наверно, забывают ее и могут думать о ней такой, какой она была до смерти Леа. Ни один из них не ждет ее больше, ни один по-настоящему в ней не нуждается. Фанни была ужасной матерью, эгоистичной и несостоятельной, для каждого из своих детей. Но сейчас она чувствует себя обычной, как все, прощенной и омытой ливнем.

* * *

Несмотря на тряску, мотающую их слева направо, Арман и Антонио дремлют в телеге на тонком слое сена и щелястых досках, сквозь которые они видят, поднимая тяжелые веки, каменистую дорогу в отблесках серых булыжников. Вчера они оставили позади последний город, когда человек на телеге согласился спрятать их под фуражом и брезентом. Немецкие грузовики стояли вдоль центральной улицы, и солдаты грабили дома, грузили в кузова снедь на глазах у безмолвствующих семей. Теперь, когда они добрались до гор, осталось только спрятаться, но надо быть начеку, не терять бдительности, хоть немцы редко суются на эти крутые дороги вокруг скалистых ущелий.

Отец сидит напротив них и не спит, глаза его всматриваются в светлую зарю, в горные склоны, по которым тянется утренний туман. Его волосы пересыпало белыми прядями за долгие дни, пока они шли, и роса оседает на них капельками, которые дрожат от движения телеги и падают на шею. Косматая борода скрывает его лицо с рублеными чертами, ни разу не обернувшееся к истомленным телам детей. Когда Арман в полусне молча наблюдает за ним, первобытный ужас сводит ему живот. Отец кажется ему высеченным из того же гранита, что и скалы, острые углы которых вырисовываются в вышине на аметистовом небе. Ни искры не видно в его суровых глубоких глазах; отец – глыба, на которую наталкивается страх детей, монумент, загадочный, гигантский и непоколебимый. День просвечивает между двумя вершинами, вылепляет и поглаживает громадную тень отца, озаряет редкие заросли атаманты и льнянки, ультрамариновую синеву колокольчиков горечавки. Телега с трудом въезжает на горное пастбище, где дыхание мулов смешивается с запахом побегов дикого лука, которые они топчут. До детей доносятся голоса мужчин, но они даже не пытаются уловить смысл, слова вплетаются в их путаные сны.

Чья-то нога внезапно упирается в бок Армана, потом Антонио, мальчики просыпаются и вскакивают, ищут немцев растерянными, опухшими от сна глазами, но это лишь отец склоняется к ним и приказывает слезть с телеги. Мальчики повинуются; они стоят у дороги, дрожат в своих лохмотьях, пропитанных светом зари, а отец слушает указания пастуха, как добраться до границы за несколько дней. И тотчас снова в путь. Отец по-прежнему идет впереди, и нога у него болит, хотя он никак этого не показывает. Он часто дышит и тяжело опирается на сук, с которого срезает кору длинными белыми стружками, когда они позволяют себе передышку. Часы идут, наступает ночь, и снова дрожать им под шерстяным одеялом у слабенького костра. У отца осталось всего несколько спичек, и, когда он ставит шалашиком собранные детьми ветки, все перестают дышать, чтобы огонь занялся. Арман и Антонио быстро засыпают под величественным сводом угольно-черного неба, но от звериного рыка, уханья сов, хруста веток под невидимыми лапами просыпаются с бешено колотящимся сердцем и всматриваются во враждебную темноту, где крадутся хищники, привлеченные запахом их пота. Отец, кажется, никогда не спит, он ворошит угли, подбрасывает корешки, которые, загораясь, рассыпаются искрами, взмывают в небо и тают, исчезая в россыпи звезд. Тогда мальчики снова засыпают, и их страхи продолжаются и растворяются в снах о царственной природе, дантовских вершинах и медведях с мерцающими глазами.

Отец сушит спички на камнях под полуденным солнцем. На берегу горной речки они лакают чистую воду из пригоршней, как изжаждавшиеся псы, под боязливыми взглядами сурков. Пыльца летит по абсентово-зеленой лощине, медленно кружась в воздушном танце. Отец раздевается, бросает к своим ногам насквозь грязные штаны и рубаху и идет на середину речки, где вода доходит ему до колен. Стоит некоторое время, прямой как ствол, в окружении разбивающейся о его ноги пены, выставив загорелое тело напоказ сыновьям, ягодицы его покрыты слипшимися от грязи волосами, вонючие борозды тянутся по широкой спине. Дети ничего не говорят, стоят поодаль на берегу, где камни жгут им подошвы. Они смотрят на отца, который опускается на колени, плещет водой себе на затылок и фыркает, как лошадь, с силой трет руки, живот, съежившийся от холода пенис, встряхивается и сплевывает в поток. Он ложится среди камней и длинных водорослей, бурлящая вода целиком покрывает его тело, и вскоре остаются только нос и рот, разбивающий порой волну, чтобы вдохнуть. Армандо взволнован великолепием горного потока и видит теперь только частицы кожи в колыхании воды, словно расколотого отца, грозящего вот-вот совсем рассыпаться и унестись в потоке вместе с ветками и бликами света. Но отец встает, наполняет легкие воздухом, это словно первозданный вдох со звуком, похожим на разрыв, и выходит на берег, рассекая бессильные теперь водовороты, вздымая у колен фонтаны брызг. Когда он вытирается скомканной рубашкой, Арман завороженно смотрит на шину, поддерживающую колено, почерневшую от воды кожу и шрам, тянущийся от коленной чашечки к бедру. Отец показывает на речку:

– Lavatevi, puzzate[41].

И снова в путь под палящим солнцем, от голода перед глазами дрожат бледные точки, вспыхивают искры, судороги сводят мышцы и вынуждают мальчиков держаться друг за друга. Есть им больше нечего, и они жуют траву, которую дает им отец, дикие луковицы и листья одуванчиков. Однажды вечером они жарят дохлого зайца, которого нашли на краю норы и очистили от червей, жадно прогрызавших в нем замысловатые галереи. От колик они со стонами держатся за животы, спускают штаны за валуном или кустом и исторгают струи зеленого поноса, в которых плавают целые почки цветов и бледные клубни. Дети худеют день ото дня, глаза у них запали и стали больше, они похожи на оленят, застигнутых врасплох охотниками. Их ребра проступают под кожей, бедра так отощали, что в выемках помещаются локти. Кости таза торчат, не давая им слишком долго сидеть.

Ночами они лихорадочно ищут, какая часть тела выдержит давление камней и даст им передышку на несколько часов сна. Утром их рвет горькой желчью, и они больше не утирают свисающие с подбородка струйки, из носов текут густые кровавые сопли, засыхающие коркой на губах. Они сдирают ее, жадно жуют и снова исторгают. Отец поторапливает их, но он и сам ослаб, а его нога превратилась в узел натруженных нервов, терзающих ее нестерпимой болью.

В один вечер, такой же, как другие, они ложатся на склоне тенистого оврага, в одуряющем запахе перегноя, мокрой глины и лишайника. Они всматриваются в небо сквозь кроны сосен, видят низкий свет и облака в алой дымке. Дыхание у них частое, хрипы закупоривают горло, и Арман думает, что здесь они наконец остановятся, и их накроет мало-помалу саван из листьев, духовитого перегноя, зеленой коры и мягкого мха, откуда скоро прорастут, вскормленные их плотью, серебристые шарики дождевиков.

* * *

Арман смотрит на движущиеся тени, которые отбрасывает вечер на стены больничной палаты, пока Луиза опускает штору. Его рассудок улетучивается в этих голубых и перечных переливах, в колыхании от плинтуса до потолка. Свет слабеет, осталась лишь тусклая лужица, бурая, потом черная, в углу палаты. Она кажется зверьком с трепещущей шерсткой, чьи лапки – на самом деле это тень от карниза – поджаты под брюшко. Арман с испугом смотрит на это съежившееся, безмолвное существо, видя его одновременно на потолке, в нескольких метрах от себя, и под своей надбровной дугой. Зверек тихонько шевелится внутри его и урчит в углу палаты. Он иногда показывает на него пальцем, умоляя Луизу его прогнать. Его мысли подступают к губам нагромождением бесформенных слов, которые ему трудно произнести. Когда ему это удается, их смысл становится мутным, они меняются местами и смеются над ним. Арман говорит, что надо поднять паруса на реях, перейти границу до рассвета. Чтобы успокоить его, Луиза гладит рукой его лоб, и он поворачивается на бок, натянув простыню до подбородка, опускает веки на глаза, которые опухоль выдавила из орбит. Его продолжают осаждать призраки. Он видит то грозного отца, тот стоит на пороге комнаты, возвышаясь, как Харон, в дверном проеме, то Леа, она сидит в изножье кровати и молча смотрит на него. Живых он не узнает, их черты неотчетливы, хоть и смутно знакомы. Он смотрит на лица, ищет в своей сдавшей памяти их имена, зная, однако, что это его близкие. Луиза гасит лампу у изголовья и садится у окна, она с ним неотлучно. Палата теперь погружена в темноту; она не уверена, что он замечает ее присутствие. Она видит, как он без конца ворочается в постели. Шуршит пеленка, распространяя острый запах экскрементов. Прикосновение простыни словно наждак на его коже; эта пожелтевшая кожа морщится, напоминая увядающий лепесток. Растаявшая плоть расстилает ее под ляжками и плечами, точно слишком просторную и уже ненужную оболочку, которую он готов сбросить, как животное при линьке. Луиза видит, что Арман уходит, и уже хочет, чтобы смерть унесла его поскорее, но тотчас возмущается: нет, они могут продолжать еще долго, он умирать, а она его поддерживать, переодевать, укачивать, и так без конца. Все вдруг кажется ей предпочтительнее смерти. Ее выматывают бессонные ночи, стоны Армана, невнятные слова, плеск в мешочке, куда стекает через зонд моча. Ночь – ад, и Луиза мечтает, чтобы Арман не дожил до рассвета. Ей снится, что он просто угас во сне, даже не предупредив ее. Она просыпается в слезах и кидается к кровати, чтобы убедиться, что он еще жив. Намочив рукавичку, водит ею по лицу и рукам Армана, так она освежала Жонаса в дни сильной жары, когда он еще принадлежал ей. Она смачивает растрескавшиеся губы, льет струйку воды в рот, на белый, покрытый слизью язык.

Луиза вспоминает Армана в день морской прогулки, его мощную спину, загорелую кожу и низкий голос, охрипший от соленых брызг. Стоны Армана стали тоненькой жалобной мелодией, с голосом вырывается дыхание гниющего тела, разъедаемого болезнью и морфием, который сочится по капле в его измученные вены, пурпурные, вздутые.

– Ай, ай, ай, ай, – бормочет Арман.

Он поднимает с подушки щуплую лысую голову.

– Ай, ай, ай, ай.

Луиза тотчас подбегает к кровати и берется рукой за дряблое, с выпирающими костями плечо.

– Тебе больно, милый, скажи мне, где болит? Хочешь, я позову сестру?

– Я хочу срать, подними меня, черт побери, я срать хочу, – молит Арман.

– Полно, на тебе же памперс, у меня не хватит сил тебя поднять…

Арман утыкается лицом в подушку и душит в ней тонкий крик. Луиза гладит рукой неузнаваемое тело, чьи метания и конвульсии сбивают ее с толку, и это прикосновение ей слегка противно. Она знает, о чем просит этого мужчину, который во все времена был полновластным хозяином в доме и семье. Она предлагает ему испражниться при ней, отринув всякий стыд, сделать под себя, как новорожденный, чье тело до времени состарилось и одрябло. Она предлагает ему испачкаться, наполнить палату вонью, которая выдаст гниение его кишок. Арман по-прежнему лежит, уткнувшись в подушку, и слабо стонет. Луиза видит заднюю сторону его головы, блестящую впотьмах, отчетливые линии затылочной кости под кожей, впадину виска. Пахнет как будто не калом, от него поднимается пресный мясной запашок. Он отбрасывает ее на годы назад, в тот день в Пуэнт-Курте, когда они с Анной отмывали комнату деда.

– Я через минутку вернусь, – шепчет Луиза. – Просто подожду здесь, в коридоре. Потом переодену тебя, слышишь?

Арман отталкивает ее резким движением плеча, в котором сосредоточилось все достоинство, на которое он еще способен. После этого жеста он лежит, задыхаясь и дрожа от лихорадки. Луиза выходит и закрывает за собой дверь. Больничный коридор залит мягким голубым светом неоновых ламп. Она слышит, как тужится Арман за дверью. Луиза прислоняется к стене и откидывает голову. Ей хочется кричать, но из горла вырывается лишь один звук, душераздирающий вздох, слышный ей одной.

Утром она находит Армана обессиленным, ночная рубашка на нем расстегнута, руки и ноги запутались в прутьях медицинской кровати, ляжки в синяках. Она мажет мылом левое колено, чтобы высвободить его. Зажатая нога приобрела оттенки сливы. В палате пахнет овощным супом, застарелой мочой и экскрементами. Помогая санитарам подмывать Армана, она видит его тело, тельце костлявого птенца, скорчившееся на грязной простыне. Любое прикосновение ему мучительно. Говорит он мало, всегда путано; образы подменили слова. Хаотичные образы, почти галлюцинации. Много раз ему удается вырвать капельницу, и сестры прокалывают новую вену. Его тело расцвечено пятнами цвета вина и мышьяка; сосуды лопаются и расцветают под кожей.

В день его смерти она слышит его неровное дыхание. Арман без сознания и приходит в себя лишь ненадолго, чтобы пробормотать несколько фраз. Он говорит о голых горах, о вершинах, где искрятся вечные снега. Вот что вспоминается ему теперь, когда морфий освобождает его от боли и времени. Арман вновь переживает тот переход через Альпы, о котором если когда и говорил, то не иначе как туманными намеками. Последние картины, прихлынувшие к его сознанию, – не их общая жизнь, не их лица, не те часы, которые Луиза хотела бы, чтобы он сохранил в памяти, но лишь воспоминания о бегстве.

– Небо, – говорит он. – Небо, изрезанное кронами деревьев… думал, там все и кончится… под лиственницами… я совсем… больше совсем не боялся.

Эта минута принадлежит только им. Луиза опускает защитный барьер на краю кровати и ложится рядом с Арманом. Он уже давно перестал дышать, а она все лежит, прижимаясь к остывающему телу, и ищет в себе это неизбывное горе, которое должна бы испытывать. Но смерть Армана оставила ее пустой и сонной. В полудреме она видит день сбора винограда из тех, что так любила, когда заря обливает блеском гроздья и разукрашивает лозы золотыми нитями и бледным туманом. Среди мужчин, пришедших из города на подмогу, есть один парень со смуглой кожей, чьего взгляда она избегает, когда они идут по тропам и заросшим канавам. Она слышит его голос и почти неуловимый акцент. Ей нравятся его черные глаза, их глубокая посадка на лице, тень, которую отбрасывают на них порой волевые брови, придавая ему выражение непокорности и непреклонной решимости.

* * *

Фанни закрыла за собой дверь. Луиза сидит одна у кухонного стола. Она смотрит на свои руки, лежащие на коленях раскрытыми ладонями вверх. Боль как будто отступила, оставив чувство пустоты в пальцах, какое-то онемение. Газовая плита погашена, и дом снова погружен в эту давящую тишину. Армана нет ни в одной из комнат рядом, она прислушивается и все еще удивляется, что не слышит ни малейшего шума. Она вспоминает знакомые звуки Армана, бормотание телевизора, кашель, шорох покрывала на диване. Но Луиза не хочет больше погружаться в прошлое. Пора готовиться к ужину. Она выходит из кухни и поднимается по лестнице, опираясь на перила. Наверху некоторое время смотрит на закрытые двери этих неподвижных комнат, серых спален, пахнущих теперь тканью покрывал и мебельным лаком. Луиза закрывает глаза и видит перед собой эти комнаты, когда ставни не закрыты. Весенним днем, когда ясный свет добирается до коридора и струится по паркету, когда дети у себя в спальнях и, выбегая из них, скатываются по лестнице. Луизе чудятся прикосновения Фанни, Жонаса и Альбена, их юные запахи. Открыв глаза, она снова видит пустой коридор, в углах которого громоздятся воспоминания.

В спальне Луиза силится ухватить за спиной язычок молнии платья. Запыхавшись, она вытаскивает руки из рукавов, и платье соскальзывает на бедра. Она с удивлением смотрит на свое обмякшее отражение в зеркале, как будто оно ей не принадлежит. Раньше она могла назвать каждую особенность, родинку под правой грудью, ямочку на бедре. Обычно она избегает этого своего изображения, отводит взгляд, пренебрегая им; это тело не кажется принадлежащим ей, но словно отстраненным, отдельно существующим. Однако в день ужина, сидя на кровати в белье, она смотрится в зеркало и не находит себя ни безобразной, ни отвратительной, но лишь жалкой и трогательной. Луиза расстегивает лифчик, освобождает помятые груди, стягивает трусики и с вызовом смотрит на почти безволосое потемневшее лоно. Пальцами она расчесывает волосы, убирая их с лица. Воспоминания об Армане притихли, и тишина дома успокаивает ее. Безмятежно разглядывая свое отражение, она мирится с мыслью о собственном конце без страха и возмущения. Скоро дети будут здесь, рядом с ней. Луиза ложится голая на покрывало. За окном в небе клубятся тяжелые тучи, вдалеке гремит гром, и первые капли стучат о ставень. Иногда вновь проглядывает солнце, и спальня озаряется, свет тает на ее теле, окутывая его. Луиза закрывает глаза. Прошлое выстраивается в ней отчетливо и гармонично. Это уже не разбитая вдребезги жизнь, полная воспоминаний, но стройное целое, картина, на которой есть Арман и все их дети, разделенные часы и общая боль. Луиза может теперь освободиться от него, отвернуться, чтобы не думать больше ни о чем, наслаждаясь заглядывающим в окно солнцем и уверенностью в предстоящем ужине.

Она просыпается и оборачивается к приоткрытому окну. Уже стемнело. Ветер еще доносит тяжелый запах грозы. Боль не вернулась. Луиза встает и одевается, освещенная только лампой у изголовья. Шуршит ткань, скользя по коже. Уходя из спальни, она думает погасить лампу, но ей не хочется, чтобы дети увидели дом погруженным в сумрак, поэтому она лишь притворяет дверь, оставив комнату залитой светом, и поворачивает выключатели в коридоре и во всех комнатах на своем пути. Спустившись, она входит в кухню и зажигает горелки под кастрюлями. В столовой открывает окна, впуская запахи ночи, достает из буфета вышитую скатерть и посуду. Она старательно накрывает стол, а потом просто сидит, рассматривает комнату, покусывая изнутри щеку. Все как будто готово; ей хочется поскорее увидеть здесь детей, чтобы не быть больше одной. Луиза чувствует, что сможет сегодня насладиться их присутствием и прожить этот вечер сполна. Звонок выводит ее из задумчивости, и она идет к двери. Сквозь матовое стекло различает силуэт на фоне света фонарей. Широкие плечи – при виде их она застывает на пороге гостиной. Ей кажется, что она тысячу раз видела эту картину; это может быть только Арман, вернувшийся из порта. Не тот, умирающий, жалкий и исхудавший, но крепкий, непоколебимый моряк. Она не боится его, ведь встреча с ним сейчас означает и возвращение того времени, когда они были единым целым вопреки всему. Луиза идет маленькими шажками, словно паря в ощущении нереальности. Она отодвигает засов и распахивает дверь.

Перед ней промокший Альбен. Он поднимает на мать сокрушенный взгляд и чувствует знакомое смятение, охватывающее его при виде ее лица, ее черт.

– Это я, мама.

– Да, конечно, ты все-таки пришел, – бормочет Луиза.

Альбен кивает и наклоняется к ней, чтобы поцеловать в щеку.

– Ты промок, – говорит она.

– Я пришел пешком.

Луиза как будто окончательно пришла в себя.

– Входи скорее и иди обсушись.

Альбен не возражает и входит в дом тяжелым, неуклюжим шагом. Луиза вдыхает полной грудью теплый вечерний воздух. Лампа над парадным льет на нее свой золотистый свет. Она стоит, крепкая и статная, в круге света на полу, на шахматном порядке плитки. Из конца улицы до нее доносятся голоса, и Луиза вытягивает шею, чтобы лучше разглядеть приближающиеся тени. Жонас и Хишам громко разговаривают. Рядом идет Матье, а дети следуют за ними в нескольких шагах. Луиза думает, что вопреки ожиданиям Фанни и детей Альбена не будет. Разве не прозвучал в словах дочери невысказанный отказ? Луиза представляет себе дочь уже далеко, и ей кажется, что Фанни уносит с собой частицу ее в этом последнем бегстве. Жизнь пролетела так быстро… Едва ли горстка залитых солнцем воскресений, визга и смеха детей. Никто из них ее не видит. Она одна смотрит на них, на одного за другим, и прислушивается к их голосам, приглушенно звучащим во тьме. Нет, думает Луиза, жизнь все-таки прожита не напрасно. Она все-таки удалась. Есть в них что-то такое, что ей удалось сохранить вопреки всему. Жонас первым видит Луизу на крыльце дома. Он машет ей рукой, и она отвечает ему. Теперь уже все смотрят на нее. Она кажется им на диво сильной и незыблемой.

Они идут к ней, ее дети, ее плоть, ее еще не прожитые жизни.

Эпилог

Отдельные острова

* * *

ЛЕА. Закрой же глазки, / Жизнь коротка, / Живи как в сказке / И будь легка, / Миру не верь – обманет он, / А значит, счастье всего лишь сон, / Закрой же глазки, / Живи как в сказке[42].

* * *

НАДЯ. Этот сон, в котором я иду по проселочной дороге цвета охры в тени баобабов, и горячее дыхание гарматана[43] вздувает повязку на моих бедрах, а я иду в запахах размолотого сорго и лопающихся от сладости фруктов, которые женщины несут, водрузив на голову, на глиняных блюдах.

* * *

ХИШАМ. Знать, что утром я найду тебя спящим рядом со мной, погруженным в твои сновидения, в которых ты встречаешь, быть может, кого-то другого, не меня, но ни капельки не ревновать, ибо мне, и только мне одному, даровано твое безмятежное лицо, залитое светом зари.

* * *

ФАННИ. А есть ли в жизни минута, когда вдруг понимаешь, что жить больше нечем?

* * *

КАМИЛЬ. Заросли ежевики по краям рвов, ее колючие своды, царапающие наши руки и ноги, и кажется, будто мы вне мира в этих криптах, с губами, синими от съеденных ягод, которые отдают порой сидящими на них клопами, отваливаемся, сытые и сонные, на клочке голой земли.

* * *

АЛЬБЕН. Среди сидящих за столом моряков, захмелевших от дрянного вина, в звуках голосов и непристойных песен, я смотрю поочередно на этих суровых мужчин, и мне кажется, будто частицу Армана я вижу в каждом из них и спасаю эту частицу Армана от вечного кораблекрушения.

* * *

МАТЬЕ. Леа, ее победный смех, ее горячие подмышки, которые подхватывают мои руки, ее желтое ситцевое платьице и ее лицо – но я различаю против света лишь набросок в обрамлении длинных светлых волос.

* * *

ЖЮЛЬ. Я чувствую, когда просыпаюсь раньше брата, эту огромную пустоту внутри меня, как будто должен найти смысл моей жизни, о котором ничего не знаю, и это кипение, ощущение моей полной ничтожности, уверенность, что ничего не останется от всех нас, обреченных исчезнуть.

* * *

ЭМИЛИ. Рождество в кругу семьи и запах смолы от маленькой елочки, хмель от вина и тепло огня в камине, и гордость от того, что мы особенная семья, когда Альбен целует меня в затылок.

* * *

МАРТЕН. Если бы от тебя я должен был сохранить только один образ, то выбрал бы этот: раннее утро, я просыпаюсь и иду через дом, такой пустой и тихий, что он кажется мне чужим, выхожу через дверь гостиной и вижу тебя в саду, ты развешиваешь простыни, зажав в зубах прищепку, ты в ночной рубашке, босиком на мокрой траве, среди голубоватого в свете зари белья, я молчу, ты меня не замечаешь, и я долго смотрю на тебя, как будто вижу мою мать впервые.

* * *

ЖОНАС. По берегу озера То, когда гора Сен-Клер погружается во тьму и озаряет ее своими огнями, я иду один вдоль мерцающих вод, иду один и чувствую себя живым, чувствую каждого из вас рядом со мной, присутствующих во всем сущем, в стрекоте цикад, стихающем в темноте, и в шелесте куп колосняка.

* * *

ЛУИЗА. В его объятиях я кладу голову ему на грудь и, прикрыв глаза, ясно вижу годы впереди, спокойное счастье с детьми, которые у нас еще будут, дни, окутанные тихой радостью, лучезарное будущее, целиком сосредоточенное в этом дне сбора винограда, самом обычном дне.

* * *

АРМАН. Когда все будет кончено, вы усомнитесь во мне, в том, что останется от меня в вашей памяти. Так уж повелось, живые искажают память о мертвых, никогда они не бывают дальше от истины.

* * *

Памяти Ж. А. эти «новые часы, добавленные к ходикам жизни, отсчитывающим их все».

Об авторе

ЖАН-БАТИСТ ДЕЛЬ АМО – один из самых ярких представителей молодой французской литературы.

Все произведения писателя высоко оценены критикой и читателями и отмечены престижными литературными премиями: Гонкуровской,Франсуа Мориака, Французской академии, Сада – и многими другими.

«Поразительно! Дель Амо снова удивляет. Молодой гений литературы. Его новый роман безобиден только на первый взгляд, на самом деле он не пощадит вас и вывернет наизнанку».

Le Monde

«Трудно поверить, что Дель Амо написал эту книгу в 28 лет! Роман должен стоять на одной полке с величайшими классическими произведениями. Его стиль идеален, а по уровню проработанности психологии героев он не уступает «Шуму и ярости».

Senscritique.com

Примечания

1

Парки (Нона, Децима и Морта) – три богини судьбы в древнеримской мифологии; соответствовали мойрам (Клото, Лахесис и Атропос) в древнегреческой мифологии. Первая пряла нить человеческой жизни, вторая наматывала ее на веретено, распределяя судьбу, третья перерезала нить жизни, обрекая человека на смерть. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Этан-де-То – озеро лагунного происхождения во Франции у берегов Средиземного моря.

3

Герой романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

4

Холодный северный или северо-восточный ветер в Италии, Испании, Франции, Хорватии и на Южном берегу Крыма (в Ялте).

5

Морская собачка-павлин – вид лучеперых рыб из рода Salaria семейства собачковых.

6

Дэвид Войнарович (1954–1992) – американский писатель, художник и фотограф.

7

«Ромовый рейс» – традиционная гонка яхтсменов-одиночек через Атлантику; проводится во Франции с 1978 г.

8

Блюдо южнофранцузской кухни, популярное в Сете, – закрытый пирог с рыбой и морепродуктами.

9

Ешь! Ешь! Трахни меня в зад! (ит.)

10

Я тебе не прислуга, старикашка. Если ты наделаешь в свои простыни, обещаю, что заставлю тебя все это выхлебать до последней капли (ит.).

11

Парфюмерное изделие для маскировки и устранения неприятных запахов путем его воскурения или нагревания.

12

До последней капли (ит.).

13

Севенны – горный хребет во Франции.

14

Робер Бадинтер (р. 1928) – французский государственный деятель.

15

Из романа Вирджинии Вулф «Волны» (перевод Е. Суриц).

16

Бывшее название города – Cette, означающее «эта» (слово «город» во французском языке женского рода), созвучно современному его названию – Sète.

17

«Кусок моего сердца» (1968), «Космический блюз» (1969) – песни в исполнении американской рок-певицы Дженис Джоплин (1943–1970).

18

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ и общественный деятель; один из виднейших мыслителей и писателей США.

19

Речь идет о так называемом Парижском погроме (резне) 1961 г. – событиях 17 октября 1961 г. в Париже, во время которых французская полиция жестоко подавила массовые беспорядки выходцев из Алжира, протестовавших против войны в Алжире.

20

Из стихотворения Шарля Бодлера «Гимн красоте» (перевод Эллиса).

21

Бубу – африканская национальная одежда в виде длинной и широкой рубахи.

22

Античный амфитеатр – одна из достопримечательностей Сета.

23

Роман Вирджинии Вулф, опубликованный в 1925 г.

24

Перевод Е. Суриц.

25

Тироксин (Т 4) – гормон щитовидной железы, влияющий на все процессы жизнедеятельности организма.

26

Ле-Метери – коммуна в регионе Пуату-Шаранта (Франция).

27

Стихотворение Жака Превера (перевод М. Яснова).

28

Из поэмы «Дневник возвращения в родную страну» (Cahier d’un retour au pays natal, 1939) французского (мартиникского) поэта Эме Сезера (1913–2008).

29

Сейчас война. Еще один лишний рот, и я придушу тебя своими руками (ит.).

30

Иди трахни другую! (ит.)

31

Вы только поглядите, эта сучка изгваздала всю постель! (ит.)

32

Куда делся ребенок? (ит.)

33

Вы не знаете, завтра будет поезд? (ит.)

34

Все ждут, сынок, никто ничего не знает. Сядь и делай то же, что и мы (ит.).

35

Что ты делаешь? (ит.)

36

Сядь и не двигайся (ит.).

37

Из поэмы Уолта Уитмена «Песня о себе» (перевод К. Чуковского).

38

Помогите-ка ее принести (ит.).

39

Я плохо себя чувствую, отец (ит.).

40

Повинуйтесь! (ит.)

41

Помойтесь, от вас воняет (ит.).

42

Из «Колыбельной» (1940; музыка Р. де Бюксей, слова Т. и Р. де Бюксей) в исполнении канадского певца Альбера Вио; перевод Д. Савосина.

43

Гарматан – сухой ветер в Западной Африке.

Content

Жан-Батист Дель Амо
Соль

Часть первая Нона

Луиза

Жонас

Фанни

Альбен

Луиза

Жонас

Фанни

Альбен

Луиза

Жонас

Фанни

Альбен

Часть вторая Децима

Часть третья Морта

Эпилог Отдельные острова

Об авторе

Примечания