Анна Берсенева

Игры сердца

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Всю ночь он слышал этот шепот. Льдинки падали ему на плечи сверху, с мачты и лееров, шелестели о штормовку, и от этого казалось, будто он стоит в самом центре какого-то огромного разговора – шепота небесных губ.

Иван улыбнулся во сне. Про небесные губы – это в самом деле было очень смешно; наяву он никогда не думал таким образом, а во сне вот прорвалась книжная романтика.

Он вернулся в Москву неделю назад, и до сих пор не отпускал его Север. Иван считал, что все ощущения, связанные с поездками, уже ему знакомы, но теперь вдруг выяснилось, что он ошибался: отделить себя от Севера, оставить его за спиною оказалось труднее, чем расстаться с ощущениями от любых прежних экспедиций. Даже десятилетней давности работа на «Титанике» с Кэмероном сделалась прошлым как-то быстрее и легче.

Впрочем, тогда он просто был моложе, и, наверное, дело было только в этом.

Иван подумал об этом спокойно: опасливое отношение к собственному возрасту, страх перед ним были ему неведомы. Тоже вследствие возраста, возможно: не так уж это много, его тридцать пять лет, чтобы такого возраста опасаться.

Все эти мысли мелькнули у него в голове одновременно и мгновенно. Потом он открыл глаза.

Прямо на него смотрели глаза африканского бога. Взгляд был бесстрастный, как и все выражение черного деревянного лица. Женщины, когда встречали по утрам этот взгляд, ахали, иногда даже визжали, и поцелуй в этом случае являлся лишь свидетельством естественной мужской заботы – «ну не бойся, что ты, это же просто африканская маска!» – не становясь намеком на нечто большее.

Иван и не предполагал, когда выменивал эту маску на кроличью ушанку под истовые заверения продавца: «Эбен, эбен натур, но гуталин!» – что сенегальский божок окажется так функционален. С его помощью снималась неловкость утреннего общения с женщиной, если ночь с ней прошла под знаком «типичное не то», и появлялся прекрасный предмет для необременительного разговора, который все-таки приходилось же с ней вести, не прямо же из постели ее на улицу выпроваживать.

К тому, что женщины «типичное не то» появляются в его жизни нередко, Иван относился спокойно. Если ты здоров и вернулся домой после долгой экспедиции, то женщина тебе нужна, и нужна сразу – это понятно. Вероятность того, что сразу подвернувшаяся женщина окажется стопроцентным попаданием, не слишком велика. Значит, надо быть готовым к случайным женщинам и уметь с ними расставаться. Он умел.

Была, конечно, более простая возможность решения этого вопроса: можно было каждый раз возвращаться не к случайной женщине, а к жене. Но жениться Иван не хотел, и причина для этого была вполне разумной: играть роль идеального мужа из анекдота, то есть слепоглухонемого капитана дальнего плавания, он не хотел. Заставлять жену играть роль Пенелопы, которая знай себе бесстрастно что-то ткет-расплетает да отказывает многочисленным женихам, не хотел тем более; он признавал за женщинами право на страсти.

За все в жизни надо платить – банально, но факт. Отсутствие семейных радостей – это издержка некоторых профессий, и его профессия в их числе. Но он выбрал эту профессию осознанно и платить за это отсутствием жены был готов. Да и не такая уж великая плата, кстати.

«О чем это я раздумался? – удивился Иван. – О бабах – с чего бы вдруг?»

Хотя вообще-то размышлениям на эту тему удивляться не приходилось: с Севера он вернулся неделю назад, а женщины рядом до сих пор не было. Все его подружки по разным причинам остались, как тетушка говорила, за флагом: одна замуж вышла, другая наоборот – с мужем разошлась и то ли с горя, то ли с радости уехала путешествовать по Европе, третья была беременна – «не от тебя, Ванечка, можешь не беспокоиться», – четвертая как раз переживала бурный роман с перспективой замужества… Много у него было женщин!

В общем, основа для размышлений была, но предаваться им Иван не стал. Утром он должен был съездить на работу – отпуск отпуском, но были срочные дела по только что завершившейся экспедиции, – а вечером собирался наконец зайти к маме. Со времени его возвращения они виделись всего один раз, да и то коротко, поэтому даже мама со всем ее свободным отношением к семейным устоям уже на него обижалась, и правильно. Так что он клятвенно пообещал наконец приехать.

Глава 2

Перед маминым подъездом стоял сосед Артемьев и хлопал себя одной рукой по карманам. Во второй руке он держал пакет, в котором просвечивала бутылка водки.

– Привет! – обрадовался он, увидев Ивана. – У тебя ключи есть? Вышел в магазин, ключи забыл, а в собственный подъезд меня, представь себе, не пускают.

– Кто это вас не пускает? – удивился Иван.

Он пытался вспомнить отчество соседа, но это ему не удавалось. Артемьев был писателем из тех, кого в противовес коммерческим называют настоящими; он считался даже живым классиком. Это означало, что в последние пятнадцать лет его книги не читали в метро, но изучали в гуманитарных гимназиях, переводили в Европе и, несмотря на маленькие тиражи, ежегодно переиздавали культуры ради.

Мама относилась к Артемьеву скептически: считала, что востребованность, то есть тиражи, – критерий для оценки писателя, возможно, не единственный, но единственно честный, и если его книги не отвечают этому критерию, то их без сожаления можно сбрасывать с парохода современности, а подберет ли их следующий пароход, видно будет.

Иван помнил, как сильно поразила его книга, которую сосед когда-то ему подарил. Герой был ровесником его тогдашнего, шестнадцатилетнего, и это была повесть о первой любви, а потому наличие или отсутствие больших тиражей казалось Ивану теперь проблемами читателей, а не писателя Артемьева. Неизвестно, что там решат насчет его книг на пароходе современности, а сбрасывать их со своего личного парохода Иван не спешил.

– Чего это вас в подъезд не пускают, Андрей Павлович?

Он наконец вспомнил отчество.

– А спроси! Только что слесари какие-то входили, я было за ними, так чуть по морде не надавали работяги: куда прешь, говорят, бомжара? И вот как это объяснить? Пальто вроде приличное.

Они поднялись по короткой широкой лестнице, ведущей от входной двери в просторный холл перед лифтами. Подъезд и весь был просторный, гулкий, холодный – типичный подъезд добротного сталинского дома.

– При чем тут пальто, Андрей Палыч? – хмыкнул консьерж, усатый отставник; его стол ютился в закутке холла, справа от лифтов. – Больно вы просты, вот в чем главное дело-то. А что пальто бомжастое, так это уж дело второе.

– Вот так вот, – усмехнулся Артемьев, входя в лифт. – А пальто я, между прочим, в Париже купил на первый свой европейский гонорар. Бешеные деньги тогда были, здесь год можно было жить.

На взгляд Ивана, вид у черного длиннополого пальто, да и у самого Артемьева был аристократический. Но в глазах работяг небритый спивающийся аристократ в поношенном пальто, отмеченном неброской парижской дороговизной, выглядел, конечно, как бомж.

– Зайдешь? – предложил Артемьев, когда лифт остановился на его этаже.

Он вышел на площадку и приглашающе приподнял пакет с бутылкой. Иван придержал ногой дверь лифта.

– В другой раз, Андрей Павлович, – отказался он. – Я еще к маме не заходил после экспедиции.

– На Северном полюсе был?

– А вы откуда знаете? – удивился Иван.

Насколько ему было известно, Артемьев не смотрел телевизор и не читал газет, считая, что о сколько-нибудь значимых событиях узнает и без этого, а засорять голову пустыми сведениями ни к чему.

– Видел.

– В смысле?

– В смысле, на улицах флагами махали, когда вы погружение закончили. Как будто «Спартак» чемпион. Даже удивительно – я думал, народ у нас на такие дела, как покорение Севера, уже не реагирует. Ну, привет маме передавай.

Артемьев скрылся в темном холле перед своей квартирой, словно в яме забвения и одиночества. Иван поехал на последний этаж.

От лифта к маминой квартире надо было подняться еще на один лестничный пролет. Собственно, это была не квартира, а мастерская, но мама и работала здесь, и жила, сделав лишь небольшой перерыв на рождение сына и кормление его грудью; то время она провела у сестры Тани в Ермолаевском переулке.

Ивану мастерская на Краснопрудной не нравилась, и он остался жить там, где жил с самого своего рождения. Мама не возражала – понимала, что жизнь ребенка должна подчиняться разумному распорядку, как у Тани, а не скакать в непредсказуемом ритме, как у нее. К тому же у Тани была дочка Оля, на пять лет старше Ивана, и с ней ему было интереснее, чем с мамиными безумными художниками.

Так он и жил с тетей и двоюродной сестрой в Ермолаевском, пока не начал работать в Институте океанологии и не получил квартиру в новостройке на Юго-Западе.

Когда Иван был школьником, Таня требовала, чтобы в каждые каникулы он проводил несколько дней у мамы. Она считала это правильным, а добиваться того, что она считала правильным, Таня умела. И каждый раз, входя в мамину мастерскую, Иван испытывал дискомфорт. Не то чтобы он был любителем комфорта – в экспедициях, в которые он стал ездить, еще когда учился в университете, никакого комфорта не было, и он нисколько от этого не страдал. Но дискомфорт, который он чувствовал в мастерской, был особый – не внешний, а внутренний.

И сейчас это ощущение не изменилось. Оно охватило его сразу, как только он перешагнул порог.

Дверь в конце длинного темного коридора была приоткрыта. Оттуда, из комнаты, бил яркий свет и доносились голоса. Голоса были громкие, их возвышенный тон свидетельствовал о возвышенном же предмете спора. Иван поморщился.

Мама выглянула из кухни, которая находилась в самом начале коридора, рядом с прихожей.

– Ванька! – обрадовалась она. – Наконец-то!

– Привет, ма.

Чтобы ее поцеловать, Ивану пришлось наклониться: она была маленькая. Когда он пошел в первый класс, мама заявила было, что сын будет называть ее Нелей, потому что это звучит с правильной мимолетностью, но Таня немедленно пресекла это намерение.

– Называть он тебя будет мамой, – обычным своим ровным тоном сказала она. – Тебе тридцать два года, старости бояться рано, да и Ванька еще не настолько взрослый сын, чтобы это подчеркивало твой возраст. А богемные игры оставь, пожалуйста, своим богемьенам.

– Я тебя, Тань, ни капельки не боюсь! – засмеялась мама. – Но очень люблю.

И разговоров про мимолетность Иван от нее больше не слышал.

Но вообще-то подобные разговоры кипели в ее мастерской постоянно, вот и сейчас тоже.

– Надолго они у тебя? – он кивнул в сторону комнаты.

– А тебе не все ли равно? – улыбнулась мама. – Это же фон, Ванька. Фон моей жизни. А ты – не фон. – Она положила руку ему на макушку, взъерошила вихры. – Ну что ты так долго до меня добраться не мог? Думаешь, я по тебе не соскучилась?

– Не думаю, – улыбнулся он. – Просто работы было много. После экспедиции целый воз отчетов требуют. Вот и все, никаких возвышенных причин. Я ж у тебя обыкновенный, ма, ты же знаешь.

– Обыкновенные дома сидят, а не под лед лазают.

– Я под лед не лазал.

– А что же ты там делал, на твоем Северном полюсе?

– Обеспечивал погружение подводных аппаратов.

– Ты, наверное, голодный.

– Да нет, нас на корабле отлично кормили.

Иван улыбнулся: мама всегда мыслила разрывами, опущенными звеньями. У кого это он читал про такое мышление? У поэта какого-то, кажется.

– На корабле – может быть, – согласилась она. – Но дома-то тебя покормить некому.

Это была правда, но из-за этой правды Иван не переживал. Еду он любил простую, вроде жареной картошки, и готовить такую еду умел самостоятельно. Если хотелось чего-нибудь особенного, то шел в ресторан. Если хотелось чего-нибудь особенного, но домашнего, то забегал пообедать к Тане. Правда, Таня сейчас была в Париже – гостила у их третьей, самой младшей, сестры Марии. Но сказать, что из-за этого он голодает, Иван никак не мог.

Он вообще ничего не мог об этом сказать, потому что об этом не думал.

– Я испекла пирог, – сообщила мама. – И не говори, что в лесу кто-то сдох!

– Когда это я такое говорил? – удивился Иван. – Я твои пироги всегда с удовольствием ем.

Мамины пироги, в отличие от большинства других ее блюд, действительно были вполне съедобны, потому что для их приготовления бралось готовое тесто и готовая начинка. Да и вообще, с исчезновением советской власти и сопутствующего ей дефицита всего и вся вечная проблема маминой абсолютной кулинарной бездарности исчезла сама собой, как и многие другие специфические советские проблемы.

– Подожди, он еще пять минут под салфеткой постоит, и можно будет есть, – сказала мама. – А ты пока со мной посиди, расскажи, кого ты там на Северном полюсе видел. Белых медведей?

– На полюсе – никого. – Иван шагнул из коридора в маленькую кухоньку, потом сделал еще шаг и сел на табуретку в углу. – Ни медведи туда не добираются, ни птицы. Ледяная пустыня.

В кухне было жарко, пахло горячей сдобой.

«Что это с мамой? – удивленно подумал он. – Пирог под салфеткой… Постарела, что ли?»

– Я постарела? – спросила она.

Все-таки это было странно: с самого детства Иван почти не жил с мамой, а теперь они и даже виделись редко, но она всегда читала его мысли как открытую книгу. Он не знал, как это объяснить.

– Нет, ма, – ответил он. – Ты никогда не постареешь. Даже если научишься печь киевский торт.

Киевский торт был символом высшего кулинарного пилотажа. Когда Иван был маленьким, он очень любил этот торт, а мама его печь не умела и объясняла сыну, что выпекать воздушные коржи и оставаться при этом молодой способна только Таня. Теперь Тане было уже восемьдесят, и киевский торт она пекла по-прежнему, и в самом деле не выглядела старой.

– Ну-ну, так рассказывай же про полюс, – напомнила мама.

Она сидела рядом с пирогом и смотрела на Ивана тем взглядом, который он особенно у нее любил. Взгляд был полон живого интереса к каждому слову, которое ей предстояло услышать. Когда мама так вот смотрела, он понимал, почему мужчины всегда влюблялись в Неличку Луговскую мгновенно и безоглядно.

Ну и, конечно, просто красивая она была. Даже сейчас, когда ей уже шестьдесят исполнилось. Глаза у нее были синие, и эта необыкновенная синева усиливалась их живым блеском, который не исчезал с возрастом.

– На полюсе никого нет, – повторил Иван. – Только льды бесконечные. Даже если видишь небольшие полыньи, то это просто лужи неглубокие. Немного пресной воды, а под ней двухметровый лед. И смотреть на эти льды можно тоже бесконечно. В этом смысле они похожи на огонь.

Он вдруг подумал, что рассказывает так, как будто пишет школьное сочинение на тему «Как я провел лето». Стоило ему встретиться с мамой, как он сразу чувствовал себя маленьким. Учитывая специфику их семейных отношений, это тоже было необъяснимо.

– Вот где медитировать хорошо, я думаю, – заметила мама. – Представляю, что происходит с сознанием, если часами на белое безмолвие смотреть!

– Очки только надо надевать, – улыбнулся Иван. – Часами на лед смотреть нельзя – ослепнешь. Без очков – не больше трех минут.

– Скучно тебе со мной?

Она улыбнулась ему в ответ. Улыбка почему-то вышла беспомощная. У него сжалось сердце.

– Ну что ты, ма? – сказал он. – Почему мне с тобой должно быть скучно?

– Потому что ты живешь по сути, а я так, ни о чем, – вздохнула она. – С возрастом это стало для меня очевидным. Хорошо, что я тебя родила.

– Да, неплохо.

Он кивнул с серьезным видом.

– Не смейся, Вань! Думаешь, я возраста своего боюсь? Нисколько. Знаешь, что Эльза Триоле в старости написала? «Да и бог с ней, с молодостью, тоже хорошего мало», – вот что. Это Таня в каких-то мемуарах вычитала и мне рассказала. Не знаю, мало было в моей молодости хорошего или много, но что с возрастом многое мне стало яснее, это точно. – Печаль, на мгновенье коснувшаяся ее губ, так же мгновенно исчезла. – По-моему, уже можно есть, – сказала мама, приподнимая салфетку над пирогом. – Давай я тебе отрежу, а то гости в минуту слопают, ничего тебе не достанется.

– Не волнуйся, я умею за себя постоять.

Отрезанный мамой кусок пирога он, впрочем, съел мгновенно: был уже вечер, а пообедать он забыл. Что за начинка внутри, не разобрал – что-то среднее между мясом и вареньем.

«Превращение мамы в завзятую кулинарку – это все-таки утопия», – подумал он.

– Ну, пойдем к моим, – сказала мама. – Что в кухне сидеть?

Иван с удовольствием посидел бы в кухне: он хорошо представлял, какое общение предстоит ему в мастерской, и оно его нисколько не прельщало. Но раз уж зашел, приходилось полностью погружаться в мамину жизнь; благо в следующий раз не скоро он сюда выберется.

– Я сегодня уезжаю, говорила тебе? – сказала мама, когда они шли по коридору из кухни в комнату.

– Не говорила. Куда?

– В Питер. Там у Левки Зайцева выставка открывается.

– В Эрмитаже?

– Бессовестный! Если Левка не знаменит, это не значит, что он бездарен.

– Как ты могла подумать! Левка, безусловно, гений.

Кто такой Левка Зайцев, Иван хоть убей не помнил. Представлялось что-то потертое и бородатое, но, возможно, это был не Левка Зайцев, а Славка Медведев.

Что жизнь, которую ведет его мама, выдуманная, вернее, выдумываемая, – это Иван понял, еще когда ему было лет четырнадцать. Тогда эта жизнь его злила, потом только раздражала. Потом он стал относиться к ней всего лишь иронически.

И точно так же относился он ко всем типам и типажам, которые, сменяя друг друга, проводили свою жизнь в маминой мастерской.

Глава 3

Сегодня компания здесь собралась многочисленная – видимо, ради проводов в Питер. Выпивали, судя по количеству разнообразных пустых бутылок, с самого утра.

Когда Ивану было двадцать лет, он с удивлением услышал, как про доцента Павлова, который читал у них лекции по географии океана, кто-то сказал:

– Даже удивительно, как это он до сих пор в такой отличной интеллектуальной форме. Каждый день пить и еще лекции читать! Ну да сколько веревочке ни виться…

Тогда это было Ивану непонятно. Почему нельзя пить и лекции читать? Что Павлов выпивает, это, конечно, всем известно. Но не запойный же он, и пьет ведь уже после лекций, не раньше четырех часов дня, потом домой идет, под забором не валяется. И разве целой ночи не достаточно, чтобы нормально проспаться и утром идти в университет?

И лишь гораздо позже, уже после тридцати, Иван понял, что имелось в виду.

Хотя выпивка никогда не была для него вожделенной, но его общительность делала это занятие приятным, и выпить он мог много и в студенческих, а потом и в производственных пьянках участвовал регулярно. Последствием этого являлась лишь утренняя жажда да головная боль, которая легко снималась таблеткой и минералкой.

Но так это было ровно до тех пор, пока длилась первая молодость с ее природным избытком здоровья. Как только этот природный избыток стал заканчиваться, Иван ощутил, что даже не слишком серьезная попойка имеет для него не только физические, но и какие-то другие последствия. Утренний взгляд на мир оказывался отмечен не одной лишь головной болью, но и странным сдвигом сознания. Он был не очень объясним, этот сдвиг, но очень ощутим: все становилось призрачным, каким-то… несущественным, и сосредоточиться на таком вот несущественном мире казалось не только невозможным, но и ненужным.

Тогда-то Иван и понял, почему хорошая интеллектуальная форма для постоянно пьющего человека невозможна, и исключил это занятие из своей жизни. То есть мог, конечно, выпить рюмку-другую, но – это он знал точно – мог и не выпить.

Стоило ему подумать, что придется провести ближайший час, а то и больше с людьми, которым мир всегда представляется несущественным, как настроение у него тотчас испортилось. Наступил тот душевный дискомфорт, который сопутствовал каждому его появлению в маминой мастерской и шире – каждому погружению в ее жизнь. Погружаться на дно Ледовитого океана было значительно легче.

Мастерская была просторна, как танцевальный зал. Это ощущение усиливалось оттого, что в ней почти не было мебели. Мамина кровать и платяной шкаф стояли за расписной ширмой, а на все остальное пространство приходилось три-четыре венских стула, выкрашенных в разные цвета. Тем, кому стульев не хватало, предоставлялась возможность сидеть на коврах – среди них были даже туркменские, купленные мамой когда-то за бесценок по случаю, – или просто на полу; вряд ли кому-либо из здешних завсегдатаев или случайных гостей это казалось обременительным.

Большинство маминых картин сегодня были почему-то повернуты лицами к стенам. Впрочем, Иван и так их помнил. В основном это были портреты, и у людей на них были странные глаза – прозрачные, с просвечивающими сквозь них разнообразными пейзажами. Когда он был маленький, то боялся этих людей: ему казалось, что это призраки. Страх увеличивался тогда еще и тем, что он был уверен, что мама нарисовала их всех с натуры. О том, как могли происходить встречи его мамы с призраками, в детстве он старался не думать. А теперь то давнее старанье вызывало у него улыбку, как вызывают ее все детские страхи.

Появление пирога не вызвало у собравшихся восторга – так же, как и появление Неллиного сына. Куски разобрали с блюда машинально, а с Иваном едва поздоровались; разговор при этом не прервался. Кажется, маму расстроило такое равнодушие – то ли к ее сыну, то ли, вероятнее, к ее кулинарному изделию. Ивана же оно нисколько не задело. Он успел ухватить кусок пирога и вдумчиво жевал его, стоя у двери и рассеянно оглядывая гостей.

Впрочем, если маму что и расстроило, то выказывать этого она не стала. Она отошла в угол, где несколько человек кружком сидели на полу, рассматривая какую-то композицию, которая стояла в центре этого неначерченного круга.

Ивану показалось, что композиция сделана из пластмассы и проволоки. Во всяком случае, именно на проволочные нити, протянутые между двумя пластмассовыми палками, были нанизаны многочисленные и, похоже, тоже пластмассовые ноги, руки, уши и еще какие-то части тела – плечи, кажется. Руки и ноги с ушами лежали также и на полу вокруг этой проволочно-пластмассовой рамки.

– Части тела – главное, из которого состоит искусство, – говорил молодой человек с потусторонним взглядом.

Он сидел в самом центре кружка, рядом с композицией, и, надо думать, он ее и сделал. В его речи слышен был отчетливый акцент; Ивану показалось, французский.

– А когда ты это понял? – спросил кто-то из кружка.

– Части тела давали мне интерес всегда, – ответил автор композиции. – Я прочитал книгу Ролан Барт «Фрагменты любовной беседы», и он там пишет: «Мы никогда не говорим, что я люблю твое тело, – мы говорим, я люблю твои глаза, руки, ягодицы…» И надо мне сказать, что вся моя работа состоит из фрагментов, как будто маленькая книга. Или как будто жизнь. Ведь жизнь тоже фрагментирована. Так что моя работа – это является символ жизни.

Иван вздохнул. Ягодицы как символ жизни – это звучало свежо. Хотя, тут же подумал он, можно было сформулировать яснее.

«Не жизнь, а сплошная жопа», – так выражал эту мысль моторист Витя Черемной, с которым работали на Северном полюсе.

Всему этому собачьему, в понимании Ивана, бреду внимала девушка, едва взглянув на которую он оживился. Необходимость убивать время в мастерской сразу представилась ему не такой уж и тягостной.

На вид ей было лет двадцать, она была тоненькая, просто прозрачная, светловолосая, светлоглазая и походила не на живую девушку, а на лесного эльфа.

– Я думаю, на выставке это будет более ясно, – глядя на нее манящим взглядом, произнес автор композиции. – Там будет черная ткань, которая раздувается под ветром. А под ней будут лежать части тела, органов, маленькие сломанные игрушки…

«Сейчас она скажет, что обязательно на его выставку придет, чтобы проникнуться новым знанием», – подумал Иван.

Но девушка повела себя по-другому.

– Извините, – сказала она. – У меня иссякли жизненные силы. Я должна уснуть. Надеюсь, ненадолго.

С этими словами она сняла туфли – растоптанные, без каблуков, – легла на ковер и закрыла глаза. Вид у нее сразу стал такой, словно сон этот был не простой, а летаргический. Если ее слова, точнее, манера речи вызвала у Ивана усмешку, то весь ее вид – вот сейчас, когда она так мгновенно уснула, – одну лишь жалость.

Сразу стали заметны синие полукружья у нее под глазами, а нос заострился так, словно она умерла. Иван даже вздрогнул, таким отчетливым было это ощущение. Но нет, конечно, она была живая – длинные прозрачные ресницы вздрагивали. Он никогда не видел таких ресниц. Притом что они не имели цвета, их хотелось назвать не бесцветными, а вот именно прозрачными.

– Слушайте, у нас же через полчаса поезд! – вдруг воскликнула мама. – А я не собрана, и до вокзала еще десять минут ходу!

Иван вздрогнул: засмотревшись на прозрачную девушку, он забыл обо всех остальных обитателях мастерской, даже о маме.

– Может, не поедем, а, Нель? – произнес пожилой мужчина с длинными седыми волосами, завязанными в хвост. – В конце концов, Левка бездарность, это установленный факт.

– Кем, интересно, это установлено? – Мама возмутилась с такой живостью, что Иван посмотрел на нее с уважением. – Я ему обещала, что буду. Если хотите, оставайтесь. А я поеду.

С этими словами она скрылась за ширмой. Скрипнула дверца шкафа – мама доставала из него какие-то вещи в дорогу.

Оставаться без нее в мастерской никто не пожелал: все засобирались, кто поспешно, а кто и нехотя, и потянулись к выходу.

Иван зашел за ширму.

– У тебя там девчонка уснула, – сказал он.

Мама застегивала молнию на маленьком красном чемоданчике. Он сам когда-то подарил ей этот чемоданчик, чтобы она легко узнавала такое яркое пятно на багажных транспортерах аэропортов.

– Какая девчонка? – удивилась мама.

– Ну, такая… Эльфическая. Она кто?

– А!.. – вспомнила мама. – Да бог ее знает кто. Кажется, Сутулов привел. Ну да, точно, Сутулов.

– Сутулов – это который? – зачем-то поинтересовался Иван. – Который с хвостом?

– Нет, с хвостом – это Патя. А Сутулов ушел уже.

– Куда же она теперь денется?

– Кто?

– Девчонка. Раз Сутулов ушел.

– Домой, наверное, пойдет, – пожала плечами мама. – Что с того, что Сутулов ушел? Не на руках же он ее принес.

«Может, и на руках», – вспомнив ее внешность, подумал Иван.

А вслух сказал:

– Но она спит.

– Проснется, – отмахнулась мама. – Не в летаргии.

Гораздо больше, чем спящая девчонка, ее занимала молния на чемодане. Молния не хотела застегиваться, как мама ни дергала ее и ни тянула.

Иван забрал у нее чемодан, застегнул молнию и сказал:

– Сама, может, и не проснется. А ты, кстати, уверена, что она не в летаргии?

– Вань, – улыбнулась мама, – не морочь мне голову. И себе тоже. Такие эльфы здесь стаями летают. Они приспособлены к жизни гораздо лучше, чем кажется на первый взгляд.

– Да это-то я знаю… – пробормотал Иван.

О том, что подобные девушки слетаются в мастерскую, как бабочки к фонарю, он в самом деле знал. Как и о том, что их неотмирность обычно объясняется простым нежеланием мыть посуду. У него бывали случаи в этом убедиться: несколько раз он уходил из маминой мастерской с такими вот девушками. Впрочем, мытья посуды Иван от них наутро не требовал – так, отмечал мимоходом эту интересную взаимосвязь между неотмирностью и обыкновенной бытовой ленью и мыл после их ухода посуду сам. Трудно ему, что ли, вымыть два бокала?

Но девушка, уснувшая на ковре, при всех характерных чертах, которые позволяли отнести ее именно к этому околохудожественному типу, все же чем-то от него отличалась. Во всяком случае, так Ивану показалось с первого взгляда. И теперь ему интересно было разглядеть эту девушку вторым взглядом. Да и просто жалко ее было почему-то.

Он вышел из-за ширмы вместе с мамой. Комната была уже пуста. И только девушка по-прежнему спала на ковре.

– По-моему, Сутулов ее напоил, – наметанным глазом определила мама.

– Разве она пьяная? – удивился Иван.

– А какая же? Ей, видно, одного глотка хватило, как воробью. Вот гад Сутулов! Знал же, что я уезжаю.

Она осторожно потрясла девушку за плечо. Та не шелохнулась. Даже ресницы не дрогнули. Иван снова испугался, что она умерла.

– Живая она? – с опаской спросил он. – Может, «Скорую» вызвать?

– Живая, не беспокойся. Просто вид у нее такой чахлый. И вот куда мне теперь ее девать? – с досадой сказала мама.

– Давай я с ней посижу, – предложил Иван.

– Сколько же тебе сидеть? Она, может, до утра будет дрыхнуть!

– До утра так до утра. Здесь переночую. Или ты за ее девичью честь волнуешься?

– Вот уж за что точно можно не волноваться, – хмыкнула мама. – Ладно, все равно другого выхода нет. Спасибо, Вань. Если и правда до утра останешься, постель в шкафу возьми. Сутулов, жалкий завистник, назло мне это чмо подбросил, я уверена! Чтобы я не смогла к Левке на вернисаж поехать.

Иван подумал, что для неведомого Сутулова это что-то уж слишком сложная многоходовка. Но говорить об этом маме не стал.

Да и не успел бы он об этом сказать, даже если бы и хотел. Взгляд у мамы стал совершенно рассеянный – она была уже не здесь, а там, на питерском вернисаже какого-то непризнанного гения.

Все это было так знакомо! И до пошлости банально. Так бы он и сказал, если бы все это относилось не к маме.

Мама вышла из комнаты. Хлопнула вдалеке входная дверь. Иван обернулся и посмотрел на девушку.

Она лежала как Спящая красавица в хрустальном гробу, хотя назвать ее красавицей вряд ли было возможно, да и вряд ли сказочная красавица спала в своем гробу вот так, на боку, подложив ладонь под щеку.

«Интересно, сойду я за принца?» – подумал Иван.

Мысль была глупая, но он все же присел на ковер и коснулся губами ее щеки, потом губ. Ее губы чуть дрогнули – наконец он убедился, что она все-таки живая. От нее действительно пахло спиртным, но совсем чуть-чуть. Видно, в самом деле выпила глоток, не больше. Как воробей.

Вот это-то, наверное, и вызывало к ней жалость – что она была похожа одновременно на эльфа и на воробья.

Он зашел за ширму, снял с кровати белье. Кровать была круглая, сплетенная из лозы; ее изготовил для мамы какой-то народный талант. Что за удовольствие спать на таком сооружении, пусть оно и выглядит стильно, Иван никогда не понимал. Но спать на полу, даже и на туркменском ковре, казалось ему еще более неудобным.

Он достал из шкафа свежее белье, перестелил постель. Потом вернулся за девушкой. Эльфов он в руках никогда не держал, а воробья держал однажды в детстве, даже не воробья, а маленького воробьеныша. Они с сестрой Олей нашли его в траве у подъезда, наверное, тот выпал из гнезда. Нести на руках эту девушку было то же самое, что того птенца, – возникало точто такое же недоумение: неужели существо одновременно может быть и живым, теплым, и совершенно бестелесным?

Иван положил девушку на постель. Она не проснулась, только перевернулась на бок и поджала ноги. На ее колготках от пяток шли две недлинные стрелки. Они были зашиты тонкими нитками. А ему-то казалось, что женщины давно уже не зашивают колготки.

«Может, раздеть ее?» – подумал он.

Но все-таки не стал этого делать. Как ни подсмеивайся над девичьей честью, а раздевать спящую пьяную девчонку – это как-то… непорядочно.

Только вот не похоже было, что она проснется в ближайшие несколько часов. Значит, надо было и самому устраиваться на ночь.

Спать в одежде он-то уж точно не собирался. К счастью, мамина кровать при всем своем неудобстве была широкая, то есть площадь ее круга была большая. Иван сдвинул девушку ближе к краю – она и на этот раз не шелохнулась, – снял джинсы, рубашку и лег на другой край этого плетеного гнезда.

Он уснул мгновенно, едва успев подумать, что все-таки утомил его этот бестолковый вечер, надо же, а он ведь и не замечал…

Глава 4

Свет лежал перед ним, как длинный поваленный столб. А вдоль светового столба колыхалась, волновалась тьма, и тьма эта состояла из воды, вся была водою. В ее могучем объеме было что-то зловещее, но была в нем и загадка, тайна, и вот эта-то тайна манила, притягивала, втягивала в себя. Хотелось рвануться вперед, в темноту, вырваться из освещенного пространства, и так сильно этого хотелось, что страх исчезал.

Он уже совсем собрался с силами для того, чтобы это сделать – уйти в темную водяную толщу, – но тут свет стал ясным, распространился во все стороны, охватил все пространство вокруг…

Иван открыл глаза. Все вокруг было наполнено светом – рассеянным, белесым, туманным. Он не сразу вспомнил странное ощущение, которое создавал такой вот свет, потому что редко это ощущение испытывал, редко и давно, в детстве, когда жил у мамы во время каникул. Только здесь, в мастерской, свет падал из окон таким вот образом.

Собственно, здесь были даже не окна, а сплошная узкая, но длинная, по всему периметру комнаты, застекленная щель под потолком. Она была огорожена чем-то вроде бруствера, поэтому мама говорила, что здесь, под крышей дома, предполагали, видимо, устроить тюремную камеру, да в последний момент передумали.

Как бы там ни было, а утренний свет в мастерской был в самом деле необычный.

Он всегда был такой, ничего в этом не было удивительного. Но сегодня… Когда, окончательно проснувшись, Иван повернул голову и наткнулся взглядом на спящую девчонку, ему показалось, что источником этого рассеянного света является она. Мысль была такая же глупая, как вчерашний поцелуй, произведенный им для того, чтобы определить, живая она или нет.

Понять, отчего могла возникнуть такая глупая мысль, он не успел: его ночная соседка открыла глаза. Сонный туман застилал их несколько секунд, не больше. Потом она сказала:

– Кажется, я спала слишком долго.

Ивану стало смешно от серьезности, с которой она оценивала свои ощущения. К тому же он сразу вспомнил, что подобная ситуация описана в сказке Пушкина, где царевна, привздохнув, произнесла: «Как же долго я спала!» Просто точь-в-точь.

– Да нет, не слишком долго, – сказал он.

– Почему же вы улыбаетесь? – все с той же серьезностью спросила она.

– Разве я улыбаюсь? – удивился Иван.

– Да. Вам снилось что-то хорошее?

Глядя на нее, он не сразу вспомнил, что ему снилось. А, ну да!.. Вспомнил.

– Да, – кивнул он. – Хорошее.

– Наверное, что-нибудь таинственное, – сказала она. – Это счастье.

Она произнесла это мимолетным тоном – наверное, думала при этом не о каких-то посторонних сновидениях, а о себе. Но угадала же! Ему действительно снилась тайна, и это действительно было счастьем.

Иван протянул руку, взял с пола свои джинсы, надел их под одеялом и встал.

– Одевайся, – сказал он. – Ванная в конце коридора. Я туда на пять минут, потом пойду в кухню, тогда можешь идти умываться.

«Дома душ приму», – решил Иван.

Ему хотелось уйти отсюда как можно скорее.

Зубы пришлось чистить пальцем, вдобавок он забыл взять из шкафа полотенце, поэтому вышел из ванной с мокрым лицом. Хотел было вернуться в комнату, чтобы выдать полотенце девчонке, но подумал, что она там, может, одевается, то есть не одевается, она же не раздевалась на ночь, ну, переодевается, да мало ли что она там делает!..

Обилие бытовых подробностей раздосадовало его.

«Что я здесь вообще делаю? – сердито подумал Иван. – Нанялся, что ли, убогих опекать?»

Пока он жарил яичницу и варил кофе, из ванной доносился шум воды. Ему показалось, что это даже не шум, а рассеянный шелест.

«Пообщаешься тут с ними, сам идиотом станешь!» – злясь все больше, подумал он.

К тому времени, когда девчонка вышла из ванной, настроение у него стало совершенно отвратительное.

Иван ожидал, что она заглянет в кухню, но услышал только ее удаляющиеся по коридору шаги – она возвращалась в комнату.

«Придется, значит, в постель ей кофе подавать», – раздраженно подумал он.

Девчонка встретила его, правда, не в постели, а сидя на ковре. Но чашку с поставленного перед нею подноса она взяла с тем самым заоблачным видом, который Иван с детства наблюдал у всех посетителей маминой мастерской и с детства же терпеть не мог.

«Я думаю о высоком, – говорил весь этот вид. – Поэтому мне не до мелочей. А постелить постель, подать еду, сварить кофе – все это может сделать любой обыкновенный человек вроде тебя».

– Сначала яичницу съешь, потом будешь кофе пить, – буркнул он. – Гастрит хочешь заработать?

– Я не хочу заработать гастрит, – с этой своей дурацкой серьезностью ответила она. – Но яичницу лучше съесть вам, ибо вы мужчина.

Ему стало смешно, и злость сразу прошла. Иван уселся рядом с нею на ковер возле подноса и разложил яичницу по тарелкам.

– На охоту мне не идти и пещеру от врагов не защищать, – сказал он. – Так что можем поделить еду поровну. Как тебя зовут?

– Северина, – ответила она.

– Как?! – поразился Иван. – Это что, псевдоним?

– Нет. Это мое имя.

«Значит, это все уже не в первом поколении», – сдерживая смех, подумал он.

Нетрудно было догадаться, что люди, которые додумались дать своему ребенку такое имя, здравостью ума не отличались.

– А я Иван, – сказал он.

– Ваше имя прекрасно, как в сказке, – ответила она.

– Да? – усмехнулся он. – Это в какой же сказке? Про Ивана-дурака?

– Про Ивана-царевича.

Он еле сдерживал смех, а она говорила совершенно серьезно и смотрела прямо ему в глаза своими прозрачными глазами.

«Как водка, – вдруг подумал Иван. – Глаза у нее – как водка».

Эта мысль совсем уж его развеселила.

– Давай-ка ешь, Северина, – сказал он. – Или с похмелья аппетита нет?

– Я очень хочу есть. Хотя вчера я действительно выпила водку, а это мне непривычно и даже трудно.

– Зачем же пила, раз трудно?

– Леонид просил с ним выпить, и мне было неудобно ему отказать.

– Мало ли о чем бы этот Леонид тебя попросил! На все соглашаться, что ли?

Тут ему стало неловко – показалось, что он высказался чересчур грубо. Тем более что эта Северина, похоже, понимает все слишком буквально.

Она ничего не ответила, только вздохнула и принялась за яичницу. Видно, она в самом деле была голодна, потому что съела ее мгновенно. Иван пожалел, что разложил яичницу по тарелкам: перекладывать ей теперь свою порцию было как-то неудобно. Впрочем, чего тут неудобного?

Он стряхнул яичницу со своей тарелки на Северинину. Она подняла глаза, посмотрела вопросительно.

– У меня-то как раз похмелье, – соврал Иван. – Думал, за компанию поем, но нет, кусок в горло не лезет. Ешь сама.

Она проглотила вторую порцию так же быстро и все-таки вряд ли наелась.

«А в холодильнике у мамы шаром покати», – подумал он.

Кофе Северина тоже выпила одним глотком. Так едят и пьют не богемные девушки, а просто очень голодные. Он вспомнил зашитые стрелки на колготках, и острая жалость пронзила ему сердце. Буквально так – эти слова, несмотря на свою затасканность, очень точно называли то, что он почувствовал.

– Спасибо, – сказала Северина.

– На здоровье. Жаль, больше ничего нет, – сказал Иван.

Он хотел предложить ей зайти в какое-нибудь кафе и дозавтракать там. Но, пока он открывал рот, чтобы это сказать, Северина легко и гибко качнулась вперед, положила руки ему на плечи и поцеловала его.

Это было так неожиданно, что Иван едва не оттолкнул ее. Еще не хватало ему благодарных поцелуев! Но в то мгновенье, когда он почувствовал ее губы на своих губах, голова у него закружилась и глаза застлал туман. Она поцеловала его так нежно и вместе с тем так страстно, что все мысли выветрились у него из головы и все чувства ушли из тела. Все, кроме одного – сильного, всепоглощающего. Может, это и не чувство даже было, а одно только желание; Ивану некогда было сейчас это анализировать. Он притянул Северину к себе и лег на ковер.

Теперь она лежала на нем, вытянувшись как ветка. Да, точно так это было бы, если бы он лег в лесу на траву, а с дерева на него упала бы ветка. Хотя падают ведь сухие, старые ветки, а она, эта невесомая девушка, никак не связывалась со старостью. Слишком много в ней было юного трепета.

Она лежала на нем тихо, словно прислушивалась к нему. Он обнял ее и стал целовать. Каждый поцелуй распалял его все больше. Удивление, даже оторопь, которые охватили его вначале, теперь прошли; он весь дрожал от нетерпения.

Молния на джинсах расстегнулась быстро, а с Севериниными колготками пришлось повозиться. Стягивая их с нее, он чувствовал, как они рвутся под его руками. Но думать о ее колготках Иван сейчас, конечно, не мог. Он вообще ни о чем не мог думать. Мог только чувствовать это тоненькое тело в своих объятьях – сначала на себе, потом под собой, – мог целовать эти почти неощутимые губы, гладить ладонями ноги, которыми она обнимала его спину, лбом упираться в маленькое плечо, как будто оно могло быть опорой для всего его бьющегося, наизнанку выворачивающегося тела…

Глава 5

«Надо же было, чтобы именно она мне подвернулась. Мне же почти все равно было, с кем, а тут она… Черт, до чего ж глупо вышло!»

Это он думал уже лежа рядом с нею на ковре. Они не прикасались друг к другу.

Иван скосил глаза. Северинино лицо было совсем рядом, он видел каждую его черточку. Несмотря на такую вот чрезмерную близость, оно оставалось таким же тонким, каким виделось издалека. Глаза ее были закрыты, и тени от длинных ресниц сливались с усталыми полукружьями под глазами. От чего она так устала? Целую ночь ведь как убитая спала… Вблизи казалось, что ее кожа совсем не имеет пор. Как матовое стекло. Да, вот точно: эта девушка была сделана словно бы из венецианского стекла, а не из плоти и крови. Хотя еще минуту назад ему так не казалось. Совсем не казалось!

Думать так сложно о женщине, которая без размышлений расплатилась за ночлег и завтрак сексом, было странно, неуместно. Чтобы прогнать эти неуместные мысли, Иван подумал о более насущном – о том, что у него не оказалось с собой презервативов. А они пришлись бы очень кстати! С кем она была еще вчера, какому художнику не смогла отказать, неизвестно.

Простые мысли и насущные заботы всегда помогали ему избавиться от мыслей неясных и тревожных. Но на этот раз не помогали и они.

Что-то надо было делать с этой Севериной, прежде чем выпроводить ее отсюда и забыть о ней навсегда. Хоть поцеловать, что ли. Все-таки она женщина, пусть и вполне определенного разряда.

Едва лишь Иван подумал, что надо бы ее поцеловать, как с удивлением понял, что ему очень этого хочется. Страшно хочется! Даже скулы сводит от этого желания.

Он привстал, опираясь на локоть, и наклонился к Северининым губам. Наверное, она почувствовала это – сразу открыла глаза и обняла его за шею тем же страстным и нежным движением, которое так поразило его в первый раз.

– Слушай, ты не думай… – пробормотал он. – Думаешь, ты мне что-то должна?

Горло у него перехватывало так, что, наверное, она и расслышать не могла, что он там говорит.

Но она все прекрасно расслышала.

– Я так не думаю, – сказала Северина с теми же ясными интонациями, с которыми недавно говорила про яичницу. – Я полюбила вас с первого взгляда.

«Блаженная она, что ли? Или дура? Или притворяется?» – успел еще подумать он.

Но на том все его мысли и закончились.

На этот раз его страсть была какой-то… продленной, да, именно так, она не полыхала, а длилась, но от этого не делалась слабее. Он не только обнимал и целовал Северину, но, задыхаясь от желания, от возможности мгновенно утолить это желание, успевал разглядеть ее всю – послушную ему, отдающуюся ему, улавливающую каждую его потребность в ту же секунду, когда эта потребность лишь смутно возникала в нем, – и при этом странным образом от него отдельную.

Она и в самом деле была такая, словно вот-вот должна была разбиться, как непрочное венецианское стекло. Но при таком ее странном свойстве какую же бешеную страсть она в нем вызывала!

Она не казалась опытной – в ее движениях не было отлаженности, машинальности. Но и угловатости, неловкости в них не было тоже. А что в них было, что было в ней во всей? Что в ней было такое, что будоражило, пробивало от макушки до пяток физически, как удар тока?

Ну да, правда, не приходилось очень уж удивляться Северининой для него притягательности. У нее было то, что он всегда ценил в женщинах, – например, хорошая, несмотря на некоторую худобу, фигура. Ноги были длинные, и обнимала она ими так, словно всю жизнь занималась акробатикой или чем-то вроде того. И шея тоже была длинная – это, положим, не так существенно для секса, как красивые ноги или общая гибкость, но тоже почему-то возбуждало Ивана неимоверно.

Да, тем и хорош был второй раз по сравнению с первым, что туман уже не застилал ему глаза и он с невыразимым удовольствием все это разглядывал.

Потом, когда они снова лежали рядом на ковре и снова не прикасаясь друг к другу, он разглядывал ее, уже не отрываясь, не отвлекаясь ни на что. Глаза у Северины и на этот раз были закрыты, и он мог делать это не таясь.

Если бы Иван только что не вколачивал ее всем телом в пол, сам колотясь от своего физического безумия, если бы не впивался в нее губами так, что чуть зубы себе не выдавливал, то он мог бы подумать, что на ковре рядом с ним лежит не живая девушка, а скульптура, оставленная кем-то в мастерской. Но скульптура уж точно не могла бы привести его в такое возбуждение, которое и сейчас еще отдавалось отголосками во всем его теле. И красные, быстро синеющие следы от его губ, которые бесстыдно горели на Северининой шее, уж точно не остались бы на скульптуре.

«Ну, дурак! – Иван даже головой потряс, словно хотел вытрясти из нее дурацкие мысли. – Лучше подумай, что с ней теперь делать. Какие у нее планы, что у нее вообще в голове, можешь ты понять?»

Что в голове у такой девушки, как Северина, понять было совершенно невозможно. Ясно было только, что планы в этой голове могут возникнуть самые неожиданные и для нормального человека непостижимые. И, значит, надо что-то делать как можно скорее, пока еще можно что-то сделать.

Но, понимая это, Иван не мог заставить себя не только сделать что-то разумное, но даже просто пошевелиться. Да что там пошевелиться! Он не мог себя заставить отвести взгляд от прозрачного Северининого лица, от всей этой воплощенной бестелесности, которая каким-то невероятным образом только что возбудила его больше, чем могло бы это сделать самое цветущее тело.

Неизвестно, сколько он оставался бы в таком завороженном состоянии, но Северина вдруг открыла глаза.

«Водка, – снова подумал он, в очередной раз удивившись их прозрачности. – То-то будет похмелье!»

– Мне пора идти? – спросила она.

Что он должен был на это ответить? Промямлить что-нибудь невнятное – мол, как сама считаешь нужным, на твое усмотрение… Это было бы непорядочно: она говорила ровно то, что хотела сказать, это Иван уже понял, и на прямой вопрос вправе была ожидать прямого ответа.

– Да, – ответил он. – Я тебя провожу.

Он не хотел, чтобы она осталась еще хотя бы на час. Она будила у него в голове тревожные мысли, а в теле необъяснимые и чересчур бурные желания.

Да и просто стыдно ему было перед ней. Набросился на девчонку, как солдат после дембеля, слова человеческого не сказал, да еще вон всю шею изуродовал засосами… Скотина, больше ничего.

Чувствовать себя скотиной было неприятно, хотя не насиловал же он эту Северину… В общем, скорее бы ее спровадить. С глаз долой – из сердца вон.

Но, подумав так, он лишь рассердился на себя еще больше: при чем здесь, в самом-то деле, сердце?

Нет, совершенно ни к чему была вся эта сшибка чувств, которую она в нем вызывала.

Иван поднялся с ковра и стал одеваться. При этом он не отрываясь смотрел, как одевается Северина. Она делала это с таким отрешенным видом, с каким в самом деле разве что эльф надевал бы крылья. Колготки она тоже стала было надевать, но, заметив, что они рваные, скомкала их и положила в карман юбки.

– Колготки тебе порвал, извини, – сказал Иван. – Сейчас вместе выйдем и купим.

Она посмотрела на него каким-то странным взглядом. Ни укора, ни вопроса в этом взгляде не было точно. А что было, Иван не понял.

Глава 6

Когда вышли на улицу, то оказалось, что свет в мастерской был неярким, рассеянным, странным не только из-за формы окон, но и оттого, что небо затянуло белесой дымкой. В воздухе сеялся мелкий дождик.

«И совсем не из-за Северины такой был свет», – подумал Иван.

Наблюдение было явно не из разумных, и вслух он сказал:

– Куда тебя проводить?

– Вы можете меня не провожать, – ответила она. – Мне здесь близко. На вокзал.

От Краснопрудной улицы до площади трех вокзалов в самом деле было совсем близко, минут десять пешком. Иван вздохнул с облегчением. Общество Северины тяготило его.

– А куда тебе ехать? – все-таки поинтересовался он.

– Домой.

Раз она так ответила, то можно было бы уже и не выспрашивать подробности. Но он все же спросил:

– Домой – это куда? Адрес есть у тебя?

– У меня нет адреса, – ответила она. – Ибо я живу в общежитии.

От ее дурацкого «ибо» его перекосило. Если он что и не мог терпеть в женщинах, то вот эту вот манерность, это желание казаться не тем, что ты есть, это… Впрочем, Северина, кажется, не манерничала. Она шла рядом с ним молча, на его вопросы отвечала односложно и не бросала на него томные взоры, а смотрела вниз, на свои туфли.

Иван тоже перевел взгляд на ее туфли. Правая немного разошлась на носке по шву, и в небольшой дырке виднелся кончик голого пальца.

Они как раз проходили вдоль вереницы киосков, торговавших всякой всячиной. Иван опустил было руку в карман куртки, чтобы достать кошелек. Но замешкался: он не знал, как дать Северине деньги. Ну что она о нем подумает? Или, может, сказать, что это только на колготки?

«Еще мелочь ей отсчитай, – сердито подумал он. – Чтоб без сдачи!»

– Иди, я сейчас догоню, – пробормотал он.

Не глядя на него и не останавливаясь, Северина пошла дальше, а он подошел к киоску.

– Колготок дайте штук пять, – быстро сказал Иван.

Продавщица, читавшая истрепанную книжку, подняла глаза и взглянула на него с интересом.

– Вам на кого, молодой человек? – игривым тоном спросила она.

– На довольно худую девушку, – нетерпеливо пояснил Иван.

– А в какую цену?

– Хорошие давайте, – сердито проговорил он. – Которые не рвутся.

– Колготки все рвутся, – произнесла продавщица таким тоном, словно речь шла не о качестве колготок, а о бренности бытия. И, бросив на него очередной игривый взгляд, предложила: – Может, чулочков возьмете? Они эротичнее.

– Побыстрее, пожалуйста, – поторопил Иван.

Она вздохнула, порылась в картонной коробке и положила перед ним стопку пакетиков с колготками. Он расплатился и догнал Северину. От всего, что он делал, у него было такое ощущение, будто он наелся дерьма.

– А сумка твоя где? – спросил Иван. Он только сейчас заметил отсутствие у Северины сумки, потому что самым глупым образом надеялся как-нибудь незаметно положить в нее колготки, которые просто-таки прожигали ему карман куртки. – В мастерской забыла?

– Не в мастерской. – Она наконец взглянула на него. Глаза были такие же, как воздух, просеянный дождевой пылью. – У меня ее не было изначально.

– Ибо ты презираешь все бренное? – усмехнулся он.

– Не по этой причине.

– А по какой?

– Причина лишь в том, что я уехала в Москву неожиданно для себя.

– Ясно, – вздохнул Иван. – Давай-ка зайдем в кафе.

– Зачем?

– Пойдешь в туалет и наденешь колготки. Вон ноги все мокрые уже.

Юбка у нее была длинная, какая-то чуть ли не монашеская, но ноги все равно виднелись в просвете между подолом и рваными туфлями. И они действительно были мокрые – блестели так влажно и соблазнительно, что Иван судорожно сглотнул и пожалел, что не остался с Севериной в мастерской еще на часок.

«Что за девка? – подумал он. – В эротомана тут с ней превратишься!»

В кафе они были одни. Стоял полумрак. Музыка не громыхала, а звучала негромко, с пошлой интимностью. Или просто ему везде сейчас мерещился интим?

– Иди надевай, – сказал Иван, протягивая Северине пакетики с колготками. – Я тебя подожду.

Северина ушла, а он сел за столик. К нему сразу же подошел официант и положил перед ним меню.

– Давайте два салата, – не глядя в меню, сказал Иван. – Посытнее, с майонезом. И два горячих, тоже посытнее, мясное что-нибудь. И десерт.

– Что-нибудь с масляным кремом? – поинтересовался официант.

В его голосе прозвучала насмешка.

– Да! – рявкнул Иван. – И два кофе со сливками. И побыстрее.

Видимо, его глупое состояние было заметно всем. Сознавать это было противно.

Наверное, официант понял, что клиент не расположен к шуткам. Когда Северина вернулась из туалета, салаты уже стояли на столе.

– Мы будем есть? – спросила она.

– Будем, – мрачно кивнул Иван.

– Но ведь у вас не было аппетита.

– Не было, а теперь появился. Зверский аппетит. Садись.

Странно было, что она называет его на «вы». Она была первая женщина, которая, переспав с ним, не перешла на «ты». Это беспокоило и раздражало. А то, что он помнил, как она сказала: «Я полюбила вас с первого взгляда», – беспокоило еще больше.

– Ешь, – сказал Иван.

И сразу же понял, что это прозвучало грубо, как команда. А какое право он имел отдавать ей команды?

– Я правда проголодался, – объяснил он, виновато улыбнувшись. – А вдвоем же веселее есть, да?

Она не ответила – похоже, потому что не знала, веселее есть вдвоем или нет. А может, еда вообще не казалась ей веселым занятием.

Как бы там ни было, Северина села за стол. Салат она съела так же быстро, как раньше яичницу.

– Спасибо, – сказала она, положив вилку на пустую тарелку. – Мы можем идти?

– Можем, – кивнул Иван. – Но не пойдем.

– Почему?

– Потому что я не наелся. Сейчас горячее принесут.

– Вы обманываете меня. Но ваш обман нисколько не обижает. Как странно!.. – задумчиво сказала Северина. – Раньше я не понимала, почему возвышающий обман дороже тьмы низких истин. Я думала, здесь какая-то неточность или слабость. Но оказывается, все именно так.

– Ты художница? – спросил Иван.

– Нет. Я поэт.

– А!.. Вон оно что.

Это хоть немного объясняло ее поведение: значит, она все время придумывает стихи, то есть уверила себя в том, что должна их придумывать, оттого и рассеянность.

– Поэтому я все время думаю, – словно подслушав его мысли, сказала Северина. Ему уже не казалось удивительным, что она слышит его мысли. – Вернее, не столько думаю, сколько слушаю.

– Что слушаешь? Голос Бога? – усмехнулся Иван.

Самомнение художников было ему хорошо известно. Вряд ли поэты в этом смысле от них отличались.

– Не знаю. Я слушаю свой голос, а отчего он у меня такой, не знаю. Если бы кто-нибудь другой позволил мне слушать себя так же, как я сама позволяю себе слушать себя саму, то я слушала бы этого другого бесконечно и внимательно.

Эти странные, совершенно не по-человечески произнесенные слова чем-то его задели. Или затронули – так, наверное. Они взбудоражили его разум – может быть, неточностью своей, но взбудоражили безусловно. Ему стало интересно.

– А почитай свои стихи, – сказал Иван.

– Я почитаю, – кивнула она.

Она читала тихо и монотонно, и он ничего не понимал в ее стихах. Они были про божью бабочку, которая зацепилась за человеческое плечо и умирает, не услышав, что ей скажет человек. Нет, это первые строчки были про ту бабочку, но едва Иван успел уловить их смысл, как уже зазвучали следующие, про голую воду и провода на ладони… Смысл Северининых стихов не давался в руки. Но это не раздражало, не злило, а манило так сильно, что Иван весь превратился в слух.

Да еще и рифма была какая-то необычная. Она возникала не сразу – сначала казалось, что никакой рифмы нет, а есть лишь шорох и шелест, то ровный, то прерывистый. И вдруг, к середине чтения, каким-то незаметным образом оказывалось, что совершенно разные по смыслу слова совпадают друг с другом странным посредством рифмы, и выходит поэтому, что не так уж разнится их смысл.

– Ты хорошо читаешь, – сказал он, когда Северина замолчала.

Он просто не знал, что сказать. Он не понимал, хорошие у нее стихи или плохие. Они были как-то вне этих категорий, а в каких категориях следует их оценивать – это-то и было ему непонятно.

– Вы первый на свете человек, который одобрил мое чтение, – сказала она.

– Да? – удивился он. – А что же обычно тебе говорят?

– Обычно говорят, что я читаю плохо, монотонно. Но дело в том, что я не могу декламировать. Это кажется мне оскорбительным и даже постыдным.

– Почему?

– Мне кажется, это сродни продаже своих стихов. Продажа голосом – вот что это.

– Стихи нельзя продать, не волнуйся, – улыбнулся Иван.

– Я знаю.

Она сказала об этом без тревоги и горечи, даже без сожаления. Иван так ответил бы человеку, который стал бы объяснять ему, что утром бывает рассвет, а вечером закат.

Он вдруг понял, что сам ведь и предстал перед Севериной таким вот человеком, который сообщает очевидные вещи. Все время, сколько он находился рядом с нею, Иван видел себя каким-то непривычным, пронизывающим взглядом. Как будто рассеянный свет, из которого она состояла, действовал на него как рентген.

– Сколько тебе лет, Северина? – спросил Иван.

– Восемнадцать.

– Где ты живешь?

– В Ветлуге.

– Это что такое, Ветлуга?

– Это маленький город.

– Ты учишься?

– Нет.

– Но ты же сказала, что живешь в общежитии.

– Это рабочее общежитие. Строительного управления.

– Ты на стройке, что ли, работаешь? – поразился Иван.

Впрочем, он сразу подумал: «Да нет, на какой еще стройке! В управлении, наверное, и работает. Секретаршей. То-то ловко она с документами, должно быть, разбирается! Посочувствовать можно ее начальнику».

– На стройке, – ответила она.

– И кем же?

– Маляром.

Представить эту девушку работающей вообще было невозможно, работающей на стройке – невозможно вдвойне, а уж живущей в рабочем общежитии…

– В общежитии мне не трудно, – сказала она.

– Что-то не верится.

– Но это правда. Я никогда не жила одна и успела привыкнуть к людям.

Она сказала это так, словно сама была не человеком, а птицей или каким-нибудь фантастическим существом, прилетевшим с другой планеты. Впрочем, после недолгого общения с ней Иван готов был поверить, что так оно и есть.

Он вообще не понял, что означают ее слова, хотел даже переспросить… Но не стал переспрашивать. У нее была своя жизнь, и не было у него никакой причины в ее жизнь погружаться. Да и желания такого не было.

Тут официант очень кстати принес горячее, и необходимость неловких расспросов отпала.

– Разве можно столько съесть? – растерянно проговорила Северина, глядя на огромную тарелку, на которой высилась гора мяса с овощами.

Впервые в ее голосе прозвучали обычные человеческие интонации.

– Можно, можно, – улыбнулся Иван. – Приступай, не бойся.

– Я не боюсь.

Она тоже улыбнулась – впервые за все время, которое он ее знал. Это время вдруг показалось ему очень долгим.

Северина съела мясо уже не так быстро, как все предыдущие блюда; кажется, она наконец наелась. Ее бледные щеки чуть порозовели.

– Мне дышать тяжело, – пролететала она, когда ее тарелка опустела.

– Тебе плохо? – встревожился Иван. – Отравилась, может? Не тошнит?

Этого ему только не хватало! Правда, еда-то вроде нормальная, но это для него с его луженым желудком, а не для существа, которое производит такое впечатление, словно любая пища, кроме амброзии, для него опасна.

– Н-нет… Это очень вкусно. Но только очень много, – с трудом выговорила она.

– Ну вот! – Иван вздохнул с облегчением. – А я думал, ты еще десерт съешь.

– Я не могу…

Ему показалось, что она сейчас заплачет.

– Не можешь, и не надо, – успокоил ее Иван. – Не священный долг. Ну что, пойдем или еще посидим?

– Пожалуйста, пойдемте!

Она воскликнула это, кажется, со всей горячностью, на которую была способна.

– Пойдем, конечно, пойдем, – успокоил он ее. – Подожди меня на улице, ладно?

Кафе было дорогое, и ему почему-то показалось вдруг, что Северина смутится, когда он станет расплачиваться.

Она кивнула и пошла к выходу. Иван подозвал официанта, сказал, что десерт не нужен, расплатился. Что можно уйти поскорее, это было вообще-то хорошо: он вспомнил, что ему надо в институт. Мог бы, между прочим, и раньше вспомнить. Иван удивился: до сих пор не бывало, чтобы женщина заставила его так полно отвлечься от работы. А эта вот пожалуйста. Главное, если бы он отнесся к Северине как-нибудь… самозабвенно, что ли, так ведь нет! Он полностью контролировал себя, он даже видел себя со стороны, а что до неконтролируемой физической тяги, так она вполне объяснялась тем, что он долго был без женщины… В общем, черт знает что и больше ничего!

В туалете он глянул на свое отражение в зеркале. Глаза блестели каким-то странным, темным блеском. Ему показалось, что это блеск смятения. Но разбираться в таких тонкостях было некогда: неудобно, что женщина ждет его на улице, как собачонка.

Дождь кончился, и сразу исчез странный рассеянный свет, которым было освещено все это странное же утро. Небо было затянуто плотными тучами. Это было обычно для конца сентября.

Иван огляделся. Возле кафе никого не было. Сердце у него екнуло.

– Северина! – позвал он.

Мимо шли прохожие – обычные люди. Северины не было. Он добежал до перехода через Краснопрудную, вгляделся в противоположную сторону улицы – ее не было и там.

Может, не было ничего странного и тем более опасного в том, что взрослый человек ушел себе куда-то посреди белого дня, но сердце у Ивана колотилось так, словно он потерял ночью в лесу несмышленого ребенка.

До площади трех вокзалов он не дошел, а добежал. И только вылетев к платформам пригородных поездов Ярославского вокзала – почему-то именно Ярославского, – Иван понял, что смысла в его беге не было никакого. Как ее искать в этой переменчивой и, главное, мгновенно переменчивой толпе? Где ее искать, на каком вокзале?

«И зачем ее искать? – вдруг подумал он. – Захотела – пришла, легла в постель с первым встречным. Надоело – ушла. Со вторым встречным ляжет».

Его охватила злость на эту бессмысленную девицу с непомерным самомнением. «Я поэт»! Как это эффектно – поэт уходит не прощаясь!

Ивану противны были эффекты такого сорта, и участвовать в них он не желал. И что там саднит в сердце, разбираться не желал тоже. Досада саднит, ничего больше. Противно чувствовать себя идиотом, вот и все.

Он говорил себе это все время, пока шел к метро через площадь. И на эскалаторе говорил себе это, и в вагоне. И когда, уже выйдя из метро, шел к Институту океанологии, повторял себе то же самое.

Он не принадлежал той жизни, в которой существовали такие вот девушки с их стихами или с их картинами, неважно. Если бы он не наблюдал подобную жизнь с самого детства, если бы она не претила ему так сильно, он никогда не стал бы тем, кем стал, никогда не увидел бы мир, огромный и разнообразный, и, может, так и думал бы, что жизнь заключается в болтовне с бессмысленными людьми о бессмысленных и случайных движениях их кистей по холстам, в придумывании какого-то жалкого, из головы идущего мира… Как будто можно придумать мир более ярким, интересным, мощным, чем он есть на самом деле!

У него была другая жизнь. Другая! Он прорвался к ней, он впитал в себя ее широту и свободу, он был в ней не последним человеком. И незачем ему было выходить из нее, ничего хорошего не было за ее пределами. Он просто в очередной раз в этом убедился, вот и все.

Глава 7

Возвращаться домой Нелли не любила всю жизнь.

То есть с тех пор не любила, как стала жить самостоятельно, отдельно от Тани. Но это было так давно, что теперь, к шестидесяти годам, всю ее жизнь можно было уже считать отдельной. Детство и короткая несамостоятельная часть юности казались сквозь годы такими призрачными, словно принадлежали не ей, а какому-то другому человеку. И это ощущение призрачности было понятно: ведь все главное, что случилось в ее жизни, случилось, уже когда она жила одна.

Нелли поднялась к себе – на чердак, как говорили здешние завсегдатаи. В ее мастерской было что-то парижское, это не могло не нравиться и нравилось всем. Кроме Ваньки: сына с детства раздражали любые признаки богемности.

«Долго ему пришлось с той девчонкой возиться?» – вспомнила Нелли, открывая входную дверь.

За два дня, проведенные в Питере, она, конечно, забыла, что, уезжая, оставила сына в мастерской. Но зачем ей было держать это в голове? Не в тайге же она его оставила, тревожиться не о чем. Впрочем, если бы и в тайге – Ванька так хорошо умел не просто ладить с действительностью, а управлять ею, что трудно было представить обстоятельства, при которых о нем следовало бы тревожиться. Во всяком случае, когда он в Москве и у него есть крыша над головой.

Таня, правда, не разделяла такой Неллиной уверенности в отношении сына, но почему – не объясняла.

Посередине кровати лежало снятое и сложенное постельное белье. Значит, Ванька ночевал все-таки, менял постель.

«Интересно, дала она ему или нет? – подумала Нелли. – Да ну, конечно, дала. Ему-то!»

Она смутно помнила девушку, из-за которой Ванька остался в мастерской, – так, что-то неказистое, совершенно неприметное. Но если бы и что-то особенное, все равно трудно было вообразить женщину, на которую не произвел бы впечатления ее сын.

«Главное, и не старается ведь нисколько, – подумала Нелли. – Само собой у него выходит. Ну, удивляться нечему. Такая уж ему натура досталась».

Какое впечатление производит на женщин такая натура, как у ее сына, она знала по себе. Если на нее точно такая вот натура произвела впечатление тридцать с лишним лет назад, и до сих пор то впечатление не забыто, то вряд ли женщины разительно изменились за эти годы.

Нелли забрала с кровати белье, мимоходом полюбовалась самой этой кроватью. Нравилось ей, как устроен ее быт! Просто, стильно, без излишеств. Все-таки представления, усвоенные в юности, оказываются самыми прочными. А в ее юности считались ужасной пошлостью вот именно излишества – плюшевые кресла, тахта «лира», торшеры с абажурами.

Время тогда было оголенное, как провод под током, острое, сильное. Нелли скучала о том времени, хотя и горечи в нем тоже было немало.

«В конце концов, горечь ведь потом была, – думала она, пока включала стиральную машину. – А сначала – одно веселье».

Что за подобным весельем с неизбежностью следует похмелье, в юности она, конечно, не думала. То есть просто не знала она этого тогда. Но и теперь, когда тяжесть такого похмелья она знала уже всем своим нутром, всем опытом, – Нелли понимала, что все равно не стала бы изначально учитывать возможность такой тяжести.

Просто жила бы. Как тогда.

Таня жила скучно. Как ни любила Нелька сестру, но не понимать, как скучно та живет, было невозможно.

Ладно раньше, когда Таню не брали ни на какую хорошую работу, потому что их с Нелькой папа, попавший в плен на войне, считался изменником родины. Тогда, конечно, выбирать, как жить, было невозможно – хоть бы как-нибудь выжить. Нелька, которая тогда еще и до восьмого класса не доучилась, готова была и сама устроиться подъезды мыть, да Таня не позволила. Но потом-то, когда папу реабилитировали, и вернули Нельке с Таней родительскую квартиру в Ермолаевском переулке, и они наконец переехали из комнатки в коммуналке у Рогожской заставы на Патриаршие пруды, – тогда-то почему же было не придумать для себя настоящую жизнь, такую, чтобы воздух вихрился вокруг?

Но Таня ничего придумывать не стала, а занялась скучнейшим делом: пошла преподавать русский язык. И что с того, что не в школе, а в университете? Стоило Нельке представить, что она с утра до вечера учила бы хоть школьников, хоть студентов склонениям и спряжениям, как у нее даже скулы сводило от скуки. Нет, ни за что!

К счастью, у нее был талант, поэтому скука в ее будущей работе исключалась.

Про Нелькин талант говорили все: и преподаватели в художке, и все знакомые художники, и даже совсем несведущие люди вроде соседки Филатовой, которая выпросила у Нельки натюрморт с сиренью, потому что «такой красоты, как у тебя на картинке, Нелличка, я даже в природе не видала!»

Натюрморт с сиренью Нелька отдала без сожаления, хотя глупых дамочек вроде Филатовой презирала. Красивенькая картинка Нельке была без надобности: она считала, что всякие сирени-розы можно писать только в качестве учебного задания, и предназначены подобные творенья именно для таких, с позволения сказать, ценительниц, как Филатова, которые об одном только и просят художников: «Сделайте нам красиво».

Сирень Нелька написала по памяти. Когда она была маленькая, они с Таней жили в Тавельцеве, от Москвы час на электричке. Отец купил тавельцевскую дачу перед войной, а после войны про нее, видимо, забыли, поэтому отобрали у дочерей доктора Луговского не сразу – Нелька успела провести на ней детство. Потому и написала сирень в два счета, хотя в их унылом дворе у Рогожской Заставы сирень росла чахлая, как сорняк. Память у нее была цепкая, какую и положено иметь настоящему художнику.

У нее вообще все было именно такое, как нужно для художника, и поэтому она с детства знала, что будет художницей, и с детства жила как сама хотела, потому что – зачем же прилаживаться к обычной, как у всех, жизни, если знаешь, что она у тебя будет совсем не обычная и не как у всех?

Впервые Нелька поняла это в художественной школе; ей было тогда лет пятнадцать.

Собственно, ничего особенного не произошло в тот день, когда она это поняла. Нелька просто пробегала по коридору художки и краем уха услышала, как Савва Георгиевич Конушевицкий, преподаватель рисунка, говорит новому, только что после училища, педагогу Вадиму Андрееву:

– Вадим Павлович, могу я попросить вас об одной услуге?

Нелька замедлила бег и пошла чинным шагом. Вообще-то такой темп был ей совсем не свойствен, но очень уж стало интересно, о какой услуге может просить Конушевицкий. Он был старый, лет уже, наверное, пятидесяти, всегда был погружен в собственные мысли и носил зимой и летом единственный свитер, хотя всем было известно, что живет он один и его картины покупают иностранцы, то есть вряд ли ему недостает денег. При взгляде на Конушевицкого приходила в голову только одна мысль: что ему просто не нужно от жизни ничего. И вдруг оказывается, все-таки что-то нужно! Ну как тут не прислушаться?

– Конечно, Савва Георгиевич, – ответил Вадим.

А Вадим этот, кстати, был дико симпатичный и на Нельку поглядывал с особенным интересом. Она отлично различала такой интерес в обращенных на нее мужских взглядах, потому что часто его в них видела и с удовольствием на него отвечала.

– Вы не могли бы сходить со мной в универмаг, или как называется теперь магазин готового платья? Дело в том, что я приглашен на банкет. Мой бывший студент получил Государственную премию, и мне неловко ему отказать, хотя я не любитель подобных собраний. Впрочем, это неважно. Меня беспокоит отсутствие костюма. Ведь на банкет, я думаю, положено являться в костюме. Или я ошибаюсь?

– Наверное, положено, – кивнул Вадим. – И я, конечно, с удовольствием с вами схожу. В ГУМ можно или в ЦУМ. Но вообще-то, Савва Георгиевич, такой человек, как вы, может прийти на банкет в чем угодно.

– Вы так считаете? – обрадовался Конушевицкий.

– Не я так считаю, а так оно и есть. Хоть в рубище, хоть в павлиньих перьях, это не имеет значения. Вы же художник, Савва Георгиевич. Вам можно все.

Вот так вот, значит! Нелька чуть не подпрыгнула от радости. Значит, правильно она догадывалась, что художник – это не только труд, о котором ей беспрестанно твердит Таня, не только вовремя сданные задания по рисунку, не только поступление в Суриковский институт, но и право жить не так, как все! Вот именно право, и дается оно не за заслуги, а уже за сам факт того, что ты художник! И если ты этим правом не воспользуешься, это значит, что ты зарыл свой талант в землю. А зарывать свой талант в землю нельзя, и когда Таня говорит Нельке, что стыдно пропускать занятия в художке ради того, чтобы сбегать в кино с очередным кавалером, она всегда напоминает ей как раз про землю и талант.

И оттого, что Нелька это поняла, через несколько лет, когда круг ее общения состоял уже не из мальчиков и девочек, а из настоящих художников, – у нее не было никаких затруднений с тем, чтобы жить в этом кругу, улавливая его неписаные законы, предназначенные для необычных людей, и принимая их легко, как единственно возможные.

Но это ей еще только предстояло. А пока она спускалась по залитой солнцем лестнице художественной школы, и сердце у нее пело от сознания того, какая прекрасная, какая необыкновенная жизнь ей предстоит.

Глава 8

– Популярность – это еще хуже компромисс, чем… – Олег не сразу подобрал нужное сравнение. – Чем стучать в гэбуху, вот что!

– Ну, это ты, старик, загнул, – усмехнулся Егоров. – Нет, я к популярности не стремлюсь, это само собой. Но стукачество все-таки похуже будет, чем вернисаж в Манеже.

Нелька переводила взгляд с Олега на Егорова. Она слушала их разговор так внимательно, что даже про водку, которую ей надо было выпить, забыла. Она впервые сидела среди таких вот людей, среди настоящих взрослых художников попросту, как своя. Понимать это было так упоительно, что куда там водке!

Впрочем, надолго забыть про водку ей не дали.

– Что не пьешь, Нелличка? – спросил Егоров. – Трезвой в пьяной компании сидеть подозрительно, учти.

– Почему? – не поняла Нелька.

– А вот за стукачку как раз и примут, – усмехнулся тот.

Нелька так расстроилась, что у нее даже кровь бросилась в лицо, хотя вообще-то, в силу лихого характера, она не краснела никогда, даже вообразить себе не могла такую причину, которая заставила бы ее смутиться.

Но сейчас она не просто смутилась, даже не просто расстроилась, а по-настоящему испугалась.

– Я не потому! – глупейшим образом воскликнула Нелька. – Я просто заслушалась!

Она перевела взгляд с Егорова на Олега, словно ожидая от него поддержки.

– Ладно, ладно. – Олег улыбнулся широко, свободно, так, как только он умел. У Нельки стеснялось дыхание, когда она видела его улыбку. – Ты вне подозрений.

Егоров при этом многозначительно взглянул на Нелькин стакан, и она поспешно выпила водку, поперхнувшись при этом и закашлявшись, потому что пить водку как положено, одним махом, не умела. Да и когда Нелька могла этому научиться? Водку она сегодня пила первый раз в жизни, до сих пор ее навыки ни на что крепче вина не распространялись.

Но ведь до сих пор она и не сидела как своя среди таких вот людей – не просто взрослых, а настоящих. Ощущение, что она находится в самом центре жизни, на самом ее пике, в самой острой ее части, – это ощущение охватило Нельку с той самой минуты, когда она познакомилась с Олегом.

Вернее, с той минуты, когда он привел ее к себе на чердак и усадил за длинный, сбитый из неструганых досок стол вместе со своим другом Егоровым. Олег сделал это легко, как-то мимоходом, без церемоний; это-то и ошеломило Нельку больше всего. Как будто иначе и быть не может, что самая обыкновенная девчонка – пусть даже и студентка Суриковского института, мало ли студентов! – сидит в святая святых той жизни, которую только и можно считать жизнью настоящей. Тем более она первокурсница еще.

– Закусывай, Нель, закусывай. – Олег придвинул к ней банку, стоящую посередине стола на газете. – Без закуски тебе еще пить рановато.

Нелька поспешно выудила из банки кусок разлезшейся кильки. Вообще-то она с детства терпеть не могла рыбный запах, но не признаваться же в этом Олегу и Егорову. Подумают еще, что она какая-нибудь фря привередливая. Лучше уж задержать дыхание и съесть вонючую кильку. По счастью, она все-таки плавает в томате, а это немного отбивает запах.

– Единственное неудобство нонконформизма – отсутствие мастерской, – вздохнул Егоров. – Хорошо тебе, ты вон какой бык здоровый, можешь дворником работать. А каково нам, гнилым интеллигентам?

– А приобретай полезные навыки, – усмехнулся Олег. – С утречка метлой помашешь – глядишь, к вечеру вдохновение посетит. Работай над собой, старик.

Нелька уже знала, что чердак, на котором они сейчас сидят, это не мастерская, а просто служебная жилплощадь, которую Олег занимает потому, что работает дворником. Неподалеку, на Верхней Масловке, стоял дом, в котором находились официальные мастерские. Но к тем, кому выдавал такие мастерские Союз художников, настоящие художники относились со снисходительной усмешкой или с презрением.

Настоящие художники не имели ничего. Это была честная бедность, по которой их можно было узнать безошибочно. И то, что она теперь допущена в этот честный круг, наполняло Нельку такой гордостью, которой не наполняло ее до сих пор ничего – ни похвалы педагогов в художке, ни даже ее недавнее блестящее поступление в Суриковский институт.

От водки голова у нее закружилась, а все тело наполнилось приятным звоном. От вина ничего такого не бывало – от него хмель был какой-то тупой, похожий на усталость. Выходит, с такими людьми даже хмель получается особенный!

Но все-таки головокружение оказалось сильнее, чем Нелька ожидала. Она даже ладони к вискам прижала, чтобы остановить кружащуюся голову.

Олег сразу это заметил.

– Голова кружится? – спросил он. И сердито сказал уже не ей, а Егорову: – Ну чего ты ее спровоцировал? Нашел кого в стукачестве подозревать!

– Да никого я не подозреваю, Олег, ты что? – пожал плечами Егоров. – Но надо ж ей было выпить. Девушек надо лишать иллюзий, чувак, – усмехнулся он. – Инъекция здорового цинизма еще никому не повредила. От этого не умирают. Как и от стакана водки в количестве одна штука.

– Может, приляжешь, Нель? – предложил Олег.

Его лицо кружилось перед Нелькой так же быстро и смутно, как кружилась ее голова. Да как же это так мгновенно вышло – вот только-только круженье было приятным, будоражило и веселило, и вдруг, просто в одну минуту, сделалось тягостным, невыносимым?

– Я только на минуточку… – пробормотала Нелька. – Я сейчас встану…

– Да ладно, отдыхай, – услышала она голос Олега. – Сволочь ты, Егоров!

– Что, весь кайф обломал? – В голосе Егорова насмешка соединялась с завистью. – Ничего, у тебя еще все впереди.

Что означал этот обмен репликами, Нелька уже не поняла. Олег помог ей дойти до чего-то твердого и горизонтального, она упала на это твердое как подкошенная, успела еще почувствовать, что под ее голову подсовывается подушка… И выключилась из жизни так, словно кто-то выключил у нее внутри электрическую лампочку. И погрузилась в кромешную темноту.

Глава 9

«Земля вспучивается пузырями, как болото. Откуда я это знаю? Ведь я никогда не бывала на болоте… Все вокруг смутно, и только эти пузыри дрожат перед глазами отчетливо, как студень. Откуда я знаю, как выглядит студень? Ведь я никогда его не ела… Таня никогда не готовила студень…»

От этого слова, вернее, от этого имени сознание начало проясняться. Да, Танино имя пронзило тьму как вспышка.

Нелька открыла глаза.

Сначала она поняла, что хочет пить. Потом – что ее подташнивает. То есть ей не то чтобы совсем уж плохо, но все-таки довольно гадко. Она с детства не любила, когда ее тошнило. Вернее, в детстве она этого не то что не любила даже, а ужасно боялась. Стоило Нельке почувствовать, что ее может вырвать, как она тут же начинала в голос рыдать, и Таня вела ее в туалет и поддерживала ей голову, пока ее рвало, потому что Нелька от ужаса вся тряслась. Хотя что уж такого особенного в самой обыкновенной рвоте?

Эти воспоминания пришли в голову явно некстати. То есть не к месту. Сознание у Нельки прояснялось быстро, и она почти сразу сообразила, где находится. У Олега, вот где, у Олега в мастерской. И нашла же о чем думать в таком месте – о рвоте!

Нелька быстро села и огляделась. Спала она, оказывается, на дощатом топчане. Он располагался в дальнем углу чердака, под скосом крыши. Нелька села на топчане так порывисто, что ударилась об этот скос головой.

– Проснулась? – услышала она. – Быстро ты. Вот что значит молодой организм.

Олег стоял у топчана и с улыбкой смотрел на Нельку.

– Разве быстро? – пробормотала она. – Уже темно же…

Кругом в самом деле стоял полумрак. Горел торшер в противоположном углу чердака. Впрочем, это мещанское название совсем не подходило к необыкновенному сооружению, которое являлось здесь источником света. Скорее это было какое-то дерево – металлическое, состоящее из угловатых, очень выразительных конструкций, в которые были вкручены несколько голых лампочек. Нелька заметила это осветительное дерево сразу же, как только вошла сюда. Давно ли это было, интересно?

– Октябрь уж наступил, вот и темно, – снова улыбнулся Олег.

От улыбки в глубине его густой бороды можно было сойти с ума. Все Нелькины подружки точно сошли бы, если б увидели Олега! Ну, и сама она не была исключением…

– Я сейчас встану, – сказала Нелька.

Правда, она не представляла, как ей удастся это сделать: все тело было сковано вялой тяжестью.

– Не спеши. На-ка вот лучше водицы испей.

Оказывается, в руке у Олега был стакан; Нелька глаз не могла отвести от его лица, потому и не сразу заметила.

Олег присел на корточки у топчана и поднес стакан к ее губам. Другой рукой он поддерживал ее под затылок. Это было так приятно, что Нелька даже зажмурилась от удовольствия. Впрочем, только на секунду зажмурилась: пить хотелось так, что губы трескались.

Она жадно выпила воду – показалось, одним глотком. Не напилась, конечно, но все-таки немного пришла в себя, стала как-то пободрее.

– Еще? – спросил Олег.

– Спасибо. – Нелька смущенно улыбнулась. – Я теперь сама. Я встану.

– Ну давай, – кивнул он. – Вставай, очеловечивайся. Сортир там направо по коридору. И вода тоже.

Олег ушел в другой конец чердака, стал возиться с большим скрутком проволоки – выгибать из нее какие-то фигуры.

Нелька смотрела на него издалека и думала, как все-таки здорово, когда в распоряжении у человека такое огромное пространство.

Даже теперь, когда они с Таней и маленькой Олечкой уже второй год жили в отдельной квартире в Ермолаевском переулке, Нелька не могла избавиться от воспоминаний о постоянной тесноте, в которой прошло все ее детство. Да и вообще, разве можно сравнивать квартиру, пусть даже самую удобную, с таким замечательным чердаком, как этот!

Нелька быстро надела туфли и вышла в коридор. Все, что находилось за пределами комнаты, было здесь мрачным, запущенным – и тесный туалет с полуразбитым унитазом, и умывальник со ржавыми потеками. Но стоило ли обращать внимание на такую ерунду!

Настроение у нее с каждой минутой становилось все лучше. Что-то очень счастливое должно было произойти в ее жизни. Да и не должно было – уже происходило.

Когда она вернулась в комнату, Олег засмеялся.

– Что ты? – удивленно спросила Нелька. – Почему ты смеешься?

– А на тебя потому что посмотрел. Ты в курсе, старуха, что от одного взгляда на тебя улучшается настроение? – поинтересовался он.

Может, Нелька и была в курсе, вернее, догадывалась о чем-то подобном. Но услышать это от Олега было так приятно, что у нее даже уши зачесались. И еще приятнее было, что он назвал ее старухой, как свою.

Она потерла уши и засмеялась.

– Есть хочешь? – спросил Олег.

При одной мысли о еде у Нельки к горлу снова подступила тошнота. В качестве еды сразу представились кильки в томате.

– Не-а, – торопливо ответила она. – Ни капельки не хочу!

– Понимаю, – с серьезным видом кивнул Олег и усмехнулся в бороду. – А на крестины хочешь?

– На какие крестины? – удивилась Нелька.

Чего угодно она ожидала от него, только не такого вот странного вопроса, тем более заданного таким простым тоном, словно ничего более естественного и спросить было невозможно.

– Пойдешь со мной – увидишь, – загадочно пообещал он. – Ну так как?

– Конечно! – воскликнула Нелька.

Он мог и не обещать ей ничего особенного – само предложение пойти с ним дорогого стоило. И уже неважно было, куда он ее зовет и зачем.

Глава 10

Вообще-то это был точно такой же чердак, как у Олега.

Ну да, наверное, все чердаки в старом центре похожи, неважно, пустые они или заставлены каким-нибудь ненужным хламом, – все просторные, все с видом на такие же просторные московские крыши. Вот и этот, в доме у Чистых прудов, на который Нелька поднялась вслед за Олегом по железной лестнице, не составлял исключения.

И все-таки здесь было совсем не так. Это был не его чердак, вот в чем было все дело. Не его – не Олега то есть.

Когда Олег с Нелькой вошли, их появления никто не заметил. Да и странно было бы, если бы это оказалось иначе: народу собралось столько, что не найти было местечка присесть даже на полу, не говоря о стульях, которых здесь и было-то всего штуки три, не больше.

Войдя, Олег сразу забыл о Нелькином существовании. Но она на него за это не обиделась. То есть он не то чтобы забыл о ней – просто его тут же подхватили какие-то люди, стали о чем-то спрашивать, повели показывать, как Нелька успела расслышать, какого-то виновника торжества… И что он должен был – церемонно представлять всем свою спутницу? Ерунда какая! Нелька и сама терпеть не могла церемоний и представиться кому надо тоже вполне могла сама. И вот, например, сразу после них вошла на чердак еще одна пара, в которой женщина была красивая, как киноактриса, – ноги от ушей, светлые волосы до попы, на голове шляпа такого необыкновенного фиолетового цвета, какого Нелька в жизни не видала, – а никто на нее и внимания не обратил.

Впрочем, насчет того, что никто не обратил на красавицу внимания, Нелька ошиблась. Вначале в самом деле никто, но уже через минуту все на нее обернулись.

– Ванда! – заорал высокий мужчина в свитере красивой грубой вязки. – Ты что ж это творишь, а?!

Общий гул затих. Все уставились на красавицу Ванду.

– Но что?… – растерянно проговорила она.

– Ты куда шляпу тычешь?!

Шляпу Ванда, войдя, сняла и повесила на ручку швабры, прислоненной к стене у входной двери. Это получилось у нее очень лихо. Но после окрика мужчины в свитере она поспешно схватила шляпу и нахлобучила ее обратно на голову. Нельке показалось, что швабра при этом упала с таким грохотом, словно была чугунная. Но тут же она поняла, что грохот произвела не швабра – со стены свалилась еще какая-то конструкция, похожая на черную кованую паутину.

– Дикий народ, – заметил кто-то рядом с Нелькой. – Никакого уважения к искусству. Европейцы, что возьмешь?

Нелька оглянулась. Голос принадлежал мужчине, одетому в такие джинсы, которые можно было мечтать не надеть на себя, а разве что увидеть во сне; может, это были даже самые настоящие американские джинсы.

– Нашел европейку! – возразила женщина в льняном платье, напоминающем мешок с прорезанной дыркой, из которой торчала ее кудлатая голова. – По-твоему, Польша – Европа?

– Ну, какая-никакая…

– Именно что никакая.

– С нашей помощью, между прочим! – хмыкнул мужчина в свитере. – С братской помощью всего советского народа.

– Да ладно тебе, Тэд! Еще скажи, нам самим октябрьский переворот тоже иностранцы навязали. Германские шпионы!

– Октябрьский переворот тут вообще ни при чем! Это все гораздо позже, при Сталине началось.

– Твой Ленин от Сталина отличается только национальностью!

– Не знал, что ты антисемит!

– При чем здесь это?

– Гитлер тоже был бездарен. Все зло в мире – от бездарности!

Общий гул занялся снова, как приугасший было костер, в который подбросили сухих веток. Про красавицу с ее шляпой все забыли. Мужчина в свитере поднял с пола кованую паутину и снова закрепил ее на стене. Нелька, конечно, уже сообразила, что это была не случайная конструкция, а что-то концептуальное, составляющее со шваброй единую композицию.

«А клево, между прочим, – подумала она. – Швабра, над ней черная паутина… Кто придумал, интересно?»

Нелька уже хотела кого-нибудь об этом спросить – она была не из тех, кто теряется в незнакомой компании. Но тут к ней подошел Олег, и она мгновенно забыла про интерес к какой-то швабре, хотя бы и концептуальной.

– Не скучаешь? – спросил он.

– Нет, – улыбнулась в ответ Нелька.

– Пойдем, покажу, ради кого мы сюда пришли, – сказал Олег.

Лавируя среди людей – ни одного пустого, стандартного, как на улице, лица здесь не было, ну ни единого! – Олег провел Нельку в центр комнаты. Там стоял большой стол, напоминающий тот, что был и у него на чердаке: тоже самодельный, сбитый из досок. Этот стол, правда, был раскрашен, доска за доской, в яркие цвета.

А на столе, подпертая чем-то сзади, стояла картина, написанная на оргалите.

«Да-а, это тебе не натюрморт с сиренью!» – подумала Нелька.

Картина была – портрет. Это было понятно каким-то неуловимым образом – ничего определенно портретного, вроде глаз или усов, разглядеть было нельзя, но ощущение, что на тебя кто-то смотрит, было совершенно определенным. Взгляд, возникающий из сплетения разноцветных линий и пятен, был насмешливый и внимательный. Впечатление насмешки, может быть, создавалось оттого, что внизу картины были изображены ярко-красные семейные трусы в синий цветочек, а из чего возникала внимательность, Нелька не понимала – она ее просто чувствовала.

– Ну вот, – сказал Олег. – Это и есть виновник торжества. «Автопортрет в семейных трусах». Панков его пять лет писал, никак закончить не мог. Одних эскизов кубометра три набралось. А сегодня вот разродился наконец.

– Здорово! – восхищенно сказала Нелька. – Похож, наверное.

– Вылитый, – усмехнулся Олег. – Особенно трусы. А вот и автор, кстати.

– Привет, старуха, – сказал автор. – Панков, разрешите представиться.

«Насчет трусов не знаю, а взгляд точно похож», – подумала Нелька.

Панков был, кажется, чуть постарше Олега; впрочем, из-за того, что у обоих были бороды, сказать это наверняка было невозможно. Нет, все-таки старше: у него в бороде проскальзывала седина, а у Олега борода была рыжеватая, очень красивая.

– Неля, – представилась Нелька.

– Художница? – поинтересовался Панков.

– А как вы догадались? – удивилась она.

Если бы Нелька была, например, актриса и была бы при этом красавица, и он угадал бы ее профессию по красоте, то удивляться было бы нечему. Но по каким признакам он догадался, что она художница, вот уж совершенно непонятно.

– В первую очередь – по живости во взгляде, – объяснил Панков. – Ее наличие означает, что у вас, мадемуазель, в жизни имеется некий самостоятельный интерес. Хотя сюда вы пришли не самостоятельно, а с этим бородатым нахалом. Далее – по отсутствию кокетства и томности. А это означает, что вы не явились сюда, дабы уловлять души и тела творческих личностей, и мою душу вместе с телом в частности. Задаю себе вопрос: какой собственный интерес мог привести на мой чердак девушку, если ей безразлична моя особа? Отвечаю: эта девушка – художница и пришла посмотреть мою картину. Я прав?

– Прав! – засмеялась Нелька.

С каждым словом этого насмешливого монолога Панков нравился ей все больше и больше.

– Ты зато мастер уловлять, – сказал Олег. – Особенно тела. Особенно красивые и женские. Не слушай его, Нелличка. А то этот соловушка тебе такого напоет!

– Кстати, – вспомнил Панков, – знаешь ли ты, дева, что именно поет влюбленный соловушка?

– Что? – с интересом спросила Нелька.

– «Повел-повел… привел-привел… положил-положил…»

Панков пропел это так похоже на разливающегося трелями соловья, что Нелька расхохоталась.

– Уводи ее, старик Горяев! – воскликнул Панков. – Уводи девушку с живостью во взгляде, ибо я за себя не ручаюсь!

Неизвестно, увел бы Олег Нельку от соловья Панкова или нет, но тут по мастерской пошла какая-то новая волна.

– Панков, пора! – гаркнул сквозь общий гул мужчина в свитере. – Хватит ханку жрать, пошли на пруд!

– Так я что? Я ж как раз и жду, когда вы уже ханки наконец накушаетесь, – пожал плечами Панков. – Пошли, раз общественность созрела. Песню – за-пе-вай!

И по этой его команде все двинулись к выходу из мастерской, и кто-то в самом деле запел. Мотив был из марша про Москву кипучую-могучую, но слова какие-то другие. Какие, Нелька в общем гуле не разобрала.

Да это было и неважно. Так весело было идти вместе со всеми – язык не поворачивался назвать этих необыкновенных людей толпой! – сначала по лестнице вниз, потом по улице Чаплыгина, потом по Чистопрудному бульвару. На бульваре все выстроились в колонну, которая выглядела довольно внушительно из-за своей многочисленности. Впереди шел Панков, держа поднятым перед собою «Автопортрет в семейных трусах».

– Снял бы ты штаны, Панков! – крикнул ему Олег. – Чтоб все видели, чей портрет.

– Ничего, сходство и так разительное, – ответил Панков.

– Без штанов мусора заметут, а так – мы что? Мы ничего, примус починяем, – сказал кто-то знакомым голосом.

Слова про примус были из романа «Мастер и Маргарита». Нелька очень удивилась, услышав их. Роман этот нигде никогда не печатался, и она читала его только потому, что его машинописную копию дала Тане Елена Сергеевна, вдова Булгакова. Это было год назад, Нелька еще в школе училась.

Она тогда вместе с Таней ходила к Елене Сергеевне на Никитскую, но сама по себе старуха в длинном золотом халате не слишком ее заинтересовала. И пока Таня разговаривала с этой Еленой Сергеевной, Нелька разглядывала необыкновенный фонарь, который когда-то принадлежал Гоголю, а потом попал к Булгакову. И камень под названием «Голгофа», который лежал на могиле Булгакова, тоже был взят с могилы Гоголя; это ей Таня уже потом, по дороге домой, рассказала.

А роман они с Таней всю ночь поочередно читали вслух, чтобы успеть вернуть вовремя.

Значит, его читал кто-то еще. А может, и многие из собравшихся его читали.

Нелька обернулась и увидела Егорова; он и сказал про примус. И откуда он только взялся? В мастерской его вроде бы не было. Впрочем, она уже успела понять, что люди, входящие в тот настоящий круг, в который ее так непринужденно ввел Олег, и по городу перемещаются кругами, то и дело пересекаясь в самых притягательных этого города местах. Одним из таких мест, вероятно, была и мастерская Панкова.

Пока шли от мастерской к пруду, к компании присоединилось немало народу, не только Егоров. Марш теперь пели так громко и дружно, что Нелька наконец разобрала слова. Тем более что и Олег, шедший рядом с ней, тоже включился в общий хор.

– «Я ловлю в дале-оком отголо-оске, что случи-ится на моем веку», – красивым баритоном подтягивал он.

Пел и тот мужчина, который был в свитере грубой вязки, и тот, на котором были умопомрачительные джинсы, и девушка в платье из мешка, и красавица Ванда.

Нельке было неловко оттого, что она не поет, но она не знала слов. Впрочем, не пел и Егоров – весь его завистливый вид свидетельствовал о том, что у него нет слуха. Не пел и еще один парень, который присоединился к компании на середине пути. Нелька обратила на него внимание только потому, что у него были какие-то особенные глаза – темные, с живым блеском; вообще же он был самый обыкновенный.

Одним словом, ничего страшного не было в том, что она не поет. Здесь вообще все вели себя предельно естественно и раскованно – как кому нравилось.

Наверное, средь бела дня их колонна слишком сильно привлекала бы к себе внимание. Но сейчас, поздним вечером, лишь редкие прохожие шарахались от них и провожали их потом любопытными взглядами.

Когда дошли до пруда и остановились над спускающимся к воде откосом, Панков наконец снял брюки.

– О! – воскликнул кто-то. – Вот теперь полная идентичность!

Взяв в руки портрет, Панков спустился к воде и шагнул с берега. Нелька ахнула: все-таки лето давно закончилось, и даже просто стоять над водой было зябко.

– Не волнуйся, – усмехнулся Олег; в его голосе явственно прозвучали ревнивые нотки, и Нелькино сердце забилось быстрее. – Натура у него, конечно, тонкая, художественная, но вообще-то он конь здоровый, ничего ему не сделается.

– А я, может, из-за портрета волнуюсь. – Нелька бросила на Олега взгляд, в котором, она сама чувствовала, лукавство смешивалось с дерзостью. – Портрет ведь от воды испортится.

– И портрету ничего не сделается. Оргалит, нитрокраска – в космос можно отправлять без скафандра.

Панков громко ухнул и присел. При этом он погрузился в воду так глубоко, что и портрет, который он держал над головой, погрузился полностью тоже. Через секунду Панков вылетел на берег как ядро. Все бросились к нему.

– Ну как оно, старик?… А без труда не выловишь и рыбку из пруда!.. Это тебе не картинки малевать!.. – слышалось вокруг.

Женщина в мешковине набросила на Панкова бязевое покрывало, которое, оказывается, предусмотрительно захватила с собой. Кто-то вынул у него из рук портрет, кто-то заботливо протянул стакан с водкой, которую Панков немедленно выпил…

Все снова выстроились в колонну и двинулись обратно по аллее вдоль пруда. Шли теперь побыстрее – видимо, оттого, что замерзли, – и марш про то, что жизнь прожить – не поле перейти, тоже пели в еще более бодром темпе.

Толкались на лестнице, толкались в дверях, толкались и смеялись, рассаживаясь на полу чердака… Нелька тоже смеялась, громко, как все, и сердце ее при этом не просто смеялось даже, а пело – так ей было хорошо.

Она сидела на полу, стиснутая со всех сторон. Рядом с ней оказался и тот мужчина по имени Тэд, у которого был необыкновенный свитер грубой вязки, и тот, у которого все было обыкновенное, кроме живого блеска темных глаз – его имени Нелька не знала, – и женщина в платье из мешка… Как же весело было в этом чудесном в тесноте своей кругу! Тем более что и Олег сидел рядом; Нелька чувствовала коленом его колено.

Кто-то налил ей водки, и она выпила, правда, с опаской, но ничего, не затошнило, наоборот, еще веселее стало, хотя веселее уж, кажется, было некуда, потом немного попела вместе со всеми, но песня быстро угасла, потому что все уже напелись досыта, потом вспыхнул спор о спектре белого цвета, и спорили так горячо, так страстно, что казалось, вот-вот подерутся, но спор утих так же мгновенно, как начался, и выпили снова…

– Чуваки, а водка-то кончилась! – вдруг сказал Тэд.

– Как?! – ахнула женщина в мешке. – Там же два ящика было!

– Ну так и нас тут два ящика, – хмыкнул Егоров. – Даже, может, три. Панков, у тебя выпить не осталось?

Ответить на этот вопрос Панков уже не мог: он крепко спал под столом, на котором стоял его «Автопортрет в семейных трусах».

– А ведь придется к таксистам идти, – заметил мужчина в американских джинсах.

Нелька уже откуда-то знала, что его зовут Ливайсом. То есть не зовут его так, наверное, а просто называют.

– Кому придется? – поинтересовался Тэд.

– Самому порядочному из нас, – усмехнулся Егоров.

– На твои провокации никто уже не поддается, – хмыкнул в ответ Ливайс. – Я считаю, надо жребий кинуть. Пусть судьба рассудит.

– Ладно вам. – Олег поднялся с пола. Он возвышался над всеми как скала – высокий, широкоплечий, надежный. – Нашли о чем спорить! Я схожу.

Все стали собирать деньги – шуршали бумажки, звякала мелочь.

– Вот дурак, например, чем отличается? Пошлешь его за бутылкой, так он и принесет бутылку, – заметил Тэд. – Одну.

– Ты про кого это? – усмехнулся Олег.

– Да уж не про тебя, конечно.

Нелька на четвереньках выползла из тесного кружка на полу, поднялась на ноги и подошла к Олегу, когда он уже стоял в дверях.

– А ты куда, Нелличка? – удивился он.

– С тобой, – улыбнулась Нелька.

– Куда это со мной? – Он улыбнулся в ответ.

«А хоть куда!» – чуть было не ответила она.

Но вслух все же произнесла:

– К таксистам.

– Вот так вот, чуваки, – ухмыльнулся Егоров. – Стоит сделать красивый жест, и будет тебе в награду Мэрилин Монро.

В его голосе явственно слышалась зависть. Впрочем, всего за один день знакомства с Егоровым Нелька успела понять, что зависть является его главной чертой. Она была в нем так органична, что даже не раздражала. Ну нельзя же, в самом деле, сердиться на кошку за то, что она постоянно хочет поймать ни в чем не повинную птичку; такая уж ее кошачья природа.

– Ну, пойдем, – бросив быстрый взгляд на Егорова и удовлетворенно усмехнувшись, сказал Олег. – С такой спутницей ни огонь, ни вода не страшны.

– А медные трубы? – язвительно поинтересовался Егоров.

Но Олег ему не ответил – открыл дверь, пропустил Нельку вперед и вслед за ней вышел из мастерской.

Глава 11

– Неужели ты не знаешь, что на Мэрилин Монро похожа?

В темноте огонек Олеговой папиросы вспыхивал и угасал, как уголек в догорающем костре. То, что Олег курит не сигареты, а простой «Беломор», очень Нельке нравилось.

– Понятия не имею!

Она сказала, конечно, чистую правду, но все-таки с небольшой поправкой: это до сих пор она не имела понятия. Но когда Егоров сравнил ее с Мэрилин Монро, Нелька сразу же представила свое отражение в зеркале и поняла: да, в самом деле похожа. Правда, чем именно, этого она сообразить не могла. Ну, блондинка, ну, глаза голубые, так ведь и Таня, например, тоже блондинка голубоглазая, они с сестрой вообще похожи, но сравнить Таню с Мэрилин Монро никому и в голову не придет.

– А чем я на нее похожа? – спросила Нелька.

Интересно, что Олег скажет?

– Сексапилом, – невозмутимо ответил он.

Нелька чуть не упала на ровном месте. Хорошо, хоть темно было – Олег не заметил. Что такое сексапил, она вообще-то не знала, но слово это так и дышало чем-то запретным.

А запретный плод сладок. Во всяком случае, для Нельки это всегда было так.

– А что такое сексапил? – тут же спросила она.

– Хм… – Кажется, Олег все же смутился. – Ну, как бы тебе объяснить… Надо будет Дэна спросить, он английский знает. В общем, это когда девушка такая… соблазнительная.

При слове «соблазнительная» Нельке всегда представлялась пухленькая пышечка, щечки-яблочки. Нет, на яблочную пышечку она явно не похожа, значит, сексапил – это что-то другое. Ладно, сама разберется, не маленькая.

– Нель, а сколько тебе лет? – спросил Олег.

– Восемнадцать. А что?

– Выглядишь моложе.

– В моем возрасте это еще не воспринимается как комплимент! – низким голосом проговорила Нелька и, не выдержав взрослого тона, расхохоталась.

Олег улыбнулся тоже – это было понятно по тому, как дрогнул в его бороде папиросный огонек.

– Где ты это слышала? – спросил он.

– Не помню. – Нелька беспечно махнула рукой. – Где-то слышала, не сама же придумала.

– Ты клевая девчонка.

У нее даже в носу защипало от удовольствия. Вообще-то она, конечно, и сама считала себя девчонкой ничего, но одно дело считать самой, и совсем другое, когда об этом говорит тебе настоящий мужчина.

Они снова вышли по улице Чаплыгина на Чистопрудный бульвар. Как покупать водку у таксистов, Нелька вообще-то не знала: ей никогда не приходилось этого делать. Да и с кем она могла бы это делать? Не с Таней же и не с одноклассниками из художки. Может, конечно, ее однокурсники по Суриковскому были в этом деле доками, но Нелька училась в институте всего только месяц и еще не успела ничего такого о них узнать.

Впрочем, с Олегом Нелька познакомилась даже не месяц, а всего один день назад в магазине Художественного фонда на Кузнецком Мосту, где покупала краски, а узнала она за этот день столько нового, сколько, кажется, за всю предыдущую жизнь ей узнать не пришлось.

Машин с зелеными огоньками в обозримом пространстве что-то не наблюдалось. Ночной бульвар был пуст, тих и темен.

– А вдруг мы таксистов не найдем? – повертев головой, сказала Нелька.

– Расслабься – ты с мужчиной, – ответил Олег.

Нелька засмеялась. Сказано было просто, ясно и по существу.

Сунув руки в карманы штормовки, Олег пошел к Кировским Воротам. Нелька вприпрыжку бежала за ним. Ей было весело, в носу снова щипало, теперь уже от любопытства.

Глаз у Олега, конечно, был более наметанный, чем у нее, – зеленый огонек такси он разглядел издалека.

Он подошел к водительской дверце «Волги», что-то сказал в приоткрытое окошко. Нелька вертелась рядом, будто собачонка, но, как ни прислушивалась, содержания беседы расслышать все же не сумела.

Да и не было вообще-то никакой беседы. Таксист и Олег обменялись двумя короткими фразами, после чего Олег протянул в окошко деньги и принял оттуда две бутылки водки.

– И все? – с каким-то даже разочарованием спросила Нелька, когда они отошли от машины.

– Думаешь, не хватит? – спросил Олег. И сам себе ответил: – Конечно, не хватит. Туда ж как в прорву, сколько ни влей, все мало будет.

Он распахнул штормовку, вставил бутылки во внутренние карманы, усмехнулся:

– На грудь. Как партбилет.

– У тебя есть партбилет? – удивилась Нелька.

Олег расхохотался.

– Интересное у тебя обо мне сложилось впечатление! – сквозь смех сказал он.

– Да нет, я вообще-то ничего такого про тебя не думала… – смущенно пробормотала она.

– И на том спасибо, – кивнул Олег. И поторопил: – Ну, пошли, пошли. А то у народа трубы горят.

В ночной тишине его шаги были слышны громко, отчетливо – шаги сильного, твердо ступающего по земле человека.

Три тени возникли перед ними, когда они уже дошли до угла улицы Чаплыгина.

«Они что, думали, Олег таксистов сам не найдет?» – мелькнуло у Нельки в голове.

Ей в самом деле показалось, что кто-то спустился за ними с чердака, чтобы помочь в покупке водки. Но уже через минуту она поняла, что те, кто идет к ним из темноты, – люди совсем незнакомые. У них был слишком серый, слишком невыразительный вид, вот по чему она узнала чужих. Хотя странно было считать серыми людей, которые виднелись перед нею лишь силуэтами.

– Водочки взяли? – спросил один из них.

На голове у него была кепка – даже в темноте было видно, что мятая.

– Допустим, – сказал Олег.

Голос его прозвучал напряженно – не настороженно, а вот именно напряженно. Нелька почувствовала, что и ее охватывает напряжение. Хоть Олег и сказал ей, что с мужчиной она может расслабиться, хоть она и поверила ему сразу, но чувства, что она действительно может не волноваться, у нее почему-то не было.

«Не привыкла, наверное, – мельком подумала Нелька. – Ну конечно, не привыкла».

Да и когда бы она могла привыкнуть к тому, что о ней заботится мужчина? Когда Нелька была маленькая, о ней заботилась Таня, а когда подросла, то как-то само собой получилось, что они обе сами заботятся о себе и друг о друге… Но размышлять об этом сейчас было явно не ко времени.

Второй тип, тоже в бесформенной кепке – под одно лекало их сделали, что ли? – подошел почти вплотную к Олегу и коротко, зло бросил:

– Давай бутылку.

– Э, чувак, ты чего? – Олег сделал шаг назад. – Какую бутылку?

– Обе! – рявкнул третий.

За те несколько секунд, которые длился этот зловещий разговор, он успел зайти Олегу за спину. От его голоса Олег вздрогнул и обернулся. Теперь он оказался стоящим спиной уже к двум другим типам.

Все это выглядело так как-то… опасно, что Нелька вскрикнула. Зря она, наверное, это сделала – от ее вскрика Олег отшатнулся назад и налетел на одного из тех типов, что стояли у него за спиной.

– А-а!.. – заорал тот таким заполошным голосом, будто его насадили на пику. – Ты ж мне ногу отдавил, падла!

Он толкнул Олега сзади, и так сильно, что этого невозможно было ожидать от такого тщедушного существа, каким он выглядел.

От его толчка Олег упал на асфальт. Даже не упал, а просто рухнул. Нелька и не поняла, как это может быть, чтобы такой высокий человек упал вот так, плашмя, даже руки перед собой не выставив. При этом раздался какой-то странный и страшный звук, похожий на хруст костей.

Услышав этот звук, Нелька завизжала так, что у самой уши заложило, и бросилась к типу, который толкнул Олега. Она не очень-то понимала, что собиралась ему сделать – глаза выцарапать, что ли? Но ярость ее в этот момент охватила такая, что способна она была, кажется, на все.

Но сделать она ничего не успела. У нее за спиной раздался звук шагов – не бега, а вот именно шагов, стремительных – и сразу за этим, без единого слова, глухой звук удара. Затем крик, еще удар, снова крик, переходящий в мат и вопль…

«Между собой они подрались, что ли?» – мелькнуло у Нельки в голове.

Ничего другого она подумать не могла, потому что Олег в этой схватке явно не участвовал: он еще только вставал на четвереньки, держась одной рукой за грудь. Но два типа в кепках при этом лежали на асфальте – уже без кепок, кажется. Третий, наверное, убежал; Нелька услышала его удаляющийся топот.

Вообще-то они не лежали – один катался по асфальту, другой корчился на месте, оба выкрикивали что-то злое и бессмысленное… Уличный фонарь был далеко и светил тускло, поэтому Нелька не могла понять, что, собственно, произошло.

Потом они оба одновременно вскочили и, уже не произнося ни слова, исчезли в темноте. Все это – какая-то непонятная драка непонятно кого непонятно с кем, крик, падение нападавших на асфальт, их побег – заняло минуту, не больше.

На пустынной улице застыла тишина. Нелька бросилась к Олегу.

– Что с тобой? – воскликнула она. – У тебя сломалось что-то, да?!

– Не сломалось, – пробормотал он. – Разбилось.

Наконец Нелька сообразила, что означал тот страшный звук, который показался ей хрустом ломающихся костей. Это же просто бутылки разбились! Ну конечно, и водкой вон как пахнет; только теперь она почувствовала этот резкий запах. И упал Олег потому так странно, плашмя, что руками пытался придержать бутылки, чтобы они не разбились при его падении.

Оттого что с Олегом не случилось ничего опасного, Нельке стало так весело, что она рассмеялась. Смех прозвучал в ночной темноте громко, как в лесу – отразился от домов, словно от деревьев.

– Ты чего? – удивленно спросил Олег.

Он уже поднялся на ноги и смотрел теперь на Нельку сверху удивленным взглядом.

Объяснять, в чем дело, Нелька не стала. Ну не могла же она сказать, что смеется от радости, потому что Олег жив-здоров. Совсем ему не обязательно знать, что она о нем беспокоится!

– Спасибо, – сказал Олег.

Теперь уже Нелька посмотрела на него удивленно: за что это он ее благодарит?

– Не за что, – услышала она у себя за спиной.

Оглянувшись, она увидела еще какого-то человека. Он стоял, прислонившись плечом к стене дома. К нему, а не к Нельке, конечно, и обращался Олег.

– Что, обе разбились? – спросил этот человек.

– Обе, – вздохнул Олег.

– Сочувствую.

Никакого сочувствия в его голосе, впрочем, не прозвучало.

– А откуда ты узнал, что я две взял? – с интересом спросил Олег. – А, Дэн?

– Слышал, как тебя умело подвели к этой идее.

Теперь в его голосе прозвучала усмешка. Он шагнул поближе, Нелька наконец разглядела его лицо и вспомнила, кто он такой. Это был тот самый парень, который присоединился к общей компании во время шествия с портретом к пруду и у которого ей показались заметными только очень живые глаза. Но сейчас, в темноте, глаз было особо не разглядеть, а кроме них, в нем не было ничего выдающегося. Звали его, значит, Дэн.

«Наверное, тот самый, который английский знает. У которого Олег про сексапил собирался спросить», – подумала Нелька.

Но уточнять такую глупость она, конечно, не стала.

Олег снял штормовку и выгреб из ее карманов осколки водочных бутылок.

– Хоть в рот выжимай, – с сожалением сказал он, встряхивая мокрую штормовку, от которой разило водкой. – Ну Васька, ну еще сто грамм!

Нелька догадалась, что это слова из какого-то анекдота, которого она не знает. Она вообще на каждом шагу узнавала сегодня так много всего нового, что сердце у нее замирало, как на качелях, от восторга такого узнавания и, главное, от восторга такой новой, такой настоящей жизни, которая ей открывалась.

– А ты чего за нами пошел? – спросил Олег.

– Я не за вами, – пожал плечами Дэн. – Я просто так пошел. Домой.

– Повезло нам с тобой, Нелличка.

Олег обернулся к Нельке и посмотрел на нее странным взглядом. Ей показалось, что он смотрит испытующе, как будто ожидает ее реакции на что-то.

– Почему повезло? – удивилась она.

– Как же – почему? Не пойди Даниил в нужное время домой, кто бы нас с тобой от шпаны спас?

У Дэна, выходит, было и обыкновенное имя – Даниил.

– Ничего бы с вами и без меня не случилось, – усмехнулся Даниил. – Ты бы понял, что водку спасать уже поздно, и стал бы спасать девушку.

– Что было бы – покрыто мраком тайны. История, как известно, сослагательного наклонения не знает. Но за водкой все-таки сходить придется заново, иначе нас не поймет творческий коллектив. Эх, прощай моя заначка! – вздохнул Олег. – Может, погодишь пока домой идти? – спросил он у Даниила.

– Ладно, – ответил тот.

Они снова повернули за угол и пошли по Чистопрудному бульвару. Олег шагал твердо, Даниил легко и неслышно, а Нелька между ними вприпрыжку.

– А как ты понял, что того, в кепке, сразу бить надо? – вдруг спросил Олег.

– А что с ним еще делать? – пожал плечами Даниил.

– Ладно, покарауль тут Нелличку, я сейчас, – сказал Олег, когда они дошли до площади Кировских Ворот.

На перекрестке маячил теперь только один зеленый огонек. Олег зашагал к нему.

– Ты, наверное, самбо занимаешься, – сказала Нелька.

Она еще не видела ни одного художника, который занимался бы самбо, да и вообще никого, кто им занимался бы, потому и предположила, что способ, с помощью которого можно в минуту уложить на асфальт двух хулиганов, а третьего обратить в бегство, это именно самбо и есть.

– Нет, – удивленно сказал Даниил. – С чего ты взяла?

– Ну, ты же их так быстро расшвырял.

– А!.. – Он улыбнулся. – Так для этого самбо ни к чему.

Здесь, на бульваре, фонари светили ярко, и глаза его были видны отчетливо. Ими он и улыбался – в них появлялся тот темный живой блеск, который Нелька заметила в первую же минуту, когда его увидела.

– А что для этого к чему? – с любопытством спросила она.

– Да ничего ни к чему. Они же просто выпить хотели.

– Ну и что? – не поняла Нелька. – Какая связь?

– Из-за водки никто жизнью рисковать не будет. И ничем не будет рисковать. При малейшей опасности смоется. Во всяком случае, у нас здесь.

– Где – здесь?

– В Москве.

– Это Даниил из личного опыта вынес, – сказал Олег; Нельке показалось, что тон у него не слишком довольный. – Из тумана и запаха тайги.

Во второй раз он обернулся с покупкой водки еще быстрее, чем в первый. Нелька даже вздрогнула от его слов – не заметила, как он подошел.

– А при чем здесь запах тайги? – тут же спросила она.

– Ну, или сопок. Или где там вулканы дымятся? Он же вулканолог.

Это было ужас до чего интересно! Космонавт, геолог, вулканолог – все это были необыкновенные профессии, с которыми была связана необыкновенная жизнь. В ней так же не могло быть ничего серого, обыденного, как не могло этого быть в жизни художников, и в этом смысле вулканолог и художник казались Нельке людьми одной крови. Да и не только ей, наверное, так казалось – Даниил этот вот участвовал ведь в шествии к пруду с «Портретом в семейных трусах».

Правда, он не был похож на человека необыкновенной профессии. На вулканолога, который ходит по таежным сопкам, скорее похож был Олег – огромный, широкоплечий, в штормовке и с густой бородой. Во внешности же Даниила не было ничего фактурного, выдающегося, и одет он был в самую обыкновенную рубашку. Кстати, у плеча она разорвалась по шву, наверное, когда он дрался. Нелька отметила это мимоходом, потому что была наблюдательна, как все художники. И плечи у него были совсем не широкие, и роста он был среднего, даже непонятно, почему шпана от него разбежалась. Правда, в нем чувствовалась какая-то резкость, не нервная и не жесткая, а такая же живая, как блеск его глаз, но вряд ли это было то, чего могли бы испугаться уличные хулиганы. Нелька сама не очень понимала, как называется то, что чувствуется в нем так сильно. Нет, резкость – это было все-таки неточное слово.

По дороге обратно она хотела расспросить Даниила про его работу, но шли слишком быстро – Нелька почти бежала, – и глупо было бы спрашивать о чем-то серьезном при такой быстрой ходьбе. Она решила, что расспросит его об этом уже в мастерской.

– Ну, пока, – сказал Даниил, когда они дошли до подъезда.

– Как – пока? – удивился Олег. – Ты уходишь, что ли?

– Ну да. Я же и уходил уже.

– А чего тогда с нами возвращался?

– Водку охранял.

– Скорее девушку, – хмыкнул Олег. – Ладно, все равно спасибо. – Вдруг он снова бросил на Нельку тот взгляд, который показался ей испытующим, и спросил: – Нелличка, а очень ли ты хочешь вернуться в большой творческий коллектив?

– А что? – спросила она.

– Интересная у тебя манера – вопросом на вопрос отвечать! Еврейская.

– Почему еврейская? – удивилась Нелька.

– Это ты у Дэна спроси, – засмеялся Олег. – Так как, очень хочешь?

Он смотрел ожидающе. И Нелька поняла, в чем смысл его ожидания.

– Могу не возвращаться, – ответила она.

– Отлично! – выдохнул Олег – ей показалось, с торжеством, хотя по какому бы поводу торжество? – Тогда подожди меня тут. Три минуты. Водку отдам и вернусь.

С этими словами он скрылся в подъезде.

– Я пиджак наверху забыл, – сказал Даниил. – Жалко.

– Почему жалко?

Нелька обернулась. Она думала, что он ушел, и обрадовалась, услышав его голос. Хоть она была не из пугливых, но все-таки ей стало не по себе оттого, что она осталась одна на ночной улице, по которой вовсю шастает шпана. Мало ли чего каким-нибудь придуркам захочется на этот раз! Может, не только водки.

– Потому что ты замерзла, – ответил Даниил.

– Разве? – удивилась она. И тут же поняла, что это правда. В самом деле замерзла, только не замечала этого из-за всяких уличных волнений. – А как ты узнал?

Наверное, ее вопрос прозвучал как-то глупо, потому что Даниил улыбнулся. Впрочем, улыбка у него была такая, что стоило сглупить, чтобы ее увидеть. Не на губах, а в глазах, вот какая.

– У тебя нос красный. И уши.

Без всяких возвышенных чувств он, оказывается, за ней наблюдал! И как он, интересно, разглядел ее уши?

– И ничего не красный! – фыркнула Нелька и закрыла нос рукой.

– Как медведь, – сказал Даниил.

Глаза у него теперь даже не улыбались, а просто хохотали.

– Почему как медведь? – удивилась Нелька.

– Белые медведи, когда охотятся, то нос лапой закрывают. Чтобы их на льду не видно было.

– А ты откуда знаешь? Ты белых медведей видел, да?

– Я не видел. – Ей показалось, что он немного смутился. – Мне один парень рассказывал. Мы с ним вместе в больнице лежали, ну и трепались от нечего делать.

– А где это было?

Нелька подумала, что если бы, например, она лежала в больнице, то вряд ли ее соседями по палате оказались бы люди, которые что-нибудь знают про повадки белых медведей.

– В Петропавловске-Камчатском.

– Где полночь? – засмеялась Нелька.

– Именно.

Он тоже улыбнулся. Он не отводил от нее глаз. От этого у Нельки по сердцу бежал веселый холодок. Хотя вообще-то не было ничего особенного в том, что мужчина не отводит от нее глаз. Она к этому привыкла и удивилась бы, если бы он повел себя иначе.

– А почему ты лежал в больнице? – спросила она.

– А ты, наверное, думаешь, что я с вулкана упал и меня лавой облило?

Он тоже отвечал вопросом на вопрос. Это ей почему-то нравилось. Получалось, что за ее обыкновенными вопросами открывается что-то не очень обыкновенное.

– Ага! – засмеялась Нелька.

– Зря думаешь. Просто селедки тухлой наелся, и ее даже мой луженый желудок не переварил.

– Как-то ты не похож на вулканолога, – хмыкнула Нелька.

Тут он расхохотался уже не глазами, а просто в голос.

– Ни тумана, ни запаха тайги? – заметил он, отсмеявшись.

– Ну вообще-то да… – смутилась она.

Он хотел что-то ответить, но не успел – дверь подъезда открылась, и вышел Олег.

«Жалко!» – мелькнуло у Нельки в голове.

Только на секунду мелькнуло, потому что очень уж хотелось узнать, что же Даниил все-таки собирался ей ответить. Но уже в следующую секунду она встретила взгляд Олега и поняла, что ничего ей больше не хочется… В глазах у него стояла такая страсть, что у Нельки даже зубы свело.

«Больше нам никто не помешает, – говорили эти глаза, говорила эта страсть. – Я от всех ушел, чтобы быть с тобой. Я хочу быть только с тобой, и больше мне никто не нужен!»

– Вот и все, – проговорил Олег. Нелька увидела, как губы у него становятся сухими, прямо вот сейчас становятся, когда он говорит это ей, когда смотрит на нее. – Пойдем, Нелличка?

– Да, – сказала она и шагнула к нему.

Он тоже шагнул ей навстречу, и они остановились в полушаге друг от друга. Ее макушка еле доставала до его широкой груди.

– Пойдем, – повторил Олег.

Они уже отошли от дома, когда Нелька вспомнила, что не попрощалась с Даниилом. Даже странно, что она это вспомнила, вообще-то ей ни до кого сейчас не было дела.

Она оглянулась. Улица была пуста и темна. Он исчез так же незаметно, как появился.

Олег взял Нельку под руку, и они пошли рядом, все убыстряя шаг.

Глава 12

Когда в Мурманске, как только они вошли в порт и к ним на корабль поднялось множество людей, Иван читал газеты, в которых на всех языках и в самых восторженных тонах рассказывалось про их полярную экспедицию, про погружение на дно Ледовитого океана у Северного полюса, – то можно было подумать, что готовилось это мероприятие на самом высоком государственном уровне. В действительности же оно было частной инициативой двух десятков людей. То есть, конечно, все они были сотрудниками Государственного института океанологии, и исследовательское судно «Академик Федоров», и глубоководные спускаемые аппараты «Мир» принадлежали институту. И ледокол «Россия», который прокладывал им путь во льдах, тоже был придан им государством.

Но всего этого могло и не произойти, если бы это не оказалось необходимо именно что двум десяткам частных лиц, которые все это погружение и затеяли.

Почему они это затеяли, исчерпывающе сформулировал их метеоролог Игорь Леонтьев.

– Да ладно, чего тут объяснять? – сказал он, когда в первый день после окончания экспедиции все слонялись по судну со странным чувством счастья и опустошенности. – Поколения через три никто и вопроса такого не задаст. Всем все будет понятно – что мы сделали и для чего. А может, и не через три, а даже через два поколения смысл для всех засверкает.

Этот смысл сверкал для Ивана уже и сейчас, как сверкал, наверное, и для всех, с кем он работал на полюсе. И объяснений, для чего они затеяли эту экспедицию, никому из них не требовалось.

Но теперь, по ее окончании, Иван вместе со всеми ее инициаторами расхлебывал неизбежные последствия всякой инициативы, которая, как известно, наказуема как раз тем, что по ее результатам требуется составить горы отчетов. От того, что эти горы высятся не на бумаге, а на мониторах, суть дела не меняется.

Составлением отчетов Иван и занимался вот уже третью неделю, с тоской поглядывая в окно лаборатории, и дурацкие мысли мелькали у него в голове при каждом таком взгляде – что хорошо бы сейчас превратиться в птицу да и полететь над Москвой, кувыркаясь в воздушном океане, и лететь бы долго, до океана настоящего, а там превратиться в рыбу и нырнуть в его синюю могучую глубину…

Думать таким детским образом взрослому человеку было глупо и даже стыдно. И потому этот взрослый человек поскорее отводил взгляд от окна к экрану, где громоздились таблицы его отчета о количестве погружений и о прочих делах, которые в жизни были жгуче интересны, волновали его и радовали, а в отчетном изложении казались невыносимым занудством.

– Вань! – услышал он и вздрогнул.

Его окликнули как раз в тот момент, когда он смотрел в таблицу, а видел темную полынью, в глубине которой медленно и смутно возникали очертания «Мира», и это значило, что пилот попал точно, аппарат поднимается благополучно, и можно вздохнуть с облегчением, потому что они в очередной раз победили эту темную глубину, жадную, опасную и манящую их всех невероятно…

– Вань, – повторил Андрей, входя в комнату. – Не слышишь, что ли? Совсем в диаграммах своих закопался. Тебя шеф зовет.

– Да. – Иван потер ладонью лоб и покрутил головой, прогоняя ненужные виденья. – Пора с этим всем завязывать. Сдать и забыть, а то уже ум за разум заходит. Прямо сейчас зовет?

– Сейчас, – кивнул Андрей.

– А что не так?

– Все так. – Андрей улыбнулся. – Только вид у него загадочный, вот что. Думаю, есть идея.

Вид у него и у самого был загадочный. Наверняка имелись и сведения о том, что за прекрасная идея возникла у заведующего лабораторией. Но Андрюха Мартинов был человек-скала: чего хочет, того добьется. Сейчас он явно хотел потомить своего друга загадочной перспективой хотя бы те пять минут, в которые Иван, как Штирлиц, будет идти по коридору.

Что ж, значит, и правда предстояло что-то интересное. С Андреем они учились в одной группе на геофаке, проходили практику в Геленджике, работали с Кэмероном на «Титанике», погружали аппараты «Мир» во все океаны Земли – в общем, тот не хуже Ивана умел отличать важную информацию от неважной, потому что понятия об этом у них были одинаковые.

В последней экспедиции, на Северный полюс, Андрей не участвовал: некстати сломал руку чуть не по дороге в аэропорт. И раз он теперь бьет копытом и искры сверкают у него в глазах, значит, речь у шефа пойдет о новой экспедиции, в которую Мартинов рвется со всей своей застоявшейся энергией.

– Ну, пошли, – сказал Иван, откатываясь от стола. За те пять секунд, в которые он проанализировал Андрюхино состояние, ему стало весело. – Он же нас обоих зовет, правильно?

– Да я вообще-то в курсе уже, в чем там фишка, – раскололся Андрей.

Иван расхохотался.

– Все лучшее, что с нами происходит, сначала происходит у нас в голове!

Высказав эту мысль, Андрей разлил по рюмкам остаток водки.

– Да ты идеалист, Мартинов, – хмыкнул Иван. – Зря тебя диалектическому материализму учили на кафедре марксизма-ленинизма.

– Ты еще помнишь, чему нас там учили? – удивился Андрей. – У меня вся эта фигня давно из головы выветрилась.

– У меня тоже.

В разговорах ни о чем за рюмкой водки все-таки была некоторая прелесть. Конечно, в таких разговорах давно уже не было той страсти, которая будоражила в молодости, когда казалось, что можно мгновенно решить все вечные вопросы, подружиться на всю жизнь, найти настоящую любовь и совершить еще кучу подобных дел космического масштаба.

Теперь ничего такого Ивану уже не казалось. Зато можно было под такие вот разговоры неторопливо думать о своем, плыть в облаке этих легких мыслей. Конечно, только в том случае, если и собеседник был человеком своим, и не приходилось ожидать от него обиды за собственное рассеянное состояние.

Андрюха был, безусловно, своим, и выпивать с ним за радостное известие было приятно.

– Но согласись, Вань, если б мы с тобой не рвались отсюда куда-нибудь подальше, то так на одном месте всю жизнь и просидели бы.

– Ну, это вряд ли, – пожал плечами Иван. – Кто б нам в институте стал зарплату платить, если б мы на одном месте сидели?

– Я в том смысле, что хотел же ты в экспедицию, правильно? Хотел, хотел, я же видел! У тебя уже и глаза такие, знаешь, были… Собачьи.

На сравнение своих глаз с собачьими Иван не обиделся. Он прекрасно понимал, что имеет в виду его друг: тоска стояла у него в глазах, тоска оттого, что он не живет, а только описывает ту часть жизни, которая уже прошла, да и описывает-то не по-человечески, а скучно, голо, уныло.

– В общем, Байкал на нас с неба свалился, – заключил Андрей.

Иван сразу представил себе эту картину – как с неба, вот с этого, серого, московского, октябрьского, сваливается на него огромное озеро, а вместе с ним и прибрежные скалы, и тайга, и омулевые бочки… Он встряхнул головой. Дурно на него действует долгое пребывание в городе! Черт знает что в голову лезет.

Но, по сути, он был с Андреем согласен. Известие, которое сообщил ему два часа назад заведующий лабораторией Бутузов – о том, что они начинают готовить летнюю экспедицию на Байкал, – в самом деле являлось прекрасным даром небес.

Конечно, подготовка эта только начиналась, то есть состояла пока в составлении множества бумаг – еще не отчетов, а только заявок, проектов и планов. Но во всем этом виделась перспектива, и ввиду такой перспективы Иван умел горы сворачивать без особого напряжения.

– Я считаю, надо Лавацкого в группу включить, – сказал Андрей.

Элегическое настроение незаметно сменилось у него на деловое. Как будто и не была только что благополучно распита на двоих бутылка. Ну, и то сказать – что здоровому мужику полбутылки водки?

– Угу, – кивнул Иван.

Он как раз совсем не был расположен сейчас к толковым размышлениям. Будет у него еще время на то, чтобы подумать, кого включать в группу, которой он назначен руководить. Пока можно и растечься мыслию по древу без всякой конкретики.

– Димка инженер толковый, сам же знаешь, – сказал Андрей. – А Антонову я бы не брал. Мутная она тетка, в который раз уже убеждаюсь. Лучше Драбатущенко вместо нее.

– Кто такой Драбатущенко? – лениво поинтересовался Иван.

– А, ты же не знаешь! Не такой, а такая. Она три месяца назад пришла, когда вы на полюсе были. А сейчас она в Крыму, в командировке. Вернется – познакомишься. Биолог, на ББС работала. Не то замуж вышла в Москву, не то еще как-то.

Про ББС – Беломорскую биологическую станцию МГУ – Иван всегда вспоминал с такой же радостью, с какой наверняка вспоминал про нее и Андрей Мартинов, и все, кому доводилось проходить университетскую практику или еще каким-нибудь образом работать в этом замечательном месте.

Сейчас, правда, Андрей думал явно не про биостанцию.

– Зовут Марина, – сказал он. – Шикарная, скажу тебе, баба. Грудь, ноги – супер.

– А кроме груди и ног? – усмехнулся Иван.

– Нет, вообще классная. Своя в доску, – заверил его Андрей. – Это ж сразу видно. Короче, надо ее в группу взять.

– Надо – возьмем, – не стал спорить Иван.

Больше пить не стали: настроение легко скользящей по поверхности сознания беседы, то настроение, которое всегда наступает после радостного известия и предшествует радостной же работе, постепенно сходило на нет. И лучше было вовремя эту беседу закончить, чем длить ее по инерции, без удовольствия.

Андрей жил рядом с институтом; они простились у метро.

– Чего на машине не ездишь? – поинтересовался он уже у стеклянной двери. – Из-за пробок?

– Конечно, – кивнул Иван. – Всю же дорогу только знай медитируй: не раздражайся, не спеши, успеешь. Какой смысл? На метро и едешь быстрее, и нервы целы.

– Да уж, ты на месте сидеть не любишь, – улыбнулся Мартинов. – У тебя всегда шило в заднице. Во всяком случае, сколько я тебя знаю.

Андрей знал его с восемнадцати лет, то есть с первого курса университета. А шило в заднице… Иван не считал себя по-пустому непоседливым, он мог подолгу делать любую работу, но только в том случае, если видел в ней хоть мало-мальский смысл. Стоянье в пробке ни малейшим смыслом отмечено не было, поэтому он не понимал, чего ради должен тратить время на это занятие, и считал это признаком не какой-то особой своей нетерпеливости, а обычной рациональности.

«А может, это мне так кажется, – подумал он, уже спускаясь в метро. – А на самом деле, может, с детства всем это шило заметно было. Надо будет у Тани спросить».

К Тане он сейчас и ехал. И свинство, между прочим, что он ехал к ней только теперь, чуть не через месяц после возвращения из экспедиции.

Когда Иван был маленьким, Таня значила в его жизни так много, что и с возрастом, и с накоплением множества разнообразных жизненных впечатлений его отношение к ней не изменилось по сути. Таня, – все, что с ней было связано, – это было лучшее, что он в себе знал.

Да и просто любил он свою тетушку, и объяснения для этой любви ему были не нужны.

Глава 13

Входя в арку двора в Ермолаевском переулке, Иван даже пожалел, что не приехал на машине. Арка была перекрыта воротами, пространство за ними было пусто, асфальт чисто подметен, машины стояли не на газоне, а ровненько по периметру двора – заезжай не хочу.

Вообще-то он любил ездить за рулем, и первая машина у него появилась пятнадцать лет назад, когда даже намеков на пробки в Москве не было. На тот его «Вольво» оборачивались люди на улицах, хотя автомобиль был сильно подержанный и в Швеции, где Иван его купил, стоил очень дешево. Но кто ее видел, эту Швецию, и тем более кто мог купить в ней машину! Такая возможность была тогда в институте преимуществом тех, кто участвовал в научных экспедициях и ходил в плавания; таких было немного. Правда, это было единственным их материальным преимуществом – суммы в зарплатной ведомости Института океанологии вызывали тогда у неподготовленных людей оторопь, ходить за такими зарплатами имело смысл раз в полгода, если не реже, и молодые специалисты шарахались от института, как от черной дыры. Но автомобили или хотя бы автомобильные колеса сотрудники время от времени привозили, причем на научных судах, то есть бесплатно и вполне легально, и растаможка для тех, кто возвращался из длительной командировки, тоже была бесплатная. Во время, свободное от плавания, в институте разрешалось появляться раз в неделю, потому что работы там не было, а в остальные дни можно было подрабатывать на стороне, и для Ивана, который много чего умел делать руками, не составляло труда найти такой приработок, потому что руками мало кто хотел тогда что бы то ни было делать – все хотели заниматься бизнесом, даже те, кто плохо представлял себе, что это за занятие такое.

В общем, жить было можно, а учитывая, что семья его состояла только из мамы и Тани, – Иван считал, что жил он тогда в совершенном достатке. То есть, вернее, он считал бы так, если бы размышления о достатке имели для него существенное значение.

Таня ждала его – запах сдобного теста плыл по лестнице на два этажа вниз. Приостановившись у двери, Иван поводил носом, почувствовал себя собакой, и ему стало весело. И когда Таня открыла дверь, он улыбался так, как когда-то в детстве, когда она водила его с Олей в цирк.

– Ваня! – сказала она, стоя на пороге. – Что-то ты задумал. Вот прямо сейчас. И что, скажи, пожалуйста?

Таня видела его насквозь. Он в самом деле задумал, и в самом деле прямо сейчас. Даже не задумал – вряд ли мгновенный промельк у него в голове можно было назвать мыслью, но все-таки.

– Я не задумал, – сказал он, целуя ее. – Я просто подумал, что когда мы на Байкале будем, то надо будет на Ольхон подняться. Это гора такая, – пояснил он. – Прямо в озере стоит. Не Эверест, ничего опасного. А красиво на ней очень, наверное.

– Наверное, – улыбнулась Таня. – Это когда у тебя все намечается?

– Летом. Летом мы будем погружаться на Байкале.

– Вы на Байкал едете? – удивилась она. – Но ведь Байкал не океан?

– Ну да, – с серьезным видом кивнул Иван. – Но все-таки там довольно глубоко, так что аппараты наши пригодятся.

Таня засмеялась.

– Ты всегда меня ловишь на глупостях, – сказала она.

– Разве? – Теперь уже он удивился. – По-моему, ты их не говоришь никогда.

Он шел за нею и оглядывал все вокруг с такой радостью узнавания, будто оказался не в обычной квартире, а в какой-то обширной местности, которую не вдруг и узнаешь.

Все здесь было родное, и все каким-то удивительным образом открывало ему что-нибудь новое каждый раз, когда он здесь бывал. Он замечал это с отчетливой, просто назывной какой-то наивностью, от которой самому было неловко.

«Вот книги, – думал он, входя вслед за Таней в гостиную. – Я их читал. Сначала те, которые были на нижних полках, а потом я специально придвинул стол, поставил на него стул, залез под самый потолок и там нашел Мопассана, и мы с Олькой читали „Жизнь“ ночью, потому что были уверены, что Таня была бы недовольна, что мы читаем про всякое такое, а потом Оля ей все-таки призналась, что мы читали Мопассана, и Таня сказала, что это очень хорошо, он прекрасный писатель, а под потолок она его поставила просто потому, что читает Мопассана теперь нечасто – ей стал ближе Толстой».

Да, вот так вот он и думал, глядя на книжные полки, закрывающие в гостиной самую большую стену от пола до потолка, вот так вот внятно и весело. И стихи он узнавал, разрозненные томики, которые занимали несколько полок, и некоторые из этих стихов сразу начинали звучать у него в голове, причем Олиным голосом: она любила читать стихи вслух, только стеснялась делать это при ком-то, кроме него. А его Оля не стеснялась – в детстве они понимали друг друга с полуслова и даже вообще без слов.

– Ты что-то сказал? – спросила Таня.

– Да нет. – Он все-таки смутился немного, но тут же поправился: Таню-то ведь тоже стесняться было нечего. – Вспомнил, как мы с Олей Мопассана читали.

– А!.. – Таня улыбнулась. – У тебя тогда была бурная фантазия. Я даже думала, ты сам станешь писателем. Очень, помню, испугалась, когда это пришло мне в голову.

– Почему испугалась? – не понял Иван.

Таня не испугалась, когда он начал работать на глубоководных аппаратах и поехал в экспедицию на «Титаник». Тогда даже мама испугалась за него, хотя была не из пугливых, а Таня – нисколько. И вдруг, пожалуйста – оказывается, она боялась, что он сделается писателем!

– Ну как же почему? – пожала плечами Таня. – Ведь это риск страшный. Всю жизнь можно проиграть.

– Как проиграть?

Иван все-таки не понимал, что она имеет в виду.

– Очень просто. Пишут ведь все одинаково.

– То есть?

– То есть чувство, с которым человек пишет, у всех примерно одинаковое – подъем, восторг, сознание своей силы. Но талант при этом есть не у всех, кто испытывает восторг по поводу своего писания. А знать наверняка и тем более заранее, есть у тебя талант или нет, невозможно. Ну и представь, каково придется человеку, если он годам к сорока поймет, что весь его писательский пыл был всего лишь самообманом?

– Вряд ли он когда-нибудь это поймет, – улыбнулся Иван. – Графоман – графоман и есть, хоть в шестнадцать лет, хоть в сорок. Так что можно за него не переживать, он всегда от себя в восторге.

Таня засмеялась. Смех у нее был такой же, как и тридцать пять лет назад, когда Иван впервые его услышал. Он был уверен, что помнит Таню именно с той самой минуты, когда она забрала сестру из роддома, привезла домой и развернула красного, неказистого, во все горло орущего младенца – его то есть. Это было вот в этой комнате, вот на этом диване.

«Через год восемьдесят ей, – подумал он. – В жизни не скажешь! Совсем она на старуху не похожа».

Танина неувядаемость поражала. Даже не внешняя неувядаемость, хотя и двигалась она легко, и выглядела моложе своих лет, а внутренняя, та, что подсвечивала ее изнутри разнообразными огоньками. Из-за этих огоньков Иван когда-то называл ее кораблем Святого Эльма, а Оля даже обижалась – говорила, что мама совсем не похожа на корабль, тем более на призрачный. Он тогда учился в шестом классе и как раз был увлечен морскими приключениями.

– Очень ты голодный? – спросила Таня.

– А что?

– Отвечать вопросом на вопрос – ужасная привычка, – улыбнулась Таня. – Но у тебя она выглядит обаятельно. Я спрашиваю: подождешь пять минут, пока пирожки дойдут, или суп начнешь без них есть?

– Как скажешь, – улыбнулся Иван.

Если у Тани вызывала улыбку его привычка отвечать вопросом на вопрос – ему, правда, казалось, что не так уж часто он это делает, – то его смешила ее склонность к упорядочению жизни во всех возможных проявлениях. Как будто не все равно, съесть пирожок сейчас или через пять минут!

– Тогда жди, – сказала Таня. – И продумывай, что мне будешь рассказывать про Север, – добавила она, уже выходя из комнаты.

Продумывать свой рассказ об экспедиции Иван не стал: Север и так стоял у него внутри, еще не требуя воспоминаний. Вместо этого он подошел к книжным полкам и стал рассматривать разнообразные безделушки, которые на них лежали. Полки были открытые, без стекол, и безделушек перед книгами было разложено и расставлено много. Большинство из них он сам сюда и привез.

Перламутровые раковины галеотисов Иван выловил на Канарах, а раковины со смешным названием «Шлем» и «Морское ухо» выменял в Сенегале на две облезлые кроличьи ушанки, которые загодя приобрел на блошином рынке у Тишинки. Его предупредили перед рейсом, что в Дакаре эти ушанки пользуются спросом, потому что местные жители считают, что зима у них страшно холодная – пятнадцать градусов выше нуля по Цельсию. Кроме ракушек, он выменял на ушанки еще сумку из змеиной кожи, которую подарил Оле. Весь иняз, где она преподавала, ахал тогда и ходил смотреть на такую экзотику.

Теперь, наверное, сумки из змеиной кожи экзотикой в Москве не являлись. Но ракушки с их марсианскими формами и волшебным перламутром оставались прекрасными вне времени.

Он смотрел на эти ракушки со странным чувством. Что-то новое рождалось в нем при взгляде на них, что-то совсем неведомое. И что-то болезненное было в том чувстве, которое в нем рождалось. Но что, но почему – Иван не понимал.

– Ваня! – услышал он. – Иди, все готово.

Обедали в кухне – он так любил. Обеды в гостиной казались ему каким-то недомашним излишеством; даже Таня со своим французским воспитанием не сумела его к ним приучить.

– Как же вы через льды плыли? – спросила она, когда Иван отодвинул пустую тарелку из-под супа и дожевал очередной пирожок с мясом.

– Ну, мы же за ледоколом шли, – ответил он. – В колотом льду. Интересно это – как на машине по кочкам. Не качает, как обычно на волнах, а потряхивает. И судно не по прямой идет, а галсами, по разводьям.

– Как это странно, Ваня… – задумчиво сказала Таня.

– Что странного? – не понял он. – Галсами – это чтобы через лед поменьше пробиваться, энергию зря не тратить.

– Нет, я не об этом. А вот что ты так просто обо всем этом говоришь – галсами по разводьям… Это ведь совсем особенная жизнь, необыкновенная. Таких, как ты, которые на дно океанов погружаются, на земле, наверное, меньше, чем космонавтов. Ты к этому совсем привык, да?

– Ты как Оля говоришь, – улыбнулся он.

– Почему? – удивилась Таня.

– Ну, это же она у нас такая… Серьезная, наивная – не знаю, как назвать.

– Прямодушная, – подсказала Таня.

– Возможно. Но странно, что ты вот так вот про мою работу говоришь. Ты-то всегда ее воспринимала как само собой разумеющееся.

– Тебя это обижает?

– Почему это должно меня обижать?

– Ты очень одинокий, Ваня, – сказала она.

– Это ты в том смысле, что жениться пора? – поморщился он.

– Жениться тебе действительно было бы неплохо, но поскольку невесты у меня для тебя в рукаве не припрятано, то и говорить мне об этом не для чего. А одинокий ты безотносительно женитьбы. Как-то… по сути своей. И всегда такой был, в детстве даже.

– Разве? – удивился Иван. – А мне ничего такого не казалось. У меня же в детстве полдвора друзей было. И в лагерь когда с Олькой ездили, я со всеми сразу задруживался.

– Дело не в этом. Я не умею сказать… Ну и не надо! – Таня тряхнула головой. – Жалко, что Оли нет. Звонила она тебе?

– Сто раз. И я ей звонил.

Оля с Андреем и дочкой Нинкой жила вместе с Таней в квартире в Ермолаевском. Но уже месяц она была в Калифорнии; они разминулись с Иваном буквально на три дня. Андрей был доктором психологии, преподавал на психфаке МГУ, и в Калифорнию пригласили вообще-то его по какому-то страшно престижному гранту. Ну а Оле, несмотря на учебное время, удалось взять у себя в инязе отпуск и забрать на месяц из школы Нинку, так что в Америку они поехали всей семьей.

– А у мамы ты, кстати, был? – поинтересовалась Таня.

– Конечно.

– Как она? Я ее недели две уже не видела.

– Ну так я недели две назад и был. У нее все как обычно.

Стоило ему вспомнить о том визите к маме, как сразу вспомнились и все подробности этого визита, и при этом воспоминании в сердце у него словно шевельнулся какой-то острый предмет – осязаемо шевельнулся и болезненно. Он поморщился.

Таня, конечно, не поняла, к чему относится эта его гримаса.

– Что-то случилось? – спросила она. – Вы поссорились?

– С кем? – вздрогнул Иван.

– С Нелькой.

– Да ну, Тань, ты что! Мама есть мама. Не меняется. Как и ты, кстати. И Олька. Вы все, конечно, друг от друга сильно отличаетесь, но при этом все как скалы. И это правильно. Интересно, французская тетушка такая же?

Французская тетушка, то есть единокровная сестра Тани и Нелли Луговских, обнаружилась совсем недавно. В перипетии биографии доктора Луговского, своего деда, Иван пока не вник, знал только, что тот попал во время войны в плен и оказался во Франции, где и прожил остаток дней, и родил дочь, которой теперь было лет пятьдесят. Эта самая дочь Мария приезжала знакомиться с московской родней, когда Иван был в экспедиции, так что собственных впечатлений он о ней не имел.

– Этого я пока не поняла, – сказала Таня. – Но по логике вещей должна быть такая же. То, что ты называешь скалой, по-моему, просто верность собственной природе. У папы это было в крови, а кровь, как известно, великая вещь. Вот так вот она у нас всех, значит, и проявилась.

– Да, наверное, – рассеянно ответил Иван.

– Ты только летом на свой Байкал поедешь?

Таня чуть заметно улыбнулась. Она угадывала, о чем он думает, получше, чем какой-нибудь детектор лжи. В данном случае – чем детектор его воображения.

– Пораньше. Весной, – ответил Иван. – Надо же там все подготовить. Кран подъемный арендовать, на барже его установить.

– А кран зачем? – с интересом спросила Таня.

– Чтобы «Миры» из воды поднимать. На судне-то у нас крановая установка специальная, но судно же наше в Байкал не пойдет, так что придется баржу арендовать и обычный строительный кран на нее устанавливать. А это не так просто – весу в нем должно быть пятьдесят тонн, чтобы грузоподъемность стотонная была, меньше нам не подходит. И вылет стрелы нужен на сорок метров, и управление такое, чтобы… Ну, это уже технические характеристики. – Иван спохватился, что чересчур подробно излагает все те соображения, которые, конечно, постоянно крутились у него в голове, но мало ли что у него в голове крутится, не все же интересно окружающим. – В общем, есть там что готовить.

Но Таня все-таки заставила его все эти подробности изложить. И про кран, и даже про дополнительные блоки плавучести, которые придется навешивать на «Миры», потому что плотность пресной воды меньше, чем соленой, и аппараты в ней тяжелеют… Он сам не заметил, как перестал думать, интересно ей это или нет, и про плотность байкальской воды рассказывал Тане даже за чаем, и только к концу чаепития заметил, что к чаю был роскошный пирог с маком…

– Ну, Таня! – Иван удивленно покрутил головой. – Как это ты меня на такую болтовню раскрутила?

– Во-первых, это не болтовня, а во-вторых, мне не пришлось прилагать никаких специальных усилий, – улыбнулась она. – Тебе было интересно рассказывать, мне – слушать. Так что все вышло само собой.

Уже поздним вечером, стоя у двери в прихожей, Иван смущенно сказал:

– Тань… Ты извини, что я только сегодня до тебя добрался. Не обижайся, а?

– На обиженных воду возят, – усмехнулась она.

Таня не была склонна к патетическим заключениям.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Ольхон высился над Байкалом, его лесистые склоны спускались прямо в озеро, и только у самой воды лес заканчивался сплошной скальной породой. Когда шли на резиновой лодке вдоль берегов и искали, где бы пристать, скалы настороженно поблескивали в лучах солнца. Ивану казалось, что они смотрят изучающе: что, мол, за люди, что им надо на Ольхоне?

На Ольхоне им не надо было в общем-то ничего. Правда, видеооператор Сережа рвался собирать грибы, и из-за этого никак не могли выбрать место для пристани: Сережа считал, что там, где всем нравятся живописные скалы, никаких грибов нет. Но кроме него, кажется, никто никаких практических целей перед собой не ставил. Просто погода была хорошая, и, пока аппараты работали на дне, все, кто не очень были заняты сегодня на вахте, хотели посмотреть Ольхон. График погружения «Миров» был очень плотный, и до сих пор такой возможности не выдавалось.

Собственно, Ольхон был даже не скалой в воде, а настоящим островом. И когда лодка подходила к нему, Иван на мгновенье почувствовал себя пиратом, который добрался до острова сокровищ. Хотя работали они в заливе Ольхона уже неделю и за это время вроде бы привыкли к его величественному виду.

Наконец нашли подходящую бухту, заглушили мотор, высадились, вытащили лодку на галечную отмель. Иван проверил связь – вызвал по рации баржу, которую уже не было видно вдали, – и можно было гулять часа три. Главное, успеть вернуться на баржу к подъему «Миров».

Сережа мгновенно исчез в поисках грибов. Инженер Валик тоже двинулся в глубь острова. Куда направились еще двое, Иван не видел.

Ему идти далеко не хотелось. Он прошел немного вдоль берега и стал подниматься по склону – между деревьями, между огромными муравейниками, которые то и дело под ними попадались, между скальными выступами. Грибы тоже попадались, но нечасто, и собирать их было лень. Иван понял, что сегодня чуть не впервые с тех пор, как начались погружения, оказался на твердой земле. Идти по ней было непривычно и приятно.

Байкал сиял в просветах деревьев ярко-голубой гладью, солнечными бликами. Оглядевшись, чтобы не оказаться рядом с муравейником, Иван лег на траву.

Склон был довольно крутой, поэтому он и лежа видел перед собою Байкал в причудливом росчерке древесных веток. Почему его называют священным – это было понятно даже сейчас, когда он так беззаботно и совсем не величественно сиял солнечными блестками.

– Почему грибов не ищешь, Иван? – услышал он.

Не вставая, он закинул голову назад и увидел, что сверху к нему спускается Марина Драбатущенко.

– А ты? – спросил он, садясь.

– Да что мне грибы!

Марина махнула рукой и улыбнулась.

– Ну да, тебя же грибами не удивишь.

Иван улыбнулся тоже. Он вспомнил свою практику после второго курса на Беломорской биостанции. Грибы там росли прямо на дорожках, их выходили собирать к ужину так, как в Москве выходят в магазин за кефиром.

– Да меня и Байкалом не удивишь, – сказала Марина. – Помнишь, как в Великой Салме у нас? И просторы не хуже, и острова.

Пролив Великая Салма он, конечно, помнил. Они шли по нему на вельботе, и плоские острова появлялись перед ними, и Ивану казалось, что эти острова похожи на старинные монеты, потому что они были покрыты зеленым лесом, как монеты могли бы быть покрыты зеленью времени… Марина там, правда, в его университетские годы еще не работала, но вряд ли Великая Салма разительно изменилась с тех пор.

– Хорошо там у вас на ББС! – сказал он. – Помню, прямо с лодки за час два ведра трески наловил. Одной только печенки тресковой полная сковорода получилась.

– Хорошо, – кивнула Марина.

Он помнил еще, как, открывая утром двери домика, чуть не с порога входил в море, а часа через четыре море отступало, и отлив полностью обнажал полосу литорали, и можно было часами разглядывать ее бурную жизнь: разнообразные морские существа бегали, ползали и прыгали на мокром песке, дожидаясь прилива, и точно так это было сто, и двести, и тысячу лет назад…

– Ты почему в Москву уехала? – спросил Иван. – Если не секрет, конечно.

– Конечно, не секрет, – пожала плечами Марина. – Почему все, потому и я. В Москве возможностей больше. У меня диссертация готова, защищаться надо. Ну, и вообще.

Что «вообще», Иван уточнять не стал. И так понятно было, что такой красавице, как Марина, жалко хоронить себя даже в самых живописных лесах. Наверное, замуж вышла – москвичи на ББС приезжали часто. Ну да, кажется, Мартинов что-то такое и говорил. Заодно Иван вспомнил, что Андрей говорил также о Марининой роскошной груди и ногах, и невольно окинул ее быстрым изучающим взглядом. Она поймала этот взгляд. Иван слегка смутился, а она улыбнулась – тоже слегка, но так, что смысл ее улыбки угадывался во мгновенье ока.

«Нравлюсь? – сказала ему эта краткая ее улыбка. – Наконец заметил!»

«Муж? – так же быстро подумал Иван. – Да нет, не похоже, что у нее есть муж».

И, собственно, что ему было до этого? Если женщина не словами, а всем своим существом говорит, что он ей небезразличен, его ли дело спрашивать у нее паспорт?

Он поднялся с земли. Марина сидела на поваленном дереве. Она сняла куртку, завязала ее на талии. Белая майка оттеняла ее яркий загар. Солнце освещало густые, скрученные в тяжелый узел волосы, и они сверкали в веселых лучах. Через секунду солнце скрылось за облаком, но Маринина голова все равно переливалась темным золотом. И правда, надо было глаз не иметь, чтобы до сих пор не замечать такой красоты!

«Сильно ты свою работу любишь, – усмехнулся Иван про себя. – Так заработался, прям хоть к ордену представляй!»

Как бы там ни было, а сейчас он был свободен от работы, и Марина сидела в шаге от него, и…

В ту минуту, когда Иван соображал, что бы такое ей сказать, чтобы его намерения стали для нее очевидны, но при этом он не выглядел бы в ее глазах торопливым хамом, – ожила рация, которую он прикрепил к ремню.

– Штормовое предупреждение, – услышал он голос Андрея Мартинова. – Всем вернуться на баржу. Срочно.

Иван посмотрел на озеро и сразу заметил перемену. Да это и мудрено было не заметить: водная гладь, которая пять минут назад переливалась солнечными блестками, теперь пошла серыми волнами, на гребнях которых уже показывались пенные барашки. Как же быстро это случилось! Буквально в те пять минут, когда Иван разглядывал Маринину красоту. Недолгим оказался покой священного Байкала.

«Ресничного недолговечней взмаха», – мелькнуло у него в голове.

Его поразила эта строчка, когда он впервые увидел ее в томике Мандельштама: «Вся прелесть мира ресничного недолговечней взмаха». Оля готовила лекции по переводам, сделанным русскими поэтами, а это как раз и был перевод, который Мандельштам сделал из Петрарки.

Иван пытался тогда представить: ресничный взмах – это сколько? Секунда, или десятая ее доля, или еще меньше? Представить это он так и не сумел, а строчка врезалась в память навсегда.

Но думал он об этом сейчас тоже не дольше, чем длился ресничный взмах.

– Пойдем, Марина, – сказал Иван. – Навешают нам сейчас!

Погружением-подъемом командовал сегодня Андрей Мартинов, и нетрудно было догадаться, какими словами он вспоминает сейчас любителей пеших прогулок.

Они быстро спустились по склону на отмель, дождались ребят. Спустить лодку на воду удалось не сразу – прибой не давал, и когда влезли в нее наконец и понеслись, прыгая на волнах, к барже, то все были мокрые с головы до ног. В мокрой маечке Марина выглядела совсем уж соблазнительно. Но это Иван отметил лишь мельком: все его мысли были уже на барже, где, скорее всего, начинался подъем аппаратов. Делать это в условиях шторма еще не приходилось, но понятно было, что для этого требуется общее, сложное и слаженное, усилие. Волны, даже короткие, байкальские, если они не шли в нос, а заходили с борта, раскачивали огромную баржу так, что пустой гак подъемного крана летал над палубой с опасным размахом. И понятно, каково было бы поднимать в такую качку из воды тяжелые подводные аппараты… Конечно, это надо было сделать до того, как начнется шторм.

И надо же им было отправиться на Ольхон как раз перед штормовым предупреждением!

– Кто же знал, Вань? – словно подслушав его мысли, сказал Валик. – Здесь же прогнозы – гороскоп в газете, и тот точнее. То ли дождик, то ли снег, то ли любит, то ли нет.

По рации сообщали, что «Миры» уже оторвались от грунта и начали подъем. Риск не успеть к тому времени, когда их надо будет вытаскивать из воды на баржу – а именно в этом требовалось участие всей команды, – был велик. Хотя если не переодеваться в гидрокостюмы, а сразу плыть к катеру, который ожидает «Миры» неподалеку от баржи…

– Переодеваться не будем, – сказал Иван. – И Марину с Сережей прямо на катер выгрузим.

Биолог Марина и видеооператор Сергей на вахте задействованы не были, поэтому их присутствие на резиновой лодке только мешало. Марина, кажется, хотела что-то сказать, но промолчала. Это Ивану понравилось: никаких «я хочу… а можно» – начальник сказал, она выполнила.

Резиновая лодка плясала на волнах как щепка, и все, что в обычных условиях делалось привычным образом – прицепить буксирный трос к всплывшему «Миру», чтобы катер мог подтащить аппарат к барже, точно под стрелу подъемного крана, потом прицепить его к тросу на гаке, – все это приходилось теперь делать с напряжением всех сил и, наверное, с тем ощущением, которое бывает у канатоходца. Во всяком случае, Ивану казалось, что ощущение у него, когда он все это делает, балансируя на пляшущей резиновой лодке, именно такое – как на цирковом канате.

– Все! – выдохнул он, когда оба аппарата были подняты из воды и установлены на палубе.

Снизу, из лодки, он видел, как открываются люки «Миров», как вылезает экипаж. Он и сам бывал в составе экипажа, и ему было знакомо ощущение перехода из необыкновенного подводного в обыкновенный, привычный мир, который, впрочем, в эти первые мгновенья тоже кажется необыкновенным.

Как только он вспомнил внутри себя это ощущение, ему стало радостно и усталость прошла. Только колени еще подрагивали от усилия, которое приходилось прикладывать, чтобы хоть сколько-нибудь твердо стоять на ногах в скачущей лодке.

На палубе баржи все обступили пилотов «Миров», видно было, как те рассказывают что-то, то есть не что-то, а что было интересного сегодня под водой…

– Нет, ну ты посмотри на этот Байкал! – хмыкнул Валик. – Только мы аппараты по штормовому предупреждению подняли – и пожалуйста, ни волн тебе, ничего!

Оглядевшись, Иван понял, что шторм действительно успокоился. Вернее, что грозное волнение на озере так и не сделалось штормом. И тучи уже исчезли с неба, как будто их вовсе не было, и солнце снова сияло, освещая Ольхон, по которому так и не удалось погулять – вот жаль-то как!

«И Марина, наверное, жалеет», – подумал он.

И сразу оглянулся на катер. Ее маечка белела над бортом, и волосы сверкали под солнцем так, словно на голове у нее была золотая корона. Марина помахала ему с борта рукой – было видно, что она смеется. Наверное, он выглядел смешно – мокрый насквозь, с улыбкой от уха до уха.

Его охватило то радостное предчувствие, которое он так любил. Это было предчувствие нового, неизвестного, которое он с каждым годом своей жизни ценил все больше, потому что с каждым годом все больше о жизни знал и, значит, область неизвестного для него становилась все меньше.

Он стоял на носу резиновой лодки, мокрая одежда холодила тело, и от этого он чувствовал в теле силу, а в голове ясность.

Иван помахал Марине в ответ и засмеялся тоже.

Глава 2

«Комфортно живем!» – подумал Иван, с удовольствием вытягиваясь на койке.

Каюты на барже в самом деле были оборудованы со всеми возможными удобствами, и жили в них по двое. Соседом Ивана был Андрей, но сегодня, в последнюю ночь на Байкале, укладываться спать Мартинов не торопился; его до сих пор не было в каюте. Собственно, и ночи уже осталось лишь пара часов: окончание сезона с вечера отмечали хотя и без особенных излишеств, но долго.

Волнения на ночном озере не было, баржа стояла на воде, как большой дом на равнине. Потолок чуть покачивался у Ивана над головой, но только от водки покачивался. Он даже пожалел на минуту, что вечером выпил: как-то приглушилось от этого приподнятое настроение, которое было у него весь день.

Но гулянка была уже в прошлом, а теперь можно было дрыхнуть без задних ног, что Иван и собирался делать.

Через минуту он с удивлением понял, что сна у него ни в одном глазу. Он перевернулся с правого бока на левый, потом на спину, на живот – сна не было. Как любой человек, подолгу работающий в полном напряжении сил, Иван умел засыпать мгновенно при всяком удобном случае; что такое бессонница, было ему неведомо. Потому он и удивился своему непривычному состоянию. Не идет сон! И что это значит?

Он сел на койке, покрутил головой. Хмель выходил из него довольно быстро, уже и весь почти вышел. Но что-то засело в голове как заноза, какая-то беспокоящая мысль. Значит, надо было сосредоточиться и мысль эту уловить.

Это оказалось нетрудно. Стоило Ивану прокрутить в голове все события сегодняшнего вечера, как он сразу понял, отчего не может уснуть.

Дело было в Марине.

С того дня на Ольхоне, когда Иван впервые прочитал в ее глазах веселый вызов, прошел месяц. В этот месяц они перешли из Ольхонского залива в Баргузинский – туда, где прямо из дна озера била нефть. Иван несколько раз погружался на дно, и явление это, которое до сих пор собственными глазами не наблюдал никто, потому что до прибытия на Байкал «Миров» его изучали только инструментальным способом, произвело на него необыкновенное впечатление. Было в медленно клубящихся темных подводных облаках нефти что-то марсианское, тревожное и завораживающее… Даже то, что потом ночь напролет пришлось отмывать аппараты, которые все были перемазаны нефтью, не испортило впечатления.

В общем, работы в этот месяц хватало, и в том, что его отношения с Мариной не шли дальше обычного, как со всеми, общения, не было ничего удивительного. Да и не только в работе было дело – Иван и просто не хотел развивать такого рода отношения здесь, в экспедиции. Понятно, что никто бы ему слова не сказал, да и мысленно вряд ли кто-то стал бы это как-либо оценивать. Но перемежать, а то и перебивать работу всей этой приятной игрой, переглядками-полуулыбками с предсказуемым и скорым финалом… Этого ему не хотелось. Кажется, Марина это поняла, во всяком случае, она тоже не форсировала отношения, и они общались дружески. А что взгляды то и дело возникали… некие – что ж, это лишь будоражило ожиданием будущего.

И сегодня, когда сидели на палубе баржи за прощальным ужином, Марина смотрела на него тем самым взглядом, который был самой приятной частью этой игры. И улыбка на ее губах тоже играла, и в каждом слове, обращенном к нему, была эта живая игра. Ему даже на минуту захотелось тогда, чтобы экспедиция поскорее закончилась, и они вернулись бы в Москву, и…

«Так ведь закончилась уже экспедиция! – наконец сообразил он. – Работа уже закончена, и Марина, конечно, ждала, что я… Конечно, она поняла, что я не хотел в экспедиции все это… Любая умная женщина, которая в мужском коллективе подолгу работает, это поймет, а она вот именно что умная и, конечно, поняла… Но сейчас-то работа закончена! Ну, дура-ак!»

Иван быстро встал с койки, оделся.

«Долго, интересно, Андрюха еще гулять собирается?» – подумал он.

Но подумал он это, уже выходя из каюты. Обстоятельства, при которых все произойдет, детально обдумывать не следовало. Будет как будет – разберемся.

На палубе было пусто и тихо. Баржа стояла в ночной тьме как в воде – так же, как стояла она на глади Байкала.

Но тьма все-таки была не абсолютная – на востоке уже брезжила над водой светлая полоска, еще и не полоска даже, а предвестье ее, предчувствие. И там же, на востоке, стояла у борта Марина. На фоне неба виден был только силуэт, но Иван сразу узнал ее по тяжелому узлу волос, по стройной фигуре. И поворот головы, одновременно решительный и покорный, – его было ни с чьим не спутать.

– Марина… – позвал он.

Она обернулась. Глаза его привыкли уже к темноте, и он видел выражение ее лица ясно. Не то чтобы как днем, а… Без преград, вот как.

– Я думала, ты спать пошел, – сказала она.

Она произнесла это простым, даже будничным тоном.

«Ну а как она должна была сказать? – подумал Иван. – И что сказать? Я ждала тебя всем сердцем?»

Конечно, Марина не могла бы произнести такую глупость. Да, собственно, не имело значения, что она сказала словами – ее глаза говорили больше любых слов. И этот поворот головы, эта склоненная корона… Он подошел к ней почти вплотную. Теперь ее глаза были видны ему совсем, их не надо было домысливать, они поблескивали прямо перед ним.

В глазах стояло ожидание. Маринины губы приоткрылись – совсем чуть-чуть, разомкнулись только. Иван наклонился и поцеловал ее. Сейчас он уже не чувствовал неловкости от того, что его намерения будут для нее слишком очевидны и поспешны, как тогда, на Ольхоне. Они уже поговорили друг с другом немало – по-дружески они разговаривали, по-человечески, – и никакой поспешности в их простом порыве друг к другу теперь не было. Должно было это между ними произойти, и вот происходило наконец, без спешки и без опоздания, точно вовремя.

Ее губы были так свежи, что Ивану показалось, он не целуется, а пьет чистую байкальскую воду. Он с трудом оторвался от ее губ. И не напился ими, конечно.

– Я и пошел спать. – Иван улыбался, глядя на Марину. Очень она была хороша! После поцелуя особенно. – Лег уже, а потом только сообразил, что заснуть не могу.

– Почему?

– А ты не догадываешься?

– Догадываюсь. – Она тоже улыбнулась. – И мне же, видишь, не спится.

– Пойдем?

Он взял ее за руку. Вопрос звучал в его голосе только потому, что он не хотел командовать ею, а не потому, что он ожидал ответа. Ответ был ему понятен.

Она кивнула. Полоска зари у нее за спиной стала шире, алее, словно и небо переполнялось страстью, желанием.

Когда дошли до каюты, Иван придержал Марину уже у самой двери и снова поцеловал. Она засмеялась тихо, волнующе и сказала:

– Не бойся, не передумала. Не убегу.

Мартинова по-прежнему не было. Ивану везло. Впрочем, он знал, что так и будет: сегодня была его ночь. Его и Марины.

Они довольно долго целовались уже в каюте. Видно, ей целоваться с ним нравилось так же, как ему с ней – оба даже до койки никак не могли дойти, хотя и тянуло туда очень. Но потом дошли, конечно.

Когда Иван снял с нее маечку, такую же белую, как та, из-за которой у него впервые глаза открылись на Маринину красоту – может, она поняла это тогда, потому и надела сегодня такую же маечку или даже ту самую, – когда он снял ее, то у него губы пересохли от желания. Так прекрасна была эта женщина, так совершенна ее фигура, абрис ее груди, шеи, рук…

Когда он снимал маечку, то задел, наверное, какие-нибудь шпильки, или что там у женщин бывает, и узел у Марины на голове распался, и волосы упали на плечи. Они были длинные, густые – Иван наконец понял, почему она не носит какую-нибудь более удобную для походной жизни прическу. Еще бы не хватало! От такого чуда отказываться… Он провел по ее волосам рукой – ладонь точно в воду погрузилась.

– Марина… – прошептал он. – Красота какая…

И ничего уж он больше не мог сказать, и она не могла. Они целовались как безумные, а тела их уже сплетались, сливались, становились одним общим телом.

Ноги у Марины в самом деле были длинные; сейчас это очень почувствовалось. Она не обнимала ими даже, а оплетала его, как лиана оплетает дерево. И все было жарким, горячим – и сами ноги, и между ног… Он стонал и хрипел от ее объятий, как от сильнейшего жара, как от огня, а ведь только что она казалась ему прохладной водою… Но никакого «только что» уже не было – было другое, новое, вся она была новая каждую минуту, она действительно была сплошной неизвестностью, предчувствие его не обмануло!

В первый раз все произошло очень быстро. Но не успели они даже отдохнуть толком, как их потянуло друг к другу снова, и этот второй раз был уже долгим, длинным, как летний день.

Летний день и начинался за стеклом иллюминатора. Первые утренние лучи падали Марине на лицо, на плечи, ее разметавшиеся волосы занимались от этого золотом, и это расплавленное золото у нее на плечах возбуждало Ивана не меньше, чем ее опухшие от поцелуев губы и ее глубокие, всем телом, объятья.

«Сильное дело красота», – думал он, лежа рядом с Мариной и чувствуя блаженный покой во всем теле.

Ему смешно было думать вот так, банальными словами, но что поделаешь, если эта банальность была чистой правдой? Маринина красота была так сильна и так осязаема, что приподнимала его над койкой, как мог бы приподнять какой-нибудь смерч, ураган, тайфун. Хотя ничего ураганного в Маринином поведении не было, а было в ней во всей, наоборот, много мягкого, приятного, и в постели тоже.

– Оденемся, Ваня? – сказала она. – Мартинов вот-вот придет, наверное.

То, что она догадалась и сказала об этом первая, понравилось ему, хотя сам он вообще-то и думать забыл о возможном появлении Андрея. Впрочем, он ведь еще и раньше понял, что она умна, тактична; сегодняшним его открытием на Маринин счет стала только ее страстность, да и страстность эту тоже можно было предугадать. Правда, Иван сталкивался со случаями, когда женщины, по всему обещавшие быть горячими как огонь, в постели оказывались сущими ледышками. А вот Марина подтвердила его ожидания.

– Спасибо тебе. – Он поцеловал ее ласково и в самом деле благодарно. – Ты хорошая очень. И мне с тобой было хорошо.

Марина быстро потерлась щекой о его плечо, села на койке, потом встала.

– Пойдем, Ванюша, пойдем, – сказала она. – Захочешь – все тебе еще будет.

«А то не захочу! – весело подумал он. – Дурак я, что ли, такую красоту не захотеть?»

Марина оделась быстро, но волосы закручивать в узел не стала. И когда вышли на палубу, Иван еще раз полюбовался их сияньем в утренних лучах. На воздухе, на просторе это сиянье было таким, что дух захватывало!

– Ну, иди к себе, – сказала она. – Теперь-то уснешь, а?

Она засмеялась и ушла. Иван блаженно зажмурился.

Он еле дошел обратно в каюту. Во всем теле стоял такой покой, что впору было веки придерживать руками. Иван упал на койку и уснул как каменный – не слышал даже, как завалился в каюту пьяненький Мартинов.

Глава 3

Ноябрь на подходе к декабрю – хуже времени в Москве не бывает.

Почему – каждому понятно. Световой день, приближающийся по длительности к одному часу, слякоть, промозглый воздух, мокрый снег… Иван возвращался домой и думал, что как только войдет в квартиру, то сразу же включит весь свет – и в кухне, и в комнате, и в прихожей – и не будет выключать до ночи.

Но включать весь свет самостоятельно ему не пришлось. Еще подъезжая к дому, он увидел, что его окна на десятом этаже, в кухне и в комнате, ярко сияют. Значит, Марина включила все лампочки в люстре и все светильники в кухне; когда Иван делал ремонт, то разместил их повсюду, в самых неожиданных местах, чтобы повеселее было.

Он вышел из машины, задрал голову и в очередной раз порадовался тому, что их с Мариной обыкновения совпадают.

Выйдя из лифта, он уже достал ключи от квартиры – и тут вдруг понял, что ему хочется, чтобы она сама открыла ему дверь. Понять это было так неожиданно для него, что он приостановился даже. Но долго размышлять о такой странности, конечно, не стал, а спрятал ключи в карман и позвонил в дверь.

Дверь открылась. Марина куталась в его синий банный халат, и нос у нее был немножко опухший. Она и осталась сегодня дома потому, что расшмыгалась с утра. Но когда она увидела его на пороге, то улыбнулась, несмотря на насморк.

– Ну как ты? – Иван перешагнул порог и поцеловал ее. – Привет.

– Паршиво. Температура.

Марина шмыгнула носом так жалобно, что понятно было: очень ей хочется, чтобы он ее пожалел. Ее желание было так наивно в своей очевидности, что Иван улыбнулся. Ему и так было ее жалко – он сам терпеть не мог то противное состояние, которым начинается простуда: кости ломит, в носу щиплет, в горле ноет. Был бы он не он, а какой-нибудь романтический рыцарь – подхватил бы Марину на руки и понес бы в комнату, страстно целуя.

Но такие жесты казались ему глупыми, да и ей, конечно, тоже. Поэтому он поцеловал ее в красный нос, а заодно быстро провел ладонью по волосам, которые, спутавшись, рассыпались у нее по плечам, зацепились за махровинки халата. Золотое на синем – очень это было красиво.

Волосы казались горячими, как будто и в них повысилась температура. Но вообще-то они у Марины всегда были такие, Иван давно заметил этот необычный температурный эффект ее волос. А может, это ему казалось.

– Сильно голодный? – спросила она. – А то суп не доварился еще.

Так всегда беспокоилась Таня – что ему придется пять минут подождать обеда. И неожиданно было, что Марина тоже об этом беспокоится.

– Ты суп варишь? – удивился Иван. – У тебя же температура.

– Но есть-то надо, – пожала плечами она.

Вообще-то с тех пор, как Марина стала жить у него, обед бывал всегда. Но то, что она приготовила поесть и сегодня, с температурой, тронуло его. Она заболела впервые после того, как вошла в его дом. Как странно! Ивану казалось, что они живут вместе уже очень долго, а оказывается, это время было таким коротким, что они и поболеть даже друг при друге еще не успели.

– Ложись, – сказал он. – Иди, Марин, иди. Доварится суп – я тебя позову.

Дверь в комнату была открыта, и он видел, как Марина ложится на диван, укрывается пледом. В квартире было тепло, но ее знобило, наверное.

Все это действительно выглядело так, будто она была здесь всегда. Хотя она жила с ним всего три месяца и даже вещей своих сюда почти не привезла. И в этом тоже заключался ее такт, и это нравилось ему, как и все в ней ему нравилось.

Когда возвращались из байкальской экспедиции, в Иркутске была низкая облачность, вылет задержали на пять часов, и в Домодедово прилетели ночью, усталые и сонные. Получали багаж, выносили к машинам бочонки с байкальским омулем – лучший подарок родным и близким… Во всей этой обычной суете возвращения Иван потерял Марину из виду и даже как-то забыл о ней. А когда вспомнил и огляделся, то увидел, что она садится в машину.

«Встретил ее кто-нибудь, что ли?» – подумал он.

Он ведь так и не знал, есть ли у нее муж: ее об этом расспрашивать было бы странно, да и Андрея не хотелось. Поэтому теперь Иван на минуту замешкался: вдруг это муж ее и встречает, хорош же он будет, останавливая ее. Но присмотревшись, он понял, что машина – просто такси и что Марина садится в нее одна.

Он едва успел открыть дверцу – такси уже оъезжало от стоянки.

Марина сидела сзади и молча смотрела на него.

– Подожди, – сказал Иван. – Сейчас вещи принесу.

И через пять минут, сев рядом с нею, назвал водителю свой адрес. Марина так и не произнесла ни слова. Только когда, уже у подъезда, доставая из багажника ее и свой рюкзаки, он спросил словно бы мимоходом: «Ты должна кого-то предупредить, что останешься у меня?» – она ответила:

– Нет. А ты уверен, что тебе это надо?

Что «это», она не объяснила, но он понял и так.

– Уверен, – сказал Иван.

И с тех пор она выходила из его дома только на работу. Он даже не очень понял, откуда появился в его квартире тот минимум вещей, который был ей необходим для повседневной жизни. Может, в рюкзаке у нее все это лежало, с Байкала еще; сама она не говорила, а он не спрашивал.

И вот она простудилась, лежала под пледом на диване, шмыгала носом, говорила жалобным голосом, и все это было ему очень приятно.

Иван попробовал кипящий на маленьком огне рисовый суп, решил, что он уже готов, выключил огонь и налил суп в две глиняные миски. Глубоких тарелок у его и не было даже: из мисок ничего не проливалось, их удобно было носить по всей квартире, да и суп он ел дома крайне редко.

– Ну вот, – сказал Иван, входя в комнату с мисками в руках, – суп готов, спасибо.

– Рано благодаришь. – Марина села на диване. – Еще же не попробовал. Невкусно, может.

– У тебя все вкусно. Сейчас хлеб принесу.

Он поставил миски на журнальный столик.

– Там котлеты на сковородке, – сказала Марина. – С гречкой. Ты включи пока огонь, пусть подогреваются.

– Котлеты? – удивился он. – А я не заметил.

– Сковородку на плите не заметил? – удивилась уже она. – Рядом с кастрюлей.

– Я думал, она пустая. Думал, с завтрака стоит.

– Так завтрак же когда еще был, чего ж бы ей пустой стоять. – Марина улыбнулась и поморщилась: наверное, в носу сразу засвербело. – Ну что ты тарелки носишь, Ванюша? Я бы и на кухню пришла.

– Сиди уж, болезная, – сказал Иван. – Ешь суп, пока горячий.

Видно было, что ей приятны его заботы. Она завернула ноги в плед, взяла со столика миску и стала есть суп, аккуратно держа миску у рта. Вместе с хлебом Иван принес чеснок, она принялась отнекиваться:

– Ой, я не буду!

И он, конечно, сразу понял, почему: запаха стесняется. Он заставил Марину поесть чеснока, но она все равно старательно заела его супом, а потом, когда уже пили чай, еще и зажевала лимонной коркой.

С работы он сегодня вернулся поздно, поэтому пора было уже и спать. Иван разложил диван, постелил. Марина в это время была в ванной, а когда вернулась оттуда, то выглядела в кружевной ночной сорочке такой свежей и даже бодрой, как будто и не была больна. Щеки у нее, правда, алели простудным румянцем, но и такой, болезненный румянец очень ей шел.

Иван собирался еще почитать перед сном, но вид румяной Марины в белых кружевах показался ему таким соблазнительным, что он отложил книгу.

Она хотела выключить торшер, но он не дал и долго любовался ею – и до, и во время, и после близости. Неяркий свет, которого Иван вообще-то не любил, сейчас, когда такой свет падал на голую Марину, возбуждал его и будоражил.

– Знобит тебя, – сказал он, укрывая ее до самого подбородка уже совсем после всего, уже без света. – Дрожишь.

– А сама не знаю!

Она засмеялась. Ее смех прозвучал в темноте ласково и маняще.

– Что не знаешь? – не понял Иван.

– Не знаю, от чего дрожу. То ли от озноба, то ли от тебя.

Он притянул ее к себе под бок и сказал:

– Выходи за меня замуж, Марина.

Глава 4

Как гудела под крышей вьюга, как старалась нагнать тоску неизбывную!

Нелли давно, с самого детства, знала за собой эту слабость: она боялась в природе всего, от чего сердце может сжаться тоскою. И не любила поэтому ничего такого, что считалось необходимым любить творческой личности, – ни одиночества в деревенском доме, ни тихого осеннего дождика, ни воя вьюги под крышей…

Выходить на улицу не было ни малейшего желания. Она и не выходила, даже обнаружив, что в доме не осталось ни кусочка халвы. Хлеба и молока могло не быть, вообще никакой еды, этого Нелли и не заметила бы, но отсутствие халвы приводило ее в уныние не меньше, чем вьюга.

Оля, племянница, смеялась над таким ее пристрастием и говорила, что в какой-нибудь из прошлых жизней Нелличка, наверное, была наложницей в гареме турецкого султана. Конечно, если судить по всему ее характеру, то в это невозможно поверить, но пристрастие к халве откуда-то взялось же.

Нелли сидела на ковре в мастерской – и правда как восточная женщина, – смотрела в мутное от снега окно под потолком и думала о том, что ей шестьдесят лет, жизнь прошла глупо и бездарно, и понятно, почему это так, но и что теперь с того, что понятно?

– Тоскуешь, ма? – услышала она.

Ванька стоял на пороге комнаты. Нелли не слышала, как он вошел. Снизу, с пола, он казался очень высоким, хотя роста был обычного. Его глаза блестели в полумраке, как в небе, – ясным звездным блеском.

Он поднял руку, включил верхний свет и сказал:

– В темноте сидишь. Вьюги боишься. И халва у тебя кончилась.

– Откуда ты про халву знаешь?

Нелли улыбнулась. Вообще-то она не удивлялась, что он знает такие вещи. Такая у него была природа. Наверное, с самого рождения или даже еще до рождения.

– Так ведь неприятности обычно не происходят по отдельности, – объяснил он. – Раз вьюга началась, значит, халва кончилась. С вьюгой ничего поделать не могу, а халву я принес. Фисташковую – сойдет?

– Более чем. Спасибо, Ванька!

Ей стало весело. Ну, может, не весело, но радостно. Она радовалась, когда видела сына, и ей казалось, что все должны радоваться, видя его. Может, это происходило оттого, что Нелли видела Ваньку не очень часто, но все-таки ей казалось странным, что в его Институте океанологии, или в экспедиции, или в кругу его друзей, или где-нибудь еще, где он бывает, все считают его появление само собой разумеющимся.

Для Нелли Ванькино появление всегда было каким-то особенным событием, хотя объяснить это логически она не могла. Он входил в комнату – и она радовалась. А если она входила в комнату, где он был среди других людей, среди какого угодно количества людей, то она сразу, в первое же мгновенье видела не кого-то, а его.

– Вставай, – сказал Ванька. – Что ты на полу сидишь? Какой-то еврейский траур, ей-богу.

– Почему еврейский траур? – вздрогнула Нелли.

– Ну, я где-то читал, что у евреев, если кто умер, то положено семь дней на полу сидеть и плакать.

– А!.. – Нелли улыбнулась. – Да нет, с чего вдруг траур? Просто вьюга тоску нагнала.

Она встала с ковра, принесла большое медное блюдо с эмалевыми узорами. Ванька же, кстати, это блюдо и привез ей из какой-то африканской страны, куда заходило во время экспедиции его исследовательское судно.

Халва была свежая, в ней зеленели фисташковые зернышки.

– И где ты ее нашел? – Нелли разглядывала рассыпчатый срез халвы и чувствовала самое настоящее умиротворение. – Я такую только в Стамбуле ела. – Она облизала сладкие пальцы. – Наверное, мне и правда надо было жить в гареме. Во дворце Топкапы, который в Стамбуле, знаешь? – прекрасные условия. Я, помню, когда в тамошний музей попала, то сразу поняла: каждая разумная женщина должна мечтать в своей жизни только об одном – быть женой, неважно которой по номеру, или хотя бы наложницей у султана Османской империи. Все для тебя устроено, ни о чем заботиться не надо, фрукты ешь да цацки дареные примеряй. Даже водопровод с ватерклозетом в наличии. А в Европе в те дикие времена дерьмо по улицам текло, между прочим, и на жителя Парижа приходилось в день полтора литра воды.

– Может быть, – улыбнулся Ванька. – Но я тебя, ма, в этом качестве все равно представляю с трудом. Ты – и наслаждаешься жизнью оттого, что ешь фрукты и примеряешь дареные цацки? Думаю, день на третий ты бы заскучала. Если не к вечеру первого дня.

– Да уж это не ходи к гадалке, – засмеялась Нелли. – Ну так меня и разумной женщиной не назовешь.

– А на меня Стамбул тоску нагнал необъяснимую, – сказал он. – Мы в Атлантику шли, и вот входим в Босфор. Май, утро раннее, небо ясное, море синее, по нему лодки рыбацкие плывут под белыми парусами – всё как на картинке. А напротив, на весь берег – огромный этот город. Прямо передо мной… И такая взяла меня тоска, вот как тебя от вьюги. Не могу я понять, в чем тут дело! Какая-то непонятная тяжелая громада, отдельная жизнь, мне совершенно чуждая. И от этого чувство своей ненужности такое, что хоть в воду головой. Я, знаешь… – Он улыбнулся, вспомнив. – Знаешь что представил? Что не на «Келдыше» в Босфор вхожу, а на каком-нибудь эсминце русской эскадры, которая из Севастополя от Красной Армии успела уйти. И вот смотрю я с палубы эсминца на эти мечети, минареты, мосты, на всю эту восточную красоту – правда же красоту! – и понимаю, что это теперь будет моя жизнь, и другой жизни у меня уже не будет никогда… Очень я хорошо понимаю, как при этом можно пистолет из кобуры достать и, не сходя на берег, застрелиться.

– Это просто твое воображение, Ванька, – сказала Нелли. – Чересчур оно у тебя живое. Хотя, если бы не оно, ты бы и профессию другую выбрал. Я же помню, как ты в двенадцать лет в телевизор влип, когда фильм с подводными съемками Кусто показывали.

– Ну да, – кивнул он. – Вовремя мне этот фильм попался. А то был бы я сейчас, может, летчиком.

– Еще этого только не хватало! И без того как представишь, что ты в каком-то ведре в океан опускаешься…

– Почему в ведре? – обиделся Ванька.

– Ну, в батискафе.

– У нас не батискафы. У нас глубоководные аппараты. Единственные в мире, между прочим.

– Ладно, единственный ты мой. – Нелли провела ладонью по его челке, потом привстала на цыпочки и взъерошила ему макушку. – Пойдем в кухню, поедим. У меня вроде бы сосиски оставались – сварим.

Челка перечеркивала Ванькин лоб резкими темными линиями, а на макушке волосы у него топорщились вихром. Когда он перед экспедицией стригся коротко, то они дыбились ежиком. Но сейчас стояла зима, в экспедицию он пока не собирался, и этот темный вихор был очень заметен. Когда Неллин взгляд падал на него, то она всегда улыбалась.

– Не надо сосиски варить, я не голодный, – сказал Ванька.

– У Тани, что ли, был?

– Нет. Жена покормила.

– Чья жена? – не поняла Нелли.

Ванька расхохотался.

– Моя, чья еще, не чужая же, – сказал он. – Я женился, ма.

– Ничего себе! – ахнула она. – Когда это ты успел?

– А что тут успевать? Дело недолгое.

– Однако тридцать пять лет тебе на него времени не хватало. Ну, Ванька! – засмеялась она. И обиженно добавила: – Что за партизанство такое? Мог бы хоть на стадии жениховства нас с ней познакомить.

– Да не было никакого жениховства.

Нелли показалось, что в его голосе звучат какие-то удивленные нотки. Она насторожилась.

– Что-то не так? – спросила она. – Тебе, надеюсь, не по залету жениться пришлось?

– Нет. По обоюдному осмысленному решению.

– Тогда в чем дело?

– В каком смысле – в чем?

– Почему ты растерянный какой-то? – объяснила Нелли. – Или удивленный, не пойму.

– Да нет, все нормально. Хотя подколесинское желание выскочить в окошко появлялось у меня, конечно. Но это вполне объяснимо: не привык же я жениться.

– И где ты ее нашел? – спросила Нелли.

Ванька пожал плечами.

– Она как-то сама нашлась. Работаем вместе.

– Что ж ты раньше на ней не женился?

– Она недавно с Беломорской биостанции к нам в институт перевелась. Биолог она.

– Значит, любовь со второго взгляда?

– Почему со второго? – удивился он.

– А с первого не бывает, по-моему. Первый взгляд невнимательный, с него не влюбишься. Ну, только если специально глазками стреляешь с поисковыми целями, но это явно не твой вариант. Как ее зовут?

– Марина. Марина Драбатущенко.

– И что, вы вот прямо расписались? Прямо в загсе? – с любопытством спросила Нелли.

– Прямо в загсе, – с серьезным видом подтвердил Ванька. Растерянности у него в глазах уже не было, только плясали веселые чертики. – Невеста была в фате, я в смокинге, а на бампер авто я посадил куклу в белом платье.

– И зря ты смеешься, – улыбнулась Нелли. – Большинству женщин все это действительно необходимо.

– Но вы же с Таней как-то без этого обошлись. А у меня-то гены ваши, не чужие.

– Мы с Таней вообще без мужей обошлись, – напомнила Нелли. – Ну, это все неважно! Жену-то хоть покажешь? Или она у тебя засекреченная?

– Ничего она не засекреченная, – пожал плечами Ванька. – Нормальная она и хорошая.

– И всё?

– Этого мало?

– Немало. Может, даже очень много. Может, единственное, что нужно. Сколько ей лет?

– Тридцать.

– Хороший возраст. Не перестарок, но и не девчонка, которой сопли надо вытирать. И профессия человеческая, не художница какая-нибудь.

Ванька расхохотался.

– Ну что ты смеешься? – обиделась Нелли. – Думаешь, я превратилась в старую резонерку?

– Не думаю, ма.

Глаза его еще смеялись, но улыбка уже сходила с лица – медленно сменялась каким-то непонятным выражением. Это выражение почему-то встревожило Нелли. Но понять почему она не успела.

– Ладно, ешь халву и не тоскуй, – сказал Ванька. – Мы к тебе на днях придем.

– Она правда не беременная? – спросила Нелли.

– Правда. – Он посмотрел удивленно. – Ты так спрашиваешь, как будто это было бы плохо.

– Нет, конечно, неплохо, даже очень это было бы хорошо… Глупости, Ванька! Не обращай внимания.

Нелли проводила его до входной двери. Уже на пороге он вдруг спросил:

– Мам, а та девчонка из Ветлуги… Она у тебя больше не появлялась?

– Какая девчонка из Ветлуги? – удивилась Нелли.

– С дурацким именем Северина.

– Не знаю я никакой Северины из Ветлуги, – пожала плечами Нелли. – Ну, может, и появлялась, у меня кто только не появляется. Может, художник какой приводил. У них же эти Северины – как мухи-поденки. А что, Вань?

– Да ничего. Мы, наверное, прямо завтра с Мариной к тебе придем. Пока.

Он поцеловал ее в макушку и вышел. Нелли еще мгновенье постояла под дверью, прислушиваясь к его шагам, потом вернулась в комнату.

Метель по-прежнему бушевала под крышей, но она уже не обращала внимания на метель.

«Как странно! – подумала Нелли. – Ведь это хорошо, что он женился. Сколько же ему можно одному, и мы с Таней так этого хотели… А мне почему-то только странно, и больше ничего. Наверное, потому что я его жену еще не видела. Или потому, что у меня самой ничего этого не было никогда? Вот этого – муж-жена-ребенок, простой и ясный мир… И я просто не знаю, как к этому относиться?»

Но в ту же минуту, как она подумала об этом, Нелли поняла, что это неправда. Да, ничего вот такого, простого и ясного, в ее жизни не сложилось. Но знала она, как к этому относиться. Знала!

Глава 5

Нелька всегда просыпалась раньше Олега. Во-первых, в отличие от него она не работала ночью, а во-вторых, утром ей надо было идти в институт. Единственное, о чем попросила ее Таня, когда Нелька объявила, что переходит жить к Олегу, – чтобы она пообещала не забрасывать учебу.

Нелька попыталась было отбояриться от такого обременительного обещания.

– Тань, художник ведь не инженер по самолетным двигателям, – принялась объяснять она. – Если есть талант, то диплом не обязательно нужен.

Но убедить Таню в том, в чем ее не убедила жизнь, было невозможно. А жизнь, похоже, убедила ее как раз в противоположном тому, в чем пыталась убедить Нелька.

– Талант, безусловно, явление внутреннее, – усмехнулась Таня. – Но чтобы он стал явлением внешним, нужны стимулы. Будить его нужно ежедневно, иначе он так внутри и останется и потихоньку там зачахнет. А ты не то что талант – себя будить не станешь, если в институт не надо будет ходить. Так что, Нелька, не умничай. И не увиливай – пообещай мне, что учебу не бросишь. И учти, отвлекающие обстоятельства всегда найдутся.

Про отвлекающие обстоятельства Таня знала получше, чем Нелька: ей пришлось учиться во время войны, и таким обстоятельством, отвлекающим от учебы на филфаке, была для нее работа санитаркой в госпитале. Нелька была уверена: если б ей пришлось так работать, она про какую-то там учебу и думать бы забыла.

Так что Таня видела ее насквозь и обещания учиться требовала не зря.

– Ну, не брошу, не брошу… – нехотя протянула Нелька. – Буду каждое утро по будильнику вскакивать и как бобик в институт мчаться со всех лап.

Но будильник ей заводить не пришлось: когда она начала жить у Олега, то выяснилось, что она жаворонок и без всякой побудки просыпается с первыми лучами солнца или даже совсем без лучей – была зима, и солнце своим появлением не баловало. Дома это обстоятельство выясниться не могло, потому что Нельку будила Таня, которая просыпалась еще раньше. Ну, а Олег работал ночами и вставал поздно, так что опыт с пробуждением получился у нее чистой воды.

И сегодня она тоже проснулась раньше Олега и, повернувшись на бок, принялась его разглядывать.

Конечно, такой вот, спящий, утренний, он выглядел не так притягательно, как вечерами – неважно, в какой-нибудь компании или с Нелькой наедине. Но ведь по утрам и сама она вряд ли выглядела сексапильно, и Мэрилин Монро наверняка сексапильно не выглядела. Что такое сексапил, Нелька давно уже выяснила. И что она обладает этим качеством в полной мере, было ей понятно.

Во всяком случае, в ту ночь, когда она впервые осталась у Олега, он был так неутомим и страстен, что она забыла даже о боли, с которой оказалась связана первая физическая близость с мужчиной. Не сразу, конечно, она об этом забыла, а, наверное, под утро только, но забыла ведь все же – Олегу удалось заставить ее забыть обо всем. И дело здесь было не столько в нем, сколько в ней, в этом ее сексапиле; во всяком случае, он так сказал.

– В тебе, Неличка, такая секс-перчинка, что у любого мужика на тебя обязательно встанет, и за ночь не раз, – сказал Олег, прижимая Нельку к своему влажному от усталости боку. И, скосив глаза на ее лицо, поинтересовался: – Смущена?

– Да нет.

Нелька изо всех сил постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучало никакого смущения. Еще не хватало! Что она, какая-нибудь Фрося с макаронной фабрики?

– Ну и правильно, – усмехнулся Олег. – Егоров прав: девушку надо вовремя лишать иллюзий. И прививка здорового цинизма никому еще не повредила. Крепче будешь.

И тут же он подтянул Нельку повыше, уложил животом к себе на живот и, положив ладони ей пониже спины, принялся ласкать ее так, что она забыла думать про какие-то там прививки, слова, смущение… Он умел делать все, чтобы она забывала обо всем, и продемонстрировал ей это свое умение в первую же ночь.

И вот теперь, три месяца спустя, она смотрела на него спящего, утреннего и думала, что если бы он прямо сейчас повторил ласки той ночи, то она ничего не имела бы против.

Олег приоткрыл глаза, окинул Нельку туманным взглядом.

– Ты есть или ты мне снишься? – спросил он.

Голос его путался в густой бороде.

– Снюсь, – ответила Нелька.

– Неужели? – усмехнулся Олег; похоже, он уже проснулся окончательно. – А отчего тогда мое огромное физическое возбуждение?

И он недвусмысленно взглянул на одеяло, которое эффектно приподнялось у него над животом.

Нелька расхохоталась.

– А возбуждение наступило от естественных физиологических причин! – заявила она. – У тебя утром всегда так. Просто потому, что ты мужчина.

– А отчего ты такая умная, в твои-то юные годы и при твоей-то миленькой мордашке?

Олег быстро перевернулся на бок, сбросил с себя одеяло и, навалившись сверху, прижал Нельку к кровати.

– Откуда такая роскошь взялась в моей жизни? – Он целовал ее, щекотал бородой ее губы. Он был тяжелый, горячий, необыкновенный! – Можешь объяснить?

– Не могу…

Нелька приподнялась ему навстречу. Утренняя близость нравилась ей даже больше, чем ночная, хотя ночами ей казалось, что больше уже некуда.

«Я в него влюблена, – думала она, когда уже лежали рядом, отдыхая, и все ее тело было наполнено приятным звоном. – Как это, оказывается, здорово!»

Завтракать не стали. Нелька и всегда ела по утрам только потому, что Таня заставляла, и Олег с тех пор как перестал работать дворником и попусту тратить, как он объяснял, энергию, тоже стал на завтрак только кофе пить.

Вот кофе в отличие от еды у них был всегда. Нелька специально бегала за ним в магазин «Чай-Кофе» на улице Кирова, в красивый китайский чайный домик с разноцветным мозаичным фасадом, где всегда толпились люди, потому что кофе там был лучший в Москве, да, наверное, и во всей стране.

И халву она покупала там же, а когда возвращалась к Олегу на чердак, вся пропахшая кофе, с липкими губами – конечно, не могла удержаться и ела халву по дороге, – то он целовал ее, называл сладким кофейным зернышком и тут же начинал раздевать, и руки у него дрожали от нетерпения… Отлично им было вдвоем!

– Поздно сегодня вернешься? – спросил Олег, когда Нелька уже стояла в дверях, собираясь уходить.

– Ага, – кивнула она. – У меня сегодня вечером натурный класс.

Рисовать обнаженную натуру Нелька не любила. Мужчины-натурщики все были почему-то старые, с болезненными венозными ногами и сморщенными мешочками между ног, а женщины – обрюзгшие или худые. Взгляды у тех и у других были безразличные, и от такой невыразительности взглядов невыразительными выглядели, по Нелькиному впечатлению, и тела тоже. Но почему-то считалось, что рисовать старое тело полезнее для оттачивания мастерства; а может, просто молодые, не вызывающие физического отвращения люди не шли в натурщики.

Впрочем, Нелька ни с кем этими своими впечатлениями не делилась, чтобы не прослыть дурой. Глупые это были впечатления, конечно.

Она сидела в натурном классе, возилась со штриховкой и думала, что увидит вечером у Олега на чердаке. Каждый раз у него происходило что-нибудь интересное, и каждый вечер она возвращалась туда с предчувствием необыкновенной жизни, в которую благодаря ему попала.

Обычно вечерами у Олега собиралась компания, большая или не очень, но всегда шумная. Выпивали, спорили, рассказывали, кто какую картину написал и кто какую пишет…

Но сегодня не было никого. Нелька даже встревожилась, когда, войдя в темный коридор чердака, не услышала по дороге к Олеговой комнате ни звука. Она подумала, не случилось ли чего, и спросила об этом прямо с порога.

– Случилось, Нелличка, случилось!

Когда Олег отвечал на Нелькин встревоженный вопрос, то голос у него звенел каким-то непонятным торжеством.

– Что-то хорошее, да? – спросила она.

– Не просто хорошее – замечательное. Смотри!

Он подвел Нельку к своему мольберту. Холст на этом мольберте уже целый месяц был пуст, Олег только загрунтовал его, но ни разу больше к нему не прикоснулся. Нельку так и подмывало спросить, почему Олег не работает, но она понимала, что задавать такие вопросы не следует. Почему, почему… Творческий кризис у человека! И нечего лезть с расспросами.

И вот теперь на холсте появился подмалевок. Будущая картина была прорисована вся – наверное, Олег работал целый день.

– Ого! – удивилась Нелька. – Ты что, вообще сегодня от мольберта не отходил?

– Да! – Глаза у Олега лихорадочно блестели. – Такое со мной сегодня было… Кто-то рукой моей водил!

Нелька посмотрела на него с восхищением: повезло же – такое вдохновение! Потом она перевела взгляд на холст.

На переднем плане громоздилось лицо древнего витязя в шлеме. Глаза у него были огромные, на пол-лица. Брови были сдвинуты, губы крепко сжаты. Весь его вид выражал суровую готовность к битве. За спиной у витязя до самого горизонта толпились воины в таких же, как у него, шлемах, с копьями. Над копьями вились знамена, а из-за горизонта вставало солнце.

– Ну как? – спросил Олег.

Странно прозвучал его вопрос, совсем без вопросительной интонации. Похоже, он не сомневался в Нелькином восторге.

– Да… – пробормотала она. – Красиво, конечно… – И, не сдержавшись, выпалила: – Только слишком уж красиво!

– Что значит слишком?

Теперь голос Олега прозвучал напряженно.

Нелька вдруг вспомнила Филатову, соседку по коммуналке у Рогожской Заставы, – вспомнила, как та восхищалась красивой сиренью, которую Нелька написала по заданию в художке. Странно было, что она вспомнила об этом сейчас – при чем Олег к какой-то глупой старухе! – но связь между той сиренью и этим витязем она чувствовала ясно.

– Слишком – значит слишком, – сказала Нелька. – Слишком в лоб. «Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать!» – вспомнила она песню, которую то и дело исполнял по радио Краснознаменный военный хор.

Радио вечно было включено на кухне коммуналки, там Нелька эту песню и слышала.

– Интересное у тебя впечатление… – проговорил Олег. Голос его прозвучал как-то утробно, как будто шел откуда-то из желудка. – А тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь?

– Почему? – удивилась Нелька.

Она действительно удивилась – не поняла, что он имеет в виду. Она же просто сказала то, что подумала, увидев этот набросок на холсте.

– Потому что соплячка еще! – Олег выкрикнул это так, что Нелька даже отшатнулась: на секунду ей показалось, что он ее сейчас ударит. Но он не ударил, конечно. – Что ты можешь в этом понимать?!

– В чем – в этом?

Нелька почувствовала, как у нее бледнеют щеки. Очень странно было это почувствовать – такое происходило с нею впервые.

– В искусстве! В жизни! Ни в чем ты ни хрена не понимаешь! Что ты вообще можешь, кроме как ноги под мужиком расставлять?!

Это прозвучало как выстрел. Или как удар. Нелька даже за щеку схватилась. Щека была холодная, как ледышка.

– Ты… что? – с трудом проговорила она. – Как ты… можешь?…

И, ничего перед собою не видя, ударившись плечом о дверной косяк, вылетела из комнаты.

Глава 6

Чистопрудный бульвар продувался вьюгой насквозь. Снег лежал на льду пруда неподвижными мертвыми волнами, и казалось, что пруд превратился в страшное зимнее море.

Почему зимнее море должно казаться страшным, Нелька не знала. Да она и не видела зимнего моря никогда. Но вьюга всегда нагоняла на нее тоску, а из-за того, что произошло с нею этим вечером, тоска превращалась в отчаяние.

К тому же фонари горели тускло, и от этого настроение у нее не улучшалось тоже. К тому же она замерзла и чувствовала, что нос у нее красный и из него уже капают противные прозрачные капли.

Ей в кошмарном сне не приснилось бы, что Олег может так с нею разговаривать! Даже не то что разговаривать – что он может так про нее думать.

«Ноги под мужиком расставлять…» – вспомнила она и, вспомнив, задохнулась от этих слов, как будто услышала их опять.

Значит, вот так он воспринимал то, что между ними происходило?!

Думать об этом снова и снова было невозможно. Иначе слезы начинали течь не только по щекам, но даже по подбородку, и она ненавидела себя за эти слезы.

На Чистопрудном бульваре Нелька оказалась потому, что хотела купить халву. Ну да, это был единственный внятный поступок, который пришел ей в голову. А что еще делать – так вот и бродить по улицам в темноте и вьюге, оплакивая свою горькую судьбу? Это было совсем уж противно, и она отправилась на улицу Кирова в магазин «Чай-Кофе». Покупать кофе Нелька не собиралась – где она будет его варить? – а вот халва нужна была ей срочно.

Магазин оказался закрыт. На двери под узорчатым фризом чайного домика висела гадостная табличка с надписью «Учет». Нелька чуть ногой в дверь не стукнула, да нога замерзла к тому времени так, что резкое движение ею сделать было невозможно.

«Что ж мне сегодня так не везет? – думала она, поворачивая прочь от домика, и скользя по ледяному тротуару, и чуть не падая. – И халвы даже нет!»

Она вышла на бульвар и брела теперь по аллее, и редкие прохожие обходили ее стороной, потому что, наверное, было в ее походке такое уныние, к которому никто не хотел приближаться.

Одного прохожего, впрочем, Нелька чуть с ног не сбила. Она поскользнулась на ледяной дорожке, которую слегка запорошило снегом, и полетела вперед, бестолково размахивая руками.

«Сейчас еще нос разобью для полного счастья», – мелькнуло у нее в голове.

Но от этого ее Бог миловал. Точнее, не Бог, а вот этот самый прохожий. Он шел по бульвару справа от нее – Нелька видела его краем глаза, – но когда она поскользнулась, то он сделал какой-то резкий рывок и оказался прямо перед нею. И Нелька упала ему на руки, как кукла с магазинной полки.

– Ой! – вскрикнула она. – И-и… зв-в-ни-ите…

И сама расслышала, что получился не вскрик, а какой-то невнятный писк, потому что от холода у нее застыли не только губы, но даже горло.

– Звенеть? Да ты сама звенишь, – сказал прохожий. – Как ледышка, вот-вот разобьешься.

Голос был знакомый. Нелька подняла глаза на человека, который поневоле держал ее в объятиях – не как ледышку, а скорее как безвольно обвисшую тряпичную игрушку.

– Ой… – уже чуть более внятно повторила она. – Это ты?

– А кто же? – весело сказал он. – Несомненно, я. Никто другой.

– Да… Дани-ил… – пробормотала Нелька.

На этом язык у нее примерз к губам окончательно.

– Ну? – с интересом спросил он. – Чего молчишь? Отчество забыла? Можно без отчества. Можно просто Даня и даже на «ты». – Тут он вгляделся в ее лицо, и интерес в его голосе сменился тревогой. – Неля, ты что? – с этой вот отчетливой тревогой спросил он. – Ты живая?

Нелька лишь кивнула в ответ. Для того чтобы выговорить хоть слово, ей, пожалуй, понадобилось бы предварительно окунуть голову в ведро горячей воды.

– Ну-ка пойдем, – сказал он.

И, схватив ее за руку, не просто пошел, а, Нельке показалось, полетел по аллее. Ее он тащил за собой в самом деле как тряпичную, но при такой бесцеремонной транспортировке умудрялся поддерживать так, чтобы она не падала и даже не спотыкалась.

Они пронеслись по бульвару, обогнули памятник Грибоедову, выбежали на площадь Кировских Ворот и, стремительно через нее перейдя, влетели в подъезд массивного дома на улице Кирова, неподалеку от чайного домика.

Как поднялись по лестнице, на какой этаж – этого Нелька не запомнила. Быстрый бег немного согрел ее, она словно бы оттаивать начала, и, наверное, из-за этого, как талая вода, собрались у нее в груди слезы. Пока Даня открывал дверь, обитую облезлым дерматином, слезы поднялись уже к горлу, а когда он, все так же бесцеремонно подтолкнув, впустил Нельку в темную прихожую, они заполнили ее нос, защипали в переносице, потом под веками – и хлынули наконец как из ручья!

– Нель, что случилось? – повторил он. – Что с тобой, а?

Он включил свет и попытался заглянуть ей в лицо.

– Ни… ничего… – всхлипнула она, закрывая лицо руками. И ляпнула первое, что в голову пришло: – Я… халвы хотела купить, а магазин… закры-ыт!

И тут она залилась слезами так, что в мгновенье ока от них стали мокрыми и пальцы, и ладони, прижатые к лицу.

– Что-о?… – В Данином голосе послышалось невероятное изумление. – Чего ты хотела?

– Хал… в-вы… – всхлипывая, повторила Нелька. – А маг-гази-ин…

Она махнула рукой и зарыдала уже в голос.

– Да… – проговорил Даня. – Тяжелый случай! Ну ладно, порыдай пока, я сейчас приду.

С этими словами он снова открыл дверь и вышел на лестницу. Нелька села на обувную тумбочку и со всей самоотдачей, на какую была способна, последовала Даниному совету: стала рыдать.

«Я его люблю… – билось у нее в голове. – А он… А он, значит, думает, что я просто… Я ему, значит, только для того и нужна, чтобы со мной спать… Олег меня, значит, ни капельки не любит!»

Мысли были такими же бессвязными, как всхлипы, и точно так же, как всхлипы, не приносили облегчения.

– Порыдала? – услышала она. – Ну, хватит. Вот твоя халва, успокойся.

Нелька подняла голову. Даня стоял в открытых на лестницу дверях. В руках у него был сверток из промасленной коричневой бумаги. И сверток этот благоухал так, что запах чувствовался даже сквозь слезы и сопли, которыми был заполнен Нелькин нос.

– Это халва? – спросила она.

– А ты что хотела? Хозяйственное мыло?

– Я ничего…

Она хотела сказать, что ляпнула про халву просто так, чтобы хоть что-то сказать, потому что ей горько и плохо и ничего не хочется…

И вдруг поняла, что горечь ее куда-то исчезла. То ли от запаха этого халвичьего прекрасного, то ли от насмешливого вопроса про мыло…

– Спасибо… – глядя в Данины смеющиеся глаза, пробормотала Нелька.

И с сильнейшим удивлением почувствовала, что губы ее совершают какое-то движение и что это движение – самая обыкновенная улыбка.

– Ну, ешь.

Он присел на корточки и развернул бумагу прямо у Нельки на коленях. И к такому же своему удивлению, она немедленно взяла кусок халвы – какая-то необычная это была халва, не серо-коричневая, а светло-желтая – и засунула в рот.

– А ты? – спросила Нелька, жуя и одновременно облизывая липкие пальцы.

– Да я халву терпеть не могу. Даже не понимаю, как ее можно прожевать. Приторная, в зубах вязнет… Ну, ешь давай. А я хоть чаю пока тебе согрею, а то аж скулы сводит, на халву твою глядя.

Он поднялся и ушел из прихожей в глубь квартиры, на ходу снимая куртку. Квартира была маленькая – было слышно, как он чиркает спичкой в кухне. От этого звука Нельке почему-то стало совсем хорошо, еще даже лучше, чем от сладкого вкуса халвы. Или от чего-то другого ей стало хорошо и легко?

«Да какая разница!» – подумала она почти весело.

Она опять завернула халву в бумагу, сняла сапоги, встала с обувной тумбочки, повесила пальто на вешалку. Чайник в кухне уже шумел, закипая, и надо было в самом деле выпить чаю, согреться, прежде чем идти… А куда ей идти? Думать об этом не хотелось, и она не стала об этом думать, а пошла на веселый чайниковый шум.

– Очень вкусная халва, – сказала Нелька, входя в кухню. – Спасибо, Даня. А где ты ее взял? Магазин же закрыт.

– Ну и что? – пожал он плечами. – У грузчиков заднее крыльцо всегда открыто.

– Как у таксистов? – улыбнулась Нелька.

И тут же вспомнила, как шла с Олегом за водкой по темной улице, как радостно билось ее сердце от того, что он был рядом, такой большой и надежный, и как чувствовала она его любовь, вот прямо в каждом шаге чувствовала. В каждом его шаге была тогда любовь, точно была…

– Что опять такое? – спросил Даня. – Халва не понравилась?

– Понравилась. – Нелька тряхнула головой. Еще не хватало снова разреветься! – Она кунжутная, да?

– Понятия не имею. Садись, сейчас будем чай заваривать.

Он сказал это так, словно им предстояло какое-то необыкновенное действо. Нелька хотела было сказать, что чай вообще не пьет, только кофе, но Даня достал из ящика стола яркую жестяную коробочку, похожую на китайскую шкатулку, и ей стало интересно: что это за штучка такая?

В коробочке лежали серо-зеленые шарики, сплетенные из травы.

– Это что? – с любопытством спросила Нелька.

– Чай. Китайский зеленый чай. Он интересно заваривается, сейчас сама увидишь.

Даня бросил шарик в маленький фаянсовый чайник с выщербленным носиком и залил кипятком.

– Три минуты подожди, – сказал он и улыбнулся.

– Ты чего смеешься? – спросила Нелька.

– У тебя нос от любопытства побледнел, – ответил он.

– Откуда ты знаешь, что от любопытства? – удивилась она.

– Знаю.

В том, что он действительно знает, раз говорит, Нелька не усомнилась.

Когда через три минуты Даня приподнял крышку, она в самом деле заглянула в чайник с сильнейшим любопытством. Вода в чайнике стала ярко-зеленой, и лежал в ней не шарик, а большой ежик, тоже зеленый.

– Ой! – воскликнула Нелька. – Почему он такой большой?

– А это он взрослый стал, – сказал Даня. – Взрослый чайный еж.

Тон у него был серьезный, но глаза смеялись. И, глядя в эти смеющиеся темные глаза, Нелька засмеялась тоже.

– Думаешь, я маленькая? – сказала она.

– Что ты, как можно! Ты, безусловно, взрослая. Даже взрослее, чем еж.

Ну как с ним было разговаривать? Оставалось только смеяться.

Нелька и смеялась, пока он наливал ей чай в высокую чашку без ручки.

– Пей, – сказал Даня. – Сейчас у тебя руки о чашку согреются.

Зеленый ежиковый чай оказался очень вкусным; Нелька никогда такого не пила. Она даже про халву сначала забыла, но потом вспомнила и съела ее всю, и бумагу облизала.

– Вот я дурак! – сказал Даня, глядя, как она облизывает бумагу.

– Почему? – не поняла Нелька.

– Потому что побольше надо было принести. А я спешил и не догадался, что ты сладкоежка.

– Да как ты мог об этом догадаться! – махнула рукой Нелька.

– Очень просто. Это видно.

– Правда? – удивилась она. – А по чему видно?

– По всему. Как ты смотришь, улыбаешься. Как плачешь… По всему.

Нелька не очень поняла, каким образом по смеху или плачу можно догадаться, что человек сладкоежка. Но в Даниной правоте снова не усомнилась.

Она обвела взглядом кухню. Но ничего интересного не увидела. Все здесь было очень простое, не старинное, а просто не новое – стол, табуретки, посудный шкафчик над столом. Никаких авангардистских конструкций из проволоки или, наоборот, кружевных салфеточек, расписных ложек и деревянных дощечек, по которым можно было бы судить о пристрастиях хозяев, здесь не было. В общем, ничего особенного не было.

Хотя нет – на треугольной полке в углу Нелька заметила какую-то деревяшку. Ей стало интересно, что это такое. Она встала и подошла к полке.

Деревяшка оказалась фигуркой шута. Его рука была протянута так, словно он держит в ней что-то. Но на самом деле ничего у него в руке не было.

– Никогда такого не видела… – сказала Нелька.

Эта маленькая деревянная скульптура так притягивала своей невыразимой живостью, что она глаз не могла от нее отвести.

– Правда? – Даня тоже подошел поближе и остановился у нее за спиной. – А что в ней особенного?

– Все, – сказала она.

– А что – все? Назвать ты это словами можешь? Я, понимаешь, и сам кое-что в этом чувствую, но вот что именно, не могу сказать.

– Никогда не видела, чтобы скульптура над людьми смеялась, – ответила Нелька. – А этот шут смеется. Хохочет над нами прямо. И в руке у него пустота. Дырка от бублика! Ты видишь?

– Вижу.

Нелька наконец оторвала взгляд от фигурки и обернулась. Даня улыбался – по своему обыкновению глазами. При этом он смотрел не на деревянную фигурку, а на нее.

– Это твоя? – кивнула она на фигурку.

– Нет. Один мой друг из камчатской каменной березы сделал.

– Береза из камня? – удивилась она. – Это как?

– Это вид так называется. Очень твердое дерево.

– Твой друг на Камчатке живет, да? – спросила Нелька.

Она только сейчас вспомнила, что Даня вулканолог, и это вдруг показалось ей таким удивительным… Все в нем было так просто, что невозможно было связать его ни с чем редкостным, необычным.

– Он умер год назад.

Нелька промолчала, не зная, что сказать. Ей никогда не приходилось видеть смерть так близко. Да, именно это она почувствовала сейчас – что смерть близко. Ей показалось, что это чувство возникло от соединения Даниного взгляда со смеющейся деревянной фигуркой. Все это было из одной области, все было как-то одинаково серьезно – и его взгляд, и смех, идущий изнутри каменного дерева.

Но это была странная мысль, она мелькнула и исчезла, необъясненная.

– Володя разных фигур много сделал, – сказал Даня. – Только все остальные большие очень, я их даже в квартиру внести не смог.

– А где же они?

От Даниного голоса ощущение близкой смерти исчезло так легко, что Нелька удивилась даже: неужели оно вообще было?

– В деревне. Там-то проще: дверь из косяка вынул, все, что хочешь, внес, потом дверь обратно поставил.

– Жалко… – протянула Нелька.

– Что жалко?

– Что я их не увижу.

– Почему не увидишь? – пожал плечами Даня. – Деревня в ста километрах всего. Если хочешь, поедем и посмотрим.

– Хочу! – обрадовалась Нелька. – А…

Она хотела спросить, когда можно будет поехать в эту деревню – может, прямо завтра? Но тут вспомнила, что не знает даже, что будет делать через час, и замолчала.

Заметил ли Даня ее замешательство, она не поняла.

– Прямо завтра можем поехать, – сказал он.

– Завтра, наверное, не получится… – пробормотала Нелька.

– Почему?

– Ну… Мне в институт надо! – вспомнила она.

– Ты учишься? – удивился он.

– А что, не похоже? – с вызовом спросила она.

– Не очень. Или похоже, что ты двоечница.

На вызов в ее голосе он не обратил ни малейшего внимания.

– Почему двоечница? – удивилась Нелька. – Я что, такой дурой выгляжу?

Она, конечно, сначала собиралась на него обидеться, но потом ей стало интересно, что он имеет в виду, и про обиду она забыла.

– Дурой ты не выглядишь, – спокойно объяснил Даня. – Но представить тебя сосредоточенной трудновато.

– И ничего не трудновато! – фыркнула Нелька. – У нас, между прочим, в натурном классе по четыре часа над одним рисунком приходится сидеть! И все сидят, и я сижу. А вступительный экзамен в Суриковский вообще шесть часов длился! И я его сдала!

– Не обижайся, Нель, – попросил он. – Вот же я дурак! Но я совсем не хотел тебя обидеть, честное слово. Наоборот, думал, девушке должно быть приятно…

– Что – приятно? – сердито спросила Нелька.

– Ну, что она выглядит такой… Как мимолетное виденье.

Услышать это в самом деле было приятно. Даже от постороннего человека.

– Но ты же совсем не так про меня сказал, – все-таки попеняла ему Нелька.

– Разве? Ну, значит, так подумал. – Даня улыбнулся. – Подумал и решил, что этого достаточно. Забыл, что ты же мысли читать не умеешь.

– А ты, можно подумать, умеешь!

– Конечно. Хочешь, твои прочитаю?

Из-за того, что в глазах у него плясали веселые чертики, Нелька решила, что опасаться нечего. Иначе она, конечно, не позволила бы ему читать свои мысли.

– А прочитай! – потребовала она. – Давай-давай, читай! Ну, про что я сейчас думаю?

– Ни про что особенное, – без малейшей заминки ответил он. – Ты не знаешь, куда тебе сегодня пойти ночевать. И от этого тебе тоскливо, даже страшно, может. То есть страшно-то не очень, потому что ты не из пугливых, а вот тоскливо очень. Так?

Нелька ошеломленно молчала. Ничего себе!

– А как ты дога… То есть почему ты так думаешь? – наконец выговорила она.

– По всему. Это очень видно, Нель, – сказал Даня. – Извини, но мыслей своих ты скрывать не умеешь. Ни мыслей, ни чувств.

– Ну да, наверное…

Нелька шмыгнула носом. Олеговы обидные слова, собственное отчаяние, да вдобавок еще и вьюга, от которой никуда не деться, – все это сразу вспомнилось ей так ясно, что она даже поежилась.

– И это хорошо, – сказал Даня.

– Что хорошего? – не поняла Нелька.

Она думала, что он говорит о вьюге.

– Хорошо, что не умеешь мысли скрывать, – объяснил он. – Большинство людей это умеют, а другому большинству – из тех, которые не умеют, – и скрывать-то нечего. По причине отсутствия мыслей. А переночевать ты можешь здесь. У нас две комнаты, в одной мама спит, а в другой я тебе постелю.

– Мама спит?! – ахнула Нелька. – Ой… А что ж мы тогда орем? Мы же ее разбудим!

– Не разбудим. Она засыпает тяжело и снотворное принимает, а когда уже заснет, то спит крепко.

– Да нет, ну как же я останусь? – проговорила Нелька. – Что твоя мама подумает?

Проговорила она это, впрочем, не слишком уверенно. А точнее, совсем неуверенно. А еще точнее – ей вдруг так захотелось никуда отсюда не выходить, остаться в этом тихом доме, уют которого был обшарпанный и почему-то печальный, греть ладони об остывающую чашку без ручки и смотреть на зеленого чайного ежика…

– Нель, у меня часто друзья ночуют, – сказал Даня. – Или проездом в Москве, или просто на метро опоздали. Мама привыкла.

Ему невозможно было не верить. И объяснить ему все, что угодно, было легко.

– Понимаешь, – сказала Нелька, – я, конечно, могу просто пойти домой. Таня – это моя старшая сестра, Таня, – она очень хорошая, и она даже не спросит ничего. Но я… Не могу я домой. Мне… В общем, мне просто перед Таней стыдно!

Вряд ли такое объяснение прозвучало понятно. Но, кажется, Даня вообще не ждал от нее никаких объяснений.

– Ну и не ходи, – сказал он. – Ложись и спи. А в институт тебе, кстати, завтра вряд ли надо. Воскресенье же завтра.

– Ой, а правда! – вспомнила Нелька.

– Так что прямо с утра можем поехать.

– Куда? – удивилась она.

– В деревню. Деревяшки смотреть. Или ты раздумала уже?

– Это ты считаешь, что у меня голова мимолетная, – хмыкнула Нелька. – А на самом деле и ни капельки. Конечно, поедем.

Глава 7

– Спать хочешь, Нель? Зря я тебя чуть свет поднял. Сам-то привык, а ты же поспать хотела в выходной. Не сообразил я.

– Я тоже привыкла… – клацая зубами, выговорила Нелька. – Меня… разморило просто… от тепла…

Автобус, разбитый скрипящий «ЛАЗ», в который они сели, сойдя с электрички на платформе Новопетровская, трясся на ухабах проселочной дороги так, что разморить в нем вряд ли могло, скорее все печенки могло вытрясти. Даня с Нелькой были единственными пассажирами – других желающих добраться хмурым зимним днем в деревню Чудцево не нашлось.

– Да у тебя же морская болезнь! – вглядевшись в Нелькино бледное лицо, догадался Даня. – Ну-ка, давай сюда.

Он довольно бесцеремонно притянул ее к себе и обхватил за плечи. От этого Нельку сразу перестало трясти: когда «лазик» подпрыгивал на очередном ухабе, Данина рука срабатывала как амортизатор. Вообще-то Нелька не очень понимала, как работает амортизатор, но что-то она про него слышала и предполагала, что он действует именно так.

Она положила голову Дане на плечо и закрыла глаза.

– Тошнит? – спросил он.

– Не-а. – Нелька улыбнулась, не открывая глаз. – Мне ужас как хорошо.

– Ну, спи тогда, – сказал он.

Нельке показалось, что его голос прозвучал как-то необычно, но в чем тут дело, она понять не успела, потому что и правда уснула.

И проснулась, только когда автобус наконец остановился.

Несколько секунд Нелька не могла понять, где она и что с ней. И чей слышит смех, и почему – не могла понять тоже.

– Ну и вид у тебя! – услышала она.

И сразу все встало на места, и все она сразу вспомнила.

Даня смотрел на нее с таким интересом, как будто видел впервые.

– Обыкновенный вид… – пробормотала Нелька.

– Не обыкновенный, а офонарелый, – уточнил он. – Не поймешь, где ты, да? Приехали – выходим.

«Лазик» остановился так удачно, что дверь пришлась как раз над глубокой ямой в снегу. Даня ее перепрыгнул, а Нельку ему пришлось снимать со ступенек – сама она через такую ямищу не перебралась бы.

«Уже сто раз пожалел, наверное, что меня с собой повез», – подумала она, пока Даня нес ее до утоптанного снега, на который и поставил наконец.

– Теперь пешком придется идти, – сказал он. – Да-а, Нель, устроил я тебе выходной день! Запомнишь ты это путешествие. Никаких деревяшек не захочешь.

До крайнего дома в деревне не шли, а бежали – Даня сказал, что надо бежать, чтобы не замерзнуть. Ну и просто весело им было бежать по узко протоптанной тропинке, то и дело соступая с нее и проваливаясь в глубокий снег. Они бежали и смеялись. Хорошо, что Даня дал Нельке спортивные шаровары и фуфайку, иначе как бы она теперь себя чувствовала, невозможно и представить. Вернее, даже не он все это дал, а его мама.

Когда утром Нелька вышла в кухню, Данина мама была уже там. Это Нельку смутило: она все-таки надеялась, что та поспит подольше и они не встретятся, и не придется объяснять, кто она Дане и почему здесь ночевала. Ни на один из этих вопросов Нелька не смогла бы ответить ничего внятного.

Но ни на какие вопросы ей отвечать и не пришлось.

– Доброе утро, – сказала Данина мама. – Что ты будешь кушать, деточка? Творог очень свежий. Но лучше бы тебе выпить куриного бульону. А то вы с Даней в такой холод едете, что вам надо покушать горячего.

Данина мама была совсем не похожа на своего сына – она была маленькая, старенькая и разговаривала смешно. Но ощущение легкости, совершенной непринужденности возникало после первого же ее слова, и в этом смысле они с Даней были даже не то что похожи, а просто одинаковые.

– Доброе утро, – сказала Нелька. – Нет, спасибо, бульон я не буду. Я только чаю попью. Он тоже ведь горячий, – добавила она, словно оправдываясь перед заботливой старушкой за утреннее отсутствие аппетита.

– Мама, не пичкай Нельку. – Даня появился в дверях. Вид у него был такой, словно он вовсе не ложился. Хотя ночью, когда выходила в туалет, Нелька видела, что он спит в кухне на раскладушке. – Лучше дай ей что-нибудь надеть. А то в ее платье только на бал ходить.

Платье у Нельки в самом деле не подходило для зимних прогулок. Таня вообще не разрешала его носить зимой, но теперь следить за Нелькиной одеждой было некому, и она надевала это платье в любое время года, потому что оно ей очень нравилось. Она чувствовала себя в нем Дюймовочкой, которая уже превратилась в эльфа.

Это было платье покойной мамы, его сшили в настоящем парижском модном доме, когда мама, то есть тогда еще не мама, выходила замуж за доктора Луговского, Нелькиного и Таниного будущего отца. Нелька своего отца даже увидеть не успела: она родилась через двадцать с лишним лет после той парижской свадьбы и через полгода после того, как отец пропал без вести на войне… Она и маму-то почти не помнила – та умерла, когда Нельке было три года.

В общем, все, что было связано с этим платьем, происходило так давно, что и представить это было невозможно, и к тому же совсем в другой жизни, в другом мире, которого Нелька никогда не видела и не надеялась увидеть. Мир, в котором прошла молодость родителей и детство Тани, остался во Франции, и смешно было бы рассчитывать туда попасть; Нелька и не рассчитывала.

Но мамино платье не выглядело старомодным, хотя было сшито так давно. Все оно было из синей тафты, только рукава из прозрачного голубого шифона. Когда Нелька чувствовала над своими руками этот легкий шифоновый трепет, ей казалось, что она вот-вот взлетит.

– Я тебе дам Данечкины штаны, – сказала старушка. – Он их носил в девятом классе на лыжный кружок. Нет, в восьмом классе. Ты худенькая – они тебе будут как раз. И дам его лыжную фуфайку, она хоть и старая, но тепленькая. Куда ты только тащишь девочку, Даня! – укоризненно добавила она. – На улице такой холод, что глаза, я думаю, и то мерзнут.

Лыжные штаны и фуфайка действительно пришлись Нельке впору. Это сейчас Даня был выше ее и шире в плечах, а в восьмом классе он был самым обыкновенным мальчишкой.

Только когда уже вышли из дому, Нелька сообразила, что даже не спросила, как зовут Данину маму. Впрочем, ей казалось уже, что она знает и Даню, и ее, и их квартиру, где две маленькие комнатки до потолка завалены книгами, которые не только стоят на простых дощатых полках, но и лежат на подоконниках, на стульях, на полу, – что она знает все это сто лет.

Когда наконец добрались до избы, стоящей на самом краю Чудцева, почти в чистом поле, Нелька не то что просто согрелась – у нее даже щеки раскраснелись от веселого бега. А у Дани и щеки не раскраснелись – он выглядел точно так же, как всегда. Нелька уже успела заметить эту его особенность: он всегда выглядел так, словно не зависел ни от чего внешнего, а только от себя самого. Утром он был как будто не спросонья, после бега – как будто шел не торопясь…

Избушка была занесена снегом так, что даже окна виднелись над сугробами лишь верхними резными наличниками.

– Постой здесь, – сказал Даня и шагнул с тропинки в снег.

Он обошел дом и вернулся с широкой деревянной лопатой. Времени на это ушло немало, потому что с каждым шагом Даня снова и снова проваливался в снег по пояс.

Пока он разбрасывал снег, двигаясь от избушки к калитке, Нелька стояла на тропинке у покосившейся изгороди, и ей было стыдно, что она просто стоит и ничего не делает.

Из-за мороза снег взлетал над лопатой так, словно падал с земли обратно в небо.

– Дань, давай я тоже копать буду! – крикнула Нелька.

Он не оторвался от своего занятия, и она поняла, что ответа на подобное предложение ожидать от него не приходится.

– Ну вот, – сказал он, наконец останавливаясь перед нею. – Теперь пойдем.

Его голова была запорошена снегом так, что казалось, будто она стала седая. Это было странное впечатление: невозможно было представить Даню седым – так много в нем было того, что связывается только с молодостью. Нелька протянула руку и стряхнула снег с его головы. Он бросил на нее быстрый взгляд – ей показалось, что удивленный, – и сразу отвел глаза.

– Пойдем, – повторил он. – Там тебе интересно будет.

Они прошли по свежерасчищенной дорожке. Даня отомкнул и снял с двери навесной замок. Дверь скрипнула так таинственно, как будто это был волшебный Сезам. Впрочем, Нелька уже поняла: раз Даня говорит, что будет интересно, значит, именно волшебный Сезам ее и ожидает. Хоть в чайнике с отбитым носиком, хоть в деревенской избушке.

Глава 8

В избе было так стыло, что мороз на улице казался пустяком по сравнению с этой мертвой, стиснутой заиндевелыми бревнами стужей. Свет еле пробивался через маленькие оконца.

– Пока ты будешь деревяшки смотреть, я печку растоплю, – сказал Даня.

– Может, я… – Нелька хотела сказать, что может помочь ему в растопке, но поняла, что не стоит понапрасну сотрясать воздух такими предложениями. Тем более такой холодный воздух. – А где эти деревяшки? – спросила она.

Но как раз в это мгновенье ее глаза привыкли к полумраку, и… И она ахнула!

– Даня… – оторопело оглядывая комнату, проговорила Нелька. – Это же… вообще непонятно что такое!

– Да нет, – сказал он. – По-моему, как раз очень понятно, что это такое.

Большая, совсем без мебели комната вся была заставлена деревянными скульптурами. То есть не скульптурами, а карикатурами. Это были самые настоящие карикатуры из дерева!

На голове у маленького полураздавленного человечка сидел большой, с самодовольной рожей. На нижнем краю скульптуры было вырезано название – «Старший брат». Перевязанный веревками тюк назывался «Свобода». Вообще каждая скульптура была подписана, и Нелька читала названия с не меньшим интересом, чем разглядывала их. «Хам», «Мыслитель местного масштаба», «Кому на Руси жить хорошо», «Молох», «Слухи»…

Она переходила от одной фигуры к другой, и ей казалось, что с каждой из них можно разговаривать. Да нет, не казалось ей это – она в самом деле слышала их голоса.

Нелька оглянулась на Даню – может, и он слышит? Но он был занят только печкой. Огонь в ней уже полыхал вовсю, и Даня как раз подкладывал в жаркое пламя еще дров.

Нелька даже про скульптуры на минутку забыла, до того удивительно ей было видеть, как он опускает пальцы в огонь, словно в воду.

– Дань, – спросила она, – а тебе не горячо?

– Нет, – не глядя на нее, ответил он.

Голос у него был почему-то сердитый.

– А почему ты сердишься? – тут же спросила Нелька.

– Потому что тяга плохая. – Он наконец посмотрел на нее и улыбнулся. – Но больше не буду.

– Что не будешь?

– Сердиться не буду. Тяга – ерунда. Ну как, нравятся деревяшки?

– Ужасно! – воскликнула Нелька. – Ужасно нравятся! Они совсем живые.

– Да, – кивнул Даня. – Володя в них весь. Это друг мой, тот, который умер. Он из Москвы на Камчатку уехал. Не за туманом и запахом тайги – без всяких этих пошлостей. Он скульптор был очень хороший, а гнобили его страшно, ничего делать не давали. Про выставку, понятно, и речи быть не могло, про заказы тоже. Ну, а там он в экспедицию к нам устроился рабочим и делал что хотел. Вот, скульптуры эти… Он когда понял, что такое каменная береза, то как дитя малое радовался, честное слово. Она ведь особенная. И что Володя с ней вытворял – это не кружковые поделки из живописных природных коряжек.

– Я вижу, – кивнула Нелли. – Он правда здесь весь, твой друг. Он веселый был, наверное. Я это очень сильно чувствую, честное слово. Хотя его и не знала.

Печная дверца по-прежнему была открыта, но Даня уже не сидел перед ней на корточках, а стоял во весь рост. И отблески пламени теперь освещали его лицо снизу, и от этого выражение его лица менялось так неуловимо и завораживающе, что Нелька не могла отвести от него глаз. Оно становилось то суровым, то таинственным, то веселым, то грустным – и все это был он, Даня, и она не понимала, как это он только что казался ей таким понятным… Но, не понимая, она по-прежнему чувствовала ту же легкость, которая охватила ее с первых, теперь уже и забытых даже слов, которые они сказали друг другу.

– Сейчас чаю вскипятим, – сказал Даня. – И картошку испечем.

– А где же мы ее возьмем? – удивилась Нелька.

Печка еще не нагрела комнату, и было так холодно, что даже деревянные скульптуры, казалось, должны были мерзнуть. И какая же в таком холоде может быть картошка?

– В подполе возьмем, – сказал Даня. – Я осенью, когда скульптуры эти сюда перевозил, купил у соседки мешок. Кажется, что-то еще осталось.

Он принес из сеней старую корзину, слазил в подпол – Нелька при этом с любопытством заглядывала вниз, потому что ей было интересно все, что он делал, – и поднял оттуда корзину с картошкой. Картошка была такая, как будто ее только что выкопали, и выглядела до того аппетитно, что Нелька сразу почувствовала, как сильно проголодалась.

Каким-то удивительным образом Даня тоже почувствовал ее голод.

– Кстати, есть ведь бульон, – сказал он, расстегивая свой рюкзак. – Мама всучила все-таки. Он в термосе, горячий. Ты выпей, пока я картошку буду печь. Заодно согреешься.

– Нет, – все же отказалась Нелька.

Даня засмеялся.

– Аппетит на картошку бережешь? – догадался он.

– Ну как ты всегда все знаешь? – воскликнула она. – Прямо страшно с тобой!

– Чего уж такого страшного? – Он пожал плечами. – Говорю же, у тебя все на лице написано. Ладно, давай тогда вместе картошку печь. Это тебе интересно будет.

Стоило ему сказать, что это будет интересно, как интерес Нельку сразу обуял невероятный! Умел же он так сказать… Или так сделать? Потому что, сказав, Даня тут же открыл под большой печной дверцей еще одну, маленькую, и принялся класть картошку куда-то внутрь печи.

Нелька присела рядом с ним и тоже заглянула в маленькую печную дверцу. Наверное, Буратино, заглянувший за холст, на котором был нарисован очаг и котелок, и тот такого любопытства не испытывал!

– Это духовка такая, – объяснил Даня. – В ней картошка быстро испечется. Главное, чтобы она у нас не сгорела.

Никогда еще такие простые действия, как добывание тепла или приготовление пищи, не казались Нельке такими прекрасными. Почему это вдруг стало так именно сейчас, она не понимала.

Чтобы не дать картошке сгореть, Даня то и дело открывал дверцу печной духовки, и интерес, с которым Нелька каждый раз заглядывала туда, невозможно было объяснить одним только аппетитом. Хотя и аппетит, надо признать, нарастал так быстро, что при виде пекущейся картошки у нее уже слюнки текли.

Даня принес откуда-то мятую алюминиевую миску и, все таким же удивительным образом прикасаясь пальцами к горячему, выкатил картошку из печи.

Соль нашлась на полке. Она была завернута в кулек из газеты и превратилась в камень. Посолить этим камнем картошку было невозможно, но она сразу сообразила, как с ним обойтись. Даня протягивал Нельке картофелины, поочередно разламывая на две половинки каждую, и она то выгрызала картофельную мякоть из кожуры, то лизала соляной камень, жмурясь от счастья.

– Так, как ты, олени соль лижут, – сказал Даня.

Тут Нелька наконец спохватилась.

– Да ты же сам не ешь! – воскликнула она. – Только мне картошку даешь.

– Почему не ем? Ем.

Он отправил в рот половинку картошки вместе с кожурой. Это получилось у него так аппетитно, что Нелька сразу съела вторую половинку, и тоже целиком. И как это она раньше не догадалась, что кожура тоже съедобная?

– Как ты все так умеешь?… – глядя на Даню, задумчиво проговорила она.

– Что – все? Картошку есть?

– И есть. И печь. И печку растапливать.

– Что ж тут уметь? – Он пожал плечами. – Кто бы я был, если б за двадцать восемь лет печку растапливать не научился?

– Не только печку… – все тем же задумчивым тоном сказала Нелька. – Вообще – всё.

– Все растапливать?

– Делать все. Когда ты что-нибудь делаешь, то на тебя можно смотреть как на огонь.

Даня улыбнулся.

– Это известный эффект, – сказал он. – Можно бесконечно смотреть на огонь, на текущую воду и на то, как работает другой человек. Так что ничего особенного я собой не представляю.

– Представляешь, – покачала головой Нелька. – Мне с тобой ужасно легко.

Он ничего не ответил и посмотрел на Нельку тем самым взглядом, который был ей непонятен. Это было единственное, чего она в нем не понимала, и потому этот его взгляд вызывал у нее смутное беспокойство. Но уже в следующее мгновенье Даня сказал:

– А бульон – забыла? Пей. А потом чай.

И от этих простых его слов Нелькино беспокойство сразу улетучилось.

Пока она пила бульон из алюминиевой кружки, тоже мятой, пока закипал чайник – его Даня поставил на печную плиту, – улетучился и холод. А ей-то казалось, что комната никогда не согреется! Нет, согрелась, и быстро, и Нельке даже жарко стало.

Она расстегнула молнию на вороте лыжной фуфайки.

– Ну вот видишь, – сказал Даня. – Уже тепло. А ты боялась.

– Я не боялась, – покачала головой Нелька. – Я вообще-то ничего не боюсь. – И, подумав, уточнила: – Только тосковать боюсь.

Даня засмеялся.

– Ты – тосковать?

– А что такого? – даже приобиделась она.

– Да вообще-то ничего. Просто трудно представить, что ты можешь предаваться тоске.

– Интересное у тебя обо мне сложилось мнение, – сердито сказала Нелька. – Тосковать я не могу, учиться не способна… Одно слово, мимолетное виденье!

– Нель, не обижайся, – попросил он. – Можешь ты тосковать, можешь, я же сам видел, забыл просто. И никакое у меня о тебе мнение не сложилось. Это не мнение, а… В общем, неважно! Если ты согрелась, то можем прогуляться. Можем даже на лыжах. Места здесь красивые.

– А я знаю, – кивнула Нелька. – Я здесь рядом когда-то жила, в Тавельцеве. Отсюда километров пять. Мы с Таней жили, с сестрой. Как только я родилась, мы из Москвы в Тавельцево и уехали. То есть сначала и мама с нами жила, но потом она умерла. А потом у нас тавельцевский дом отобрали.

– Почему?

Взгляд у Дани стал внимательный. Все искры и отблески, которые играли в нем, мгновенно друг друга сменяя, теперь утонули в темноте его глаз и превратились в одно только внимание.

– Потому что это был папин дом, – объяснила Нелька. – А папа на фронте без вести пропал, притом в Германии, в самом конце войны. И к тому же он был эмигрант – перед войной из Франции в Москву вернулся. Ну и поэтому…

– Понятно, – поспешно произнес Даня. – Что поэтому, можешь не объяснять.

Нелька догадалась, почему он так сказал.

– Ты не думай, – покачала головой она. – Мне про это совсем не трудно вспоминать. Папу я вообще не видела, да и маму тоже почти не помню. И по Тавельцеву только Таня тоскует, у нее с тем домом воспоминания всякие связаны. А я его только смутно припоминаю. Хотя там хорошо было, конечно. Сирень цвела… И жасмин.

– Можем туда на лыжах пойти, – сказал Даня. – Сирень с жасмином, конечно, не увидим, но все-таки на дом свой посмотришь.

– Он давно уже не мой. И вообще, неизвестно еще, что лучше, увидеть его или не увидеть. – И, встретив Данин недоуменный взгляд, Нелька пояснила: – Ну, если просто сделать, что хочется, то это же не очень интересно. А когда чего-нибудь хочешь, но это невозможно, то получается… Тогда интереснее получается!

– Увидеть дом, который находится от тебя в пяти километрах, это возможно. И нечего вокруг этого глупости громоздить, – сказал Даня. Его голос почему-то прозвучал жестко. – С сердцем не играют, – добавил он.

Что значат эти последние слова, Нелька не поняла. Ей представилась странная игра вроде волейбола, и сердце вместо мяча… Вот это уж точно глупости какие-то!

Но пройти пять километров на лыжах – это показалось ей заманчивым. То есть не пять, а десять, надо же еще обратно вернуться. Да какая разница! Даже то, что она самым приблизительным образом представляет, как ходить на лыжах, не выглядело существенным препятствием.

Две пары лыж нашлись в сенях; Даня вынес их на улицу. Пока он натирал их лыжной мазью, Нелька, стоя рядом, с удовольствием втягивала носом воздух: мазь пахла хвойной смолой.

– Ботинки тебе великоваты будут, – сказал он. – Придется газет натолкать.

Ботинки-то Нелька надела и зашнуровала, а вот лыжные крепления… Она вставила в них ботинки и пыталась понять, как защелкиваются эти гнутые железки, но что-то никак сообразить не могла.

– Так ты на лыжах никогда не ходила! – заметив ее манипуляции с креплениями, догадался Даня. – Нет, тогда в Тавельцево не пойдем. Если не умеешь, то пять километров – это для первого раза слишком далеко.

– Почему это не пойдем? – Нелька так рассердилась, что чуть ногой не топнула, да побоялась, что ботинок свалится. – Мало ли чего я не умею! Научусь. Ты же научился. Сам говорил, кто ты был бы, если б за двадцать восемь лет печку не научился растапливать. А мне восемнадцать уже! Пойдем, Дань, а? – поняв по его взгляду, да и по всему его виду, что возмущаться бесполезно, жалобно попросила она.

– Ладно, – сказал он. – Хочешь рискнуть – рискнем.

Хочет ли рискнуть он сам, отправляясь в поход с такой спутницей, Даня не уточнил. Он присел перед Нелькой и защелкнул крепления на ее лыжах.

Глава 9

– Широка страна моя родная. Много в ней лесов, полей и рек, – заметил Даня.

Лесов между Чудцевом и Тавельцевом как раз не было. А вот поля тянулись просто бесконечные. Или это были луга? Но что бы это ни было, а преодоление бескрайней снежной целины, даже притом что Даня прокладывал лыжню, вымотало Нельку так, что перед глазами у нее плясали блестящие мушки. Она изо всех сил старалась, чтобы Даня не заметил, как сильно она устала.

Но он заметил, конечно.

– Садись, Нель, – сказал он.

– Куда?

Нельке показалось, что вместо вопроса из ее рта вырвался какой-то жалобный писк.

– На ветки. Их хоть и мало, но пять минут отдохнуть – хватит.

Говоря это, Даня ломал голые ветки кустов, росших у маленькой заледеневшей речки, к которой они как раз подошли.

– Может, не надо? – спросила Нелька. – Мы, может, скоро уже дойдем?

– Мы уже почти дошли, – сказал он. – Вон твое Тавельцево, за рекой. Но отдохнуть тебе все-таки надо прямо сейчас. Пройдешь еще немного, и поздно будет. А доставка на историческую родину твоего трупа не входит в мои планы.

Нелька поневоле хихикнула – очень уж смешно он это сказал – и, отстегнув лыжи, с удовольствием уселась на ветки. Даня стоял перед нею, опираясь на лыжные палки. По его виду не было похоже, чтобы он хоть капельку устал.

«Представляю, что он обо мне думает, – потихоньку вздохнула Нелька. – Сто раз уже, наверное, пожалел, что со мной связался».

Впрочем, догадаться, что думает Даня, было невозможно; это она уже поняла. А вслух он не говорил ничего. Ну да, правда, и молчать с ним было так же легко, как разговаривать.

Они молчали над замерзшей рекой. С другого берега спускались к самому льду кусты. В кустах угадывалась дорожка – сейчас, зимой, и не дорожка даже, а лишь просвет между ветками.

– Дань… – вдруг сообразила Нелька. – Так это же наш сад! То есть не наш, а… В общем, тот самый сад! Он большой и прямо к реке спускается. Ну точно, это он! А в саду дом стоит. – Она вскочила с веток, даже на цыпочки привстала, даже подпрыгнула. И завопила: – Есть дом, есть!

Нелька и сама не понимала, чему уж так сильно обрадовалась. Она в самом деле забыла тавельцевский дом почти напрочь. Столько всего интересного происходило в ее жизни, и что ей было вспоминать какие-то деревья и кусты, какой-то старый дом, пусть и не по-деревенски просторный, и полный таинственных звуков – именно таким его сохранила цепкая Нелькина память…

– Его шифером перекрыли, – вглядываясь в смутные очертания дома, проговорила она. – А была такая красивая крыша! Много-много тоненьких дощечек, я забыла, как они называются.

– Дранка, – сказал Даня. – Ну что, пойдем?

Нелька снова надела лыжи, и они перешли через реку, потом поднялись от берега по склону и пошли по той самой, еле угадывающейся между деревьями и кустами тропинке через сад.

Даже сейчас, зимой, было видно, как сильно он запущен. Нельке стало грустно, хотя, казалось бы, что за дело ей до чужого сада, о котором она и думать забыла?

Было всего три часа дня, но уже начинало смеркаться. Дом виднелся в глубине сада темными загадочными очертаниями.

– Не похоже, что здесь кто-то живет, – сказал Даня. – Или это летний дом?

– Да нет, не летний, мы весь год жили, – вспомнила Нелька. – Топили углем, то есть Таня топила. И было очень тепло.

– Ну да, здесь котельная, – заметил Даня. – Вон она сбоку пристроена. Но никаких признаков жизни не наблюдается.

Никаких признаков жизни они не заметили и вблизи, когда подошли к самому дому. Нельке почему-то стало страшно смотреть в безнадежную тьму его окон…

– Пойдем обратно, Дань, а? – жалобно сказала она. – Как на кладбище здесь…

Только сейчас Нелька вдруг поняла, что значили его слова о том, что с сердцем не играют. Пока шли через луга, она, несмотря даже на усталость, много чего успела напридумывать – что почувствует, когда увидит этот дом, как представит себе жасмин цветущим, стоя возле голых кустов… А в действительности все оказалось совсем иначе – резко, сильно, как-то… пронзительно. И непонятно. Как голые ветки деревьев, которые перечерчивали быстро темнеющее небо ничего не значащими сплетениями линий.

Даня бросил на нее быстрый взгляд и не стал спорить.

– Сейчас обратно пойдем, – сказал он. – Только отдохнем все-таки. Ты же еле дышишь, Нель.

Он как-то углядел неподалеку от дома лавочку, очистил ее от снега, в котором она утопала почти полностью, усадил на нее Нельку и сам сел рядом.

– Не холодно тебе? – спросил он.

Нелька покачала головой, и он больше ничего не стал спрашивать.

Они сидели в молчании ровно до той минуты, пока ей в самом деле не стало холодно. В ту самую минуту Даня встал и сказал:

– Все. Пойдем.

Обратно к реке шли через сад тоже в молчании. Темнело так быстро, что с каждым шагом тропинка с лыжней виднелась между деревьями и кустами все менее отчетливо.

– Дурак я, – с досадой произнес Даня. – Затеял прогулочку! Будто лето на дворе.

– Но я же… тоже… хотела, чтобы мы… – тяжело дыша от лыжного хода, проговорила Нелька.

И, не успев договорить, почувствовала, как ее левая нога съезжает с лыжни, проваливается куда-то, и в ту же секунду – как по этой ноге снизу вверх всю ее пронизывает острая боль.

От боли Нелька мгновенно потеряла способность что-либо соображать. Вместо того чтобы опереться на палки, она вскрикнула и бестолково взмахнула руками. Палки сразу же разлетелись в стороны, и она шлепнулась в снег, неловко подвернув ногу.

Что было дальше – как Даня вытаскивал ее из снега, как снимал с нее лыжи, осматривал ее лодыжку, – Нелька видела уже смутно: мешали слезы, которые от боли лились по щекам неостановимо.

– Ну все, все… – приговаривал Даня. – Вывиха нет, ничего страшного. Обычное растяжение.

– Откуда ты знаешь? – в последний раз всхлипнула она.

От его слов о том, что вывиха нет, ей стало как-то полегче. Нелька и не думала, что она такая внушаемая!

– А что тут знать? Не ты первая ногу потянула, – сказал Даня; похоже, ему было Нельку ни капельки не жалко. – Надо ее быстро в холод. И не дрыгать ею хоть пару часов.

– Я не дрыгаю… – пробормотала Нелька. – А холод кругом и так.

Лыжа, которой она соступила с тропинки, валялась рядом сломанная. Как только Нелька встала, держась за Даню, и попыталась наступить на растянутую ногу, боль ее сразу же пронзила такая, что она снова вскрикнула.

– Придется возвращаться, – сказал Даня.

– Куда? – испугалась Нелька.

При мысли о том, чтобы пройти пять километров обратно в Чудцево, у нее в глазах потемнело не меньше, чем от растяжения связок.

– В твой дом, – ответил он.

– Как в дом? – не поняла она. – А что мы там скажем?

– А кому ты собираешься что-то говорить? Он, по всему видно, пустой. Пойдем. Давай-ка вот так…

Он воткнул палки в снег, но лыжи не снял, а взял Нельку на руки и заскользил по лыжне обратно, к темному дому.

Глава 10

– Дань, я и сама не понимаю, что со мной такое…

Березовые головешки дышали золотыми и багровыми огнями, освещая нутро камина, которое всего полчаса назад казалось Нельке мрачным, как темная пещера. Это пугающее ощущение исчезло сразу же, как только Даня принес с улицы дрова и растопил камин.

– Да ничего особенного с тобой, – пожал плечами он. – Сиди спокойно – через пару часов все пройдет.

Нелькина нога была вытянута вперед и лежала в большом медном тазу, который стоял перед нею на низкой табуретке. Она даже узнала этот таз – Таня варила в нем варенье, но, уезжая из Тавельцева, с собой его не взяла. И понятно почему: грустно было бы варить варенье на жаркой и склочной коммунальной кухне, вспоминая, как делала это в прохладном летнем саду…

Даня нашел медный таз в кладовке, наколол в него льда и велел Нельке держать в нем ступню. Ступня мерзла, а щеки горели от каминного жара, и оттого, что жар и холод соединялись в ней, Нелька чувствовала себя каким-то странным существом вроде русалки.

– Я не про ногу говорю, – помотала головой она. – А вообще про все.

– Про что именно – все?

– Ну, я же все сама для себя делаю. Мы с Таней всегда все сами для себя делали, я же привыкла. А тут вдруг… Просто непонятно, что со мной творится!

– Ничего с тобой не творится.

Отблески каминного огня мерцали в Даниных глазах, и от этого в его глаза можно было смотреть так же бесконечно, как в огонь.

– Как же ничего? Я же все время что-нибудь неловкое делаю! Что-нибудь такое… обременительное. То ночевать мне негде, то нога вот теперь… Почему так, а?

Она только здесь, в доме, осознала эту странность: что ни с того ни с сего стала вести себя так, словно жизнь до сих пор не говорила ей, что надеяться надо только на себя, и словно сама она с этим не соглашалась. Нелька заметила, что эта странность произошла с нею, когда Даня оказался рядом. Потому она и подумала, что он может знать ее причину, и спросила его об этом.

– Это ничего. – Огонь в его глазах то вспыхивал, то становился тайным, глубоким. Эти перемены были как-то связаны не с каминным пламенем даже, а с его улыбкой. Но как связаны, Нелька не понимала. – Это неважно.

– А что важно, Дань? – спросила она.

Он засмеялся.

– Хороший вопрос! Думаешь, кто-то знает на него ответ?

– Думаю! Думаю, ты знаешь, – выпалила Нелька.

– Не понимаю, с чего ты это взяла, – пожал плечами Даня. – Из всех твоих знакомых я самый обычный человек.

– Это тебе… неприятно? – осторожно спросила она.

– Да нет. Богема ваша меня раздражает до… До растерянности!

– Почему до растерянности? – не поняла она.

Что богема, к которой она себя с недавних пор причисляла, может раздражать – это Нелька понимала. Ее знакомые художники раздражали многих. Хотя бы тем, что одевались не по-человечески, то есть не так, как положено; у большинства из них даже костюма не было ни одного.

Но вряд ли Даню могло раздражать именно это – он и сам сидел сейчас в таком же свитере, как у Хемингуэя на портрете с трубкой, и Нельке трудно было представить его при галстуке… Тогда что же вызывало у него раздражение в богеме, да еще до растерянности?

– Потому что очень сильное во всем преувеличение, – сказал он. – Показухи много, хеппенинг постоянный – это и раздражает. Но, с другой стороны, как подумаешь: а если не это, то что? У остальных – что? Энтузиазм по поводу освоения целины? Я его не испытываю. Но и крестить в пруду «Автопортрет в семейных трусах» или хоровод водить на перекрестке – ну не ребенок же я, чтобы этим заниматься!

– Какой хоровод? – заинтересовалась Нелька.

– Да недавно компанию вашу встретил. Все те же, что портрет крестили. Шли к Панкову в мастерскую, а по дороге взялись за руки у Кировских Ворот и «Каравай-каравай» стали петь. Ну глупо же это! А альтернативы между тем нет.

Насчет альтернативы Нелька не поняла. А хоровод у Кировских Ворот – это, наверное, очень было здорово! Она хихикнула, представив, как смотрели на это действо прохожие. Даня покосился на нее. Ей показалось, что он вздохнул.

– Я не над тобой! – поспешно сказала Нелька. – Я просто так смеюсь. – И призналась: – Это же весело, наверное, было – «Каравай» у Кировских Ворот…

– Не оправдывайся, – улыбнулся Даня. – Ты, Нелька, красивая очень – имеешь право на вечный фейерверк.

– Ну, я же вечно красивой не буду, – заметила она.

Даня расхохотался так, будто она прошлась по комнате колесом или проделала еще какой-нибудь цирковой трюк.

– Когда ты что-то изрекаешь с мудрым видом – это впечатляет, – сказал он, утирая слезы, которые от смеха выступили у него на глазах. И добавил, глядя на Нельку прямым веселым взглядом: – Будешь ты, Нель, красивой, будешь. Вечно!

Невозможно было не рассмеяться в ответ этому его веселому провидческому тону. Нелька и рассмеялась.

– Давай лучше ногу твою посмотрим, – сказал Даня. – Ну вот, опухоль спала. Теперь забинтовать надо потуже.

Чем он собирается бинтовать ее лодыжку, Нелька спрашивать не стала. После того как он вынул стекло в окне на первом этаже дома, и открыл входную дверь изнутри, и растопил камин, и нашел этот тазик для Нелькиной ноги, задавать подобные вопросы было бы просто глупо.

Даня вышел из комнаты. Нельке сразу стало одиноко и почти страшно. Все-таки это был не просто дом… Забыть-то она его почти забыла, но ее детство отзывалось в этих стенах, и воспоминания обступали ее здесь так зримо, так физически ощутимо, что от этого стало бы не по себе и человеку с менее развитым воображением, чем у нее.

Вот здесь, у этого камина, они сидели с Таней в тот вечер, когда умерла мама. Нельке было всего три года, но она помнила это очень ясно. То есть не события даже помнила, а вот этот камин, Танин взгляд, и как дрожали в глазах сестры то ли слезы, то ли отблески пламени, то ли мысли о том, как они будут жить дальше. И тени плясали на темных стенах, на высоком деревянном потолке так же тревожно, как Танины мысли и слезы…

Теперь Нелька, конечно, оглядывала все здесь совсем другим взглядом, взрослым и отстраненным. Но достаточно было любого взгляда на эту комнату, чтобы почувствовать ее необычность. Этот дом явно строился не как простая деревенская избушка. Да, Таня что-то такое и говорила, кажется, что папа купил его у какого-то инженера, а у того он чудом уцелел после революции, а строил его еще отец этого инженера в качестве зимней дачи…

До сих пор, целый век спустя, все здесь дышало особенной жизнью. Осмысленной, одухотворенной – Таня точно сказала бы об этом именно так.

Стены в комнате были обиты темными деревянными панелями, высокий потолок тоже был обшит деревом, но так, что видны оставались массивные перекрытия, украшенные резными узорами. Комната была такая просторная, что хоть танцуй в ней, но при этом сидеть у камина было уютно, как в ракушке. Какой-то секрет пространства знал инженер, который этот дом строил! А может, дело было не в строительном секрете, а как раз в воспоминаниях, которые обступили Нельку в этих стенах? Или не в воспоминаниях, а в том, что происходило с нею сейчас? Она не знала.

Сейчас, впрочем, ничего особенного не происходило. Даня вернулся в комнату, держа в руках пеструю ситцевую простыню.

– В шкафу нашел, – сказал он. – Драная, но чистая. Как раз то, что нужно.

Даня разорвал простыню на широкие полосы и связал их между собой.

– Вытаскивай ногу изо льда, – сказал он, подходя к Нельке. – Не отморозила еще?

– Не-а, – покачала головой она. И опасливо спросила: – Больно будет?

– Не будет, – ответил он, и Нелька сразу успокоилась.

Даня убрал таз с подтаявшим льдом с низкой табуретки, сел на эту табуретку сам и положил Нелькину ногу к себе на колено. Пальцы у него были длинные, но не казались тонкими из-за широких суставов. Очень выразительные были у него руки – странно, что она только сейчас это заметила, с ее-то цепким взглядом!

Нелька смотрела на его руки как завороженная. Было что-то необъяснимое в том, как он коснулся ее лодыжки, ступни. От его прикосновения по всему ее телу прошла очень сильная волна.

– Ой, щекотно же! – воскликнула она.

И, только уже воскликнув, поняла, что щекотка здесь совершенно ни при чем. То, что было в его прикосновении, в горячем дыхании его рук, не относилось к чувствам, которые имеют простое физическое объяснение.

– Даня… – растерянно проговорила Нелька.

– Что? – не поднимая глаз, спросил он.

– Я…

Она не знала, что сказать.

Он наклонился и поцеловал ее лодыжку. От этого волна, которая и прежде была сильной, окатила Нельку так, что у нее перехватило дыхание.

Она бестолково хватала воздух ртом, как выброшенная из воды рыба.

Но тут Даня поцеловал ее колено, и дышать она перестала. И нисколько ее это не испугало! Так хорошо было плыть в безвоздушном пространстве, не чувствуя ничего, кроме его поцелуев…

Когда Нелька открыла глаза, он целовал ее уже в губы, стоя на коленях рядом со скамеечкой, на которой она сидела. Губы его пахли древесной корой – точно так пахло в саду, через который они шли сегодня к дому. Нелька поскорее закрыла глаза снова: она боялась смотреть в его глаза, которые приблизились теперь к ее лицу всей своей глубиной, удалым своим блеском…

– Даня, ты что?… – прошептала Нелька, когда закончился этот необыкновенный поцелуй.

Ей показалось, что ее шепот прозвучал громко, как крик. Она и сама не знала, зачем это спросила. Что – ты что? Зачем целуешь? Зачем глаза так близко? Дурацкий вопрос!

На него этот вопрос подействовал как ведро холодной воды. Он отстранился, закрыл глаза. А когда через мгновенье открыл, то они были уже совсем не такие, как во время поцелуя.

«Как жалко!» – успела подумать Нелька.

Она чуть не произнесла это вслух, но произнести все-таки не успела.

– Сейчас перебинтую, – сказал Даня.

Его голос звучал так спокойно, как будто и не было ничего – ни поцелуев, ни тревожного блеска глаз… И когда он снова коснулся Нелькиной лодыжки, руки его уже не пылали жарче углей в камине.

Ногу он перебинтовал так быстро и ловко, как будто занимался этим всю жизнь. А может, и занимался – Нелька ведь ничего о его жизни не знала… Ей казалось сейчас, что в Даниной жизни было все.

– Пойдем? – глядя не на него, а на свою забинтованную ногу, робко спросила она.

– Придется еще посидеть, – ответил он. – Час как минимум.

– Так давай посидим! – обрадовалась она.

Ей вдруг показалось, что сейчас он снова… Но прежде чем она успела представить, что «снова», прежде чем почувствовала из-за этого жар в щеках, – Даня сказал:

– Ты посиди, а я прогуляюсь.

И вышел из комнаты.

Этого она совсем не ожидала. Ей казалось, они сейчас будут сидеть с Даней вдвоем у камина, и догорающие угли будут освещать его лицо бесконечно меняющимися отблесками, а она будет угадывать, что эти отблески означают и что означают переменчивые его взгляды… А он взял и ушел!

Это было не то что обидно, но так невыносимо грустно, что Нелька не выдержала и заплакала. Она не ожидала этого от себя – слезы полились без всякой ее воли. Она размазывала их по лицу, судорожно всхлипывала, словно пыталась их проглотить, и торопливо вытирала ладонями щеки и губы, по которым они бежали неостановимо.

«Дура слезливая! – думала Нелька со злостью на себя. – Сейчас он вернется и что подумает?»

Но ничего со своими глупыми слезами сделать не могла.

Неизвестно, что Даня подумал, но, войдя, он оказался рядом с нею так быстро, как будто перелетел через комнату.

– Нелька! – воскликнул он. – Ты почему плачешь? Больно, да? Сильно ногу стянул? Давай разбинтую!

– Н-не надо… – всхлипнула она. – Я… ничего… Я не потому…

Даня сел на скамеечку и посадил ее к себе на колени. Он сделал это так просто, как будто ничего более естественного, чем держать Нельку на руках, гладя и прижимая к своему плечу ее голову, и сделать было невозможно.

– Все, все, не плачь, – приговаривал он при этом. – Я понял, понял… Все хорошо будет…

Что он понял, что значит хорошо, – этого Нелька не понимала совсем. Ничего она не понимала в этом человеке, таком переменчивом и таком неизменном! И что значат его перемены, и в чем заключается его неизменность – этого она не понимала тоже. Но все, что он говорил, сразу же становилось для нее таким незыблемым, как будто не словами было, а… Надписями на скрижалях, вот чем! Что такое скрижали, Нелька хоть и слышала где-то, но позабыла, однако в самом этом слове слышалось ей что-то вот именно незыблемое, и то же слышалось ей в каждом Данином слове…

– Попробуй на ногу наступить, – сказал он, осторожно опуская Нельку на пол.

«Не надо!» – чуть не воскликнула она.

Ей совсем не хотелось наступать на ногу – ей хотелось все сидеть и сидеть у него на руках.

Но признаться ему в этом было, конечно, невозможно. Надо же как-то выбираться из этого дома, надо ехать в город, и не на руках же ему тащить ее всю дорогу…

Нелька поставила ногу на пол, помедлила, потом наступила посильнее.

– Все хорошо уже, – сказала она. – Пойдем.

Глава 11

В автобусе было так жарко, что снежные просторы казались нарисованными на холсте; невозможно было поверить, что за окном холод.

Печка гудела под ногами всю дорогу – может, неисправна была, потому и жарила с такой силой. Все, кто ехал в автобусе из Тавельцева к вечерней электричке, расстегнули пальто, размотали шарфы, сняли платки и шапки.

Ехали, впрочем, только Даня с Нелькой да большая компания лыжниц, шумных девчонок – студенток, наверное. Сначала девчонки хохотали и громко переговаривались, перебрасываясь шутками, которые Нельку злили – они как будто мешали чему-то, хотя она и не понимала чему, – а потом, наверное, устали – притихли и вдруг запели песню про молодушку.

Слов этой песни Нелька не знала – слышала раньше только первую строку: «Помню, я еще молодушкой была». Ей казалось, слова должны быть грустные, как во всех народных песнях, но, рассеянно прислушиваясь, ничего грустного она не улавливала. Даже наоборот – слышалось и в мелодии, и в словах этой песни такое ясное, такое незыблемое счастье, что не верить в него было невозможно.

Пела главным образом одна девчонка. И откуда эту песню только знала? По виду она была не деревенская, а явно городская.

– «Вечерело, я сидела у ворот, – выводил ее высокий голос. – А по улице все конница идет…»

Нелька взглянула на Даню. Он смотрел в окно не отрываясь, как будто там можно было разглядеть что-нибудь, кроме бесконечного снежного поля.

Она хотела что-то ему сказать, но это ее желание не складывалось в слова, вообще не выражалось ни в чем отчетливом, направленном. Это даже и не желание было – уж что такое желания, Нелька как-нибудь знала! – а непонятная растерянность.

Да, именно: она не понимала, что с ней происходит, и ждала, что Даня сам скажет ей что-нибудь. Но он молчал и смотрел в окно.

– «Та же удаль, тот же блеск в его глазах…» – пропела студентка и, не допев, замолчала.

Автобус остановился возле платформы Новопетровская. Даня встал и все так же молча протянул Нельке руку, чтобы помочь ей выйти на улицу.

Электричка тащилась до Москвы долго, но Нелька не чувствовала времени. Этот день настолько выломал ее из всех привычных условий жизни, что вернуться в реальность ей было непросто.

Она закрыла глаза, приткнулась виском к оконному стеклу. В пелене закрытых глаз сразу возникли расплывчатые очертания – «Слухи», деревянная фигурка… Потом появился странный «Молох»… Скульптуры плыли перед глазами, меняли очертания, превращаясь в чудовищ, зачем-то ныряли в камин, дышали оттуда огненными пастями… Они перестали быть смешными – сделались зловещими, как фантомы.

Нелька не понимала, спит она или грезит наяву, но ей стало страшно. Она судорожно дернулась и всхлипнула.

– Не бойся, не бойся…

Эти слова прозвучали как будто бы в другом ее виске – не в том, что касался холодного стекла, а в том, к которому прикоснулись Данины губы.

«Как же он догадался, что я испугалась?» – медленно проплыло в ее сознании.

Огненные чудовища исчезли; Нельке стало легко, как будто не слова это были – «не бойся, не бойся», – а веселый газ, который наполнил ее всю. Она хотела повернуться к Дане, что-нибудь сказать ему, ответить – и не смогла сбросить с себя оцепенение.

– Просыпайся, Нель, приехали, – услышала она; ей показалось, буквально через минуту.

Вдрогнув, Нелька открыла глаза и громко произнесла:

– Но я же не сплю!

Она обводила вагон ошалелым взглядом. Люди шли к выходу, болтая и смеясь.

– Теперь не спишь. – Даня тоже улыбнулся: видно, очень уж глупый у нее был вид. – Пойдем.

Они вышли на перрон.

– Болит нога? – спросил Даня.

– Не-а, – покачала головой Нелька. – Я про нее и забыла уже.

Нога немножко заболела только в метро: свободных мест не было, и пришлось стоять.

– А куда это мы едем? – спохватилась Нелька, когда они с Даней подошли к выходу из вагона и за окном мелькнула станция «Кировская».

– Ко мне, – сказал Даня. Но вместе с этими словами он бросил на Нельку быстрый взгляд и сказал: – Да. Я не подумал. Извини. Куда ты хочешь ехать?

Они уже вышли из вагона и стояли теперь в сплошном гуле толпы, почти не слыша друг друга из-за грохота поездов. Люди то и дело толкали их, проходя к эскалатору. Нелька не могла объяснить в этом гуле и грохоте, чего она хочет и почему. А вернее, она и сама этого не знала.

– Я… – пробормотала она. И тут же воскликнула: – Я в институт поеду! Да, мне же на понедельник задание надо сделать!

Это решение пришло неожиданно, и она обрадовалась ему. Ну конечно, можно ведь просто пойти в Суриковский, попросить сторожиху бабу Машу, чтобы пустила в класс, где стоят гипсовые слепки, сказать, что не успела выполнить задание на завтра, и переночевать в этом классе среди белых безмолвных голов и торсов, так ведь многие делают.

И не придется возвращаться в Ермолаевский и что-то объяснять Тане, и Даня не будет непонятно смотреть темными блестящими глазами, и не будет больше той пугающей волны, которая захлестнула с головой, когда он поцеловал ее лодыжку…

При этой последней мысли – про волну – Нельке стало не по себе. Она даже хотела уже сказать, что в институт ей ехать вообще-то не обязательно…

– Да, – непонятно зачем повторил Даня. И, помолчав, добавил: – Ну что ж, я тебя провожу.

«Даже спорить не стал!» – подумала Нелька.

Обида подступила к самому носу, и ей пришлось приложить усилие, чтобы не расплакаться. Нет уж! Даня и так, похоже, считает ее дурой, а если она еще и разревется без причины, то и вовсе будет ее презирать.

– Я и сама дойду! – вздернув нос, заявила она.

– Я тебя провожу до института, – словно не услышав этого ее заявления, сказал Даня.

Они поднялись на улицу на «Таганской» и пошли к Товарищескому переулку – к Суриковскому институту.

Когда уходили от метро, Нелька бросила на Даню быстрый взгляд: вдруг он остановится и предложит все-таки вернуться, зайти к нему? Собственная выдумка с ночевкой среди скульптур уже казалась ей глупостью. Да еще некстати вспомнился зеленый чайный ежик в заварнике с надколотым носиком… И так ей захотелось опять этого ежика увидеть!

Но Даня не остановился и ничего Нельке не сказал.

Пока баба Маша отпирала двери, пока ворчала, что никакой жизни нет от бездельников, ничего вовремя сделать не могут, а каждый Репиным себя мнит – баба Маша знала толк в искусстве! – Даня молча стоял в полушаге от Нельки, как будто ожидал чего-то.

Но ничего он не ожидал, как оказалось.

– Ну, я пойду? – обернулась к нему Нелька.

Она сама расслышала в своем голосе не вопрос даже, но какой-то неуверенный отголосок вопроса.

– Да, – сказал он.

Да что ж он повторяет это свое «да» как заведенный! Нелька даже рассердилась и потому поблагодарила его как-то скомканно, словно бы небрежно – бросила «спасибо» через плечо и вошла в здание. Баба Маша сразу заперла за ней дверь.

В пустом классе Нелька села на пол возле постамента, на котором была установлена большая гипсовая голова Давида, и расплакалась. Причину своих слез она не смогла бы объяснить даже себе самой. Печаль это была? Или досада? Или… горе? Но почему горе, отчего?

Она подняла глаза. Давид сурово смотрел на нее сверху. Брови его были сведены, вертикальная морщинка пролегла между бровей.

«Как у Дани», – подумала Нелька.

Эта мысль развеселила ее. И как это она раньше не заметила, что Даня на микеланджеловского Давида похож? А ведь все похоже – и взгляд этот суровый, и эта морщинка на переносице… Но тут же она вспомнила, какие были у Дани глаза, когда он расхохотался, потому что она сказала, что не будет вечно красивой… Да ну, какая там суровость!

Она и сейчас улыбнулась, вспомнив его смеющийся взгляд.

В коридоре послышались шаги. Нелька вскочила с пола и замерла. Сразу вспомнилось, как однокурсник Димка Харитонов пытался напугать ее рассказами о том, что ночами по коридорам Суриковского бродит призрак художника, который покончил с собой, отчаявшись написать портрет своей возлюбленной… Ни капельки ее, конечно, Харитонов тогда не напугал, но теперь ей стало не по себе.

Нелька осторожно подкралась к двери. Шаги приближались – кто-то явно шел к тому самому классу, где была она. Ну конечно, с улицы же видно, где светятся окна, и, может…

«Он, наверное, что-нибудь забыл мне сказать! – мелькнула у нее в голове глупая мысль. – Ну конечно! И я сейчас ему все-все скажу тоже!..»

От того что она сможет сказать Дане, как благодарна ему за сегодняшний день, и за вчерашний, и вообще за все, у Нельки чуть сердце из груди не выскочило. Она распахнула дверь, забыв о своем идиотском страхе перед призраком влюбленного художника.

По коридору шел Олег. Как только Нелька открыла дверь, свет упал на его широкую, высокую фигуру. Нелька сделала шаг назад и сама чуть не упала, запнувшись за порог.

– Нелличка! – сказал Олег. – Прости ты меня, гада последнего!

– Олег?… – растерянно проговорила она. – Ты… как здесь?…

– Я тебя искал, – просто сказал он.

Он смотрел на Нельку сверху, с высоты своего огромного роста, но при этом казалось, что он заглядывает ей в глаза. Взгляд его был полон трепетной робости, и так удивительна была эта робость в таком огромном мужчине…

– Откуда же ты знал, что я сюда приду? – спросила Нелька.

Ей стало интересно: а правда, что бы он делал, если бы не застал ее здесь? Она ведь и не собиралась сегодня сюда приходить – случайно это придумала.

– Я не знал, где ты, – ответил Олег.

– Но ты же сюда пришел.

– Пришел. И сидел бы тут, пока ты тоже не пришла бы.

– А если бы я никогда не пришла?

– Всегда бы сидел.

Слышать это было приятно. Так приятно, что у Нельки даже в животе защекотало при взгляде на Олега – такого большого, такого сильного и охваченного таким тонким любовным трепетом… Впрочем, говорить она ничего не стала. Вот еще! Он ее обидел и пусть не думает, что она так легко ему это простит!

Но, наверное, она все-таки еще не очень хорошо умела скрывать свои чувства. Олег вгляделся в ее лицо, и его лицо мгновенно просияло.

– Нелличка! – воскликнул он. – Я тебя люблю безумно!

И, не дожидаясь ее ответа, вообще ничего не дожидаясь, подхватил ее на руки, прижал к груди и закружился с ней по классу, бестолково и счастливо ударяясь о гипсовые статуи.

И что она могла сделать в эту минуту, если сердце ее подпрыгивало как мячик в какой-то удивительной, до конца ей непонятной игре?

Ничего она не могла сделать, кроме как засмеяться и прижаться к широкой Олеговой груди.

Глава 12

– А я так дачу никогда и не хотела. – Марина потерла краем ладони стекло. Наверное, ей показалось, что к нему прилипла соринка, но соринки все же не обнаружилось. – Мороки сколько! – объяснила она, хотя Иван не спрашивал о причине ее нежелания иметь дачу. – И зачем, главное? Не стоит того пучок петрушки, чтобы каждые выходные ради него кверху попой стоять. Сейчас любую зеленушку можно купить, хоть в магазине, хоть на рынке. Здоровье дороже.

Иван немного опустил стекло со своей стороны. Ветер сразу приветственно свистнул возле уха, заглушая Маринины слова, и шум шоссе ворвался в кабину вместе с ветром.

В ее размышлениях не было ничего такого, что могло бы его раздражать. Он и сам не стремился к дачным радостям, а мысль о выращивании петрушки ему и в голову не могла прийти. Даже большой старый дом в Тавельцеве, который он сегодня увидел впервые, не вызвал у него такого чистого восторга, какой вызывал, например, у сестры Оли.

Ивану было понятно, почему тавельцевский дом вызывает даже не восторг, а просто-таки священный трепет у Тани: это был тот самый дом, в котором она жила в юности и вернуть который давно уже считала невозможным.

Даже мама, священный трепет неспособная испытывать в принципе, относилась к этому дому, который свалился на Луговских как снег на голову, с каким-то странным чувством. Иван обозначил его для себя как растерянность, но маме об этом своем наблюдении сообщать не стал, потому что не понимал, чем такая ее растерянность может быть вызвана.

На него же этот дом, купленный французской тетушкой для своих сестер и их детей, то есть и для него, получается, тоже, не произвел вообще никакого впечатления. Ну, большие комнаты на двух этажах. Комнат много, он даже не понял, сколько именно. Ну, стены обшиты старинным темным деревом, а потолочные балки украшены резьбой. Конечно, красиво, но связывать с этой красотой какие-то особенные надежды и радости – с чего бы вдруг? Он только кивал и невпопад поддакивал, когда Оля водила его по дому и саду, рассказывая, что они с мужем уже сделали здесь и что собираются сделать.

В общем, Марина сказала примерно то, что он подумал бы и сам. Если бы стал об этом думать.

– Сколько градусов сейчас, Ваня? – спросила она.

Приборная панель в «Ниссане» была сделана так, что термометр, как и спидометр, был виден только водителю.

– Пятнадцать, – ответил он.

И еле удержался от того, чтобы спросить, зачем ей надо это знать.

Температура на улице волновала ее чрезвычайно. Марина повесила за окном их квартиры термометр и каждое утро с ним сверялась. Может, Иван этого и не заметил бы, если бы она каждый раз не сопровождала это действие каким-либо комментарием.

– Потеплело со вчерашнего, – говорила она. Или: – Вчера уже десять было, а сегодня семь опять. Ну что за весна такая!

Однажды Иван все-таки спросил, почему ее так интересует температура на улице. Марина посмотрела на него удивленно.

– Так ведь знать же надо, что надеть, – пожала плечами она. И повторила, разъясняя еще раз: – Чтобы одеться.

Раздражаться по такому поводу было глупо. В конце концов, еще Фазиль Искандер когда-то заметил, что все москвичи интересуются погодой так, словно собираются с утра косить или сеять. Марина попала в Москву всего год назад, но, видимо, эта московская привычка оказалась из самых прилипчивых. И не должна она была его раздражать, конечно.

Иван с опаской ловил в себе такие вот позывы к раздражению. По его мнению, они свидетельствовали о том, что в его характере прочно закрепились обыкновения застарелого холостяка, и сознавать их было ему крайне неприятно.

– Дом в Тавельцеве, конечно, добротный, – сказала Марина. – И направление удачное – вон шоссе широкое какое, эта Новая Рига. А то меня Наташа, лаборантка, на дачу к себе приглашала, это до тебя еще, так там по дороге светофоры сплошные. Пока доберешься, все на свете проклянешь. У них в Жаворонках дача, это по какому шоссе?

– По Можайскому, – машинально ответил Иван. – Или по Минскому.

– Зато, правда, близко эти Жаворонки, – продолжала размышлять Марина. – Из Тавельцева-то каждый день в Москву не наездишься. И как Татьяна Дмитриевна там жить собирается?

– Ей не надо каждый день в Москву.

– Да, скорей бы на пенсию! – засмеялась Марина. – Вот у кого не жизнь, а мечта – у пенсионеров. Если есть кому материально помочь, конечно. Ну, у тети твоей, слава богу, дочка порядочная и зять хорошо зарабатывает, уж как-нибудь без поддержки ее не оставят. Нет, вот о чем человек мечтать должен – о пенсии!

– Чем уж тебе твоя работа так не нравится? – усмехнулся Иван.

– Почему не нравится? – Марина посмотрела на него удивленно. – Нравится. Хорошая работа. Диссертацию защищу, еще лучше будет. Зарплату повысят, и вообще – возможности.

Он еле удержался от того, чтобы закрыть глаза. Еще ему хотелось заткнуть уши. Но невозможно было все это проделать за рулем. Да и вообще невозможно.

Он слушал ветер, краем глаза смотрел на прозрачный зеленый туман вдоль шоссе – деревья уже овеялись первой листвою – и старался не думать о том, о чем думать не имело смысла. Снявши голову, по волосам не плачут – так звучала высокомудрая пословица.

Пословица пришла в голову некстати. Все эти житейские мудрости относились к той стороне жизни, о которой Ивану тошно было думать. Это было что-то вроде градусника за окном: раздражаться на его счет глупо и стыдно, но раздражаешься же почему-то, а почему, сам не понимаешь.

Из Тавельцева они с Мариной, не заезжая домой, поехали на Краснопрудную. У мамы сегодня был день рождения, и Иван хотел поздравить ее раньше, чем соберутся гости. Общество маминых гостей всегда его тяготило – она говорила, это потому, что он видит их чересчур ясно, как в рентгеновских лучах. Какие уж такие лучи он испускает, Иван не знал, да и вообще воспринимал это определение как эффектную фигуру речи. Но мотивы и страсти маминых приятелей в самом деле были для него очевидны и в очевидности своей вызывали усмешку или скуку.

«Неужели так всегда и было? – думал он иногда. – И Микеланджело был так же равнодушен ко всем, кроме себя? И Леонардо да Винчи так же завистлив, легкомыслен, ленив? Ну, может, не сами они, но те, с кем они общались?»

В это трудно было поверить, но, с другой стороны, глупо было бы думать, что с течением времени человеческая натура переменилась разительно. Значит, и в мастерской у Микеланджело точно так же собирались мелкие люди, точно так же галдели, пили, вели пустопорожние разговоры об искусстве, иногда дрались.

Ивану однажды пришлось разнимать такую драку в мастерской на Краснопрудной. Это было несложно, однако если бы не мамина просьба, то вмешиваться он бы не стал, потому что для него было очевидно: драка эта затеяна с той же целью, с какой при царе Горохе затевались кулачные бои на берегу Москвы-реки, – выпустить дурную энергию. Ну и зачем же мешать людям, у которых такой энергии в избытке?

Сегодня, по счастью, здесь было еще тихо. Войдя с лестничной площадки, Марина свернула в туалет, а Иван сразу прошел по длинному коридору в мастерскую.

Мама накрывала на стол. То есть не на стол, а на пол. Она как придумала когда-то этот вид угощения, так его и не меняла. Это было удобно: стулья не требовались, и большая расписная скатерть после застолья просто связывалась в узел и выносилась в кухню, а там уже из узла вынималась посуда для мытья и объедки для угощения дворовых собак.

Мама сидела на корточках возле скатерти и расставляла на ней глиняные тарелки.

– Привет, – сказал Иван и, наклонившись, быстро поцеловал ее. – Поздравляю, ма.

– Спасибо.

Она встала, обернулась к нему и так же быстро, как он ее поцеловал, провела ладонью по вихрам у него на макушке.

– Ты один? – спросила она.

– С Мариной.

За полгода своей семейной жизни Иван так и не понял, как мама относится к его жене. Ничего похожего на ревность он, во всяком случае, с ее стороны не замечал. Да и странно было бы, если бы вдруг появилась ревность: слишком отдельно друг от друга протекали их жизни, его и мамина. Но и приязни особой не было – Ивану казалось, что мама относится к Марине так же, как отнеслась бы к любой другой женщине, которая оказалась бы у нее в мастерской, даже и не с ним, а сама по себе.

Вот о любой другой женщине, оказавшейся в маминой мастерской, подумалось некстати. Иван сразу вспомнил Северину из Ветлуги и ощутил что-то вроде неловкости. Какое-то сердечное стеснение он ощутил; так, наверное. Прежде он чувствовал нечто подобное – не совсем такое, но вот именно что-то вроде, – если бывал перед кем-нибудь виноват. Но чем он был виноват перед этой призрачной Севериной? Ничем. И никакой неловкости ощущать поэтому был бы не должен. Или это не неловкость, а что-то другое? Он рассердился. Дурацкие сердечные игры! Так мама однажды сказала про кого-то из своих художников, и это определение показалось Ивану точным. И теперь ему неприятно было относить его к себе.

Некстати все это подумалось, некстати! И почему вдруг пришли такие мысли в связи с Мариной? Она уж точно к каким бы то ни было играм отношения не имела. Если только в постели – да, там она была изобретательна. Но ведь ему самому же это нравилось.

Иван сердито тряхнул головой. Мама посмотрела на него удивленно.

– Ты на кого злишься? – спросила она. – На меня? Или на жену?

– На себя. – Он улыбнулся. – Самый правильный объект.

– Нелли Дмитриевна, – сказала Марина, входя, – у вас там в котле подгорает что-то. Я газ выключила.

– Плов! – воскликнула мама. – Все-таки я беспросветная дура!

– Почему? – с интересом спросил Иван.

– Потому что не надо идти против своей природы. Если уж всю жизнь не готовила, то и нечего на старости лет перед гостями выделываться. Плов надо было заказать в узбекском ресторане на Стромынке. И был бы стильный восточный вечер.

Это она произнесла, уже выходя из комнаты. Марина улыбнулась.

– Приятная у тебя мама, – сказала она. – Позитивная.

– Позитивная?

Иван с трудом удержался от того, чтобы поморщиться. Он не мог слышать этого слова, не понимал, откуда оно взялось и почему эта самая позитивность считается вершиной всех лучших человеческих качеств.

– Ну да, – кивнула Марина. – Позитивная, оптимистичная. И молодец, так и надо.

Иван вспомнил, как мама сидела на полу, слушала вьюгу, мучилась непонятной тоской и хотела халвы.

– Думаешь, оптимистичная? – усмехнулся он. – Вряд ли.

– Ну, пессимисткой ведь ее не назовешь, – пожала плечами Марина.

Это прозвучало резонно. Кто не пессимист, тот, значит, оптимист. А кто же еще?

Но вступать с женой в философский спор у Ивана не было ни малейшего желания. Да и у нее, конечно, тоже. А то бы можно было оставить ее для подобных споров здесь, в мастерской, с художниками, которые вот-вот должны были сюда явиться.

Он вдруг поймал себя на том, что думает, как это было бы хорошо: оставить Марину здесь, а самому прийти домой, не раздеваясь упасть на кровать, смотреть в глаза черного африканского бога и знать, что ни через час, ни через два, ни вообще когда бы то ни было не придется выслушивать, сколько градусов на улице, и отвечать на вопрос, сварить завтра на обед щи или борщ, да и что плохого в таком вопросе, для него же и щи эти готовятся, и борщ, и вопрос этот Марина задает из лучших побуждений, и не ответить на него поэтому невозможно… Невозможно!

У него холод прошел по коже, когда он понял, как сильно этого хочет. Вот этого всего – не знать о температуре воздуха, о завтрашнем обеде, обо всей этой бесконечной цепочке ничего не значащих подробностей жизни… Аж скулы у него свело от такого желания!

Иван вдруг вспомнил – тоже некстати, конечно, – как Андрей Мартинов завел дома французского бульдога. Дети долго его упрашивали, и он наконец сдался. Смешной ушастый песик оказался милым, преданным до обморока, добрым и веселым. Но с его появлением жизнь в доме переменилась так, что Андрей взвыл.

– Понимаешь, Вань, – рассказывал он месяца через три, – ну все в нем хорошо, ничего плохого нету. Но не могу я жить в одной квартире с собакой! Я понимаю, что все живут, или почти все, или многие. И что это нормально, иметь дома животное, – тоже понимаю. Но не могу! Ни доброта его мне не нужна, ни преданность. Когда дети рождались, я знал: вот я, вот они – мы теперь одно. И забот ведь с ними сильно побольше было, чем с собакой, и уставал я тогда – не сравнить. Но как-то это не раздражало. А тут – нагадит Шнырик посреди комнаты, а меня с души воротит. Поверишь, из дому готов бежать, вот до чего доходит. Как подумаю: ну почему я должен возиться с собачьим дерьмом? Пукнет он – французские бульдожки все время пукают, – а я думаю: с какой радости мне терпеть эту вонь невыносимую? Ночью он храпит. Плавать не умеет – голова тяжелая. На даче чуть в пруду не утонул, еле вытащить успели, потом дрожал весь, отойти от нас боялся. И жалко же псинку черт знает как! Дети с ним, конечно, за неделю наигрались и на меня его скинули. И вот убираю я это дерьмо, каждые пятнадцать минут комнату освежителем опрыскиваю, ночью голову подушкой накрываю, чтобы храп его не слышать, и думаю: зачем мне все это надо?! И самое ужасное, что никуда ведь уже от этого Шнырика не деться. Отдать кому-нибудь – так он же к нам привязался, как ребенок радуется, когда мы с работы возвращаемся. Ну кому его отдашь? На улицу тоже, понятное дело, не выгонишь. В общем, как представлю, что так вот мне теперь и жить в состоянии сплошного дискомфорта, – не надо ни преданности его, ни любви, ничего мне от этого песика несчастного не надо! Видно, не для меня все эти собачьи радости, такой уж я уродился.

И ровно то же самое Иван понимал сейчас про себя: никаких этих радостей семейной жизни ему не надо. Почему – непонятно. Может, он каким-нибудь не таким уродился, может, еще по какой-то причине, но не надо, и все.

И так же отчетливо он понимал, что никуда ему от своей новой жизни уже не деться. Формула: «Мы в ответе за тех, кого приручили», – которая раньше казалась ему просто пошлой, представлялась теперь безнадежной, как приговор о пожизненном заключении.

Он привел Марину в свой дом, он без патетических слов, но ясно сказал ей, что это теперь ее дом, он позволял ей заботиться о себе, он заботился о ней сам, когда она была простужена… Он присоединил ее жизнь к своей и разорвать теперь эту связь не мог. Не мог! Подобный разрыв противоречил всему, что он считал для себя правильным всю свою жизнь, а жизни его было не так уж мало лет, чтобы легко от таких вот правил отказываться.

Он слышал, как в конце коридора открылась входная дверь, мама поговорила с кем-то, потом дверь закрылась.

Потом мама вошла в комнату, держа в руках небольшую картину.

– Подарок, – сказала она, поворачивая картину так, чтобы Иван мог ее разглядеть. – Курьер привез.

– Ничего себе подарочек! А «Джоконду» тебе не привезли?

Картина, которую мама держала в руках, являлась не чем иным, как «Черным квадратом» Малевича.

– Могли бы и «Джоконду» привезти, – улыбнулась она. – Это от Борьки Вайнера. А он копиист фантастический. Фальшивомонетчик в сравнительно недавнем прошлом. Вышел на свободу с чистой совестью, теперь вот играется. – Она повертела картиной. – Шедевры подделывает.

– А что тут подделывать? – пожала плечами Марина. – Я насчет этого «Черного квадрата» никогда не понимала. Что копия, что оригинал – по-моему, без разницы. Все видят, что это обман сплошной, и все делают вид, что они умные и что-то в этом понимают. А на самом деле просто боятся сказать, что король-то голый!

Иван посмотрел на жену с удивлением: он никогда не слышал от нее таких длинных монологов на отвлеченные темы. Он даже подумал бы, что она возмущена или взволнована, если бы Маринин голос не звучал с обычным для нее спокойствием.

Он бросил быстрый взгляд на маму: интересно, что она скажет?

– Я в искусстве не специалист, конечно, – добавила Марина. – Но так, как я, каждый нормальный человек это понимает.

Она кивнула на «Черный квадрат».

– В кухне повешу, – сказала мама. – Как символ хозяйственных забот.

На Маринино мнение она обратила не больше внимания, чем если бы та промолчала.

Наверное, Марину это обидело. Во всяком случае, когда мама вышла из комнаты и она обратилась к Ивану, ее голос звучал уже не так спокойно.

– Ну разве не права я, а, Вань? – сказала Марина. – Квадрат этот каждый же нарисует!

– Не каждый.

Он вдруг почувствовал усталость. Такую усталость, что языком пошевелить не мог. Или просто лень ему было шевелить языком, чтобы объяснять то, что требовало слишком долгих, вернее, слишком… крупных объяснений? Или просто знал он, что невозможно объяснить это так, чтобы поняла Марина, потому что она понимает только банальности, а что скажешь о «Черном квадрате» с помощью банальностей? Ничего.

Он сначала подумал об этом лишь вскользь – что Марина понимает только банальности, – но уже через секунду эта мысль вспыхнула у него в голове ярко, как свеча, и в этом неожиданном ясном свете ему стало понятно все, что происходит в его жизни. Все, что с его жизнью происходит.

– Да господи! – воскликнула Марина. – Да я сама сколько угодно таких квадратов нарисую, хоть черных, хоть серо-буро-малиновых!

Теперь она точно была взволнована – щеки у нее пошли алыми пятнами.

– Не волнуйся, Марина, – сказал Иван.

– Было бы из-за чего волноваться! Из-за картинки! – Она в самом деле сразу взяла себя в руки и попросила: – Пойдем, Вань, а? Или ты с гостями хочешь посидеть?

Ивану стало ее жалко. И с гостями он посидеть совершенно не хотел. Но возвращаться домой он хотел еще меньше. Так неожиданно пришедшая догадка – о банальностях, которыми незаметно оказалась облеплена его жизнь, – занимала его так сильно, что ему хотелось обдумать ее в одиночестве.

– Пойдем, – сказал он.

– А твоя мама не обидится? – опасливо поинтересовалась Марина.

– Нет.

Иван заметил, как его жена вздохнула с облегчением.

«Со свекровью ссориться не надо. Тем более если не за мальчишку замуж вышла. За тридцать пять-то лет привык он к матери прислушиваться, мало ли как все обернется». Ему показалось, что Марина произнесла это вслух.

– Ты иди, я сейчас догоню, – сказал он. – Гвоздь только вобью для картинки.

Марина кивнула и поспешно вышла из комнаты. На лестницу она выскользнула тихо, как робкая мышка.

Не закрывая входную дверь, Иван заглянул в кухню. Мама доливала кипяток в казан с пригоревшим пловом. Картина стояла на полу, прислоненная к стене.

– Ну что, будешь «Квадрат» вешать? – спросил он. – Гвоздь вбивать?

– Да нет, – улыбнулась мама. – Еще не хватало тебе возиться. Не стоит Борькина подделка твоих усилий.

– Невелико усилие гвоздь вбить, – пожал плечами Иван.

– Не надо, не надо, – покачала головой мама.

– Но ты же сама сказала…

– Я просто так сказала. – Она обернулась от плиты и, взглянув на него, виновато улыбнулась. – Извини.

Он понял, к чему относится виноватая ее улыбка. Она сказала про «Черный квадрат» то, что могло быть понятно Марине, – что это, мол, символ бесконечной кухонной работы, – и сказала так потому, что сразу поняла то, что Иван понял не сразу: что для Марины очевидна только банальность. И теперь ей было неловко перед сыном за то, что она поняла это про его жену. А может, и не поняла даже, а просто заметила с самого начала. Еще когда он пребывал в приятной одури от золотой тяжести Марининых волос.

– Что, настроение одноцветное у тебя? – бросив на него быстрый взгляд, спросила мама.

– Ты помнишь?

Иван улыбнулся. Несмотря даже на одноцветное свое настроение.

– Конечно.

– Я тоже.

Громкой трелью разлился звонок, и сразу же у открытой входной двери послышалось:

– Нелличка, тебя еще не обворовали?

– С такими гостями не удивилась бы! – не задумываясь, ответила мама.

– Я пойду, – сказал Иван.

– Да.

Иван быстро обнял ее и вышел, разминувшись в дверях кухни с каким-то небритым типом, который тащил на плече огромных размеров железку с крыльями – подарок, видимо.

Глава 13

Жена ждала его у машины.

– Обиделся, Вань? – Взгляд у нее был виноватый. – И чего это я вдруг со своими пятью копейками влезла? Ничего же и правда в этом во всем не понимаю!

– Не обиделся. – Ему не хотелось ее обижать, но и разговаривать с ней, что-то ей объяснять не хотелось тоже. – Садись, Марина, поедем.

Всю дорогу она молчала. Она в самом деле была тактична, а не притворялась такой в первое время их совместной жизни. Она вообще ни в чем не притворялась, ни в чем его не обманывала – была такая, как есть. Вот такая, какой он видел ее теперь.

Иван ехал из Центра на Юго-Запад и думал.

Когда он выходил из мастерской, ему казалось, что он будет думать о Марине, о ее банальности, но сейчас, в дороге, эти мысли отступили так легко, что казались ему совсем маленькими, мелкими.

Совсем о другом он думал теперь, вспоминая недавнюю мамину улыбку и ее вопрос.

Конечно, он помнил тот день, когда произошел между ними разговор про одноцветное настроение. Очень долгий это был разговор и очень долгий летний день.

Мама пришла из мастерской к ним в Ермолаевский, и Таня сразу же сказала, чтобы она повела сына в Третьяковку.

– Половина лета прошла, – сказала она. – А Ванька мало того что в городе остался, вместо того чтобы с Олей в лагерь поехать, так еще и время здесь проводит так, что скоро совсем одичает.

– В городе не дичают, – вставил Ванька. – Дичают в пампасах.

– Дичают от бессмысленного времяпрепровождения, – возразила Таня. – Если целыми днями, как ты, по двору гонять, то никакие пампасы не понадобятся. Сам собой на четырех лапах начнешь ходить.

– Третьяковка ему очеловечиться не поможет, – попыталась отбояриться мама.

Наверное, ей жалко было Ваньку: очень уж унылое у него стало лицо, когда он узнал, что вместо похода с Витькой Соловцовым на чердак дома на Большой Садовой – того самого дома, который все почему-то называли «нехорошим», поминая при этом нечистую силу, – ему предстоит слоняться по музею. Да он сто раз в этой Третьяковке с классом был!

– Поможет, – отрезала Таня. И добавила: – Если ты приложишь к этому усилие.

Спорить не имело смысла.

– В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора, – вздохнула мама, когда они вышли еще даже не со двора, а только из подъезда дома в Ермолаевском переулке. – Я поведу тебя в музей, сказала мне сестра.

Стих этот Ваньку заставляли учить на уроке чтения. Наверное, когда мама училась, как он, в третьем классе, ее заставляли тоже.

– Ну, Третьяковка все-таки не музей Ленина, – возразил он. – И тем более не Мавзолей.

– Еще только Мавзолея нам не хватало! – хмыкнула мама.

– В Мавзолей Таня не разрешает ходить. Она говорит, любоваться на труп – это дикость.

– Она и мне не разрешала, – улыбнулась мама. – Ну, пойдем в Третьяковку, Ванька. Посмотрим на «Черный квадрат».

– На какой квадрат? – не понял он.

– Картина такая есть. Художника Малевича.

Ванька видел в Третьяковке картины про трех богатырей и про медведей в сосновом лесу. Точно такие же картины были в учебнике по чтению, и он не очень понимал, зачем так уж надо смотреть на них в музее. Ну, большие они там, конечно. Но он же все равно уже знает, что на них нарисовано.

Маме он, правда, этих своих соображений не высказывал. Все-таки она художница – еще обидится.

А «Черного квадрата» он ни разу не видел, и ему стало интересно: что же такое нарисовал этот художник Малевич?

Ванька думал, они пойдут в те же самые залы, в которые он ходил с классом. Но мама повела его в Третьяковку даже через другой вход.

И залы были совсем другие – она сказала, что это запасники, – и совсем другие в них висели картины. Непонятно было, что на них нарисовано – какие-то круги, линии, пятна. Правда, пятна и круги были яркие, разноцветные, и поэтому картины Ваньке нравились. Он даже подумал, что хорошо было бы, если бы именно эти картины, а не про трех богатырей были напечатаны на цветных вклейках в учебнике. Тогда учительница уж точно не заставляла бы писать скучные рассказы про то, что на них изображено. Про пятна и круги что же напишешь?

Мама разговаривала со своей знакомой, которая пустила их сюда, а Ванька разглядывал картины.

И вдруг Ванька остановился. Он не понимал, что с ним произошло. Прямо перед ним висела на стене небольшая картина, на которой не было ничего. То есть это сначала ему показалось, что на ней нет ничего. Но уже через секунду он понял, что на ней как раз и нарисован черный квадрат.

Ванька подошел поближе. Да, это был просто черный квадрат, и больше ничего. Вблизи было видно, что квадрат покрыт сеточкой тоненьких трещин, точно таких же, какие бывают на настоящих картинах.

«А эта, что ли, не настоящая? – подумал Ванька. – Да нет, она же в Третьяковке висит. Значит, настоящая. Но разве настоящие картины такие?»

Он стоял перед этим странным черным квадратом и думал. Но уже не о том, бывают настоящие картины такими или нет, а – просто думал. Он не мог назвать это словами, но чувствовал, что никогда в жизни не думал так сильно, так сосредоточенно и так отдельно от всего мира. Он весь превратился в мысль, и это состояние захватило его невероятно! Все, что было ему прежде непонятно – не про квадрат, совсем не про квадрат! – теперь, когда он думал, глядя на эту картину, стало проясняться, представать отчетливым и ясным.

Он вдруг понял, почему обиделась на него Нина Савельева из третьего «А», и почему птица машет крыльями и летит, не падает, а человек так не может, и… Все, что он раньше пытался понять, но не мог, потому что не умел погрузиться в размышления глубоко, не умел отдаться им полностью, – все это наконец предстало перед ним во всей очевидности.

Конечно, он не знал тогда таких слов – очевидность, отчетливость. Но восторг, который его охватил, не зависел ни от слов, ни… Оказалось, что этот неожиданный восторг зависит от самого обыкновенного черного квадрата, в который вперился Ванькин взгляд!

Он не понял, сколько простоял перед этим квадратом в полной неподвижности. А когда все-таки оглянулся, то увидел маму. Она стояла чуть в сторонке, смотрела на него и улыбалась.

Ванька смутился.

– Хорошая картина, правда? – сказала мама.

Он кивнул.

– О чем ты думал? – спросила она.

– Ни о чем, – честно признался он. – Я… просто думал.

Ванька боялся, что мама не поймет, что он имеет в виду. Но она поняла.

– Ну да, – кивнула она. – Малевич, может, для того ее и написал, эту картину.

– Для чего?

– Чтобы человек начал думать. Чтобы просто понял, как это – думать, – сказала мама. – А может, и не для того он ее написал.

– А для чего? – тут же спросил Ванька.

Ему было очень важно это узнать: для чего можно было написать такую странную картину?

– Может, чтобы показать, что такое крайнее человеческое настроение. Обычно ведь оно у человека разноцветное. Синее, красное, зеленое – всякое. И каждую секунду меняется. Но иногда становится одноцветным. А иногда даже черным. – И не успел Ванька вдуматься в то, что она сказала, как мама уже тряхнула головой и, улыбнувшись, добавила: – А может, Малевич вообще о зрителе не думал. Даже скорее всего не думал. Это, может, единственная картина на свете, которая написана ни для кого. Ни для одного зрителя. Даже не для себя самого. Как будто во всем мире никого нет. Ни-ко-го! Потому ее многие и не любят.

– Почему ее не любят? – все-таки не понял Ванька.

– Потому что становится страшно, если сознаешь, что в мире никого нет. А художники Малевичу просто завидуют, – сказала мама. И, прежде чем Ванька успел спросить, почему художники завидуют Малевичу, объяснила: – Потому что мало какой художник решается на такую вот свободу – выразить сложное чувство таким простым и прямым путем. Вернее, вообще обойтись в выражении чувства без всякого пути. Без всяких средств.

Про путь и средства Ванька понял уже не очень. Но это было и неважно. Главное, что он понял, как нужно думать! Понял, что нужно делать с собой, чтобы в голове появлялась мысль.

«Надо будет Витьке рассказать, – решил он. – Пусть тоже научится».

Но сразу же сообразил, что рассказать об этом невозможно. Был один-единственный способ это объяснить, и этим единственным способом как раз и воспользовался художник Малевич.

Когда выходили из зала, Ванька несколько раз оглянулся на «Черный квадрат». Даже издалека он притягивал к себе как магнит.

Больше никаких картин смотреть не стали.

– Пойдем лучше мороженого поедим, – сказала мама. – В «Севере» – хочешь?

Конечно, Ванька хотел! В кафе «Север» на улице Горького мороженое было самое вкусное на свете.

– Мам, – сказал он, когда они вышли из Третьяковки, – а как ты все понимаешь?

– Что я понимаю? – не поняла она.

– Что Малевич хотел сказать. Ты же просто на картину посмотрела и все про него сразу поняла. Это потому, что ты художница, да?

– Ну, во-первых, поняла я не сразу, – улыбнулась мама. – А во-вторых… Вряд ли это потому, что я художница. Да и какая я художница вообще-то? Так – давно прошедшие наивные намерения… Просто, наверное, я для того и родилась, чтобы понимать.

– Кого понимать? – спросил Ванька.

Мама улыбнулась. Ему показалось, что как-то грустно. Это было очень странно! Мама всегда была веселая – Таня говорила, искрометная, – и Ванька никогда не видел, чтобы она грустила.

– Вот именно, – сказала мама. – В корень ты смотришь, Ванька! Понимать-то мне и некого. Один был на свете человек, которого имело смысл понимать, а я… В общем, неважно! Теперь его нет. В воздухе эта моя способность повисла, вот в чем все дело.

Ванька молчал. Он не знал, что сказать. Ему вдруг стало страшно жалко маму. А ведь ему никогда и в голову не приходило ее жалеть! Ее – такую красивую, синеглазую, неунывающую, вечно придумывающую какие-нибудь необыкновенные истории… Он впервые видел сейчас, что она смотрит перед собой остановившимся взглядом, и во взгляде этом – сплошная глубокая тоска.

– Пойдем, Ванька. – Мама махнула рукой у себя перед лицом, как будто прогоняла что-то невидимое. – Всё, всё! Да и не совсем уж бессмысленно все-таки прошла моя молодость, – покосившись на него, непонятно добавила она.

Вот этот разговор, этот день он и вспоминал сейчас, глядя на дорогу перед собою, на уличные огни, пляшущие на мокром асфальте. Эти мысли не мешали ему вести машину – мысли вообще не мешали его сосредоточенности; он давно себя к этому приучил.

Он въехал во двор и остановил машину перед своим подъездом. Марина открыла бардачок, достала из него перчатки.

– Прошлый раз забыла, – сказала она.

«Глупо ссориться из-за „Черного квадрата“, – подумал Иван. – Глупо придавать значение мелочам».

– Марина, – сказал он, – ты поднимайся домой.

– А ты?

Она посмотрела удивленно.

– Я к Тане поеду. – Эта мысль пришла Ивану в голову в то самое мгновенье, когда он высказал ее вслух, ни секундой раньше, и он обрадовался этой неожиданной мысли. – Да. В Тавельцево вернусь.

– Зачем? – не поняла Марина.

– Так.

Он отвечал коротко, едва разжимая губы. Сердиться на нее из-за «Черного квадрата» действительно было глупо. Но провести с ней наедине целый вечер, да что там вечер – хотя бы час, хотя бы минуту… Нет, он не мог заставить себя это сделать.

Марина молча вышла из машины. Если бы она сказала что-то резкое, сердитое – собственно, она имела полное право рассердиться на его глупое поведение, – если бы хоть дверью хлопнула, что ли, ему было бы легче. Но она не произнесла ни слова и дверь машины закрыла тихо. И, не оглядываясь, пошла к подъезду. В такой ее покорности ему, его настроению, его несправедливости было что-то, от чего он стал себе отвратителен вдвойне.

Он чуть было не выскочил за ней из машины, чуть было не сказал сам себе в сердцах: «Да пропади я пропадом – за что ж человека-то мучаю?»

Но тут же представил, как поднимается вместе с Мариной в лифте, входит с ней в квартиру, ложится в кровать… И сердце у него ухнуло, когда он это представил, и даже голова закружилась.

Иван вдавил акселератор и вылетел со двора так стремительно, как не позволял себе делать даже в те годы, когда машина была новой и веселой страстью его жизни.

Глава 14

Гости разошлись так рано, что Нелли даже удивилась: обычно посиделки у нее в мастерской заканчивались за полночь. Если вообще заканчивались – гости могли и вовсе не разойтись, просто прилечь где-нибудь в уголке прямо на ковре, чтобы утром со свежими силами продолжить застолье.

Но сегодня никто ночевать не остался.

«Старею я, наверное, – подумала Нелли. – Интерес к жизни теряю и сама поэтому всем становлюсь неинтересна».

Эти мысли не были кокетством – с чего бы ей было кокетничать перед самой собою? И сознание того, что она теряет интерес к жизни, не вызывало у нее страха. В конце концов, должно же это было когда-нибудь произойти. Она и так продержалась долго, может быть, даже слишком долго. Она знала, когда вообще-то должен был исчезнуть у нее всякий интерес к жизни. Этот день был ей точно известен, она помнила его ясно, во всех подробностях.

У нее вообще была прекрасная память – цепкая, художническая. И даже то, что художницей она так и не стала, этой цепкости ее памяти не повредило.

О том, что не стала художницей, да и не должна была ею стать, Нелли думала без горечи и даже без легкой грусти. Горевать об этом было бессмысленно – она и не горевала.

Вот о чем в самом деле имело смысл горевать, это о Ванькиной семейной жизни.

«Стоило до тридцати пяти лет одному прожить, чтобы наконец пустое место для себя отыскать!» – подумала Нелли.

Пустым местом была Ванькина жена. Очень красивым, очень уютным пустым местом.

И дело было, конечно, не в том, что она не понимала «Черного квадрата». В конце концов, Ванька и сам не был любителем искусствоведческих бесед, и это еще мало сказать, что не был. И то, что такие беседы невозможно вести с женой, вряд ли имело для него хоть малейшее значение.

Дело было в том, что, глядя на эту златовласую Марину, Нелли впервые в жизни видела абсолютный нуль. Это зрелище оказалось таким сильным, что приводило буквально в оторопь. Нелли и представить не могла, что такое вообще бывает.

При этом объяснить, с чем связано ее впечатление, она не смогла бы. Может, эта Марина и ничего себе женщина, может, даже добрая. Наверное, неглупая, во всяком случае, в том житейском смысле, который отнюдь не вызывал у Нелли пренебрежения – давно уже прошли те наивные времена, когда она могла такое пренебрежение испытывать. В общем, ничем определенным она не могла объяснить свое странное восприятие невестки.

Но когда Нелли смотрела на нее, то видела перед собой одно только всеобъемлющее пустое место.

Эта красивая женщина была воплощенная пошлость, и понимает ли она что-нибудь про «Черный квадрат», было, конечно, совершенно ни при чем.

Вспомнив про «Черный квадрат», Нелли улыбнулась. Хороший был день, когда она водила маленького Ваньку смотреть на эту картину! Ее тогда не удивило, что он не высказал по поводу «Квадрата» ни одной из тех глупых мыслей, которые высказывались едва ли не всеми: что это за ерунда такая, я сам не хуже нарисую, король-то голый, ну и прочее в том же духе. Да что там – именно такую мысль и высказала сегодня его жена, и удивляться этому не приходилось.

Но Ванька ничего в этом духе сказать не мог. Это Нелли поняла именно в тот день, когда водила его в Третьяковку, и, поняв, сразу же удивилась: а как она вообще могла предполагать, что в уме, в душе ее сына содержится что-то примитивное, расхожее? С чего бы, в кого бы в нем могла обнаружиться пошлость?

И тому, что не только в картине, но и в ней самой Ванька в тот день увидел то, что мало кто видел, – этому она не удивилась тоже.

В тот день он спросил: «А кого ты умеешь понимать?» – и это был вопрос по сути дела.

И то, что она ему в тот день ответила – что ее способность понимать повисла в воздухе, – было главное, чем определялась вся ее жизнь.

Нелли хотела бы, чтобы ее жизнь определялась жизнью ее ребенка, но не могла не сознавать, что это не так. Она любила Ваньку, она не задумываясь сделала бы для него все, что ему потребовалось бы. Но сказать, что каждый день ее жизни определяется его делами, увлечениями, фантазиями – всем, из чего состоит его жизнь, – сказать так было бы неправдой.

Ничем не определялась ее жизнь. Ни-чем! Она висела в воздухе, как фантом, и ничего с этим было не поделать.

Глава 15

– Если нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, то неужели мы, художники, останемся в стороне от этого великого события?

«А если нет? – подумала Нелька. – С какого перепугу мы вдруг будем жить при коммунизме? Да еще писать его, что ли, станем? И чем, между прочим, его писать? Красок приличных даже в лавке Худфонда не купишь. И что это вообще такое, коммунизм?»

Думала она обо всем этом, впрочем, лениво и только от нечего делать. Что такое коммунизм, ее не интересовало совершенно. Ну, одна из тех пустых абстракций, которыми наполнена любая официальная речь. Вот хоть эта, которую приходится слушать в актовом зале Суриковского в исполнении лектора из райкома партии, вместо того чтобы делать дипломную работу.

Нелька с тоской посмотрела на дверь: не удастся ли как-нибудь незаметно вышмыгнуть из зала? Но у двери стояла Крутикова, доцентша с кафедры марксизма-ленинизма, а значит, о побеге не приходилось и мечтать.

– … целина… совнархоз… семилетка вместо пятилетки… – монотонно доносилось до Нелькиного слуха.

Из-за такого количества бессмысленных слов в голове у нее стоял гул, как в пустой бочке. Сейчас Нелька очень хорошо понимала слова Егорова о том, что главным жанром общественной жизни является теперь дружеская пьянка. Ну а правда – что, если не пьянка? Допотопная глупость собраний, кумачовая скатерть, унылая речь по бумажке? К тому же собутыльник всяко являлся просто человеком, а не должностью, не глупой и натужной государственной функцией, и в этом было его несомненное достоинство.

«Лихо я стала размышлять! – подумала Нелька. – Не зря в институте училась – поумнела за пять лет».

Поумнела она, впрочем, не столько от учебы, сколько от общения с Таней; этого трудно было не понимать. Что сестра у нее умная, она, конечно, знала и раньше. Но раньше она как-то не относила Танин ум к собственной жизни. Нельке казалось, что у нее-то жизнь феерическая, а потому ни капельки не похожа на обыкновенную и даже скучную жизнь, которую ведет ее сестра.

Она даже не заметила, с какого времени стала видеть свою жизнь иначе – проще и жестче. Наверное, после того как ушла от Олега, то есть год назад. Вернувшись к Тане в Ермолаевский переулок, Нелька не сразу поняла, что же так сильно изменилось в ее жизни. Сначала ей показалось, что изменилась Таня – стала тоньше и глубже. Но вскоре она поняла, что Таня-то как раз осталась неизменной, а вот она сама…

– Ты просто поумнела, моя дорогая, – сказала Таня, когда Нелька довольно невразумительно изложила ей свои соображения. – Стала точнее относиться к людям. Видимо, разочарование тебе в этом смысле помогло. Но пространства для развития у тебя еще предостаточно, – тут же добавила она. – Так что умнеть не останавливайся.

Под разочарованием, конечно, подразумевался Олег. Все три года, что Нелька прожила с ним на Краснопрудной, были медленным, но верным разочарованием. В нем, в себе?… Этого она до сих пор так и не поняла.

В ту ночь, когда Олег забрал ее из института, он внес ее к себе наверх на руках. Даже лифт вызывать не стал. А когда они вошли в просторную комнату у него на чердаке и он наконец поставил ее на ноги, то Нелька увидела, что ноги ее по щиколотку утопают в цветах. Без преувеличения! Это было так неожиданно и так необыкновенно, что она замерла с открытым ртом. Где он достал среди зимы столько цветов, если за какой-нибудь крошечной розой приходилось стоять в длинной очереди? Невероятно!

– Олег… – пробормотала Нелька, когда снова обрела дар речи. – Где же ты их взял?…

– Не скажу, – загадочно заявил он. – Пока не простишь меня по-настоящему.

– По-настоящему – это как? – с интересом спросила Нелька.

– А вот так!

И он упал на пол прямо среди цветов и ее потянул к себе за руку. И все время, пока они обнимались и целовались на полу, Нелька чувствовала под собою цветочные лепестки и стебли. Запах у цветов был какой-то болотный и ей незнакомый.

– Хорошо, что ты не розы здесь разбросал, – заметила она, когда любовь была закончена и они лежали рядом, отдыхая. – Это что за цветы? Я не успела разглядеть.

– Никакой в тебе романтики! – обиделся Олег. – Другая бы радовалась, что мужчина любит ее на ковре из роз.

– Не знаю, чему другая бы радовалась, – хмыкнула Нелька, – а я, если бы мы на розах ерзали, никакой романтики бы не ощутила. Потому что у роз шипы, – объяснила она. – Всю попу бы исколола.

– Я и говорю, не чувствуешь ты романтики.

Нелька не ответила. Что-то странное чувствовала она в эту минуту… Вернее, не чувствовала она чего-то, вот в чем было дело. Но как назвать это смутное «что-то», которого она не чувствует, – было ей непонятно.

– А где ты их все-таки взял? – спросила она, поворачиваясь на бок и глядя на Олега.

Какой-то он стал странный… Непривычный, вот какой! Как будто она не видела его не двое суток, а несколько лет.

«Неужели всего двое суток прошло, как мы поссорились? – промелькнуло у нее в голове. – Быть не может!»

Ей казалось, что за это время прошла какая-то огромная жизнь. Через нее прошла…

– В бюро ритуальных услуг, – ответил Олег. – Больше в Москве цветов взять негде. А в похоронной конторе у меня приятель работает. Большой человек – памятники ваяет. Он и достал. Это хризантемы, – объяснил он.

Нелька расхохоталась.

– То-то я думаю, почему болотом пахнет! – сказала она, отсмеявшись. – Или кладбищем? Ну, чем-то в этом духе.

Она тут же подумала, что говорить этого, пожалуй, не стоило. Все-таки Олег старался, хотел ее порадовать… Но что ж, слово не воробей.

Чтобы сгладить свою бесцеремонность, Нелька потянулась к Олегу, нашла его губы в густой бороде и поцеловала.

– Ты на меня тоже не обижайся, – сказала она. – Я не буду больше глупостей про твои картины говорить.

Правда, она и теперь думала об Олеговой картине то же, что сказала ему сразу, но теперь она понимала, что говорить этого не стоило. Ну, не нравится картина. Зато Олег нравится! А это дороже любых картин.

Неизвестно, что он думал по этому поводу, но Нелькины слова ему явно понравились.

– Ты умница, – сказал Олег, притягивая ее к себе. – Жизнерадостная умница. Ты мне необходима, понимаешь?

Конечно, это был комплимент. И конечно, она должна была бы обрадоваться. Какая женщина не обрадуется, если мужчина, которого она любит, скажет, что она ему необходима?

Но радости Нелька не чувствовала. А что она чувствует от его слов, было ей непонятно.

Так они и жили два с половиной года: Олег писал картины про чудо-богатырей святорусских, а Нелька говорила, что у него отлично получается светотень или еще что-нибудь подобное. Как старик со старухой у самого синего моря, жили они на чердаке на Краснопрудной улице, вот как.

– … как призывает нас Программа КПСС…

«Все! – подумала Нелька. – Больше ни минуты не высижу, хоть удавите».

Тут она вдобавок вспомнила, что Таня просила купить сметану, чтобы потушить к ужину лисички с молодой картошкой. Готовить подобные блюда Нелька так и не научилась, но добывать для них необходимые продукты ей удавалось виртуозно. Она каким-то непонятным образом догадывалась, где именно могут сегодня эти продукты давать, и оказывалась в нужном месте в нужное время. Для того чтобы эта загадочная интуиция у нее пробудилась, требовался какой-нибудь убедительный стимул. А Танина просьба таковым стимулом как раз и являлась, потому что Таню она любила.

В общем, по всему выходило, что собрание следует покинуть немедленно. Добыть сметану во второй половине дня – это было маловероятно, а сейчас еще можно было успеть в ближайший к институту большой гастроном на Воронцовской улице.

Она решительно встала и направилась к выходу.

– Луговская, тебе что, неинтересно? – прошипела доцентша Крутикова, когда Нелька оказалась рядом с ней.

– Интересно, Мария Гавриловна, – громко сказала она. – Мне очень интересно, но у меня понос. И сейчас может начаться рвота.

В зале засмеялись. Крутикова отшатнулась от нее, а заодно и от двери, и Нелька беспрепятственно вышла из зала.

Конечно, вскоре предстояли госы, конечно, Крутикова могла подстроить какую-нибудь гадость на экзамене по научному коммунизму… Но выдержать это дурацкое собрание еще хотя бы минуту Нелька не смогла бы. Не из идейных соображений, просто ее в самом деле стошнило бы.

По лестнице, ведущей из актового зала на первый этаж, она летела так, что только ступеньки под ногами мелькали. И человека, который поднимался ей навстречу, она чуть со ступенек не сшибла – толкнула его прямо в грудь на повороте.

«На собрание он, что ли, идет?» – успела подумать Нелька.

И больше ничего подумать не успела. Волей-неволей пришлось посмотреть на того, кого она толкнула. Перед ней стоял Даня.

Глава 16

«Я не видела его три года, – подумала Нелька. – Как такое могло получиться?!»

Это показалось ей невероятным в ту самую минуту, когда она его увидела. И это было единственное, что она в ту минуту подумала.

Потому что все остальное, что сразу же стало с нею происходить, было не из области мысли, а из области счастья. И вот это-то и было Нельке непонятно: как же она без этого счастья целых три года жила?

Даня стоял на лестнице, двумя ступеньками ниже, и улыбался темными глазами. Именно глазами – задыхаясь от счастья, Нелька вспомнила, что точно так, глазами, он и улыбался всегда.

Все, что было связано с ним, называлось «всегда». А что с ним связано не было, оказалось всего лишь отрезком времени, глупым и кратким.

– Даня! – сказала Нелька. – Какая же я дура!

– Так ведь и я умом не отличаюсь, как выяснилось.

Теперь он улыбнулся не глазами только, а как-то… Весь, вот как! Глазами, губами, морщинкой между бровей, резкими линиями челки на лбу. Нельке показалось, что улыбаются даже вихры у него на макушке. Стоя двумя ступеньками выше, она наконец-то эти его вихры заметила, потому что из-за своего маленького роста не привыкла видеть людей сверху.

– Почему ты не отличаешься умом? – переводя взгляд с его смеющихся темных глаз на темно-русые вихры, которые тоже смеялись, спросила Нелька.

– Потому что три года тебя не видел. Три года и шесть месяцев. А это как раз и есть несуразная глупость.

Ну да, именно столько. Они ездили в деревню в декабре, а сейчас был июнь. Прошло три с половиной года.

– Ты ко мне сейчас шел, да?

– Да.

– А… зачем?

Все-таки она не удержалась от вопроса, который задавать совсем не хотела. Потому что ответ на него мог оказаться таким… Таким, после которого ей и жить не захотелось бы, может.

– Вообще-то я думал, что иду, чтобы отдать тебе платье. – Даня показал сверток, который был у него в руках. – То, синее. Оно ведь у меня дома осталось.

– Но – что?

– Но теперь я думаю, что шел не для этого. Или не поэтому. Нелька, да наплевать, для чего и почему!

Глаза его сверкнули. Счастьем они сверкнули – Нелька ясно увидела в его глазах счастье, и не могла она ошибиться.

Она наконец спустилась двумя ступеньками ниже. Даня посторонился, пропуская ее перед собой.

– Как твоя нога? – спросил он.

Так спросил, будто бы ногу она подвернула вчера. И она ответила так же просто:

– Совсем не болит. Ты ее вовремя в лед засунул. И перевязал тоже вовремя.

– Ты торопишься?

– Нет.

Они уже шли по Товарищескому переулку от института к Таганской площади.

– Я только сметаны собиралась купить, – зачем-то ляпнула Нелька. – Рядом, на Воронцовской улице. Там гастроном большой…

Она проговорила это по инерции – так колеса велосипеда еще несколько секунд продолжают крутиться, когда уже не крутятся педали.

– На площади Дзержинского тоже большой гастроном. Там гэбэшники еду покупают.

Даня произнес это и замолчал. Нелька не могла даже представить, что в его голосе может звучать робость. Но именно вопросительная робость в нем сейчас звучала. Площадь Дзержинского была совсем рядом с его домом.

– Я знаю. Сороковой гастроном. Можно и там сметану купить, – кивнула она.

Его лицо просияло.

У подъезда дома, мимо которого они шли, остановилось такси. Из машины выбралась женщина с маленькой девочкой и собачкой. Таксист достал из багажника чемоданы, поставил рядом с женщиной и снова сел за руль. Даня подошел к такси и открыл перед Нелькой заднюю дверцу. Она села. Он сел рядом и захлопнул дверцу.

– На Кирова, – сказал он водителю.

Кажется, водитель хотел что-то ответить – может, возмутиться, что пассажиры сели без его разрешения, – но поймал Данин взгляд в зеркальце и не сказал ничего.

Машина неслась сквозь асфальтовый летний жар быстро, как подводная лодка.

«Я же никогда не была на подводной лодке, – подумала Нелька. – Почему мне это в голову пришло?»

Но удивляться не приходилось, конечно. Ей не могло сейчас прийти в голову ни одной сколько-нибудь разумной или хотя бы просто связной мысли.

Даня держал ее руку в своей и легонько сжимал на поворотах дороги.

Когда они вышли из такси возле его дома, он не отпустил ее руку. Нелька подумала, что он боится, не убежит ли она, и фыркнула.

– Ты что смеешься?

Он посмотрел удивленно.

Ей казалось, что мир стоит на голове, взлетает то вверх, то вниз, ей было непонятно, где верх, где низ, а Даня еще мог задавать какие-то связные вопросы! Впрочем, от его голоса мир становился на ноги, делался твердым и ясным.

– Я от тебя не убегу, – ответила Нелька.

Он засмеялся и открыл перед нею дверь подъезда.

В квартире было тихо и как-то даже гулко, почему, Нелька не поняла.

– А твоя мама дома? – шепотом спросила она.

– Нет, – ответил Даня. – Она к сестре поехала, в Одессу. Попрощаться.

Нелька хотела было спросить, почему с сестрой надо прощаться, потом подумала, что не стоит об этом спрашивать – может, сестра эта умерла, – потом решила, что в таком случае Даня поехал бы вместе с мамой, а значит, можно все-таки спросить, только зачем?…

И ничего не успела она ни спросить, ни сказать.

Даня обнял ее и поцеловал. Просто обнял за плечи и просто поцеловал в губы. Но это оказалось так ошеломляюще, что Нелька чуть не потеряла сознание.

Ей показалось, что она не целовалась никогда в жизни. Она почти три года прожила с мужчиной, которому не то что поцелуи – постельная любовь требовалась каждый день, а то и не по одному разу. После того как она от этого мужчины ушла, в нее постоянно кто-нибудь бывал влюблен, и время от времени у нее случались романы, и, конечно, целоваться ей приходилось то и дело.

Но все то время, что длился их с Даней поцелуй, она точно знала, что не целовалась никогда в жизни.

Любовь касалась Нелькиных губ его губами. Весь он состоял из любви к ней, и губы тоже; не почувствовать этого было невозможно, и Нелька это чувствовала.

– Никогда себе не прощу! – сказал он, наконец отрываясь от ее губ.

– Что не простишь?

Голова у Нельки кружилась, перед глазами плыли не то облака, не то звезды.

– Что отпустил тебя тогда, вот что.

– Но ты же знал, что я тогда с Олегом…

– Да плевать мне было на Олега! И тогда, и сейчас. Он мне что, друг, брат? Я не потому, Неля…

– А почему?

Минуту назад, целуясь с Даней, Нелька и представить не могла, что сможет разговаривать с ним вот так вот – внятно, связно. Но теперь, когда они разговаривали, это получалось у них так же просто, как получалось целоваться.

– Я боялся тебе повредить, – сказал Даня.

– Как повредить? – не поняла она.

– Я тогда уже документы подал на выезд. Естественно, начались неприятности и разные неудобства. Ну, я и подумал: а тебе все это надо? Идиот!

– Мне все это все равно. – Нелька ничего не поняла из того, что он сказал, но невольно улыбнулась: очень уж расстроенный у него был вид. – Но почему же ты идиот?

– Потому что не надо было думать. На руках я тебя держал, себя не помнил – и думал, надо тебе это или не надо! На такое только клинический идиот и способен.

Нелька засмеялась, обхватила Даню за шею и поцеловала. Она его в губы хотела поцеловать, но попала в подбородок. Он как раз в этот момент почему-то закинул голову, и ее поцелуй скользнул по его шее. И от этого скользящего поцелуя с его губ сорвался такой стон, что Нелька даже вздрогнула, потому что не поняла, что с ним случилось.

Но уже через секунду все она поняла.

В тесной, заставленной старой мебелью и заваленной книгами комнатке, где она ночевала три года назад, стояла теперь только кровать. Это Нелька еще успела заметить, когда они с Даней в комнату вошли. Но больше она не замечала уже ничего – только его лицо так близко от своего, что если они открывали глаза одновременно, то взгляды их сливались.

Их бросила друг к другу страсть, это было несомненно. Именно вот так – бросила, притянула резко, влепила их друг в друга. Но при таком мгновенном притяжении, при такой неуправляемой страсти они обнимали друг друга медленно, продленно. Нелька была уверена, что Даня так же чувствует продленность, незавершаемость их любви, как чувствует ее она сама.

Все, что происходило между ними, было долгим, как летний день, их соединивший. Поцелуй, прикосновенье, скольженье вдоль, снова поцелуй, объятье, сплетенье рук и ног, общий вздох, вскрик – и соединенье совершенное, сильное, мгновенное, пронизывающее долгим, друг в друга, ударом!..

Она и не думала, что мужчина может отдаваться любви вот так – забыв себя, ничего для себя не оставляя. Для мужчины близость с женщиной была прежде всего удовольствием, это Нелька давно уже поняла, и это казалось ей само собой разумеющимся. В конце концов, ведь мужчины и женщины разные во всем, и в любви тоже, и различие в любви как раз и проявляется в том, что мужчина получает удовольствие, а женщина его дает, но таким образом и сама его получает, то есть для нее любовь тоже удовольствие, конечно, но совсем другое, и поэтому…

И все это оказалось вдруг совсем не так.

Все совсем иначе оказалось в любви. Оказалось, что в ней оба только отдают, не думая ни о чем, ничего для себя не ожидая. Нелька просто не знала до сих пор, что это не бывает по-другому, что только в таком вот безмысленном неожидании ничего для себя и заключается настоящее счастье.

И когда Даня поцеловал ее – уже после того как сотрясалось на ней все его тело, после того как лежал он потом замерев, уткнувшись лбом ей в плечо, – когда он поцеловал ее после всего этого, нежности в его губах было не меньше, чем в момент его нетерпения, его страсти, его желания.

Его желание было удовлетворено, но любовь его не стала меньше.

Это было так странно и так хорошо, что Нелька засмеялась.

Он не спросил, почему она смеется, вообще ничего ей не сказал – лег рядом и положил ее голову себе на плечо. Нелька еще немного посмеялась ему в плечо, но ей жалко было не видеть его глаз, и она подняла голову.

– Ты на Давида похож, – сказала она, разглядывая его лицо. – Микеланджеловского. Я еще тогда поняла, три года назад. Когда ты меня в институт проводил. Я тогда сидела в классе, где слепки, смотрела на Давида и плакала. Потому что он на тебя был похож ужасно.

Вертикальная Давидова морщинка между Даниных бровей тут же исчезла. Он расхохотался.

– Микеланджеловский Давид, насколько я помню, голый, – проговорил он сквозь смех. – Даже без фигового листочка. Как же ты сходство между нами определила? Мы же с тобой тогда расстались как полные придурки! Даже не поцеловались толком, не то чтобы раздеться.

– Я тогда только лица сравнивала, – объяснила Нелька. И, окинув Даню быстрым взглядом, добавила: – Но и в целом ты похож, теперь-то уж видно.

Он лежал перед нею, закинув руки за голову, и тело его казалось ей таким прекрасным, что она боялась зажмуриться, глядя на него. Да оно и действительно было прекрасным: волшебные пропорции микеланджеловской скульптуры повторялись в Данином теле абсолютно, это Нелька, несмотря на свой ослепляющий восторг, видела профессиональным взглядом.

– Неля, – глядя в потолок, проговорил он, – что мне делать? Я завтра вечером уезжаю.

– Куда? – не поняла она.

– Я же тебе сказал, что документы на выезд подал. Три года назад не отпустили, а теперь вот соизволили.

– На какой выезд? – по инерции спросила она. И сразу же вскрикнула: – Как уезжаешь? Совсем?!

Она села, посмотрела на него, пытаясь поймать его взгляд.

– Совсем. Оттуда не возвращаются.

Он усмехнулся – невесело и по-прежнему не глядя на нее.

– Откуда – оттуда?

– Неважно откуда. Из-за границы. Из-за любой границы сюда мне уже не вернуться.

Это была правда. Те редкие люди, которым удалось уехать за границу по израильской визе – про другие случаи Нелька не слыхала, – не возвращались никогда. Хотя нет – знала она про другие случаи: ее же отец исчез за мертвой чертой под названием «государственная граница» еще в конце войны, и с тех пор они с Таней не то что не видели его, но даже писем от него не получали. Может, его и в живых уже не было – узнать это не удалось даже Тане со всей ее настойчивостью.

Нельке показалось, что кто-то взял ее за горло стальной рукою. Она отвернулась. Она не могла произнести ни слова. Да и какие тут слова? Все у него уже решено, это же понятно. Его мама поехала проститься с сестрой. А он прощается сегодня с нею…

Даня вдруг резко сел на кровати, взял ее за голые плечи и развернул к себе лицом.

– Неля, поедем со мной! – сказал он.

Он не сказал это даже, а выдохнул – как жизнь. Вся его жизнь взметнулась вихревым облаком и замерла в ожидании.

«Но как же – с тобой? А виза? Или что там – паспорт заграничный, или что еще? У меня же ничего нет, я даже не знаю, что вообще надо! И кто же мне все это даст? Да разве они разрешат тебе увезти кого ты захочешь!»

Эти мысли пролетели в Нелькиной голове мгновенно; ровно секунду занял их полет.

В следующую секунду она сказала:

– Если ты этого хочешь, я поеду с тобой.

Она слышала свой голос как будто со стороны. Голос звучал ровно, ясно, безмятежно даже.

Даня молчал, смотрел в ее глаза. И что было в его взгляде!.. Не знала Нелька таких слов, которые могли бы это назвать. Но все, что он чувствует сейчас, она знала так, как если бы он произносил это вслух и она бы это просто слышала.

– Я этого хочу, – проговорил он наконец таким же, как у нее, голосом, ясным и ровным. И, опустив ноги на пол, сказал: – Пойдем.

– Куда? – засмеялась Нелька. – На самолет?

– Самолет завтра вечером. В загс пойдем.

– Дань, но нас же до завтрашнего вечера не распишут, – сказала Нелька. – Это даже я знаю. Они там три месяца дают на размышления. И тем более у тебя же, наверное, уже и паспорта советского нету.

– Распишут.

Решимость смешивалась в его голосе с отчаянием. Конечно, он не мог не понимать, что договориться с сотрудниками загса, чтобы те немедленно зарегистрировали брак, да еще в такой вот ситуации, то есть при отсутствии необходимых документов, – это посложнее будет, чем договориться с грузчиками в гастрономе, чтобы они продали с заднего крыльца халву.

– Ну, пошли.

Нелька тоже спустила ноги на пол, нащупала под кроватью свои босоножки.

– Подожди. – Даня взял ее за руку, притянул к себе, обнял и произнес прямо ей в висок: – Нель, я тебя люблю. Я не знаю, что со мной было бы, если б ты не согласилась.

– Ничего бы с тобой не было. – Она высвободилась из Даниных объятий и поцеловала его в нос. – Я бы согласилась потому что.

«Я тебя люблю… люблю…» – только эти его слова звучали у нее в голове, смешиваясь с ее ответными, теми же самыми, словами.

Ей казалось смешным, что он мог думать, будто она не согласится уехать с ним. То, что она чувствовала к нему, оказалось так просто, так ясно! Нелька даже не подозревала, что способна на такие простые чувства.

Глава 17

Улица ослепила их солнцем, осыпала тополиным пухом. Они шли, разгребая этот пух ногами, щурились от солнца и беспрестанно целовались.

Загс находился рядом, на Чистых прудах. Это был знаменитый Грибоедовский загс – считалось, лучший в Москве. Впрочем, лучший он или не лучший, это им было все равно: они хотели поскорее расписаться, и неважно где, хоть на коленке в подворотне.

Загс был закрыт. Пришпиленная к двери бумажка извещала, что произошла авария электросети.

Даня стукнул по двери кулаком.

– Как будто без электричества расписаться нельзя! – с досадой сказал он. И тут же добавил уже спокойнее: – Ладно. Все равно за день вряд ли что-то вышло бы, ты права. И не в загс, может, надо, а в ОВИР. Паспорта советского у меня и правда ведь уже нету. В общем, завтра утром мама вернется, мы сдадим билеты, и я узнаю, куда надо заявление подавать. Подадим и будем с тобой до упора ждать, пока нас распишут. Может, голодовку объявим для ускорения процесса? – улыбнулся он. – А что, сядем на газоне под Дзержинским и будем травку щипать.

«А здорово же нам будет! – подумала Нелька. – Только если уж на газоне сидеть, так чем травку щипать, лучше целоваться будем. А еще лучше ляжем и… И всё будем!»

Наверное, Даня разгадал эти ее прекрасные развратные мысли – он засмеялся и обнял Нельку. А может, и ему тоже хотелось с ней целоваться, вот он и стал это делать сразу же, без всякой травки. И обнял ее так, что она подумала, он разденет ее прямо здесь, посреди улицы. А что, она была бы совсем не против! И сама его раздела бы с удовольствием.

Но раздеваться посреди улицы они все-таки не стали, а вышли на Чистопрудный бульвар и сели на лавочку у пруда.

– А я не знала, что ты еврей, Дань, – сказала Нелька.

– Да я и сам в каком-то смысле не знал. То есть знал, конечно, но как-то об этом не вспоминал, – объяснил он. – Ну а когда понял, что больше здесь жить не хочу, тогда про свою национальность и вспомнил.

Хочет ли она жить в СССР, Нелька особенно не задумывалась. Ну, раз она художница, значит, наверное, не хочет. Но смысла над этим размышлять нет: все равно ее отсюда не выпустят. Кто она такая, чтобы ее выпускать?

Почему в Советском Союзе не хотят жить диссиденты или даже просто художники, писатели, это было ей понятно. Всю жизнь ваять бюсты Ленина и романы про доменную печь – кому это понравится? Но ведь Даня вроде бы не диссидент и точно не художник…

Все-таки он угадывал ее мысли с такой легкостью, что это даже пугало. Неужели у нее и правда все на лице написано, как он сказал еще тогда, зимой в Тавельцеве?

– Что-то кончается, Нель, потому я и хочу уехать, – сказал он. И, видя, что она не поняла, пояснил: – Жизнь требует созидания. Может, это только для меня так, возраст, может, такой у меня подошел, тридцать лет все-таки… Не знаю! Но что восхитительные идеалы свободного пьянства как образа жизни для меня исчерпаны – точно. Это ведь все, как ни крути, просто досуг, а не труд. Вот это – вдохновенная всеобщая болтовня до утра, поездки за туманом и за запахом тайги, и чтобы стены в комнате в разные цвета покрасить, потому что мы не мещане какие-нибудь…

Про стены, покрашенные в разные цвета, Нельке было понятно. Она уже два года подрабатывала тем, что красила стены в бригаде самодеятельных ремонтников. И заметила, что если заказчики оказывались из тех, кого называли творческими людьми, то окраска стен одной комнаты в разные цвета была едва не обязательной.

– Ведь это все не жизнь, Нель, – повторил Даня. – Игра в нее только. Ну так не мальчик же я, бесконечно-то играть! Но что я вместо такой вот игры могу, что я должен, не знаю… Подлостей не делать – больше у меня здесь вряд ли что получится. А только «не» – не делать того или сего, – этого мне все-таки мало. Уже мало.

– Но, может, и здесь скоро получше станет? – робко спросила Нелька. – Вон в Чехословакии пражская весна, почти свобода…

Она не очень разбиралась в политике и, по правде говоря, не очень ею интересовалась, но ничего не слышать о пражской весне было просто невозможно.

О том, что в Чехословакии началась демократическая революция и скоро не будет советской власти, говорили везде: в Суриковском институте, в мастерских, на чердаках у художников, вообще в любой компании. За успех пражской весны поднимали каждый второй тост во время каждой первой пьянки.

– Именно что почти, – усмехнулся Даня. – Тоже игра, только кровавая.

– Почему кровавая? – не поняла Нелька.

– А чем, ты думаешь, все это закончится? Кровью. Поиграются наши с чехами, как кошка с мышью, а потом танками задавят.

– Да ну, не может быть! – воскликнула она. – Как это – танками? В Прагу, что ли, танки введут?

– Куда захотят, туда и введут. Через месяц, много через два, вот увидишь. Ладно, что попусту об этом!.. Все равно в борьбе с советской властью я для себя смысла не вижу. Не столько невозможно это, сколько не нужно. Основную часть населения – может, и не лучшую, но большую точно – она вполне устраивает. Какая власть позволяет ни за что в своей же собственной жизни самому не отвечать, та и хороша. А что людей при этом гробит миллионами, так на то она и власть. Но ведь это же убийственно – так жить, Нель! Для мужчины особенно. Не должен мужчина жить, если от него ничего не зависит, развращает же это его! – Даня попробовал остановиться, перевести дух, но это ему не удалось. – Ну ладно, – поморщился он, – бороться с этой властью я не хочу, но что же я, подчиняться этому всему безропотно должен? Считать нормальным, что Володе Вихревцову, художнику настоящему, какие, может, раз в сто лет рождаются, ни одной скульптуры не дали выставить, что, кроме как чернорабочим на Камчатке, никем ему работать не позволяли, то сажали его, то высылали, пока до инфаркта не довели?! И разве его одного?

Нелька видела, что Даня взволнован страшно. Может, он и не ей уже все это говорил, а самому себе. Она взяла его руку и приложила к своей щеке. Он замер, потом благодарно провел по ее щеке ладонью.

– Извини, – сказал он. – Что-то я разболтался.

– А куда мы поедем, Дань? – спросила Нелька. – В Израиль?

– Куда захочешь, туда и поедем. Сначала в Вену, а там уже можно будет решить.

Он приподнял ее, посадил к себе на колени и притянул ее голову к своему плечу. Как в деревне тогда… Нелька зажмурилась от счастья.

– Вообще-то можно и в Израиль, – сказала она. Вообще-то ей было все равно, куда ехать. Для нее имело значение только то, что она едет с Даней. – Но в Израиле ведь вулканов нету, наверное. Кем же ты будешь там работать?

Он улыбнулся.

– Я, Нель, после того как документы на выезд подал, три года кем только не работал. Слесарем, столяром, монтажником, бульдозеристом. Грузчиком, конечно, тоже – это уж классика вообще. Из Института вулканологии меня ведь тогда сразу уволили. Сначала жалел – хотелось мне когда-нибудь Эйяфьятлайокудль посмотреть. А потом подумал…

– Кого-кого посмотреть? – поразилась Нелька.

– Эйяфьятлайокудль, – без малейшего затруднения повторил Даня. – Есть такой вулкан в Исландии. Он пока что спит, но если проснется, то пол-Европы пеплом может засыпать. Ну вот, хотелось мне его увидеть. А потом подумал: наверное, все это и должно было для меня закончиться. И вовремя оно закончилось. Я ведь не столько работу свою любил, сколько некоторый такой, знаешь, приятный образ жизни, – объяснил он. – Эффектную походную романтику.

– Но разве это плохо? – спросила Нелька.

– Может, и неплохо. И наука серьезная – вулканология, и нужная она, и все такое. Но я ее себе выбрал слишком как-то… внешне. А значит, неправильно выбрал. Не хватило мне ее нужности. Ты извини, я непонятно говорю. Видимо, просто глупо.

– Ты понятно говоришь, – покачала головой Нелька.

Она в самом деле понимала каждое Данино слово и, ей казалось, понимала даже раньше, чем он его произносил. И про пражскую весну ей было понятно, и про выбор работы… И так странно, так непривычно ей было, что она все это так легко понимает!

Нелька не считала себя дурой, но и не обольщалась насчет своей способности к умственной работе. Ей никогда не бывали интересны отвлеченные рассуждения, и большинство из них – а на всех посиделках обязательно рассуждали о чем-нибудь вроде главенствующей роли метода в искусстве, о негативном пафосе повседневности и о прочем подобном – она попросту пропускала мимо ушей.

Таня однажды сказала ей, что «эта твоя богема» образованна до педантизма. Ну а педантизма Нелька на дух не выносила, поэтому в богемной жизни считала главным не умные разговоры, а веселые посиделки и эпатаж.

А вот теперь, слушая Даню, она понимала все, что он говорит. Она чувствовала, как рождаются его мысли. Это было захватывающее ощущение!

Нелька смотрела на него, видела темный блеск его глаз, слушала его слова и знала, что в ее жизни происходит сейчас, вот в эти минуты, что-то главное, что-то очень крупное и единственно правильное.

«А я? – вдруг подумала она. – Я-то как себе работу выбирала? Внешне, внутренне? И что она для меня значит?»

Это была тревожная мысль, и Нелька отшатнулась от нее почти со страхом. Но тут же поняла, что бояться и тревожиться ей нечего. Потому что она сидит у Дани на коленях, и совсем близко перед нею его глаза, и она видит, как в глазах его печаль, ей непонятная, соединяется с чем-то другим, противоположным печали, но не исключающим ее и совсем уж неназываемым, – с весельем, может? Нет, не с весельем, а…

«Удаль у него в глазах, вот что!» – вдруг поняла Нелька.

И так радостно ей было это понять, что она засмеялась. Сразу вспомнилось, как Даня, ни минуты не размышляя, вынул стекло в тавельцевском доме, и усадил ее у камина, и наколол льда, и перебинтовал ей ногу разорванной простыней… Конечно, удаль! Именно так называется у мужчины та свободная смелость, на которой стоит его надежность и которую поэтому сразу чувствует женщина.

– Что смеешься, Нель?

Даня тоже улыбнулся, глядя в ее глаза, хотя причины ее смеха не знал.

– Да так… – смутилась Нелька. – Песню вспомнила.

– Какую?

– А ту, про молодушку. Которую девчонки в автобусе пели, когда мы из Тавельцева ехали, помнишь? «Та же удаль, тот же блеск в его глазах…» – пропищала она.

Даня расхохотался.

– Да-а, Нелька, слух у тебя выдающийся!

Он еще смеялся, а Нелька уже помрачнела.

– Мне ведь надо сказать Тане…

Данино лицо сразу стало серьезным.

– Хочешь, я ей скажу? – спросил он.

– Ты потом ей скажешь, ладно? – вздохнула Нелька. – А сначала я сама. Мы ведь с ней совсем одни, понимаешь? – извиняющимся тоном сказала она. – Мы всегда были с ней одни, то есть вдвоем. А теперь я уеду, и тогда…

Что тогда, Нелька объяснять не стала.

Даня молчал. Вид у него был расстроенный и виноватый.

– Я понимаю, Нель, – сказал он наконец. – Ты говори, как тебе лучше, и я так и буду делать.

Она чуть-чуть пошевелилась, и он в самом деле сразу понял смысл ее движения – обнял ее, быстро и коротко, и отпустил. Она встала с его колен. Очень ей этого не хотелось!

– Я тебя провожу, – сказал он, тоже вставая. И поспешно добавил: – Только до подъезда, честное слово.

При этой смешной и поспешной последней фразе лицо у него стало как у мальчишки.

– Ладно. – Нелька улыбнулась и, на секунду прижавшись к его груди, тихо сказала: – Мне самой жалко, Дань… От тебя даже на час уйти жалко.

«Даже на минуту», – подумала она.

Глава 18

«Сейчас скажу. Через минуту. Вот сейчас она чай допьет, и скажу».

Нелька смотрела, как Таня вытаскивает из чашки мокрый лимонный ломтик, как съедает его вместе с корочкой. Нелька тоже всегда любила чайный лимон.

Ей вдруг показалось таким странным, что вскоре между нею и Таней – между всеми их привычками, и обыкновениями, и любовью – окажется огромное в своей непреодолимости расстояние!

– Что ты, Нелька? – Таня отставила в сторону чашку и посмотрела на нее с подозрением. – Ты что опять натворила?

– Почему натворила?

– По всему. По всему твоему виноватому виду. Так что же?

– Н-ничего… – пробормотала Нелька. – Я, Тань, понимаешь…

Она не могла решиться весь вечер, но больше тянуть было невозможно.

– В общем, я… – набрав побольше воздуха, сказала она.

И тут позвонили в дверь.

«Даня? – мелькнуло у нее в голове. – Как же он квартиру узнал?»

Даня проводил ее, как и обещал, только до подъезда, и Нелька понимала, что квартиру ее он знать не мог. Но точно так же она понимала, что если бы ему понадобилось срочно ее увидеть, то такая ерунда, как незнание номера квартиры, конечно, не оказалась бы для него препятствием.

– Я открою! – поспешно сказала она.

Таня проводила ее встревоженным взглядом.

Верхний замок почему-то никак не хотел открываться. У Нельки дрожали руки. Наконец она распахнула дверь. На лестничной площадке стоял Егоров.

– Ты?… – изумленно проговорила она. – Ты что здесь делаешь?

На секунду ей показалось, что он просто ошибся квартирой. Или случайно приткнулся под дверью, как какой-то непонятный зверек. У Егорова в лице всегда было что-то от зверька – что-то мелкое. И характер у него был мелкий – в том смысле, что завистливый.

– Я к тебе, – сказал Егоров.

Тут уж Нелька и сама поняла, что его появление, конечно, не случайно. Просто она все время думала о Дане, и все другие люди казались ей в кругу этих мыслей случайными.

– Зачем ко мне? – спросила Нелька.

Она не то чтобы не любила Егорова, но вот эту его зависть – главное, определяющее его качество – чувствовала постоянно. В том числе и зависть к ней из-за того, что она красивая. Ну какой смысл мужчине завидовать тому, что женщина красива? Но Егоров ей в этом завидовал. Одновременно он завидовал Олегу, которому досталась красивая женщина; это было, еще когда Нелька жила на Краснопрудной.

Чему завидовал Егоров сейчас, она не знала, и это было последнее, что ей хотелось бы знать.

– Олег погибает, – сказал Егоров.

– Ты что несешь?!

Нелька даже отшатнулась. Смысл егоровских слов был непонятен. Что значит погибает? Это что, какой-то длительный процесс? Алкоголиком, который постепенно спивается и погибает именно в этом смысле, Олег не был.

– Все очень серьезно, – сказал Егоров. – Он упал с лесов и сломал позвоночник.

– С каких лесов?… – прошептала Нелька.

С каких именно лесов упал Олег, это в данном случае, конечно, не имело значения. Просто она растерялась, потому и спросила об этом.

– Он церковь подрядился расписывать. В деревне где-то, по Калужскому шоссе. Ее там реставрировать стали, или что-то в таком духе, я особо не вникал. А он же на этом деле задвинулся – святая Русь там, храм Божий и все такое, сама знаешь. Ну и вот…

Олег стал истовым православным около года назад. Собственно, Нелька потому и ушла от него. Нет, она ничего не имела против веры, к тому же в отличие от большинства внезапно воцерковившихся художников была крещена в младенчестве: мама даже вообразить не могла, что можно не окрестить ребенка, и мнение на этот счет райкома партии или еще какой-нибудь подобной организации не имело для нее значения. Но в том, как уверовал Олег, Нелька видела что-то натужное, вот именно истовое. Или неистовое – она только в общении с ним поняла, что эти слова имеют одинаковый смысл.

Уверовав в Бога и окрестившись, Олег стал презирать каждого, кто не имел отношения к православию. В широком богемном кругу его презрение почти не было заметно, потому что крестился в последнее время едва ли не каждый из составлявших этот круг. Но в том узком кругу повседневной жизни, в котором они находились вдвоем, Олегова религиозность казалась Нельке вызывающей и какой-то надсадной.

Когда однажды он демонстративно лег спать на полу, не желая осквернять себя даже мыслью о плотском грехе, потому что начался Великий пост – это Олег-то, который, бывало, будил ее среди ночи, потому что ему срочно требовалось сбросить напряжение! – Нелька поняла, что от всего этого ее начинает тошнить. Она еле долежала на топчане до утра, чтобы не уходить слишком уж демонстративно, а вернее, просто потому, что дожидалась, когда откроется метро.

И вот теперь он сломал позвоночник, упав из-под купола какой-то церкви…

– И… что с ним?… – с трудом выдавила из себя она.

– Лежит, – пожал плечами Егоров. – Из больницы его выписали – говорят, смысла нет лечить, все равно ноги двигаться не будут. Ухаживать за ним некому – родители умерли, оказывается. Ну и лежит, что ему еще остается? Мы Вернеру из немецкого посольства пару его картинок продали, сами еще скинулись кто сколько мог – сиделку ему наняли. Еле нашли! Но сколько ж нам за его картинки дали? Это, сама понимаешь, не деньги. Теперь и те кончились. Сиделка сразу ручкой сделала. Ну, я и подумал… Все-таки ты с ним жила. Я подумал, надо тебе сказать… хотя бы.

На лестнице было так тихо, что слышен был глубокий гул, идущий от старых каменных ступенек.

– Да, – еще секунду помолчав, проговорила Нелька. Непонятно было, к чему относится это «да», но она вообще мало что понимала сейчас. – Спасибо, что сообщил.

– Тебя подождать? – спросил Егоров.

– Сама дойду.

Но он все-таки ждал на площадке между этажами, пока она оденется и снова выйдет из квартиры. И в метро он все время маячил где-то в конце вагона.

«Как конвоир», – подумала Нелька.

Ее мысли были пусты, неприкаянны и бессвязны.

По лестнице, ведущей на чердак дома на Краснопрудной, она поднималась так, словно к ее ногам были привязаны пудовые гири.

– Вот ключ, – сказал Егоров. – У тебя уже ведь нет, наверное.

Он протянул ей ключ от входной двери. Нельке показалось, что на лице у него мелькнуло злорадство. Случись все это пять лет назад, когда она только-только поступила в Суриковский и впервые попала в богемную среду, Нелька не поняла бы, над чем в такой ситуации можно злорадствовать. Но за пять прошедших лет природа человеческая сделалась для нее яснее, и мотивы человеческого поведения она стала видеть отчетливее.

«Интересной жизни тебе хотелось? – говорили маленькие глазки Егорова. – Фейерверка, праздника, мужика эффектного под боком? Ну так и получай теперь! Никуда ты теперь не денешься».

Следовало признать, что за время общения с Нелькой Егоров изучил ее неплохо. Никуда она действительно теперь деться не могла…

Нелька взяла у него ключ.

– Все, Егоров, – сказала она. – Вали-ка ты отсюда. Сама разберусь.

И, не глядя больше в его торжествующие глаза, отперла дверь.

Воздух на чердаке был затхлый, тяжелый. Нелька взобралась на стремянку и открыла окно, которое было скрыто каким-то странным бруствером. Потом передвинула стремянку и открыла следующее окно, еще следующее; их здесь, под потолком, было много.

Она не могла заставить себя обернуться и посмотреть на топчан в углу. В комнате стояла тишина. Может быть, Олег спал?

Наконец Нелька спустилась со стремянки и подошла к топчану.

Олег смотрел на нее в упор. Его глаза лихорадочно блестели под низкими кустистыми бровями.

– Нелличка… – хрипло проговорил он. – Видишь, какой я теперь…

Казалось, слова застревают в его спутанной бороде. В голосе Олега была одна только тоскливая растерянность. А что еще могло быть сейчас в его голосе?

– Вижу, – сказала Нелька. – Ты сидеть можешь или только лежать?

Она произнесла это громко, ясно. Она не чувствовала ни растерянности, ни страха, ни смущения. Только сердце металось у нее в груди, как обреченное.

Да оно и было обречено.

– Сидеть могу, – сказал Олег. – Если подушку под спину подложить.

Когда он стал отвечать Нельке, его голос сразу сделался бодрее, и тоска из него исчезла как по мановению волшебной палочки.

– Подложить сейчас?

– Как хочешь.

Нелька подошла к топчану, подсунула руку Олегу под плечи. Конечно, она не смогла бы сдвинуть его с места, очень уж он был огромный. Но Олег оперся локтями о топчан и сам потихоньку подтянулся вверх. Нелька быстро подсунула подушку ему под спину.

Теперь, когда он не лежал, а сидел, вид у него стал уже не такой мертвенный.

– Давно это с тобой? – спросила она.

– Месяц. Я говорил Егорову: не надо Нелличку дергать! – торопливо проговорил Олег. – А он все равно…

«Сволочь Егоров!» – мелькнуло у нее в голове.

Но тут же она подумала: «А если бы и не дернул? Как бы я смогла?…»

Конечно, если бы Егоров ничего ей не сказал, то она просто ничего и не знала бы; это было очевидно. Но, умом сознавая эту логическую очевидность, Нелька каким-то странным образом чувствовала и другое – что ее незнание о настоящем положении вещей ничего не значило бы.

Настоящее положение вещей существовало независимо от ее знания или незнания о нем. Оно было объективно, как ураган или гроза, и точно так же, как с ураганом или с грозой, с ним невозможно было не считаться.

К нему приходилось приноравливать свою жизнь. Почему-то. Почему-то должна она была подняться на этот чердак, а не в небо над облаками, над Веной…

Это название – Вена – мелькнуло в ее сознании как молния.

То есть не название, конечно, – какое значение могли иметь для нее сейчас любые названия, вообще любые слова? – а то, как она его услышала.

Даня сказал о Вене, когда она сидела у него на коленях, и ее голова лежала у него на плече, и мысль о том, чтобы расстаться с ним всего на несколько часов, да что там часов, хотя бы на минуту, – эта мысль казалась ей невыносимой…

«Мы расстанемся с ним навсегда».

Нельку окатило таким холодом, какого она не испытывала ни разу в жизни. Ее как будто облили ледяной водой на морозе. Она не могла пошевелиться, не могла произнести ни слова: у нее онемели губы.

«Я не люблю его, – медленно, словно угасало ее сознание, думала она, глядя на сидящего на топчане огромного, чужого ей мужчину. – Я не люблю Олега, но должна остаться с ним. Хотя люблю другого. Другого. Единственного!»

Сердце подпрыгнуло у нее в груди, как мячик, ударило снизу в горло. Она чуть не задохнулась. Как же мучительны оказались эти сердечные игры!

– Что ты, Нелличка? – встревоженно спросил Олег. – Голова разболелась? Душно здесь.

Он заглядывал снизу ей в глаза. Никогда раньше не бывало так, чтобы он заглядывал ей в глаза снизу. Слишком она была для этого маленькая, и слишком он был большой.

Когда она стояла на лестнице в Суриковском, то Даня тоже смотрел на нее снизу, потому что стоял двумя ступеньками ниже; она помнила эти две ступеньки так же ясно, как темно-русые вихры у него на макушке.

Всю жизнь ей теперь предстояло все это помнить. Только помнить.

– Не плачь, Нелличка, – сказал Олег. – На все воля Божья.

Возразить против этого было невозможно. Но когда он произнес эти слова, Нелька почувствовала такую ненависть к нему, что даже зажмурилась. Кажется, никого на свете она не ненавидела так сильно!

«Как же я с ним буду? – подумала она почти со страхом. – Я же не смогу, не смогу!»

И тут же страх исчез. Не все ли равно, как она теперь будет, с кем она будет? С Даней она больше не будет никогда, а все остальное уже не имеет значения.

Глава 19

Оказалось, что все она вообще-то умеет. Даже непонятно откуда.

Когда-то в детстве, слушая Танины рассказы про работу в тамбовском госпитале во время войны, Нелька думала: «Нет, я бы ни за что не смогла! Ноги ампутированные из операционной выносить… Ужас какой!»

Она думала, что страшно брезглива, но оказалось, что это не так. За те несколько часов, которые она возилась с Олегом, Нелька не почувствовала ни отвращения к грязным тазам и тряпкам, ни хотя бы чего-либо похожего на отвращение.

Она чувствовала только отчаяние. Но к грязи и вони ее отчаяние не относилось.

Она ожидала той минуты, когда спустится с чердака, выйдет на Краснопрудную, доедет до улицы Кирова… Она ожидала этого с тоскою приговоренного к смерти.

Мыть и переодевать Олега пришлось долго. По всему было понятно, что Вернер из немецкого посольства оценил его картины невысоко; а может, просто сиделка попалась недобросовестная. Потом, уже вымытый и переодетый, Олег попросил, чтобы она посидела с ним, пока он уснет, потому что «иначе, Нелличка, снова такая безнадега захлестнет, что хоть в окно кидайся». Потом, когда он наконец уснул, выяснилось, что холодильник пуст как пещера, и Нелька сбегала за молоком.

Молоко пришлось покупать с заднего крыльца – как Даня когда-то покупал для нее халву… Поддатые грузчики честно предупредили, что молоко скисло – «ну так чего ты, девушка, хочешь, его ж утром привезли, а сейчас ночь на дворе», – денег взяли с Нельки не много и даже добавили еще банку сметаны с дырявой крышкой, сказав, что вид, конечно, у продукта нетоварный, но молоко заквасить в самый раз будет.

Все это, включая заквашивание молока, заняло бесконечно много времени, и когда Нелька вышла наконец на «Кировской», действительно была уже ночь; она еле успела в метро на последний поезд.

Она стояла под стеной магазина «Чай-Кофе», под узорчатым китайским фризом, и смотрела на единственное окно, светящееся в доме напротив. Если бы можно было, она смотрела бы на это окно бесконечно…

Но это было невозможно. Нелька с трудом открыла тяжелую дверь старого дома и вошла в подъезд.

Даня распахнул дверь сразу после ее звонка, и лицо его просияло. Наверное, он не спал, ну да, конечно, не спал – глаза смотрели ясно, и одет он был в ту же рубашку, которая была на нем, когда они с Нелькой расстались сегодня вечером.

Теперь ей трудно было поверить, что они расстались всего несколько часов назад. Ей казалось, что между тем временем и вот этим, когда она стоит у него на пороге, пролегла пропасть.

– Нелька!.. – выдохнул он. – А я все думаю и думаю: зачем тебя отпустил?

Даня качнулся к ней, наверное, хотел обнять, но тут же замер, словно наткнулся на какую-то стену. Ну да, ее взгляд и был такой стеною…

– Что случилось? – спросил он. – Вы с сестрой… Дома тяжело получилось, да?

– Да. – Нельке казалось, что она ворочает языком неподъемные камни. – Нет. Не дома. Случилось. Даня! – вдруг вскрикнула она; камни растворились у нее во рту, как леденцы. – Не получится у нас ничего!

– У нас? – помолчав, переспросил он.

– У меня! Я… Я не смогу поехать с тобой, Даня!

Когда Нелька собиралась сообщить Тане, что уезжает навсегда, ей трудно было решиться на первое слово, и она это первое слово оттягивала и назначала себе все новую и новую минуту, когда наконец его произнесет. А теперь она ничего не оттягивала, не откладывала – всю дорогу у нее в сердце бились слова, которые она должна будет сказать Дане, и ужас оттого, что придется произнести эти слова, меркнул перед ужасом того, что она расстается с ним, навсегда расстается… Навсегда!

Он все молчал и молчал – Нельке показалось, что молчит он бесконечно.

– Это точно? – проговорил он наконец.

Голос был тусклый, какой-то безразличный.

– Да.

– Тебя сестра не отпустила?

– Нет. Не сестра. Я сама…

Нелька хотела уж было объяснить, почему не может уехать, но в то самое мгновенье, когда объяснение уже собиралось сорваться у нее с языка, поняла, что не сможет этого сделать. Ну что она скажет? Я не могу бросить – кого? Кто ей тот мужчина, который спит сейчас на чердаке на Краснопрудной улице, какое отношение он имеет к ее жизни, к ее счастью, что ее связывает с ним, какое ей вообще до него дело и как могла она так бездумно решиться на то, на что решилась?

«Да что же я такое делаю?!» – мгновенно, как молния, мелькнуло у Нельки в голове.

Сердце снова подпрыгнуло вверх, к горлу, как мячик в какой-то непонятной игре. Да, на секунду ей показалось, что она в самом деле втянута в дикую игру со странными правилами, которые почему-то выполняет.

Наверное, она молчала слишком долго, потому что Даня спросил:

– Ты сама не хочешь ехать?

«Я хочу!» – чуть не закричала она.

Но не закричала, а сказала таким же ровным и тусклым, как у него, голосом:

– Я не могу. Я не могу поехать с тобой. Я останусь здесь.

Если бы он спросил, почему она не поедет, почему останется, а лучше – если ничего он не стал бы спрашивать, а просто схватил ее за плечи, встряхнул как следует, вытряс из нее этот дурацкий мячик, который прыгал от груди к горлу, а потом обнял бы, посадил к себе на колени, голову ее положил бы себе на грудь…

Если бы это получилось так, то Нелька все ему рассказала бы. Через стыд, через отчаяние, через все, что разрывало ее изнутри на части, – рассказала бы!

Но, наверное, ничего этого он сделать не мог. Или не хотел. И расспрашивать ее ни о чем, наверное, больше не хотел: слишком ясно она ему все сказала сама.

«Это уже не он был бы, – пусто, словно не о своей жизни, подумала Нелька. – Он не может… пустых расспросов…»

Она подняла взгляд, посмотрела Дане в глаза. То, что блестело в них темным блеском, не имело названия. Любил ли он ее в эту минуту, ненавидел ли? Нелька не знала.

«И никогда уже не узнаю», – так же пусто и медленно подумала она.

А вслух сказала:

– Ты билеты ваши на завтра не сдавай.

Она повернулась и пошла вниз по лестнице. Наверху, за ее спиной, не слышно было ни звука. Дверь была открыта – Даня по-прежнему стоял на пороге. Свет, летящий от него с непредставимой небесной скоростью, освещал ей дорогу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Жизнь распалась на множество разрозненных фрагментов. Это было для Ивана очевидно.

Не то чтобы раньше собственная жизнь казалась ему образцовым совершенством, но цельность ее он чувствовал безусловно. У него была работа, которую он любил, и все, что было связано с этой работой, до сих пор будило его воображение, подзадоривало его, манило, радовало. Это было очень даже немало! Во всяком случае, Иван не много знал людей своего возраста, которые испытывали бы интерес к жизни, равный тому, какой испытывал он, когда работал в Ледовитом океане, или на Байкале, или еще раньше на «Титанике» – да везде, куда приводила его работа. Как будто бы только работа, но в действительности сама жизнь и приводила.

Он работал, потому что жил и потому что был самим собой. Так у него получилось, что все эти понятия слились воедино, и он дорожил этим слияньем как самым большим своим жизненным достижением.

И в сравнении с этим все остальное – то, что принято называть личной жизнью, – не имело для него решающего значения. Иван вообще не очень понимал, что это значит, личная жизнь. А вся его жизнь, вся вообще – бесконечные ледяные поля, которые простирались перед ним, когда он стоял на палубе под сыплющимися с лееров и мачт льдинками, и отрешенные движения загадочных рыб в глубине Атлантического океана, куда он опускался в глубоководном аппарате, и штормовая могучая рябь Байкала – это все не личная его жизнь, что ли?

Но когда его личная жизнь в общем, всем понятном представлении вошла в естественное русло, тут-то и оказалось, что цельность из нее исчезла.

Ничего он теперь не понимал, что с ним происходит!

Из очередной байкальской экспедиции Иван вернулся с таким чувством, какое раньше у него могло бы возникнуть лишь после возвращения с бессмысленного южного курорта, где нужно только есть, пить, спать и лежать на пляже; если бы он, конечно, вздумал на такой курорт поехать. Нет, работы в экспедиции, как обычно, было много, но как-то… Он перестал понимать, что значит для него эта работа.

Это произошло так неожиданно, что могло вызвать страх даже у такого небоязливого человека, как он. И страх уже шевелился на дне его души, то и дело выныривая на поверхность тревожными звоночками.

Иван не понимал, что с ним происходит, и поэтому стал словно бы вокруг себя озираться: как там у других людей дела, хотя бы у самых близких и понятных?

И тут обнаружилось, что жизнь его близких тоже не являет уже собою той цельности, к которой он привык.

Сразу после его возвращения из экспедиции выяснилось, в частности, что сестра Оля разошлась с мужем. Вот это было сильное известие! Даже не потому, что брак ее длился двадцать лет, а потому, что в чьей угодно жизни можно было представить раздрызг и разлад, но только не в Олиной.

С тех пор как сестра вышла замуж – а произошло это рано, ей было двадцать, а Иван еще в школе учился, – их отношения, конечно, перестали быть такими ежедневно близкими, какими были в детстве. Это было грустно, но Иван уже и тогда понимал, что это неизбежно.

И все-таки он не то чтобы ревновал Олю к ее мужу, но смотрел на него с некоторым недоумением. Не понимал он, что такое этот ее Андрей. Ну, психолог, в МГУ преподает, профессор, доктор наук и все, что в этом статусе положено. Неизвестно, умный ли, но точно не глупый – во всяком случае, не заводит пустых разговоров. Но что он такое в человеческом смысле, оставалось для Ивана загадкой все двадцать лет Олиного замужества. Андрей, положительный, любящий Олю человек, казался ему каким-то неопределенным силуэтом в жизни его сестры, и Иван ничего не мог поделать с этим своим странным ощущением.

Он думал, это потому, что они с Андреем редко видятся. Ну что, в самом деле, можно сказать о человеке, с которым встречаешься раз или два в год на семейных праздниках? Да и, кстати, его ли это дело, оценивать Олин выбор, тем более что ее семейная жизнь явно складывается счастливо?

Иван даже удивился, когда Таня однажды заметила невзначай:

– Оля могла бы быть хорошей женой для более незаурядного человека.

И вот что это значит, попробуй пойми! На стервозную тещу Таня вроде бы не похожа, и какую уж такую заурядность она разглядела в зяте, который в тридцать шесть лет уже был доктором наук и профессором, – непонятно. Но объяснять, что она имеет в виду, Таня тогда не стала, и Иван не стал расспрашивать, а потом те ее слова как-то позабылись.

И вот пожалуйста – развод и девичья фамилия!

«Уже даже в мыслях стал пошлостями изъясняться!» – сердито подумал Иван, обнаружив у себя в сознании эти слова.

Фамилия, впрочем, у Оли и всегда оставалась девичья. Такое было обыкновение у всех Луговских по женской линии – то ли ради того, чтобы сохранить на белом свете фамилию деда, у которого не было сыновей, то ли просто потому, что ни Таня, ни Нелли, ни их французская сестра Мария, будто сговорившись, не вышли замуж.

Об Олином разводе Ивану сообщила ее дочка Нинка, его племянница, – девица бесшабашная, веселая и, по его впечатлению, не вполне преодолевшая подростковую инфантильность, от которой в ее двадцать лет давно пора было избавиться.

Вернувшись из второй байкальской экспедиции, он зашел в Ермолаевский, где с тех пор, как Таня перебралась на постоянное жительство в Тавельцево, жила только Оля с мужем и дочерью. И обнаружил там одну Нинку, которая и изложила ему ситуацию.

– Папа завел себе девку. Не просто трахнул, а завел. На постоянной основе. Секретутку двадцатилетнюю, – объяснила Нинка. – Даже не верится.

– Почему не верится? – машинально спросил Иван.

На самом же деле ему тоже не верилось, что такое возможно: чтобы взрослый, умный, изощренный в человеческой психологии мужчина не влюбился – это-то как раз представлялось Ивану вполне вероятным, – а вот именно завел себе какую-то молоденькую секретутку, да еще на постоянной основе. И тем более не верилось в это потому, что Андрей всегда души не чаял в Оле и не скрывал этого.

«Даже как-то… слишком не скрывал», – неожиданно подумал Иван.

– Потому что ты б на нее глянул, Вань! – фыркнула Нинка. – Папа ее однажды сюда приволок. Когда мама в больнице лежала. Я случайно раньше времени из института пришла – имела счастье лицезреть. Ты куклу Барби когда-нибудь видел? Точь-в-точь с нее слеплена. Только эта, папина, не американистая, а такая, знаешь… наша. Сильно наша!

– И что теперь? – мрачно спросил Иван.

Ему было страшно жалко Олю. Зная ее отношение к семье, он представлял, что она сейчас переживает.

– А что теперь? – пожала плечами Нинка. – Сначала мама думала, это у него пройдет. Ну, кризис среднего возраста, гормональная буря и все такое. А потом она как-то… В общем, сказала, что у него это, может, и пройдет, но она с ним после всего этого жить уже не сможет. Он и правда очень уж как-то паршиво себя повел, – словно оправдываясь за мать, добавила Нинка. – Ну, захотелось ему свежачка, с кем не бывает, правильно?

– С кем не бывает!.. Ты-то откуда знаешь? – хмыкнул Иван.

– Но чего ж об маму при этом ноги-то вытирать? – пропустив его реплику мимо ушей, продолжала Нинка. – Он же на этой своей Анжелике совсем свихнулся. И красавица она у него, и умница, и готовит чудо как, и его любит, души не чает… Будто мама его не любила! Про готовку я вообще не говорю. Что она выстряпывала, мне в жизни никогда не научиться.

Нинка вдруг тоненько всхлипнула, нахохлилась, как птичка, и замолчала. Иван молчал тоже. А что тут скажешь? Распалась, распалась жизнь на несвязные и бессмысленные фрагменты! И не только у него, и не похоже, что удастся ее собрать. Как ее собрать, к чему прилепить? Он не знал.

– И где мама сейчас? – спросил Иван.

– В Тавельцеве живет. У нее же в институте отпуск. Она сюда вообще не приезжает. Ей, я думаю, просто тошно теперь в эту квартиру входить. Здесь же все… из нашей прежней жизни.

– А…

– А отец с Барби. Она у него из Минусинска, жить ей в Москве, бедняжке, негде. Ну, он ее в свою квартиру и запустил. Как щучку в озерцо.

Своей квартирой называлась «двушка», которая в результате цепочки обменов образовалась после смерти Андреевых родителей. До сих пор Ольга и Андрей ее сдавали, радуясь солидному пополнению бюджета и предполагая, что когда-нибудь в ней будет жить Нинка со своей семьей. Теперь, значит, в ней будет жить ловкая Барби из Минусинска…

– Веселая история! – хмыкнул Иван. – Главное, оригинальная.

История эта насквозь была пронизана пошлостью, и у него было ощущение, что такой же пошлостью пронизана теперь вся жизнь – и его, и вокруг него – и что с этим ничего уже не поделать.

– А мне что делать, Вань, я не знаю, – вздохнула Нинка. – Все-таки папу жалко. Получит он от этой своей красавицы по полной! Хорошо еще, если только квартирой отделается. А если инфарктом? В его возрасте это запросто.

– Повзрослела ты, Нин.

Несмотря на невеселость ситуации, Иван невольно улыбнулся.

– Повзрослеешь тут! – фыркнула Нинка.

– Завтра в Тавельцево съезжу, – сказал он, вставая. – Сегодня меня на работу вызывают, не успею. А у бабушки что? С сестрой не ссорится?

Таня уже третий месяц гостила во Франции, вскоре должна была вернуться.

– Да вроде нет, – пожала плечами Нинка. – Мария эта, родственница французская, похоже, милая. Может, мне к ней податься? – Ее глаза загорелись от неожиданно пришедшей мысли. – А что, Вань? Чем тут между родителями метаться, так лучше во Францию к бабке двоюродной смыться!

– Да-а, насчет взросления твоего я погорячился! – засмеялся Иван. – Хотя идея вполне разумная. Насколько я себе представляю Европу, там тебе пожить полезно будет. Хоть, может, сама за себя отвечать научишься.

Уже стоя у двери, он последний раз обвел взглядом комнату. Как жаль, что распалась чистая и ясная жизнь, которой все здесь было пронизано! Собственной жизни ему было жалко меньше, чем той, которая так размеренно шла в доме в Ермолаевском переулке и размеренностью своею с детства держала его на плаву. Когда-то он думал: если бы у него были дети, расти бы им здесь, в этих стенах… А теперь в молчании родных стен было что-то могильное.

– Поезжай во Францию, Нинка, – сказал Иван.

И вышел из комнаты.

Если состояние стен, в которых он вырос, было вопросом неопределенно-возвышенным, то собственный квартирный вопрос выглядел в Ивановых глазах вполне определенным и насущным.

Жить ему было негде. То есть, конечно, можно было сказать Марине, чтобы она освободила его жилплощадь. Можно было снять ей квартиру и поставить ее перед тем фактом, что он перевозит туда ее вещи. Все это можно было сделать, но… Но нельзя. Не мог он всего этого сделать! Этому противилась вся его природа, и он злился на себя, на свою эту природу, потому что понимал, что ведет себя как полный идиот.

Он ничего не был Марине должен. Она была взрослым человеком, она не была ни беспомощной, ни больной. Почему же он испытывал перед нею такой жгучий стыд, будто обманул ребенка? Иван не понимал. Но и жить с ней не мог. Такая вот глупая ситуация, тупиковости которой он не сумел бы объяснить никому, но и выхода из которой не видел тоже.

Ну да, впрочем, нельзя было сказать, что он думает об этом слишком много. На способность к логическому мышлению Иван никогда не жаловался, поэтому собственное житейское положение давно уже было им проанализировано. И вывод из этого анализа он сделал единственно возможный: ему остается только ожидать, что предпримет сама Марина, как она решит себя повести.

Он считал такое свое поведение признаком безволия. Но для себя ничего другого придумать не мог.

То, что в этой ситуации ничего для себя не придумывает Марина, – это Ивана злило. Ну хорошо, муж у тебя оказался какой-то ненормальный: уехал в экспедицию – не простился, вернулся – не показался, взял отпуск, на работу не ходит, живет по знакомым, теперь вот на даче у сестры собирается пожить… Глупо он себя ведет, твой кратковременный супруг, кто бы спорил! Но сама-то ты почему ведешь себя так, будто ничего не происходит?

Андрей Мартинов, в квартире которого Иван жил несколько недель, пока тот ездил с семьей в отпуск, сказал однажды, что Марина держится так безмятежно, будто ничего особенного в ее жизни и не случилось: работает, общается с коллегами, недавно вот день рожденья завлаба отмечали, она помогала стол накрывать, за столом потом шутила, произносила тосты… Скоро у нее защита диссертации.

«Бред какой-то!» – сердито думал Иван.

Но сердиться оставалось только на самого себя.

Он понимал, что долго все это продолжаться не может, а потому даже обрадовался, когда сегодня утром ему позвонил завлаб и попросил раньше срока выйти из отпуска. Во-первых, этот звонок наверняка означал, что возникла какая-то срочная работа, и это было хорошо, потому что отдыхать Ивану надоело. А во-вторых, его появление в институте давало естественную возможность объясниться наконец с Мариной.

Глава 2

– В общем, Ваня, давай собирайся. – Завлаб Бутузов по своему обыкновению легонько хлопнул ладонью по столу; это означало, что разговор окончен. – Считай, премия тебе за Байкал.

Рейс, в который Бутузов отправлял своего сотрудника Луговского, в самом деле невозможно было считать ничем иным, кроме как премией. Круиз это был, а не рейс! Средиземноморский круиз, удачно соединенный с наукой.

Исследовательские суда Института океанологии часто совмещали научную работу с туристическими услугами: деньги-то на исследования всегда требовались бо€льшие, чем готово было выделять государство, и туристы в этом смысле являлись отличным подспорьем. Но обычно речь шла о туристах-экстремалах – таких, например, которым непременно хотелось увидеть Шпицберген или Новую Землю. Их доставляли туда, высаживали на берег, а через несколько суток забирали. А вот, оказывается, есть и такие, которым интересно путешествовать вдоль средиземноморских берегов не на обычном круизном лайнере, а на корабле океанологической экспедиции. Что ж, отлично!

– Ты в Израиле был когда? – спросил Бутузов. Иван отрицательно покачал головой. – У вас там три свободных дня будет. В Иерусалим съездишь. Я тебе крестик свой дам, освятишь на Гробе Господнем.

– Ладно, – улыбнулся Иван. – Еще какие будут задания?

– По работе – сам на месте разберешься. Говорю же, премия тебе. – Бутузов улыбнулся в ответ. И вдруг спросил каким-то мимолетным, почти небрежным тоном: – А правду Мартинов говорит, что ты с Драбатущенко развелся? И вроде бы жить тебе негде?

«Ну Андрюха! – сердито подумал Иван. – Представляю, каких он тут соплей налил. Странно, что меня только в Средиземное море, а не в санаторий для нервных больных отправляют!»

– Что значит негде? – пожал плечами он. – Квартира есть в Ермолаевском, в Подмосковье дом. Живи не хочу.

– Ну так в Ермолаевском не твоя же квартира. И про дом я что-то первый раз слышу.

– Моя, не моя, а на улицу не выгонят. Есть мне где жить, Сергеич, ты чего?

– Я и говорю, от баб одни неприятности, – с необъяснимой логикой подытожил Бутузов. – Вот вроде бы она даже нормальная, а все равно… Что уж про ненормальных говорить!

Иван расхохотался.

– Где это ты ненормальных баб насмотрелся? – поинтересовался он.

– Да появилась тут у меня одна. Думал, покручу с ней месяц-другой – и ей хорошо, и мне приятно. А теперь полгода уже не знаю, как отбояриться. Рыдания, страдания, вены режет, видите ли, художница она, не такая как все, а творческая личность. Геморрой, в общем, заработал я себе конкретный, – заключил Бутузов.

Иван помрачнел. Видимо, завлаб заметил тень, пробежавшую по его лицу.

– Не переживай, Вань, – сказал он. – С кем не бывает! Видно, когда ты женился, у тебя за спиной черт стоял. Но Драбатущенко-то все-таки не творческая личность, человеческие слова понимает.

– Не творческая… – пробормотал Иван.

– Ну так и поговори с ней. Намекни, чтобы жилплощадь освобождала, или на размен подайте. Хотя да, на что «однушку» разменяешь?… Ну, не знаю! Но это ж не вариант, по чужим углам тебе тыняться. Что ж вы с ней как лисичка с зайчиком в лубяной избушке?

– Да какой я зайчик? – хмыкнул Иван.

«Я из другой сказочки. Про Ивана-дурака», – злясь на себя, подумал он при этом.

Марину он встретил в коридоре – она вышла из комнаты, где сидели биологи. В руках у нее были расписные стаканчики.

Такие стаканчики привозились из экспедиций в качестве сувениров. Они получались после глубоководных погружений: каждый в меру своих способностей расписывал обыкновенные одноразовые стаканы из пористого пенополистирола, перед погружением эти стаканы подвешивались в сетках к корпусам «Миров», а когда аппараты всплывали, то стаканчики оказывались в несколько раз меньше, чем были до погружения, и роспись на них под давлением воды приобретала неожиданный и оригинальный вид. Иван всегда усмехался, сличая первоначальные рисунки с окончательными, и говорил, что искусство – это, видимо, и есть всего лишь сочетание человеческого дилетантизма с естественностью простых физических явлений.

– Вы из них кофе пьете, что ли? – спросил он, глядя на стаканчики в Марининых руках.

Еще и фраза не была договорена до конца, а его уже с души воротило от пошлости сказанного. Зачем он об этом спросил, о чем вообще спросил?… Все-таки один вид Марины действовал на него завораживающим образом, вернее, завораживающим образом заставлял его меняться.

«Может, она колдунья?» – с какой-то изумленной опаской подумал Иван.

– Не кофе, – ответила Марина. – Запылились что-то – сполоснуть несу. Здравствуй, Ванюша.

– Здравствуй, – запоздало кивнул он. И, еще секунду помедлив, сказал: – Надо что-то решать, Марина.

– С чем решать? – спросила она.

Взгляд ее в самом деле был безмятежен, это Мартинов правильно заметил. Она смотрела из-под прекрасной короны своих золотых волос невозмутимо и в невозмутимости этой даже загадочно.

«С квартирой», – хотел сказать Иван.

И – не смог сказать.

Марина улыбнулась.

– С чем решать, с чем? – повторила она.

Стаканчики в ее руках пестрели весело, задорно. Один из них Иван сам и расписывал еще во время экспедиции на «Титаник»; он только теперь его узнал. На стаканчике были изображены разноцветные рыбки. После извлечения из воды они сделались яркими, как будто их нарисовал ребенок.

«Черный квадрат», – без всякой связи с расписным стаканом подумал Иван.

Марина была – черный квадрат. Потому он и чувствовал, как меняется при взаимодействии с нею. Оказывается, у черного квадрата есть еще и такая вот особенность: он не только учит думать и быть свободным, как когда-то объясняла мама, но и напрочь может изменить человека.

Иван поймал себя на том, что ему хочется отпрянуть, отшатнуться от этой женщины, как, в самом деле, от бездонной дыры.

Но он не отшатнулся, конечно.

– У нас с тобой странная сложилась ситуация, – сказал Иван.

– Ваня, ты уж извини, но у меня ничего странного не сложилось. – Марина пожала плечами. – Я тебе законная жена. Человек ты хороший. Жить мне с тобой нравится. Тебе тоже на меня грех жаловаться: бабы кругом или бляди, или дуры, или только о себе думают. Жениться тебе по-любому было пора – сколько можно холостяковать? От этого характер портится. А поди-ка поищи такую, чтоб и любила, и заботилась, и насчет зарплаты претензий не предъявляла. Не найдешь ты такую, Ванюша. А я как раз такая. Так что жаловаться на меня грех, – повторила она. – А что вздурилось тебе… Ну, на то ты мужик. Все вы такие – скучно вам запряженными ходить. А я что сделаю?

«О ком это она говорит? – с каким-то даже недоумением подумал Иван. – Обо мне?»

Цельность этой женщины потрясала. Наверное, об эту ее бессмысленную цельность и разбилась на бессмысленные же фрагменты его жизнь.

Он понял, что если скажет ей сейчас хоть слово, если хоть минуту еще постоит, глядя в ее безмятежные глаза, то его просто стошнит. Глупо это с его стороны, бестолково, безвольно – плевать!

Одного он сейчас хотел: немедленно перестать ее видеть.

Иван повернулся и пошел по коридору прочь от своей жены. Все равно куда – подальше!

Глава 3

По городу он ехал буквально куда глаза глядят.

За рулем это было опасно. В какую-то минуту Иван эту опасность осознал и остановился возле летнего кафе, вышел из машины, сел за столик.

Как же он себя ненавидел в эту минуту! Какой же тряпкой себя чувствовал!

И как такое могло получиться, что его поступки, слова – вообще весь он как есть – со стороны воспринимались, оказывается, совершенно непонятным образом? И как мог в сознании Марины создаться такой вот его образ, не имеющий ничего общего с действительностью? Или все-таки имеющий?…

Думать, что между ним и тем мужчиной, которого представляла на его месте Марина, есть хоть малейшее сходство, думать, что ему в самом деле просто «вздурилось», потому что, как всякому мужику, скучно запряженным ходить, – думать так было невыносимо.

Правда, о том, что Марина видит его таким, переживать, может, и не стоило.

Иван вдруг вспомнил, как Таня однажды сказала ему:

– Да ведь давно известно: даже если ты излагаешь какую-то свою мысль предельно понятно и однозначно, все равно в любом замкнутом сообществе обязательно найдется человек, который поймет тебя ровно противоположным образом, чем ты предполагал. Это же закон герменевтики, Ванька, научный факт.

Она сказала это в тот вечер, когда Иван вернулся в Тавельцево после маминого дня рождения. Когда он впервые понял, что не может больше провести со своей женой ни единого дня, не говоря уже про ночи, хотя и не понимает, почему это вдруг стало так.

О причине его неожиданного возвращения Таня в тот вечер не спросила. Это было, впрочем, неудивительно: она была не из тех, кто задает ненужные вопросы. И вот интересно: почему в ней это не только не раздражало его, но вызывало уважение, а в Марине то же самое свойство раздражало его страшно? Необъяснимо!

Будь Таня дома, Иван и сейчас поехал бы к ней. Не посоветоваться, нет – Таня не давала непрошеных советов так же, как не задавала ненужных вопросов. Просто… Просто на него вдруг накатила такая жалкая, такая горькая слабость, что ему необходимо было почувствовать то, на чем всегда стояла его жизнь. Как твердое дно под водой ощутить.

Он не боялся глубокой воды и не боялся жизни. Но знать, что под водою нет твердого дна, было для него невыносимо.

Но Тани дома не было. Да и квартира в Ермолаевском перестала быть тем местом, куда можно было поехать, чтобы почувствовать твердь у себя под ногами.

«Поеду хоть к маме, – стесняясь этой своей неожиданной слабости, подумал Иван. – Кстати, и ночевать все равно негде, Мартинов-то вернулся уже».

Это последнее соображение снова напомнило ему о собственном безволии, которое и привело к такой вот бездомности. И всю дорогу до Краснопрудной Иван провел в отвратительном настроении и в таком же настроении поднялся в мамину мастерскую.

Мама собиралась куда-то уходить – уже стояла в прихожей в туфельках на тоненьких каблучках. Как она в ее-то годы такие каблучки носит, Иван не понимал. Хоть и не очень высокие, но ведь как гвозди, неудобно же! Но у мамы были свои представления об удобстве и неудобстве. Может, потому она и выглядела в ее годы как осенний цветок – хотя и поблекший, но полный живых, а не искусственных красок.

– Что ж ты не предупредил, Ванька! – укорила она. – А если бы не застал? И есть у меня нечего.

– Есть у тебя всегда нечего, – хмыкнул он. – И ключи от твоего святилища я не потерял еще, так что не страшно, если бы и не застал.

– Ты на кого злишься? – поинтересовалась мама.

– На себя! – честно признался Иван.

– Почему?

– Мам, а от кого ты меня родила? – спросил он вместо ответа.

Он давно уже не задавал ей этот вопрос. С тех пор как она попросила его этого не делать, сказав, что ей больно вспоминать о том человеке.

Ивану только-только исполнилось тогда восемь лет, и ему еще никогда не бывало больно, то есть не так больно, как если разобьешь коленку, но вот так, как сказала мама. Однако он каким-то необъяснимым образом понял, что значат ее слова о боли, и про отца своего поэтому больше не спрашивал.

А потом ему и самому неинтересно стало о нем знать. Какой смысл интересоваться человеком, который ни разу не поинтересовался твоим существованием? В паспорте у него стояло отчество по деду – Дмитриевич, и дедова же была фамилия. Это обстоятельство – не исчезнувшую с земли дедову фамилию – Таня и мама находили отрадным, и, возможно, это было еще одной причиной того, почему разговоры про Иванова отца ими не заводились.

И когда он ни с того ни с сего ляпнул сейчас такую глупость: «От кого ты меня родила?» – это даже для него самого прозвучало неожиданно.

Видимо, он хотел спросить что-нибудь вроде: «В кого я у тебя такой придурок уродился?» – но чересчур парадоксально сформулировал вопрос.

– Ничего себе… – Мама посмотрела недоуменно и как-то почти испуганно. – Вань, у тебя что случилось, а? Скажи, прошу тебя!

– Да ничего, мам, ничего не случилось! – Он почувствовал, что переборщил с парадоксальностью. – Не волнуйся, все у меня хорошо. В рейс вот иду по Средиземному морю. В Яффский порт прибуду, как паломник, по Земле Обетованной погуляю… Все у меня отлично.

– Так ты поэтому спрашиваешь… – медленно проговорила мама.

Теперь лицо у нее стало даже не испуганным, а просто несчастным.

– Почему – поэтому? – не понял Иван.

– Ты узнал, да? Тебе Таня рассказала?

– Да что это с тобой? – Он почти рассердился на нее. – Что ты вдруг взялась загадки строить?

– Но ты же сам спросил…

– О чем я спросил?

– Об отце своем… И сразу про Землю Обетованную…

Ивану показалось, мама сейчас заплачет. Но плачущей он не видел ее ни разу в жизни, поэтому решил, что, наверное, ошибся.

– Ну и какая связь? – пожал он плечами.

– Есть связь, Ваня. – Слезы вдруг исчезли из ее голоса. Он прозвучал ясно, почти сурово. – Самая простая. Именно там твой отец и находится. И только я виновата, что ты его никогда не видел.

Глава 4

Страна оказалась самая обыкновенная.

Море, порт, светлые дома, поднимающиеся от прибрежной полосы вверх. Точно таким Иван видел с борта судна любой город, расположенный у моря. Кроме, может быть, Стамбула – глядя на него, он испытал тоску невероятную, но тогда ему было хотя бы понятно, почему она возникла.

А когда судно подходило к этому берегу, к Яффе, Ивану не было понятно ничего. Обычный порт и обычный город.

Конечно, он читал об этой земле много. Может, слишком много – перечитался.

Сошли с судна, взяли экскурсию, сели в автобус и поехали смотреть Землю Обетованную. Что он при этом видит, Иван понимал не очень.

В Яффе ему больше всего понравился двор какой-то маленькой художественной галереи. В этом дворике было выставлено большое металлическое яйцо. Оно висело на длинных цепях, а в нем росло дерево. Дерево, растущее не из земли, смотрелось необычно. Но, вообще говоря, чтобы поглазеть на такую композицию – она символизировала происхождение жизни, – не обязательно было плыть так далеко. Во дворе Музея современного искусства на Петровке Иван, кажется, видел что-то подобное.

Тель-Авив не произвел на него вообще никакого впечатления: город как город, дома есть большие, есть поменьше, но все сравнительно новые, и жизнь кипит на улицах, как в любом современном городе.

В Хайфе понравился бахайский храм, и даже не сам храм, а его огромный сад со спускающимися с горы вниз террасами. В жарком августовском воздухе яркая зелень этих террас была неожиданной, и казалось, что они сверкают в солнечных лучах.

Экскурсовода Иван слушал вполуха и про бахайскую веру понял только, что в ней содержится понемножку от каждой религии – что-то вроде эсперанто, непонятный цветок, меньше века назад высаженный на эту насыщенную историей почву и неожиданно на ней прижившийся.

Бахайский храм, конечно, нельзя было бы увидеть в Москве, как композицию с деревом, но все-таки Ивана не оставляло ощущение, что Земли Обетованной – той, которая описана в тысячах книг, – он не чувствует и словно бы даже не видит, а видит только какие-то… не главные ее явления.

Он не понимал, почему вдруг охватила его такая странная слепота, глухота, такая бесчувственность ко всему, что является глубокой, подспудной и самой важной частью жизни.

Да нет, понимал, конечно… Просто не позволял себе отдаться этому пониманию.

Новость, которую за неделю до отъезда сообщила ему мама, засела у него в голове как гвоздь. И радость от этой новости Иван чувствовал примерно такую же, как если бы у него в голове сидел гвоздь и он время от времени дотрагивался бы до торчащей наружу шляпки.

– Я отправлю ему письмо курьерской почтой, – сказала мама в тот вечер, когда Иван сидел у нее на Краснопрудной, ошеломленный ее рассказом. – И он его на следующий день получит. А может, даже в тот же самый день.

– Куда ты собираешься письмо отправлять? – мрачно поинтересовался Иван. – Он, может, давно в Америке. Или в Европе, да мало ли где! Мир большой.

– Большой… – Мама бросила на него быстрый виноватый взгляд. – Но он мне оставил этот адрес. Опустил перед отъездом конверт в наш почтовый ящик в Ермолаевском, и в конверте был этот адрес. Это Главпочтамт в Иерусалиме, видимо. Я напишу на него. Раз он его оставил.

– Он его тридцать пять лет назад тебе оставил. – Иван сам слышал, как сердито звучит его голос. – Даже тридцать шесть.

Ну да, он страшно был сердит на нее! На эти дурацкие игры сердца, из которых состояла вся ее молодость, – так она сама об этом сказала. То есть это не она, а Таня так сказала, когда мама ей сообщила, что беременна, но не от того человека, с которым живет, потому что того она ни капли не любит, а от того, которого любит, но который уехал от нее в неведении…

– Ты хоть уверена, что именно от него меня родила? Может, все-таки от сожителя своего, монаха-живописца? – сердито спросил Иван.

Это, конечно, было уже слишком. Сам он обиделся бы, если бы кто-нибудь задал ему такой хамский вопрос.

Но мама не обиделась. Она посмотрела на Ивана совсем уж виновато и, вздохнув, ответила:

– Уверена. Ты похож как две капли воды. Я даже объяснить не могу, чем. Всем похож. Глаза его. Вихры эти… – Она быстро коснулась его макушки и улыбнулась. – А с тем живописцем я больше ведь и не спала даже. Не из-за паралича – между ног-то у него все было в порядке, и домогался он меня по полной программе. Но я… Ну да, я беременная была, конечно – тошнота, головокружение и все такое… Но… Я все время про Даню думала, и никто мне, кроме него, не был нужен!

Она проговорила это с такой наивной, такой девчонской какой-то страстью, что Иван посмотрел на нее с удивлением. Мама всегда была насмешлива, иронична, и интонации наивной страсти никогда не были ей свойственны. Да их даже представить было невозможно в ее голосе!

– Прости, мам, – сказал он. – Что-то я совсем уж…

– Ничего. – Мама улыбнулась. Но тут же лицо ее помрачнело. – Я перед тобой страшно виновата, Ванька, – сказала она. – Одно меня хоть чуть-чуть извиняет – что уезжали ведь тогда навеки, безвозвратно. За границу – это ведь было как на тот свет. Ну, сообщила бы я ему как-нибудь, что у него сын. И что? Сюда бы его все равно на пушечный выстрел не подпустили. А когда стали сюда пускать… Ведь тебе тогда уже двадцать лет было. А у него там, конечно, семья, дети. Да и я взрослее стала, трезвее. Это когда я на коленях у него сидела на Чистопрудном бульваре, тогда мне казалось, что вот сейчас, вот в эту самую минуту, с нами обоими самое главное в нашей жизни и происходит. Но потом-то, с возрастом, с опытом, понимаешь: у каждого мужчины таких любовей, а проще сказать, случайных связей за его жизнь немерено бывает. Тридцать шесть лет прошло, Вань, это ты правильно заметил, – усмехнулась она. – Я думаю, Даня вряд ли и помнит, кто у него на коленях сидел и что вообще на том бульваре было.

«А ты? – хотел он спросить. – Ты-то помнишь?»

Но спрашивать не стал.

И вот теперь мысли обо всем этом застили ему белый свет. Иван гнал их от себя, старался от них отвлечься, и поэтому отвлеченный его взгляд выхватывал из картины мира только отдельные, не главные детали. Весь же мир оставался в слепом пятне его чувств, а потому словно бы и не существовал для него.

Ночевали в Хайфе. Гостиница на горе Кармель была хорошая, но спалось плохо, вернее, совсем не спалось.

Всю ночь Иван смотрел с балкона вниз, на текущие по склонам горы огни города, на сверкающую полосу этих огней вдоль берега. Он ушел с балкона, когда солнце дало о себе знать алым светом над морской гладью.

Из-за бессонной ночи он проспал дорогу в Иерусалим, и настроение у него было препаршивое, и город показался ему поэтому разочаровывающе обыкновенным – суетливым, бестолковым, непонятным.

Иван терпеть не мог организованных экскурсий и в любой другой раз, конечно, побродил бы по Иерусалиму сам. Он делал это во всех портах, в которые заходил «Келдыш», – в Акапулько, в Галифаксе, в бесчисленных портовых городах по всему миру.

У него даже велосипед был на судне, и, как только команда сходила на берег, он колесил на этом велосипеде по улицам. Особенно Копенгаген ему запомнился вот так, в велоспедном ритме: парусники у причалов, черепичные крыши домов и медные – соборов, и тот самый дом на углу Восточной улицы и Новой Королевской площади, куда феи в сказке Андерсена принесли калоши счастья…

Но сейчас у Ивана не было ни малейшей потребности во впечатлениях, и он машинально мчался вместе со всей группой вслед за экскурсоводом – почему-то вся экскурсия происходила вот так, бегом, – смотрел направо и налево и производил прочие подобные действия, ничего не дающие ни уму, ни сердцу.

Так же машинально вошел он в храм Гроба Господня, увидел Голгофу, распятие, потом, уже в Кувуклии, стоя у Гроба, вспомнил, что Бутузов просил освятить крестик, положил его на гладкую каменную плиту рядом с другими крестиками и иконками…

Иван никогда не был религиозен, хотя и неверующим себя не считал. Как большинство людей, он полагал, что в мире, конечно, существует некая сила, которая выше нас и не поддается нашему разумению, но никакой связи между этой силой и церковью – свечами, ладаном, золотыми окладами икон, кагором из ложки – не чувствовал.

Может, если бы Таня или мама обращали его внимание на эту связь, она стала бы иметь для него значение. Но мама сторонилась церкви – видимо, нелегко ей дался тот монах-художник! – а Таня говорила, что в ее молодости все были позитивистами, материалистами, и она тоже, и в старости ей этого уже не переменить.

Так что никакой тяги к религиозному обряду Иван в себе не обнаруживал. Скорее уж он чувствовал сверхчеловеческую силу в природе, в тех ее явлениях, которые наблюдал как ученый. В терминологическом смысле, насколько он знал, это называлось пантеизмом, но о терминологии такого рода Иван задумывался мало – ему и своей, научной терминологии было достаточно для осмысления и анализа действительности.

И в храме Гроба Господня, и когда уже вышел из него, он думал только о том, что больше существовать в состоянии неопределенности не может. Но та неопределенность, которую он чувствовал сейчас, была связана вовсе не с верой или неверием. Совсем не о религии думал он в городе, где к мыслям о ней располагало буквально все.

Мама указала его электронный адрес в письме, которое отправила в Иерусалим курьерской почтой. По мнению Ивана, отправила просто в неизвестность. Но ответ пришел. Это было название иерусалимской улицы и номер дома; даже без подписи.

«Не сильно-то за тридцать шесть лет, – подумал Иван, – изменился… этот человек».

Он не знал, кем ему считать этого человека, и это следовало теперь все-таки понять.

Глава 5

Лестницы в доме были расположены так странно, что Иван несколько раз попадал на какие-то непонятные этажи, к подсобным помещениям; один раз даже в гараж спустился, когда понял, что перепутал лестницу и должен вернуться обратно, чтобы найти нужную. То есть это не лестницы, конечно, были странные, а просто он не мог в них разобраться. Его растерянность переходила в рассеянность, в этом было все дело.

Когда он наконец поднялся к нужной двери, то был уже зол на собственную бестолковость.

Он позвонил в квартиру еще снизу, с улицы, и она была уже открыта все то время, что он бродил по этажам. Он успел разглядеть висящую у квартирной двери то ли колбочку, то ли коробочку, успел вспомнить, что она называется мезуза и что в ней лежит листок с молитвой, – и тут же увидел на пороге квартиры человека.

И после того как Иван его увидел, он не видел уже больше ничего.

Такое у этого человека было свойство – притягивать к себе все внимание без остатка. Оно становилось очевидным сразу, при первом же взгляде на него.

– Добрый день, – сказал Иван.

Он не знал, как ему называть этого человека, на «ты» или на «вы».

– Здравствуй, – сказал тот. – Проходи.

Иван вошел в квартиру – очень просторную, всю просторную, насквозь. В квартире стояла тишина. Не похоже было, что здесь есть еще кто-нибудь, кроме них двоих.

– Как мама? – спросил хозяин.

Вот это был вопрос! Иван даже оторопел на мгновенье от такого вот первого вопроса. А в следующее мгновенье понял, что с трудом сдерживает смех.

– Спасибо, ничего, – ответил он.

Ему стало легко. Ему просто стало весело после того, как этот человек вот так вот спросил.

Они прошли в большую комнату с таким же большим балконом. С балкона был виден в жаркой осенней дымке весь город – золотой купол мечети Омара, черный – храма Гроба Господня, серые камни Стены Плача.

Все, что можно было сказать об отношениях народов с Богом, было видно из этого окна.

«Ну да, точно, город трех религий», – мелькнуло у Ивана в голове.

От растерянности, конечно, мелькнула такая отвлеченная мысль. Все-таки он был страшно растерян.

Но поведение… этого человека было подчинено такой абсолютной естественности, что собственная растерянность уже не раздражала Ивана и не тревожила.

Наверное, где-то работал кондиционер, потому что в комнате было прохладно. После жаркого уличного воздуха Иван с облегчением почувствовал, как остывает его голова. И ногам приятно было ступать по светлому каменному полу.

– Садись.

– Спасибо.

Иван сел на диван, покрытый карминным марокканским покрывалом.

«Как его называть? На „ты“ неловко, на „вы“ как-то… странно».

– Называй на «ты», – сказал хозяин. – Дан, «ты». У нас здесь на «вы» вообще не называют. Просто нет в языке.

Акцента в его русском языке не было, но была легкая неправильность в расстановке слов – такая, которая появляется у людей, отвыкших от русской речи, но не забывших ее.

– Хорошо, – кивнул Иван.

– Хочешь выпить?

– Ну, можно, – пожал он плечами.

Ему показалось, что хозяин улыбнулся. То есть улыбка на его лице не появилась, но что-то неуловимо изменилось в глазах, и от этого возникло ощущение улыбки. Вообще же внешность у него была такая… отстраненная. Он был сдержан в жестах, сухощав. Коротко остриженная голова серебрилась сединой, но выглядел он моложе своих лет. Сколько ему теперь, за шестьдесят?

Он принес, держа между пальцами одной руки, несколько бутылок – виски, коньяк. Бутылки запотели; наверное, он достал их из холодильника. Во второй руке у него было медное блюдо, на котором лежали помидоры, белые лепешки-питы и сыр.

– Что будешь пить?

– Виски, – сказал Иван.

– Я тоже.

Они выпили в молчании, без тоста.

– Расскажи мне про нее, – сказал хозяин. – Как вы жили эти годы?

Что и говорить, умел он задавать вопросы! Иван никогда еще не видел человека, который так умел бы спрашивать только о самом главном. Он хотел ответить, что этих лет было немало – вся его жизнь вообще-то – и что жили они с мамой, конечно, по-разному…

Но ничего этого он говорить не стал.

– Я думаю, мама вас… тебя любила, – сказал он.

Ему вдруг показалось, что именно это он и должен сказать. Сразу сказать.

– Она не вышла замуж?

В его голосе не изменился ни один тон. Не надо было обладать музыкальным слухом, чтобы это понять.

– Нет.

– Жаль.

– Почему жаль?

– Наверное, она не чувствовала себя счастливой из-за того, что не вышла замуж.

– Не знаю, – пожал плечами Иван. – Я не замечал, чтобы ей этого хотелось.

– Да. – В его глазах, а на этот раз уже и в голосе снова мелькнула улыбка. – Если бы Неля хотела этого, то это и сделала бы. У тебя есть ее фотография?

– Нет.

– Я хотел бы увидеть хотя бы ее лицо.

Это прозвучало довольно двусмысленно. Впрочем, может быть, просто из-за все той же речевой неточности.

– А ты не боишься увидеть ее лицо через тридцать пять лет? – усмехнулся Иван.

– Нет.

Он ничего не добавил к этому и ничего не объяснил. Но это как раз было Ивану понятно: он и сам не любил излишних объяснений. Смешная присказка: «Если надо объяснять, то не надо объяснять», – казалась ему вполне разумной.

– Неля написала, что ты океанолог.

– Да.

Он впервые улыбнулся не глазами только, а обычно, как все люди улыбаются.

– Это хорошая профессия.

– Да, – согласился Иван.

– Ты в ней не разочарован?

– Нет.

– Долго здесь пробудешь?

– Послезавтра отплываем. Завтра я должен вернуться в Яффу на судно.

– Ты мало успеешь увидеть в Иерусалиме. Это особенно для тебя жаль.

– Почему особенно для меня?

– Потому что этот город воспламеняет воображение. Если оно есть.

– Откуда вы знаете, что у меня оно есть? – усмехнулся Иван.

– Я знаю по себе.

Впервые он обозначил связь между ними. А Иван только сейчас догадался, что сам он чувствует эту связь с той минуты, когда увидел… его. Этого человека.

Он смотрел на него, и ему казалось, что он видит себя. Как в зеркале, но в каком-то особенном, необычном. В этом странном зеркале Иван видел себя без тех черт, которых не хотел бы в себе видеть. Да, именно так! Он обрадовался, когда это понял.

В лице… этого человека была та твердость, которая дается не самодовлеющим упорством, не пустой тренировкой характера, а лишь сознанием того, что ты делаешь какое-то необходимое дело, притом безусловно необходимое, и не только тебе.

Но и это было не главное. Положим, Иван не считал излишним и то дело, которым был занят сам. Но вот ощущения того, что ты никогда не пойдешь против собственной – не совести, нет, это-то как раз было ему и раньше понятно, – но воли… Такого ощущения он в себе никогда не находил. А в лице человека, который сидел напротив в узком кресле и смотрел на него темными глубокими глазами, этого ощущения было в избытке. Невозможно было даже представить ту силу, которая заставила бы его своей воле изменить.

Всегда это было в нем так или возникло в какой-то момент его жизни, и если возникло, то отчего, – этого Иван не знал. Но вместе с тем он знал об этом человеке очень много, и то, что он знал, невозможно было обозначить словами. Всего его он чувствовал абсолютно, со всеми чертами его ума и сердца. Это было совершенно новое для него, необъяснимое и захватывающее ощущение!

И одновременно с таким своим ощущением Иван понимал, что и этот человек точно так же чувствует его самого, и это понимание наполняло его счастьем, хотя никаких внешних причин для счастья не было: человек этот и теперь держался с той же отстраненностью, с которой встретил его в первую минуту.

– Я посмотрю Иерусалим, – сказал Иван.

– Мы можем пойти вместе?

Впервые в этом голосе прозвучали… нет, не совсем растерянные, но все же похожие на осторожную просьбу интонации.

– Конечно, – улыбнулся Иван.

Глава 6

– Я люблю эту часть города. Старую. Мне всегда хотелось здесь жить.

– Разве ты не всегда здесь жил? – спросил Иван. – Ну то есть после того, как сюда приехал.

– Не всегда. Я долго жил в Европе, – ответил он. Но ничего больше в связи с этим не объяснил, а спросил только: – Ты уже был у Гроба Господня?

– Да, – кивнул Иван. – Для приятеля крестик освятил.

– А для себя?

– Меня не крестили.

– Почему?

– Не знаю, – пожал плечами Иван. – Я не спрашивал.

– Тебя это… как-то отталкивает?

– Что?

– Крещение. Церковь.

– Да нет. – Он снова пожал плечами. – И не отталкивает, и не притягивает. – И объяснил, словно извиняясь: – Я вообще не люблю, когда веру слишком тесно связывают с предметами. Или с обрядами.

– Я тоже. Но здесь это получается естественно. Когда я в первый раз смотрел на камень, который был положен Богом в основание мира, то знал, что это именно тот камень – вот он, лежит передо мной, как был положен тогда. И что на этот камень ступала нога Мохаммеда, когда он возносился в небо, – это я тоже знал. У меня не было сомнений.

– Ну, не знаю… Мне все-таки кажется, про камень просто символически сказано. – Иван вспомнил, как это называется точнее. – Метафорически.

– Может быть. Но здесь в камнях слишком чувствуется энергия. Ее трудно считать метафорой. Ты был у Стены Плача?

– Нет еще. Я еще не успел.

Он не пошел туда потому, что пошел к нему. К этому человеку. Даже в мыслях Иван терялся, не зная, как его называть.

Они направились к Стене Плача. Иван всегда легко ориентировался в незнакомых городах, вообще в любой неизвестной ему местности, но здесь, в Иерусалиме, не мог понять ничего. Куда они идут, по каким улицам, были уже здесь или нет? Ему казалось, что он находится внутри клубка проволоки, по которой пропущен ток.

На очередной улице – сразу же, как только вывернули на нее из-за угла, – он вообще почувствовал, что ему становится невыносимо плохо. Голова у него помутилась, изнутри его залил жар. Это было так физически ощутимо, что Иван остановился и прислонился к стене дома. Как и все иерусалимские дома, этот был построен из палевого камня.

Он стоял, чувствуя спиной этот шершавый старый камень, и ему казалось, что он умирает.

– Тебе плохо? – услышал он как сквозь вату.

Иван смог только кивнуть.

– Тогда пойдем. Мы зря сюда пошли. Я же говорил, у тебя сильное воображение.

Он почувствовал, что его берут за руку и ведут прочь. Как ни странно, от этого ему стало легче. От движения, может?

– При чем здесь мое воображение? – проговорил Иван, когда жар у него внутри прошел и он сумел отдышаться.

– Там была Геенна Огненная.

– Как? – не понял он. – Где – там?

– На том месте, через которое мы сейчас хотели пройти, когда-то сжигали мусор. И оно называлось Геенна Огненная.

– Просто сжигали мусор? – не поверил Иван. – Я думал, Геенна Огненная – это совсем другое.

– Конечно, другое. Но чтобы всем было понятно, что такое преисподняя, надо же было с чем-то ее сравнить. И сравнили с тем местом – его ведь все знали. А слово, как известно, не воробей. Я думаю, оно пронзило то место, где всего-навсего сжигали мусор, и поэтому там теперь чувствуется отголосок преисподней. Такая, мне кажется, логика. Вполне в духе этой земли. – Он улыбнулся, коротко коснулся ладонью Иванова плеча. – Мне тоже стало плохо, когда я впервые попал в то место. Зато в долине Иосафата я чувствую себя легко.

– Почему легко? – спросил Иван. – И где долина Иосафата?

– Ты ее видел. Экскурсионные автобусы рядом останавливаются. Легко я там себя, видимо, чувствую потому, что привык воевать. А там как раз и будет Армагеддон.

Иван посмотрел на него с опаской. Он не производил впечатления истово верующего человека. Но о том, что неподалеку от стоянки экскурсионных автобусов произойдет последняя перед концом света битва сил добра и зла, этот человек сказал так, как если бы сообщил о месте проведения завтрашнего футбольного матча.

Наверное, он заметил Иванову оторопь. Усмехнулся и сказал:

– В этой стране, знаешь ли, тот, кто верит в чудеса, может считаться реалистом.

Стена Плача виднелась вдалеке. На просторной площади перед нею людей было не много. Надевая кипу перед тем как подойти к Стене, Иван не чувствовал ничего отличного от того, что чувствовал он у собора Святого Петра в Риме или у Нотр-Дам в Париже. Эти камни, выветренные временем, были, конечно, менее красивы, чем прекрасные европейские соборы. Но понятно было, что они никак не менее значительны, и ему было интересно на них посмотреть.

Уже у самой Стены он вспомнил, что не написал записку, в которой следовало изложить свои просьбы. Но не очень об этом пожалел – улыбнулся даже. Что-то девчоночье было в том, чтобы писать записочки с просьбами к Богу, будто к Деду Морозу.

Дома в Ермолаевском была книжка Александры Бруштейн «Дорога уходит вдаль», они с Олей в детстве читали ее и перечитывали раз по сто. И вот там как раз рассказывалось, как провинциальные институтки бросали за царский портрет, висящий в актовом зале, записочки с просьбами: пусть дуся-царь поможет им на контрольной по алгебре.

Иван подошел к Стене. Записочками были заткнуты все щели между камнями. Сквозь щели прорастала трава. Он коснулся травы рукой – почему-то травы, а не камней. Она показалась ему горячей, хотя не была сухою.

Его ладонь скользнула по камню. Сначала ему показалось, что камень тоже горячий, но в ту же секунду он почувствовал совсем другое… Словно молния пробила его руку! Ивана никогда не било молнией, и он знал, конечно, что ничего хорошего в ее ударе быть не может. Но в это мгновенье ему показалось, что молния бьет именно так – с такой вот переполняющей силой.

Он отдернул руку от камня, сделал едва ощутимый шаг назад. Но тут же подошел к Стене вплотную.

То, о чем говорил отец, что казалось Ивану просто красивыми словами, оказалось правдой: энергия этих камней была не метафорической, не символической – она была более ощутима физически, чем холод льда или жар огня. Он почувствовал это только сейчас, но почувствовал всем своим существом – всей кровью, которая пронизывала его тело, и всей силой, которая пронизывала его дух.

Иван не помнил, сколько стоял у Стены. Кажется, он то и дело касался ее рукой, проводил по ее камням, как слепой проводит по лицу родного человека, узнавая его черты.

К нему подошел старичок, что-то сказал на иврите. Иван непонимающе посмотрел на него. Отец – оказывается, все это время он стоял рядом с ним, – дал старичку несколько монеток и указал на Ивана. Старичок быстро проговорил что-то и повязал Ивану вокруг запястья красную шелковую ниточку. Что означает эта ниточка, Иван не понял.

Да его это не очень и интересовало. Когда он шел от Стены Плача, то не мог сказать ни слова.

– Ты почувствовал это только здесь? – спросил отец.

– Да. Я не понимаю, почему так. Почему именно здесь.

– Это кровь, Ваня. – Отец снова улыбнулся по-своему, одними глазами. – Такая это кровь. Она может проявиться в любую минуту. Самым неожиданным образом. У меня так и было.

– Когда?

– Ты можешь сегодня переночевать у меня?

– Да, – кивнул Иван. – Я позвоню ребятам, предупрежу. – И, улыбнувшись, добавил: – Ты тоже отвечаешь вопросом на вопрос. А я думал, откуда у меня это.

– Ну, это тоже кровь, конечно. Пойдем?

Они поужинали в маленьком марокканском ресторане возле отцовского дома. Мясо, приготовленное на огне, резко и тонко пахло неизвестными травами. На веранде второго этажа было шумно – посетители смеялись, галдели, спорили. Звезды вздрагивали в небе прямо над головой.

– Я часто здесь ужинаю, – сказал отец. – Они хорошо готовят. И здесь всегда простые, хорошие люди. Это сразу чувствуется.

– Ты живешь один? – помолчав, спросил Иван.

– Да.

– Почему?

– Так.

– А все-таки?

– Не спрашивай, Ваня. – Он улыбнулся. Улыбка получилась смущенная. – Мне трудно это выговорить. Даже тебе. Если я увижу твою маму, то скажу ей.

– Папа… – Оказалось, что выговорить это легко. – Но ведь это же странно! То… из-за чего ты один. Как-то слишком красиво, тебе не кажется?

– Кажется. Но это так. – Отец помолчал, потом качнул головой и проговорил со смесью улыбки и досады в голосе: – Все-таки она должна была сообщить мне про тебя! Пораньше, чем через тридцать пять лет.

– Она думала, у тебя здесь давно есть семья.

– Когда Неля не думает, а сразу делает то, что чувствует нужным сделать, то это получается у нее гораздо лучше, – усмехнулся отец. – Я это понял в тот самый день, когда с ней познакомился, и сейчас уверен, что не ошибся. Она тогда бросилась защищать своего возлюбленного от хулиганов. Я бы на месте того возлюбленного всю жизнь носил ее на руках.

– Это был не ты? Тот возлюбленный?

– Нет, конечно. Я же говорю, мы с ней в тот день просто познакомились. Вернее, в ту ночь.

Глаза его снова улыбнулись. На этот раз не Ивану, а собственным воспоминаниям.

– Она тебя любила. Я только теперь это понимаю.

На это отец не сказал ничего. Но сказал о другом:

– Я страшно взволновался, Ваня, когда тебя увидел. Я думал, сознание потеряю.

– Ну да! – удивился Иван. – А я и не заметил. Лицо у тебя, во всяком случае, было совершенно спокойное. И голос.

– Ну, лицо!.. Лицом можно управлять, и голосом тоже. Меня этому учили.

– Учили? Зачем?

– Я работал в разведке.

– Когда в армии служил?

– И в армии. И потом.

– В Моссад?

– Нет. В другой.

– Поэтому ты долго жил в Европе?

– Да. Когда я сюда приехал, меня сразу в армию взяли, конечно. Мне тридцать лет было, это у нас призывной возраст. И так для меня вдруг это оказалось… неравнодушно! Сразу я это понял, во время присяги. Ее здесь принимают в крепости Массада. Это в Иудейской пустыне, над Мертвым морем, мы туда не успеем с тобой в этот раз поехать, жаль. Ну вот, я армию отслужил, а вскоре война началась, и меня опять призвали, уже как резервиста. Война Судного Дня, в семьдесят третьем году, не слышал про нее?

– Что-то слышал, – пожал плечами Иван. – Но особо не интересовался, если честно.

– И вот тогда, в ту войну, я впервые понял, что не создаю для себя какие-то специальные обстоятельства. Я ведь всю жизнь вот именно создавал для себя такие обстоятельства, чтобы проверить, на что способен. А в самопроверке для мужчины все-таки есть фальшь, так я думаю. Я и в работе своей – я вулканологом был, не знаю, говорила тебе мама или нет, – и в работе своей потому разочаровался, что не просто так ее когда-то выбрал, а как раз для самопроверки. Ну вот, а здесь я впервые ничего в себе не проверял, а просто делал то, что необходимо делать. В тот момент необходимо было воевать. И я понимал, что если не буду воевать, и хорошо воевать, то многие погибнут. А я сам если не погибну, то уже не буду то, что я есть. И я стал воевать, и научился воевать. Наверное, это было очевидно для многих – что я научился это делать хорошо. Война кончилась, резервистов отпустили по домам, а мне предложили работать в разведке.

– Ты можешь вот так, кому угодно об этом говорить? – осторожно спросил Иван.

Отец улыбнулся.

– Ты не кто угодно. Я хочу говорить тебе это. Говорить тебе, как я жил без тебя. Ну вот, я жил в Англии. Много лет. Потом мне пришлось уехать. Даже, можно сказать, я еле успел оттуда уехать. В те годы я думал: хорошо, что у меня нет семьи.

– А как ты получил мамино письмо? – вспомнил Иван. – Она ведь его наугад отправила.

– Я проверял тот адрес, который ей оставил.

– Ты что, правда ждал, что она тебе напишет? Через тридцать пять лет? И каждый день проверял почту?

– Ну а почему бы и не проверять? Технически это несложно. Это почтамт. Когда я уезжал из Москвы, то никаких других здешних адресов не знал. Между прочим, это оказалась судьба. – Отец улыбнулся. – Я ведь не собирался сюда. Думал, долечу до Вены, а оттуда в Америку. Или там же, в Австрии, останусь. А когда Неля сказала, что не поедет со мной… Мне все стало безразлично – куда, зачем. И я поехал сюда. Просто потому, что оставил ей адрес иерусалимского почтамта. Я тогда думал, она мне все-таки напишет.

– А потом?

– Не знаю, Ваня. Не могу сказать, что я думал о ней постоянно.

– Но адрес проверял.

– Да.

Они вернулись домой и долго еще сидели на балконе отцовской квартиры. Отец хотел рассказать о том, как он жил, но рассказывал о другом.

Об Иудейской пустыне – сами ее контуры, говорил он, созданы для отчаянных ситуаций и безрассудных поступков, и только там он понял слова Сенеки о том, что в беде следует принимать опасные решения, и понял, как ему дальше жить.

И о Мертвом море он рассказывал – оно всегда, говорил отец, было местом великих чувств и действий, и это притягивает больше, чем странный его соляной пейзаж.

И как однажды смотрел он вот с этого балкона на Иерусалим, укрытый снегом…

– Это был очень глубокий вид, – сказал отец. – Много давал не только воображению, но сердцу. Скажи, а мама так все эти годы и жила на Краснопрудной?

Он только сказал, что хочет говорит о себе, но то и дело задавал такие вот вопросы о ней.

– Да, – кивнул Иван. – Тот художник, за которым она ухаживать осталась, вскоре выздоровел и сразу в монастырь ушел. Сказал, что это его духовный долг и все такое. И она осталась на том чердаке одна. На шестом месяце. А у этого художника был какой-то приятель Егоров – мама говорила, мелкий и расчетливый тип. Но тут его мелкая расчетливость оказалась на пользу: он посчитал, что она должна получить какую-то компенсацию за свою самоотверженность. – Иван усмехнулся. – И договорился с теткой из домоуправления насчет взятки, чтобы маме это помещение передать. Как мастерскую для молодой талантливой художницы. Таня продала жемчужное колье, которое у них с мамой от их мамы осталось, и как раз хватило на взятку за чердак.

– Только Нелька могла додуматься растить ребенка на богемном чердаке! – хмыкнул отец.

– Ну, меня она там не растила. Меня вообще Таня в основном растила, в Ермолаевском.

– Тебе повезло. – Отец помолчал. Потом проговорил: – Но как же глупо все это вышло! Если бы ты знал, Ваня, как я себя кляну сейчас…

– За что, папа?

– Я должен был задержаться в Москве. Разобраться, понять, что произошло. Мало ли что она мне сказала! Я же знал, что такое Нелька. Я был взрослый мужчина, а прислушался как дурак к словам девчонки, по сути, ребенка еще. И своего ребенка из-за этого… – Он снова замолчал. Потом сказал с глубокой горечью: – Тебе в любом случае было бы лучше, если бы ты рос со мной, Ваня. Может, я не смог бы уделять тебе много внимания, все-таки это ведь не случайно, что я всегда выбирал себе такие занятия, которые отнимали много времени и сил. И все равно… Да, ты вырос хороший. Я не знаю твою Таню, но ты вырос хороший, это я вижу. Но тебе все равно было бы лучше расти со мной. И с Нелей, конечно. Так это заведено, и так это должно быть. Какая же глупость нас развела! Какая-то чудовищная наша недальновидность.

– Игры сердца.

– Что?

– Так Таня говорит. Она говорит, что нельзя играть в такие игры.

– Правильно она все понимает, твоя Таня. Но что теперь толку об этом говорить? Ты вырос хороший, – повторил он.

– Откуда ты знаешь? – улыбнулся Иван.

– Для этого не нужно аргументов. Это просто видно. Сразу видно. Знаешь, есть такая история про лысых?

– Не знаю. Какая история?

– Кого следует считать лысым? У кого выпало некоторое количество волос. Какое именно количество? Один волос? Нет, одного мало. Два? Пять? Это количество можно обсуждать до бесконечности. Но нормальный человек и так сразу видит, кто лысый, а кто нет. Ну вот, при одном взгляде на тебя сразу видно, какой ты. Это у тебя от мамы такое свойство. – Отец улыбнулся. – У нее тоже все было написано на лице.

– А она говорит, что я весь в тебя. Жаль, что не весь, конечно.

– Почему не весь?

– Вряд ли у меня такая воля, как у тебя.

– Воля? – с недоумением переспросил отец. – А откуда ты знаешь, какая у тебя воля? У тебя был случай ее проверить?

– Да вроде нет. Ну, бывало, что приходилось собираться. Но это обычная концентрация сил была, ничего особенного.

– Тогда почему ты думаешь, что у тебя недостаточно воли?

– Ну… – Иван подумал о Марине, но вслух сказал: – Я думаю, по человеку сразу видно, есть она у него или нет. Та же история про лысых.

– Не та же, – возразил отец. – Пустая воля – это неприятная вещь, Ваня. Это как мускулы у культуриста. Вроде бы сильный человек перед тобой, но видеть его неприятно. И дело с ним иметь тем более неприятно, потому что ты точно знаешь, что этот человек посвящает свою жизнь собственному телу. А это не может вызывать доверия. Так и с волей: в абстрактном проявлении она своего рода духовный культуризм. Ты хотел бы выглядеть культуристом? – Он улыбнулся и добавил: – Поверь мне, когда это понадобится, воли у тебя хватит. И не на тебя одного. А на меня ты очень похож. Я это вижу.

– Да я и сам вижу. – Иван тоже улыбнулся. – Вихры эти… Ну и вообще. Я не только вижу, а…

– Я рад, что ты это чувствуешь.

Звезды мерцали, казалось, уже не в небе, а прямо у них на головах. Небо входило в этот город, в его улицы как в собственный свой дом. И Иван чувствовал это сейчас так же ясно, как почувствовал неназываемую силу, исходящую от камней Стены Плача, как почувствовал присутствие отца рядом с собою и присутствие в себе того, что составляло самую сущность его отца.

Глава 7

– Капитального ремонта я не выдержу. Придется перебираться к Тане в Тавельцево.

Голос у мамы был сердитый, но сквозь этот основной тон пробивались нотки растерянности. Иван слышал их слишком отчетливо и ожидал, что она скажет дальше.

Но она говорила все то же – что не выдержит капитального ремонта в доме на Краснопрудной, но и жить в деревне не сможет, потому что она человек урбанизированный… О том, что было главным и о чем она – это Иван видел – думала постоянно, мама молчала. Ни слова. Ни намека. Почему, он не понимал.

– В общем, если ты мне не поможешь все сюда перевезти, то никто мне не поможет, – обреченным тоном произнесла мама.

Иван приехал в Тавельцево, чтобы увидеть Олю. Теперь она жила здесь и ездила каждый день в Москву, потому что занятия в Университете Тореза, бывшем инязе, где она преподавала французский язык, уже начались.

И вот он ждал Олю, сидя в большой общей комнате на первом этаже, и то и дело морщился от женской болтовни.

Как-то неожиданно вышло, что в Тавельцеве собрались чуть ли не все члены семьи, и эта дача, которая с первого взгляда показалась Ивану зачарованным царством – один только большой запущенный сад, спускающийся к реке, чего стоил! – теперь была наполнена оживленной трескотней.

Таня рассказывала, как они с Машей, французской сестрой, жили все лето на даче в Кань-сюр-Мер, маленьком городке на Лазурном Берегу, как ездили в соседний Сен-Поль-де-Ванс и сидели в той же харчевне «Золотой голубь», где когда-то сидели Шагал, Утрилло, Сутин, да и все художники Парижской школы, и их с Нелей и Машей отец, доктор Луговской, бывал здесь тоже, хотя художником и не был, но был хорошим знакомым папаши Руо, владельца харчевни, который художников как раз и привечал, и кормил в долг…

Тут же и мама начинала что-то рассказывать про художников. Не про Шагала с Утрилло, конечно, а про кого-то попроще, из своих приятелей.

А потом к разговору подключалась Нинка и спрашивала, позвонить ли ей тете Марии самой, чтобы напроситься к ней в гости, или это сделает Таня, а Таня тут же отвечала, что напрашиваться нет никакой необходимости, потому что Маша и сама приглашает приезжать всю свою московскую родню, и приглашает совершенно искренне…

Разговор жужжал, как множество веретен, и через полчаса присутствия при нем Иван почувствовал, что ему становится дурно. Ни о чем глупом вроде бы не говорили, но говорили вместе с тем так много и так подробно, что мудрено было не устать. Хотя ни Таня, ни мама, ни даже Нинка не устали от этой болтовни, похоже, ни капельки.

Когда Иван наконец услышал, что во двор въезжает Олина машина, то выскочил на улицу так, словно его месяц держали взаперти.

Оля приехала усталая, какая-то осунувшаяся и чем-то явно расстроенная.

– Тебя не пустили в Матросскую Тишину? – спросила Таня, усаживая Олю за оставленный для нее ужин.

– Не пустили. Да и не могли пустить. В первый раз это каким-то чудом получилось, что адвокат меня туда провел.

– Зачем в Матросскую Тишину? – Иван даже опешил. – Что тебе в тюрьме делать?

– Там не тюрьма, а следственный изолятор, – объяснила Оля.

Как будто это в данном случае не все равно! Впрочем, бросив быстрый взгляд на ее печальное лицо, расспрашивать подробнее Иван не стал.

Подробности ему рассказала Таня, когда Оля ушла спать.

– Она влюбилась, Ванька, – сказала Таня.

– Кто? – не понял он.

– Оля, кто же еще.

– Ничего себе!

Известие было в самом деле ошеломляющее. Только что Оля пережила расставание с мужем, только что – Иван своими глазами это видел – была погружена в такое отчаяние, что все боялись за ее здоровье, и отчаяние это было очень даже понятно… И вдруг оказывается, что она влюбилась!

– А Матросская Тишина при чем? – спросил Иван.

– Он сидит в Матросской Тишине. Тот человек, в которого она влюблена.

– Интересно! – Иван даже головой покрутил, словно пытаясь утрясти съехавшие на сторону мозги. – И каким же образом она с ним познакомилась, если он сидит в СИЗО?

– Он ветеринарный врач. Она один раз привозила к нему кошку. Он тогда еще в СИЗО не сидел, – объяснила Таня.

Тон у нее при этом был такой, словно все это самые обыкновенные вещи, но разъяснять их приходится слабоумному. Иван рассердился.

– Бурная жизнь у вас тут происходит! – хмыкнул он.

– А что ты злишься? – удивилась Таня.

– Это я – что? Да ты послушай, что говоришь! Оля влюбилась в какого-то уголовника, который вообще-то ветеринар, но при этом сидит в тюрьме, а видела она его перед этим один раз, когда он лечил кошку! Все как у людей!

– Ну, у людей у всех по-разному, – усмехнулась Таня. – Во-первых, этот Герман Тимофеевич никакой не уголовник, а глубоко интеллигентный человек и очень хороший врач. У него клиника в Малом Ржевском, и в этом, я думаю, все дело. Это теперь такой способ перераспределения собственности, через тюрьму. Во-вторых, он, надеюсь, скоро выйдет – во всяком случае, у него хороший адвокат, который старается этого добиться. И тогда у Оли будет возможность повидаться с ним второй раз и понять, что с ней происходит. А возвращаясь к тому, как у людей… Я вот, например, знаю одного человека, который понимает, что на Северном полюсе подо льдом происходит, а что у него самого с собственной женой происходит, понять не может.

– Понимаю я, что у меня с женой происходит. – Иван невольно улыбнулся Таниной язвительности. – Только сказать не могу. Как собака.

– Ну так и молчи, – совсем уж по-девчоночьи отрезала Таня. – И вообще, говорить, что в жизни так бывает, а эдак не бывает, могут только очень глупые люди. А поскольку ты вроде бы у нас человек неглупый, – заключила она, – то пойди к маме и выясни, когда она собирается переезжать ко мне в Тавельцево. И не приставай к ней с разговорами об отце. Пусть сама думает. В ее возрасте это не так легко, как тебе кажется.

– Что не так легко? – усмехнулся он. – Думать?

– Решиться изменить свою жизнь.

Таня набросила куртку и вышла на улицу. Когда она остановилась поговорить с племянником, то как раз и направлялась туда за мочеными яблоками; бочка с ними стояла в погребе, который был выкопан в саду.

Иван смотрел в окно, как она идет по дорожке между отцветшими розовыми кустами, держа в руках большую синюю миску. Невозможно было поверить, что ей уже исполнилось восемьдесят. Восемьдесят! Эта огромная, просто-таки зловещая цифра никак не соединялась с ее прямой спиной и легкой походкой. И вообще с нею не соединялась – не в спине и не в походке было тут дело.

Иван спохватился, выскочил из дому, забрал у Тани миску и пошел за яблоками сам.

Глава 8

Замучил его этот мамин переезд!

Уже в который раз после работы Иван отправлялся на Краснопрудную, чтобы забрать там какой-нибудь совершенно необходимый подрамник, или этюдник, или палитру, или что там еще может срочно потребоваться творческим личностям, а потом, чертыхаясь, вез все эти предметы в Тавельцево и выслушивал мамины клятвенные заверения в том, что больше она не станет нагружать его своими делами, и рисовать будет обгоревшими головешками из камина, и краски будет делать сама из яичных желтков, и вообще бросит это глупое занятие, потому что настоящего таланта у нее нет, да никогда и не было, она же понимает, но надо же ей было чем-то занять свою жизнь, раз уж она сама же и сделала ее такой бессмысленной… Тут взгляд у мамы становился таким несчастным, что Иван забывал о пробках на выезде из Москвы и спрашивал, что ей еще привезти.

На этот раз он отправился на Краснопрудную за холстом, который мама уже загрунтовала, но позабыла в мастерской.

В подъезде невыносимо воняло растворителями. Стены были разбиты – рабочие вытаскивали из них ржавые трубы. Наверху что-то громыхало, как будто клепали металл.

В лифте Иван встретил пьяненького Артемьева.

– Я ведь было уж совсем собрался завязать. Но капремонт трезвому человеку не выдержать, – объяснил писатель. – Видно, не судьба мне трезвым умереть.

С этим философским заключением он вышел из лифта и нетвердой походкой направился к своей квартире – спиваться в одиночестве.

Лестничный пролет, ведущий с последнего этажа на чердак, Иван преодолел с трудом: вся лестница была уставлена ведрами с известкой и завалена досками, назначение которых было непонятно.

– А доски-то зачем? – спросил он у немолодой тетки, которая сидела на ступеньках почти у самой двери в мастерскую.

Тетка была, правда, не в рабочей спецовке, но весь ее вид неуловимым образом свидетельствовал о том, что она маляр. Ее легко было представить с пакетом кефира и с батоном в руках, перекусывающей в обеденный перерыв.

– А мне откуда знать? – пожала она плечами. – Может, опалубку будут делать. – И, заметив, что Иван пытается ее обойти, чтобы открыть дверь мастерской, спросила: – А ты, значит, хозяин тут будешь?

Она кивнула на дверь.

– Я не хозяин, – сказал Иван. – Хозяйка уехала. На время ремонта.

Он тут же пожалел, что сказал об этом. Хоть тетка и похожа на маляршу, но на самом деле вполне может оказаться наводчицей. Картины, которые висели в мастерской, мамины и подаренные ей друзьями, Иван не считал особой художественной ценностью. Но тем не менее они продавались на аукционах, и стоимость их была выше, чем, по его представлению, должна была бы быть. Так что в мастерской было, как говорится, что взять.

– А тебя, значит, Иваном зовут? – не отставала тетка.

– Да. – Он приостановился, с недоумением глядя на нее. – А вы откуда знаете?

– Похож ты, – непонятно ответила она. И тут же пояснила: – Дитенок на тебя похож. Такой жа вихрастенькой.

Она говорила совсем не по-московски, с отчетливым волжским оканьем.

– Кто вихрастенький? – оторопело спросил Иван.

– Так дитенок твой. Дедал.

– Кто-о?! – Он чуть с лестницы не свалился. – Какой еще Дедал?!

– Да вот так вот мамка его назвала. Она ж блаженная, с нее станется. А все ж жалко ее. Чистая она душа.

– Так. – Иван покрутил головой и сел на ступеньку рядом с теткой; та все это время с невозмутимым видом сидела перед ним, не привстала даже. – Давайте-ка вы мне объясните, кто вы такая, кто чистая душа блаженная и что еще за Дедал.

– Чистая душа блаженная – известно кто, Северинка Василькова, – охотно объяснила тетка. – Дедал – сынок ее. И твой, значит.

– Что значит – значит? – хмыкнул Иван. – Это кто вам такое сказал?

– А чего тут говорить? И так видно. Говорю же, вихрастенькой. И глазки темненькие – твой, точно твой, не сомневайся.

– Да я как-то и не… – начал было Иван.

Он хотел сказать, что абсолютно ни в чем не сомневается, никаких Дедалов не знает и знать не желает. Но тетка его перебила.

– Жалко дитенка-то, – сказала она. – Хоть и малой еще, полтора годочка всего, и что он вроде бы понимает. А все ж без папки-мамки, в детдоме-то, и тебе б, поди, невесело было. Ну, я и думаю: съезжу, скажу папаше-то. А и горе же эта ваша Москва! – Она укоризненно покачала головой. – Правду люди говорят. И как вы тут живете только?

Меньше всего Иван мог сейчас думать, как он тут в Москве живет. Он смотрел на тетку и не мог произнести ни слова.

Все это можно было бы считать вымыслом и бредом, если бы не имя, которое она назвала. Это имя врезалось ему в память так крепко, что его и вспоминать не понадобилось.

Значит, она Василькова. Этого он не знал.

– Пойдемте, – с трудом выдавил из себя Иван. – Не на лестнице же…

Он открыл дверь и пропустил тетку перед собой в мастерскую.

– Богато живете, – сказала она, как только вошла в комнату. – Жилплощадь большая, и добра вон сколько.

Она кивнула на ковры на полу, на картины, которыми были увешаны стены.

Ивану очень хорошо были знакомы эти интонации самой тошнотворной простонародности. А точнее говоря, обыкновенного жлобства.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Прасковья Тихоновна.

Он думал, уже и имен таких не бывает.

– Вы из Ветлуги?

– А то откуда ж? Из нее.

– Где это?

– В Нижегородской области. В Горьковской по-прежнему.

Удивительно все-таки – когда это получилось, что советские времена стали восприниматься как «прежние», чуть ли не старозаветные, да еще и обросли слюнявыми мифами о молочных реках и кисельных берегах?

«О чем я думаю?»

Мысли скакали с воробьиной бессмысленностью; Иван с трудом их укротил.

– Прасковья Тихоновна, расскажите мне все по порядку, – сказал он. – Вы Северине кто?

– А ты мужик-то ничего, – окидывая его тем же взглядом, что жилплощадь и ковры, заметила тетка. – О пустом не болтаешь. И страха в глазах нету.

– Прасковья Тихоновна, – поморщился Иван, – давайте ближе к делу.

– А какие у меня с тобой дела? – Она пожала плечами. – Северине, говоришь, кто я буду? Да никто. В одной комнате живем.

– Что значит в одной комнате?

– То и значит. В общежитии, значит.

Слово «общежитие» связывалось у Ивана в сознании со студенческой жизнью. На студентку тетка ни с какого боку похожа не была. Ну да, ведь Северина говорила, что работает на стройке.

Он почему-то помнил все, что она говорила, хотя это было два года назад. Два года и три месяца.

– Сколько лет… ее ребенку? – спросил он.

– Да твой, твой ребенок, не сомневайся, – ухмыльнулась Прасковья. – Говорю же, похожий. И с Москвы тогда сама не своя она приехала.

– Да мало ли почему она такая приехала! – воскликнул Иван.

«Мало ли с кем, кроме меня, она тогда переспала!» – чуть не сорвалось у него с языка.

– Известно почему, – хмыкнула Прасковья. – Влюбилась.

Он поморщился, как от зубной боли. Начинается! Приехала сама не своя, влюбилась, хочу родить частичку тебя… Все это он слышал не раз, и весь опыт его общения с женщинами дал ему понять одно: их возвышенные слова обычно имеют очень простую основу. Сама не своя была потому, что заразилась гонореей. Родила потому, что прозевала сроки аборта. Или потому, что сочла ребенка наилучшим средством для получения мужа.

Когда-то, лет пятнадцать назад, он еще предполагал, что бывают исключения. Но жизнь быстро показала ему, что он ошибался.

И вот теперь – снова-здорово! Да еще и ребенок, оказывается, его по той безусловной причине, что у него темненькие глазки!

– Все вы, мужики, одинакие, – вздохнула Прасковья; похоже, все эти мысли были написаны у Ивана на лице. – Ну ладно, чего ж… Доказать-то все равно не докажешь. Зря приехала.

– Подождите. – Иван снова поморщился. – На жалость бить не надо. А лучше объясните по-человечески, почему в детдоме… ее ребенок?

– Так как же тебе по-человечески объяснить, ежели ты нос воротишь? – Прасковья по-бабьи всплеснула руками. – Я ж и приехала, чтоб объяснить, а ты сразу… В тюрьме Северинка, вот чего. А ребенка, понятно, куда же? В детдом. Родни-то у ней нету, она ж сама детдомовская. Ну, как забрали ее, так Дедала, значит, сразу туда.

– За что ее забрали? – ошеломленно спросил Иван.

– А все Лешка виноват, все он! Это мастер наш, Алексей Федорович. Да какой он Федорович – Лешка как был, так и остался, даром что четвертый десяток разменял и рожу разъел! Проходу он ей не давал, Северинке-то.

– Почему? – тупо спросил Иван.

– Известно, почему: дай да дай. Вам от бабы чего еще надо? Хоть Северинка-то – ну какая она баба? Горе одно. Ни рожи ни кожи, да еще стишки сочиняет такие, что ни слова не поймешь. Но вот прилип же он к ней. Может, раззадорился просто: сопля какая-то, а ему не дает! Охотник он, Лешка-то, привык зайцев добывать, с того и задор его взял. А я ведь Северинке и сама было советовала: дай ты ему, да потом исхитрись, чтоб замуж взял. Ну кого ты лучше найдешь, с твоей-то нищетой бестолковой? А у него квартира в малосемейке, сам обеспеченный, пьет умеренно. Не найдешь ты лучше! – Прасковья махнула рукой. – А что толку? Она и не слыхала, видно, чего я там говорю.

– Тюрьма при чем? – напомнил Иван.

Пока Прасковья рассказывала про неизвестного Лешку, он немного пришел в себя и теперь оценивал ситуацию.

Ситуация, что и говорить, была дикая. Девушка, которую он видел – ну ладно, не только видел, с которой он переспал! – один раз в жизни, родила ребенка. Считает, что от него. Теперь девушка почему-то в тюрьме, а ребенок в детдоме. Вдобавок имеется какой-то тип – весьма вероятно, что отец этого ребенка, – который ее преследует.

«А мне-то что во всем этом бреду делать?» – подумал Иван.

Наверное, не стоило и спрашивать, какие обстоятельства привели Северину в тюрьму. Но он уже спросил.

– А тюрьма при том, что упекли ее туда, – понятно объяснила Прасковья. – Лешкины козни, точно тебе говорю. Он с участковым нашим выпивает, на охоту вместе ездиют. Ну и наговорил, наверно, что она, Северинка-то, за дитем не следит. Это когда Дедал с лестницы чуть не свалился.

– Как это чуть не свалился?

Иван почувствовал, что холодеет. Никаких причин не было для того, чтобы испытывать страх из-за неизвестного ребенка. Но по всему его телу прошла волна страха, и с этим так же невозможно было ничего поделать, как и с отчетливостью, ясностью его воспоминаний о Северине – о ее лице, словно бы сделанном из венецианского стекла, о прозрачных ее ресницах…

– Да как детки малые падают? – пожала плечами Прасковья. – Шажок шагнул – и готово. Я тогда как раз в деревню уехала, родительские могилки проведать, не было меня. Северинка чуть свет на молочную кухню побежала, ей там бесплатно творожок для малого выдают и кефир тоже. А Дедал как-то дверь открыл и в коридор вышел. А комната наша с лестницей рядом, вот он между прутьями на площадке пролез – и вниз. Хорошо, штанишками зацепился, пояском. Девчата потом рассказывали: висит над ступеньками, а сам молчит, не плачет, головой еще вертит – интересно ему. Бесстрашный он уродился, Дедал-то, и любопытный больно, все ему надо знать. Не в тебя ли?

– И… что? – с трудом выговорил Иван.

Прасковья рассказывала так обстоятельно и невозмутимо, словно речь шла о самых обыкновенных вещах. Краем сознания он понимал, что ее отношение ко всей этой дичи – часть той же крестьянской обстоятельности, с которой она оценила его благосостояние и которая так ему претила. Но думать об этом всерьез он сейчас не мог.

– Все общежитие сбежалось, – все так же спокойно ответила Прасковья. – Кое-как за шкирку его вытянули. Спасибо, легкий он, как воробей, не оборвался с пояска. Крик, конечно, поднялся: нарожают, мол, неведомо от кого, потом дальше блядовать уйдут в свое удовольствие, а дите без присмотра бросают! У людей-то зла хватает. Тут Северинка как раз вернулась, Дедала своего так к себе прижала, что пакетики все в руках у ней лопнули, сама трясется, кефир по юбке течет. Так и стояла, пока в комнату ее не отвели. А вечером, здрасьте вам, милиция за ней приходит. Я тогда с деревни вернулась, это при мне уж было. Собирайся, мол, сигнал на тебя поступил, что ты своего ребенка нарочно с лестницы сбросила, чтоб от обузы избавиться. И Лешка в понятых стоит, ухмыляется, и свидетельница тут же – Надька Пирогова. Вот кто вокруг него так и вился! Вот кто замуж-то за него хотел! Понятно, Северинка ей была как кость в горле. Ну, Надька и показала на нее: видела, мол, как она мальца с лестницы столкнула и сама убежала. А что Лешка ей, Северинке, шепнул, когда уводили ее, это я своими ушами слышала: получи за свои выкрутасы, в тюрьме поумнеешь – выйдешь, а не поумнеешь – на зону отправишься.

Прасковья наконец закончила свой неторопливый рассказ и замолчала. Иван молчал тоже. Молчание висело в комнате зловеще, как шаровая молния.

– Вот такие у нас дела, – вздохнула Прасковья. – Все как есть тебе рассказала. Поеду теперь.

Она не спросила, что он думает об услышанном. В ее голосе не было интонаций, которые означали бы, что она ожидает, чтобы он ее остановил. Она в самом деле сделала то, зачем приехала, и теперь уезжала обратно. И в этом была та же простая обстоятельность, которая еще минуту назад его раздражала.

Теперь Иван не знал, что он чувствует. Минута переменила его.

Он стоял в оцепенении. Прасковья пошла к двери.

– Где вы остановились? – проговорил он ей в спину.

– А нигде. – Она обернулась и пожала плечами. – Чего мне в вашей Москве делать? День тут проплутала, пока тебя нашла, а уж жду не дождусь, как бы до дому добраться. На вокзал поеду – через два часа поезд идет.

– Я вас отвезу, – сказал Иван.

Она не возразила.

Город стоял в сплошной пробке. Пришлось объезжать через Третье кольцо, и Ивану казалось, что путь тянется бесконечно.

Всю дорогу они не сказали ни слова. Только когда проезжали площадь Европы, Прасковья спросила, указывая на авангардистскую скульптуру, вокруг которой веяли на ветру европейские флаги:

– Это что за памятник у вас?

– «Похищение Европы».

– Дурью вы тут маетесь, – с сердцем сказала она. – Нету на вас советской власти. Надо ж такое страхолюдство посреди площади выставить! То-то Северинке небось понравилось. В самый раз для нее. А чего ее похищать, Европу вашу, кому она нужна?

Иван остановил машину возле Курского вокзала.

– Ну, прощай, – сказала Прасковья. – Спасибо, что подвез.

Она не сразу разобралась, как выйти из машины, – дергала за разные ручки. Потом наконец открыла дверцу. Иван не трогался с места – почему, сам не понимал. Прасковья шла не оборачиваясь и вскоре смешалась с вокзальной толпой.

Глава 9

Кажется, до города он еще не доехал. Автобус, шедший перед ним по узкой дороге, остановился, выпуская нескольких человек, и Иван остановился тоже. Когда автобус уехал, а он опустил стекло машины и спросил, это ли Ветлуга, одна из оставшихся на дороге, разбитная бабенка, охотно проокала в ответ:

– Это, это! Только до центра далеко еще. Ничего, машина у тебя хорошая, доедешь!

Она сказала это так, будто бы насмешничала, но сразу же улыбнулась Ивану с подбадривающей доброжелательностью.

Впереди, на высоком берегу реки, белели две церкви. Из-за их белизны, которая казалась еще ослепительнее в окружении позднего листвяного золота, городок над рекой выглядел идиллически.

Идиллия поувяла, когда Иван въехал в Ветлугу. То есть церкви-то и вблизи были красивы – видимо, их недавно отреставрировали, а может, даже и заново отстроили, – но все остальные дома смотрелись куда как похуже. Штукатурка на их старой мощной кирпичной кладке совсем облупилась, а улица, которая вывела Ивана к центральной площади, выглядела так, словно по ней недавно отбомбились военные самолеты, – сплошь состояла из колдобин, в которые машина ухала так, что он чуть язык себе не откусил.

Но все-таки силуэты домов, между которыми он ехал, были совершенны, и так же совершенны были все здания, окружающие площадь. Собор, стоящий на ней, казался непомерно большим, просто огромным среди невысоких домов, окна которых смотрели ясно и наивно, как бесхитростные глаза.

Иван впервые видел такой маленький и такой старинный русский городок. Судьба, а вернее, работа носила его по всему свету, но всегда лишь в те места, где были моря-океаны, и только теперь он понял, что никаких других мест вообще-то и не знал.

А в Ветлуге была только река – вот эта, полноводная, в которую смотрелись белые церкви. Она была красива, и городок, построенный с простой основательностью, наверное, был красив. Но Иван не замечал его красоты, хотя и видел ее. Она была ему сейчас безразлична.

Всю дорогу до Ветлуги – бесконечная это была дорога, и просторы, сквозь которые летела его машина, были бесконечны – он думал о Северине, и ему почему-то казалось, что он думал о ней всегда, даже когда вовсе не вспоминал о ее существовании; такие дни, недели и месяцы, конечно, были, да он в основном вот именно и не вспоминал о ней. Но теперь ему в это не верилось. Ее венецианское лицо – невозможно было даже понять, красиво оно или нет, – светилось перед ним сквозь белые стены церквей и октябрьское золото берез, и это виденье было таким ясным, каким бывает только мираж в пустыне.

Что это значит, Иван не понимал.

Он не узнал у Прасковьи ни номера общежития, ни хотя бы названия улицы, на которой оно расположено. Но это как раз не казалось ему сколько-нибудь серьезным препятствием.

У длинного здания, которое тянулось вдоль площади – судя по всему, это были старинные торговые ряды, – Иван сразу увидел женщину, которая красила стену. А если бы не увидел ее на площади, то увидел бы в другом месте; шла же здесь какая-нибудь стройка.

– Не подскажете, где живет Северина Василькова? – спросил он у малярши. – Где-то в строительном общежитии.

– Северина? – Женщина посмотрела на него с любопытством. – А вам зачем?

По ее тону и взгляду было понятно, что имя это ей знакомо. В том, что девушка с таким именем в Ветлуге одна, Иван не сомневался.

– Она мне нужна.

Он ответил так только для того, чтобы отвязаться от любопытной малярши. Но едва он произнес эти слова, как сразу понял, что они – правда.

Северина была ему нужна, и это было так даже в то время, когда он совсем о ней не вспоминал. А почему это так, Иван не знал, и зачем она ему нужна, не знал тоже.

– Ну-у… – протянула женщина, покачивая валиком, который только что окунула в краску. – Далеко она теперь. Не найдете.

«Значит, правда», – подумал Иван.

До сих пор он надеялся, что Прасковья соврала с какой-нибудь неведомой женской целью.

– Далеко – это здесь, в Ветлуге? – уточнил он.

– А зачем вам? – снова спросила малярша.

Может, она была Северининой подругой, и поэтому не хотела сообщать постороннему человеку, что та в тюрьме. Ну да, наверное, в таких вот расспросах незнакомого мужчины ей виделась интрига. Или она и слов таких не знала?

Иван рассердился на себя за то, что подобные мысли плавают в его голове, как никчемные рыбы.

– Может, вы мне все-таки скажете, где она живет… жила? – спросил он. – Девушка, мне правда очень нужно!

Девушка сжалилась над ним и объяснила, как найти общежитие стройуправления. Из ее объяснений следовало, что оно находится в новом районе; туда он и направился.

И пока блуждал между унылыми, однообразными, разительно отличающимися от зданий в центре панельными домами, которые сплошь были покрыты серыми потеками, будто на них с неба лили помои, и пока поднимался по заплеванной, насмерть пропахшей мочой лестнице, и пока шел по недлинному общежитскому коридору, обходя встречных, пьяных и трезвых, – воспоминания не оставляли его, и он не понимал, как такое может быть, чтобы случайная встреча и связь так задели его сознание и восстали бы вдруг из памяти в самый неожиданный момент.

Он был уверен, что застанет Прасковью дома. И что Северину увидит уже сегодня, был уверен тоже. Откуда такая уверенность, Иван не знал, но у него не было в этом сомнений.

– Смотри-ка, приехал, – без удивления сказала Прасковья, когда он вошел в комнату. – Ну заходи, раз так.

Комната, в которую он вошел, была тесная, с низкими, как во всех панельных пятиэтажках, потолками. Кроватей в ней было только две.

Вернее, три: в углу стояла еще деревянная детская кроватка с решеткой. Кажется, в ней спало не одно поколение детей: краска на ней кое-где была обгрызена, а в остальных местах облупилась, передняя решетчатая стенка была надставлена несколькими дощечками – наверное, чтобы ребенок не мог из этой кроватки вылезти.

Кроватка была пуста.

– Прасковья Тихоновна, мне надо поговорить с Севериной, – сказал Иван.

Говоря это, он смотрел на детскую кроватку. Он не мог отвести от нее взгляд. Во всем ее виде была такая неизбывная, такая беспросветная нищета, преодолеть которую было невозможно. Во всяком случае, ее никак не могла бы преодолеть девушка со странным именем, странными стихами и нездешним взглядом.

Он вспомнил, как она спала на полу в мастерской, как ела яичницу и не могла наесться, вспомнил зашитые стрелки на ее колготках – все он, оказывается, помнил о тех нескольких часах, которые знал ее! – и ему стало страшно.

«Да что ж я наделал-то?» – подумал Иван.

– А как ты с ней поговоришь? – по-деревенски вздохнула Прасковья. – В тюрьме ведь она. Как же тебя к ней пустят?

– Как-нибудь. Где у вас тюрьма?

– Ишь, быстрой какой! – хмыкнула Прасковья. – Прямо сейчас, что ли, пойдешь?

Он не ответил. Ему не хотелось произносить глупые, ни для чего не нужные слова.

Кажется, Прасковья правильно поняла его молчание.

– Ну, пошли, – вздохнула она. – Провожу уж.

Она встала из-за стола – когда Иван вошел, пила чай, наливая его из большого расписного чайника в чашку, тоже большую и расписную, – накинула на голову серый пуховый платок и потянулась к вешалке, на которой висело пальто.

– Я сам, – остановил ее Иван. – Адрес скажите.

Она не стала возражать. Эта невозмутимая женщина нравилась ему все больше. Вернее, нравилась бы, если бы он мог сейчас думать о чем-то постороннем.

Прасковья объяснила, где находится тюрьма, и он вышел из комнаты, ни о чем больше не спросив.

Иван не знал, правильно ли то, что он делает, но других действий для себя не представлял.

Глава 10

Он снова оказался в старой части города и ехал между теми же прекрасными домами, на которых, несмотря на облупленную штукатурку, отдыхал глаз. Начался дождь. В октябре темнело быстро. Пока Иван добрался до цели, тюремное здание уже едва виднелось в густых сумерках.

Он был уверен, что его немедленно пустят к Северине. Но никто его пускать не собирался.

Дежурный у входа в СИЗО даже удивился его вопросу. То есть удивился бы, если бы мог удивляться.

– Что значит – как увидеть? – Он недоуменно посмотрел на Ивана. – Вам что, свидание разрешено?

– Я и прошу, чтобы разрешили, – ответил Иван.

Еще заканчивая эту фразу, он уже понял ее глупость. Дежурный лишь подтвердил, что понял он правильно.

– Ну так это не меня просить надо, – пожал плечами тот.

– А кого? – злясь на себя за собственный идиотизм, спросил Иван.

– Следователя. Только это завтра уже. Сегодня-то рабочий день закончился, – сердобольным тоном, как слабоумному, объяснил дежурный. И, с интересом взглянув на Ивана, спросил: – А вы ей кто будете? Я в том смысле, что свидания только родственникам, и то не всем и не всегда.

Иван вышел на темную улицу в такой ярости на себя, что готов был стукнуться головой о ближайшую крепкую стенку. Но не стукнулся, конечно. Следующее дело, которое он должен был сделать, требовало ясной головы.

Детдом он нашел сразу – найти что бы то ни было в этом крошечном городке не составляло труда.

Несмотря на вечерний час, заведующая была у себя в кабинете.

– Вот, хотят девочку у нас взять, – сказала она едва ли не в ту самую минуту, когда Иван вошел и поздоровался. – Письмо прислали из Калининграда. – Она показала на лист бумаги, лежащий перед нею на столе. – А разве по письму поймешь, что за люди? Притвориться-то легко, бумага все стерпит.

У нее было простое лицо и бесхитростные глаза. Такие же, как окна маленьких домов на площади.

До сих пор Иван слышал о детдомах лишь кое-что и краем уха. Это «кое-что» отчасти напоминало книгу ужасов. Но при взгляде на эту женщину трудно было представить, что она способна причинить ребенку даже самый малый и невольный вред.

– А зачем им притворяться? – спросил Иван.

– Ой, люди-то разные, – с такой же бесхитростной, как взгляд, интонацией ответила заведующая. – Некоторые, знаете, детей из детдома берут, чтобы они на огороде работали да за скотиной ходили. Это если в деревне. Или чтобы со своими маленькими сидели – это если в городе, а в детском садике мест нету. И возвратов знаете как много? Люди думают, что ангелочка получат, а оказывается… Да вы проходите, садитесь, – спохватилась она.

– Вера Анатольевна, меня зовут Иван Дмитриевич Луговской, – сказал Иван, садясь перед нею у стола; ее имя он прочитал на дверях кабинета. – Вот мой паспорт. Я хотел бы увидеть ребенка, которого к вам недавно привезли. То есть не привезли, а привели, он здесь недалеко жил. То есть принесли, я думаю.

Злость на себя, ушедшая было при виде этой ясноглазой женщины, снова поднялась у него внутри, как только он начал путаться в каких-то никчемных объяснениях.

– Вы про Дедала говорите? – спросила Вера Анатольевна.

Казалось, она ничуть не удивилась. Или они в этой Ветлуге все такие – ничему не удивляются?

– Да, – кивнул Иван. – А как вы догадались?

– А у нас только он недавно, остальные все давно. И, знаете… – Она поколебалась, но потом все же сказала: – Знаете, он на вас очень похож. Как вы вошли, так я прямо чуть не ахнула. Очень мальчишечку жалко.

– Оттого, что на меня похож?

– Нет, что вы! Что без матери остался, вот отчего. Да еще в таком неясном положении. Его бы усыновили быстро – у нас на малышей очередь. Но это если бы она отказ написала. А без ее согласия очень долгая процедура, потому что когда родительских прав лишают, то…

– Я хотел бы его увидеть, – перебил Иван. – Можно это, Вера Анатольевна?

– Ну, вообще-то… – заколебалась она.

Если бы у нее был другой взгляд и голос, если бы она не держала в округлых руках письмо от каких-то неведомых людей, пытаясь понять, хорошие ли они, Иван попросту предложил бы ей деньги. Но как предложишь деньги такой вот женщине? И самому неловко, и, главное, толку явно не будет: она, скорее всего, только обидится, а то и рассердится.

– Вера Анатольевна, я должен его увидеть, – сказал Иван. И добавил: – Помогите мне, пожалуйста.

– Хорошо, – сказала она. – Я понимаю. Вы… в первый раз его увидите?

– Да.

– Пойдемте.

Снаружи здание, в котором находился детский дом, казалось маленьким, как все здания этого городка. Но внутри – Иван все шел и шел вслед за Верой Анатольевной по коридорам и лестницам, проходил под глубокими арочными проемами… Дому было не меньше ста лет – по ширине подоконников было понятно, какие мощные в нем стены. Только вот запах здесь стоял невыносимый: унылый запах казенного убогого жилья.

Откуда-то доносились голоса – кажется, детские. Впрочем, разобрать это наверняка было невозможно: в таких стенах любые голоса звучали глухо.

– Вы не думайте, у нас ему хорошо, – сказала Вера Анатольевна. – И мы стараемся, и денег дают достаточно – государство, шефствующие предприятия. Теперь, знаете, много получше стало. – Они повернули за угол коридора, и детские голоса стали громче. Вера Анатольевна остановилась перед какой-то дверью. – Подождите, сейчас его выведу. Только вы недолго, пожалуйста, – попросила она. – Ему спать пора, их уже укладывают вообще-то. – И добавила, словно оправдываясь: – Я бы не стала ребенка на ночь беспокоить, но вы же издалека приехали, правда?

Вера Анатольевна скрылась за дверью. Иван отошел к подоконнику. Тьма стояла у него за спиной, за волнистым старым стеклом.

Дверь открылась очень скоро, через минуту, наверное. Вера Анатольевна стояла на пороге, держа за руку мальчика. Казалось, она не решается выйти с ним из комнаты. Мальчик был очень маленький, ей по колено, и на нем была надета ярко-желтая цыплячья пижамка. Это яркое пятно Иван почему-то заметил в первую очередь. И только потом – что голова у ребенка такая светлая, будто на нее направлен серебряный луч прожектора. Даже у Северины волосы были потемнее, не говоря уж о нем самом.

– Вот такой у нас Дедал, – сказала Вера Анатольевна. – Только мы его Данечкой зовем, чтобы по-человечески. Его и крестили так.

Она взяла ребенка на руки, сделала шаг вперед и поставила его на подоконник. Теперь Иван отчетливо видел его лицо. Мальчик смотрел на него прямым любопытным взглядом – разглядывал его вдумчиво, как редкостного марсианина.

– Он… не говорит? – с трудом произнес Иван.

И кашлянул, чтобы убрать ненужный хрип в горле.

– Да он же маленький еще, – улыбнулась Вера Анатольевна. – Что они в полтора годика говорят? Ма да па.

– Па, – сказал мальчик.

И улыбнулся. Он улыбнулся не губами, а… совсем по-другому. Иван задохнулся, увидев эту улыбку. Она появилась только в самой глубине темных глаз, но осветила мальчика всего, всего как есть, до самых вихров на макушке.

– Его можно… взять? – спросил Иван.

– Да на здоровье, – кивнула Вера Анатольевна. – Он не боязливый, пойдет на руки. Правда, Данечка? – проворковала она, обращаясь к ребенку. – Хочешь, чтоб тебя дядя на ручки взял?

– Не на ручки. Совсем. Совсем его взять – можно?

– Как это совсем?

В ее голосе прозвучала оторопь.

– Это мой ребенок. Мой сын, – сказал Иван. – И я хочу его забрать.

– Как забрать? – испуганно проговорила Вера Анатольевна. – Прямо сейчас, что ли?

Ее перепуганные интонации немного отрезвили Ивана. Он понял, что разговаривает сам с собой, а со стороны это выглядит так, что Вера Анатольевна уже решила, будто у него за пазухой пистолет.

– Вера Анатольевна, не бойтесь, – сказал Иван. – Я не сумасшедший. Просто для меня это все очень неожиданно. Я ведь до сих пор не верил, что это правда. До сих пор, – повторил он, глядя на ребенка.

Мальчик улыбнулся – теперь уже не глазами, а просто так. Улыбка была счастливая. Или это Ивану показалось, что она такая? Нет, не показалось: он чувствовал все, что происходит с этим мальчиком, с его сыном, так же ясно, как недавно чувствовал все, что происходит с его отцом.

Это был голос крови, и он был так ясен и прост, что Иван сразу успокоился, расслышав его в себе.

– Ты зачем с лестницы прыгаешь, а, Данька? – спросил он.

– Вы тоже не верите, да? – оживилась Вера Анатольевна.

– Во что?

– Что Северина сама его столкнула. Мы тут, конечно, всяких мамаш навидались. Такие попадаются, что только и подумаешь: как Господь такое на свет произвел? Но чтоб Северина… Нет, быть такого не может! Она же у нас выросла, – объяснила Вера Анатольевна. – Конечно, жизнь людей меняет, но все-таки… Ее моя мама Севериной назвала, и фамилию свою ей дала. Она свою фамилию многим деткам давала. Мама тогда заведующей здесь была, Царство ей небесное. А девчоночку прямо из роддома сюда привезли. Женщина проезжая ее родила.

– Что значит – проезжая? – рассеянно спросил Иван. – Цыганка, что ли?

Он уже взял мальчика на руки, и это занимало его так сильно, что все остальное не казалось существенным.

– Не цыганка, просто женщина. В Москву ехала, а по дороге схватки у нее начались. Ее с автобуса сняли – и в больницу. А она видите как. Родила девочку, сразу отказ написала и дальше поехала. Будто груз ненужный при дороге бросила… А мама моя тогда книжку читала, «Пармскую обитель». Может, знаете такую?

– Знаю.

– Там герцогиня вроде бы описана, не то графиня. Сама не скажу – не читала, только название знаю. Вот ту герцогиню, красавицу необыкновенную, в книжке как раз Севериной и звали. А мама у меня, знаете, такая романтическая была. – Вера Анатольевна смущенно улыбнулась. – Добрые люди все такие. Ну и назвала девочку. Курам на смех, если правду сказать. Ну какая она красавица? Я даже, когда Данечку к нам привезли, специально на выпускном фото ее разглядела: худенькая, лицо бледненькое. Еще стекло такое бывает, матовое, я забыла, как называется.

– Венецианское. Венецианское стекло.

– Может быть. А только не могу я поверить, чтоб она своего ребеночка убить хотела! И соседка ее, Прасковья Тихоновна, как Данечку проведать приходила, так и сказала: наветы это все, злые люди наговорили. Да только что теперь сделаешь? – Вера Анатольевна вздохнула. – Уж в эти клещи кто попал, тот не вырвется. Не с нашей силой их волю одолеть.

Мальчик потрогал серебряный значок, пристегнутый к Ивановой куртке. Значок подарил Кэмерон на память об экспедиции на «Титаник». Иван снял значок и стал пристегивать его к желтой пижамке. Даня с интересом смотрел, как он это делает.

– Ой, не надо, пожалуйста, – просительно произнесла Вера Анатольевна. – Он же маленький, отстегнет и уколется. А то, не дай бог, вообще проглотит.

– Извините, – смутился Иван. – Я не подумал.

– Ничего, привыкнете, – улыбнулась она. И осторожно произнесла: – Давайте его все-таки уложим? Смотрите, он же спит уже. А потом с вами поговорим.

Даня в самом деле уже спал. Это произошло просто мгновенно – он только положил голову Ивану на плечо и тут же закрыл глаза и сонно засопел.

– Совсем не капризный, – шепнула Вера Анатольевна, забирая его у Ивана из рук. – Мы и не слыхали ни разу, чтоб он плакал.

Она скрылась за дверью вместе со спящим ребенком. Ивану показалось, что у него вынули сердце – такая страшная яма образовалась в груди. Он никогда такого не чувствовал и даже не представлял, что можно изъясняться такими словами, хотя бы и мысленно.

Вера Анатольевна вернулась сразу, буквально через минуту. Может, она все-таки боялась оставить Ивана одного: мало ли что ему в голову взбредет.

– Пойдемте ко мне в кабинет, – сказала она.

В кабинете Вера Анатольевна села за свой стол. Иван сел напротив. Настольная лампа освещала лицо заведующей мягким, как ее собственный взгляд, светом.

– Вера Анатольевна, я хочу его забрать, – повторил Иван. – Извините, мне трудно сейчас говорить, объяснять… Подскажите, как это сделать.

– Я понимаю, понимаю. – На ее простом круглом лице установилось сердобольное выражение. – В жизни всякое бывает. Но как же теперь? Ведь вы с ней не расписаны, ничего. И у ребенка в свидетельстве о рождении вместо отца прочерк, могу даже показать. Вот если бы вы могли…

– Я не могу расписаться с Севериной, – мрачно проговорил Иван. – Обстоятельства не позволяют.

– Я понимаю, понимаю, – поспешно кивая, повторила она. – Она девушка странная. Какой же мужчина с ней жить станет? Но я не брак имею в виду. А вот если бы вы смогли ее как-нибудь убедить, чтобы она подтвердила ваше отцовство. Тогда вы, конечно, имели бы первоочередное право ребенка забрать. Пусть бы ее и осудили на сколько там положено, а мальчик бы зато у вас рос. Ему бы даже и лучше. Вы человек порядочный, сразу видно. И дать ему всяко можете побольше, чем она.

Как во всех этих женщинах чистейшая душа сочеталась с такой вот убогой и бесчеловечной рассудительностью, непонятно! Но размышлять об этом Иван не стал.

– Я поговорю с Севериной, – сказал он. – Завтра же. Скажите, существует какая-то бумага, форма, по которой такие вещи делаются?

– Конечно, существует, – кивнула заведующая. – Там, в тюрьме, все формы знают. Им всего-всякого много приходится оформлять. И насчет детишек тоже – мамаш-то немало у них сидит.

– Как скоро можно все это сделать?

– Ну, если она вам все подпишет, то сразу можете на оформление подать, – охотно объяснила заведующая. – И отправляйтесь себе спокойно домой. А когда документы по всем инстанциям пройдут, вам сообщат. Тогда и приезжайте, и забирайте своего Дедала. Если не передумаете к тому времени, конечно, – добавила она.

– Я не уеду без него, – сказал Иван.

– Но как же?…

Ее брови поднялись домиками, и лицо от этого стало удивленным.

– Так. Не уеду. Вера Анатольевна, помогите мне. Я с этими инстанциями никогда дела не имел, но думаю, в них все так же обстоит, как и во всех других. Подскажите мне, пожалуйста, кому надо дать денег. Я не могу ждать.

Эту последнюю фразу Иван не сказал, а выдохнул. Он с трудом проговаривал все дурацкие объяснения про инстанции, а это сказалось само собою – и правда выдохнулось. Стоило ему представить, что он уезжает из Ветлуги, а ребенок остается здесь, в этом доме с безнадежным запахом сиротства, как он понимал, что не сделает этого никогда.

Наверное, это понимание было в нем так сильно, что его трудно было не заметить и стороннему взгляду. Во всяком случае, Вера Анатольевна не взялась бормотать какую-нибудь чепуху про то, как положено и как не положено.

– Иван Дмитриевич, – сказала она, – все я вам подскажу. Ускорим как сможем. Но только если мать вам все, что надо, подпишет. Иначе никак. Это у вас там в Москве любые аферы запросто делаются. А здесь провинция, люди с опаской живут. Получите от нее подпись – хоть завтра приходите. Тогда и поговорим.

Когда Иван вышел на улицу, ему хотелось рвануть ворот куртки – сам воздух, казалось, душил его.

Он остановился, отдышался. Нет, воздух здесь был чистый. Теперь, ночью, он особенно сильно и остро пахнул осенней листвой и речной водою.

Иван не знал, куда ему деваться. Не в том смысле, что негде переночевать. Есть же здесь какая-нибудь гостиница, или к Прасковье можно попроситься, да хоть в машине посидеть, не все ли равно!

Он не знал, куда девать себя, со всеми чувствами, которые наполняли его до горла, переполняли, доставляя физическую боль. Он и не думал никогда, что любовь, да еще любовь к такому маленькому ребенку, может так соединяться с болью.

Иван шел по улице куда глаза глядят. Редкие фонари горели так тускло, что тьму можно было считать кромешной. Там, где улица выходила на широкую площадь, он чуть не упал: нога попала в глубокую колдобину.

Это немного отрезвило его. Он огляделся.

Все окна в домах, окружающих площадь, были темны. Светились только длинные узкие окна собора – того самого, который недавно показался ему слишком большим для такого маленького городка.

Иван подошел к собору. Дверь была закрыта неплотно, и оттуда, из-за двери, доносилось едва слышное пение. Казалось, что поет один человек, только многими голосами.

Он открыл дверь и вошел.

Наверное, сегодня был какой-нибудь праздник. Какой праздник бывает в октябре? Или служба всегда заканчивается так поздно? Иван не знал.

Людей было мало, в основном старушки. Они молились и не обращали на него внимания.

Он стоял у самой двери, не проходя вперед, смотрел на тускло сияющие алтарные ворота, на темные лики икон, и странное чувство охватывало его. Оно было сильным, как гул во всем теле. Да, все его тело гудело в такт стенам собора, сливалось с этими стенами, становилось ими.

Это было сродни тому, что происходило с ним, когда он коснулся рукою камней Стены Плача. Когда он коснулся губами светлых волос своего сына, впервые взяв его на руки. Это не было счастьем в том смысле, который он привык вкладывать в это понятие. Но ощущение, что он сейчас задохнется, то ощущение, от которого не избавил даже чистый осенний воздух, – теперь прошло.

Иван стоял посреди мощного, вне человеческих намерений возникшего гула, в самой его сердцевине, и чувствовал, как все его существо наполняется такой силой, которой прежде в нем не было и быть не могло, а теперь не могло не быть.

Глава 11

Он не думал, что старая кирпичная кладка так ядрено впитывает в себя запах. Тем более если она покрашена грязно-зеленой масляной краской.

Грязной масляной зеленью были выкрашены стены в тюрьме, и все-таки они пахли не краской, а почти той же казенной тоской, что и детдомовские стены. Наверное, разница все же была, но Ивану было не до того, чтобы к ней принюхиваться.

Он сидел в пустой комнате для свиданий и ждал Северину.

Может, в больших московских тюрьмах – в Матросской Тишине или в Бутырке – свидания были многолюдны и происходили как в фильмах, со всеобщим криком через двойную решетку. Но здесь Ивана просто провели вот в эту комнату, предварительно обыскав, и сказали ждать. И он ждал.

Он думал, что не узнает Северину. Он видел ее больше двух лет назад и всего несколько часов, а внешность у нее была такая, что ту встречу с нею можно было считать мимолетным виденьем. Пролетел то ли эльф, то ли воробей, коснулся крыльями и исчез. Узнаешь ли его через два года?

Но когда она вошла, Иван узнал ее сразу. Не по внешности, а по тому ошеломляющему удару, который почувствовал так физически явственно, как будто в эту мрачную комнату ворвался сильный световой луч и такой же сильный воздушный поток.

– Если что, зовите, – сказал конвойный. – Они тут стервы еще те, даром что с виду тощие.

Он произнес это добродушно, прямо по-домашнему. Возможно, ему тоже что-то перепало из тех денег, которые Иван заплатил, чтобы получить свидание без проволочек.

Конвойный вышел. Северина стояла посередине комнаты.

– Я сразу вас узнала, – сказала она.

– Почему? – глупо спросил он.

– Потому что вы произвели на меня такое впечатление, какое произвел бы, наверное, только метеорит, упавший в лохань, в которой я стирала.

Он засмеялся. Ему странно было теперь, что минуту назад он не понимал, узнает ли ее, когда увидит.

Он подошел к ней и обнял ее. Она замерла в кольце его рук. Она была очень похожа на своего сына. На его сына. Тем, как замерла в его руках. Осталось только положить голову ему на плечо и уснуть.

– Если бы ты сюда не попала, я никогда тебя больше и не увидел бы, – сказал он, отстраняясь от нее и глядя в ее глаза.

Эта мысль только сейчас пришла ему в голову и ошеломила его. Как это было бы странно, если бы он никогда ее больше не увидел! За все то время, что он не видел Северину, Иван ни разу не переживал такого сильного, такого ясного чувства, какое пережил сейчас, когда конвойный ввел ее в комнату: что он видит человека бесконечно близкого.

Нет, пережил он это чувство однажды, и даже дважды пережил: со своим отцом и со своим сыном. Но там был голос крови, а здесь было другое, и это другое сжимало сердце так, что впору было закричать.

Но он не стал кричать, конечно. Северина положила руки ему на плечи быстрым, легким движением и поцеловала его. Точно так же, как в то утро, когда он накормил ее яичницей. Так же нежно и страстно она его поцеловала теперь. Только теперь он уже не думал, что поцелуем она с ним за что-то расплачивается.

– Ну скажи, разве ты не дура? – спросил Иван, когда поцелуй закончился и голова у него перестала кружиться.

– Вы так полагаете?

Она улыбнулась, виновато глядя ему в глаза.

– Не полагаю, а уверен. Как ты собиралась растить ребенка одна? И зачем, главное?

– Но как же я могла навязать его вам? – Ее взгляд из виноватого стал удивленным. – Ведь вы не давали согласия на его рождение. И наверняка не хотели ребенка от такой, как я.

– От какой – от такой?

– От детдомовской. От захолустной. От… Меня все чокнутой называют, просто все, даже те, кто хорошо ко мне относится, как тетя Прасковья. Возможно, это из-за стихов, я не знаю. Но мне было бы больно услышать то же от вас.

– Чтобы услышать что-то от меня, надо было меня для начала увидеть, – сердито сказал Иван. – Приехала бы, а я бы уж сам решил, что мне с твоим пузом и мировоззрением делать.

– Я приезжала, – сказала Северина. – У меня был вызов в Литературный институт. Этим летом. Я прошла творческий конкурс и приехала на экзамены. И загадала: если сдам, то обязательно к вам приду.

– Не сдала?

– Не успела. У меня начались роды во дворе Литинститута. Знаете, на Тверском бульваре? Там очень хороший памятник Герцену, совсем не пафосный, очень простой и невысокий. И меня увезли на «Скорой» прямо с лавочки. Там такие красивые, такие старинные лавочки под деревьями…

– Сто раз я на этих лавочках сидел! Я же в трех кварталах оттуда живу, – с досадой проговорил Иван. – В Ермолаевском, у Патриарших.

Его слова были уж никак не умнее Северининых. Как будто если бы он жил не в трех, а в десяти кварталах от Тверского бульвара, то это имело бы какое-то значение. Да и не жил он давно в Ермолаевском. А теперь и вообще нигде не жил.

– Я не знаю, что мне делать теперь, – сказала она. – Я впервые в жизни растерялась. Это из-за Дедала, конечно. Из-за себя одной я не стала бы переживать.

– Это обязательно, чтобы он был Дедал?

Одновременно с этим вопросом Иван сел на стул и посадил Северину к себе на колени. Она в самом деле была растеряна, это чувствовалось по дрожи во всем ее теле. Он приложил ладонь к ее щеке. Дрожь стала тише, потом успокоилась.

– Да, все его Даней зовут, – сказала Северина. – И когда крестили, то священник сказал, что нет такого имени Дедал. Я даже хотела без крещенья его унести, но тетя Прасковья не позволила. А мне просто хотелось, чтобы в нем жил полет и античность. И чтобы он был бесстрашен.

– Да уж, с бесстрашием у него все в порядке. То-то он с лестницы прыгнул. Хорошо, хоть голову не расшиб, как по античному мифу положено, – хмыкнул Иван. – Как вы лодку назовете, так она и поплывет – слыхала? Ладно, это неважно. Зови как хочешь.

«И я как хочу буду звать», – подумал он.

И увидел, что Северина плачет. Слезы текли по ее лицу прозрачными дорожками, и все оно стало от этого таким горестным, что у Ивана чуть сердце не лопнуло.

– Что ты? – испуганно спросил он. – Северина, что случилось?

– Я думала…

Она тоненько всхлипнула, замерла и вдруг зарыдала в голос.

– Да что с тобой?!

Он развернул ее к себе, взяв за плечи. Наверное, ей неудобно было так сидеть, но едва ли она обратила на это внимание.

– Я думала… – проговорила она сквозь судорожные всхлипы. – Что ты поверил… То есть я ничего про это не думала… Я же не знала, что ты здесь… Но когда вошла и увидела тебя… То сразу подумала… Я подумала, что ты думаешь, что я… Что я его хотела…

– Ничего я не подумал. С чего мне чушь такую про тебя думать?

Оттого что Иван понял причину ее слез, он сразу успокоился.

– Но ты же меня совсем не знаешь!

– Не знаю – узнаю. Все, все, прекрати рыдать. Времени мало. Вытирай свои щеки венецианские.

– Какие щеки?

Она посмотрела удивленно.

– Неважно. – Он сам вытер ладонями слезы с ее щек и сказал: – Северина, послушай меня. Тебе, может, эти игры сердца и нравятся. Ну, ты же поэт, а главное, девчонка, – так оно, может, и должно было у тебя быть. Но теперь хватит.

– Что хватит? – спросила она. – Быть поэтом?

– Игр этих хватит! – рявкнул он. – Вот ты, вот я, вот у нас ребенок. Он важнее и стихов, и океанов.

– Я знаю, – тихо сказала она. – Раньше не знала. А когда он родился, я сразу это поняла. Этого невозможно не понять, когда рождается ребенок.

– Ну да, гормональная перестройка организма происходит. – Ивану было необходимо сказать что-то сухое и резкое, а ей – услышать что-то отрезвляющее. – Так вот, жить в детдоме он не должен. Это ты понимаешь?

– Это я понимаю лучше, чем ты думаешь.

Она произнесла это с такой простой горечью, что Ивану стало стыдно за свой поучающий тон.

– Прости, – сказал он. – Сам я хорош! Ладно, что ж теперь… Теперь надо, чтобы ты подписала бумагу, подтверждающую мое отцовство. Чтобы я мог его из детдома забрать.

– Куда забрать?

В ее голосе послышалось недоумение.

– Домой.

– К кому?

– Ко мне. К кому же еще?

– Но как же к тебе?… А твоя жена? Что ты ей скажешь?

– С чего ты взяла, что у меня есть жена? – усмехнулся Иван.

– Но было бы странно, если бы у тебя ее не было.

– Право на странности, надо понимать, имеешь только ты.

– Нет, конечно, нет! Но ведь ты… Ведь такой, как ты…

– Вот что, Северина, – поморщился Иван, – давай меня и мои странности обсуждать не будем. Даню, то есть ну да, Дедала, я смогу забрать сразу же, как только ты подпишешь документы. А за тобой я вернусь, как только отвезу его домой. Мне нечем это подтвердить, – помолчав, произнес он. – Но ты мне поверь. Я тебя здесь не брошу. Ну не могу я, чтобы он там оставался! Я же не в детдоме вырос. Мне каждый день, что он там, как нож в сердце.

Это он проговорил совсем тихо, уткнувшись губами ей в висок.

– Я тебе верю, – сказала Северина. Она легонько отстранилась и посмотрела прямо ему в глаза. – Я тебя люблю. И я ждала тебя всем сердцем.

Только она умела произносить такие глупые, такие наивные в своей чистоте и прямоте слова так, чтобы сердце же и замирало.

– Ну вот и хорошо, – поспешно сказал Иван. Еще только самому не хватало разреветься. Скупые мужские слезы – пошлятина какая! – Документы мне здешний начальник распечатал. Нотариус будет через час. Он как раз по средам сюда приходит.

– Дедал будет любить тебя так же, как я, – сказала Северина. – Он очень твой сын. Очень.

Глава 12

Москва была тиха, как лист, летящий с осеннего дерева.

Иван въехал в город ранним утром, когда даже вечно шумный Центр находился еще в редкостном и кратком состоянии покоя.

Он ехал всю ночь, и усталость ощущалась теперь слишком ясно. Наверное, не надо было выезжать из Ветлуги вечером и гнать в темноте по нижегородским дорогам. То есть не стоило делать этого в его положении – когда у него за спиной спал ребенок. Конечно, не стоило. Но такое происходило с ним впервые, и он еще не знал, как соотносить с этим положением свою жизнь.

Иван вспомнил, как Вера Анатольевна сказала: «Ничего, привыкнете», – и улыбнулась ободряюще.

Может, со временем он действительно должен был к этому привыкнуть, но сейчас, въезжая в Москву, Иван чувствовал только растерянность.

Он провел всю последнюю неделю в хождении по ветлужским конторам. Он был полностью сосредоточен на бумажных делах, потому что ему необходимо было преодолеть бессмысленное препятствие, которое перегораживало его жизнь, – преодолеть свою разделенность с сыном.

А теперь, когда этого препятствия не было, Иван впервые осознал, что происходит.

Он понятия не имеет, что делают с маленькими детьми, чтобы они жили так, как положено жить детям. Чем их надо кормить. Во что одевать. Когда укладывать спать. Что делать, если они заболеют. В конце концов, он въезжает в Москву, не имея где голову приклонить, как говорится в старинных книгах.

«Ну, насчет головы я загнул, положим, – подумал Иван. – Но все равно…»

Все равно – сейчас-то можно приехать с ребенком и к маме, и к Тане, но вот что делать дальше? Что делать завтра, послезавтра, через неделю? Ему надо будет вернуться в Ветлугу, чтобы заняться Северининым освобождением. Ему надо будет выйти на работу, а потом, вероятно, уйти в рейс. Тане восемьдесят лет – в таком возрасте не оставляют человека один на один с полуторагодовалым мальчиком, даже если это человек Таниной силы и самоотверженности. Мама… Иван не был уверен в том, что она имеет хоть какое-то понятие о возне с маленькими детьми. А если и имеет – не понятие, но, может, желание возиться с Данькой, – то где она будет это проделывать? В мастерской на Краснопрудной, в компании пьяных художников? Да там и ремонт еще идет, кстати.

Все эти соображения должны были, конечно, прийти ему в голову еще в Ветлуге. Еще в ту минуту, когда он сказал: «Это мой сын, и я хочу его забрать».

Должны были, но не пришли. А пришли только сейчас и привели его в растерянность.

Данька хныкнул и завертелся у него за спиной. Может, его пора накормить. Или напоить. Или переодеть. Вот сейчас он проснется, заревет – и что?

Иван почувствовал, что его охватывает уже не растерянность даже, а просто паника.

«Давай-ка охолонись! – Он чуть не произнес это вслух, да в последний момент спохватился, что разбудит ребенка. – Заметался, как курица без башки! Давай в разум приходи».

Злость на себя самого всегда действовала безотказно. Так оно вышло и на этот раз.

Иван повернул в Ермолаевский. До Тавельцева ехать еще часа два, а здесь стоит пустая квартира, от которой у него есть ключ. А может, и не пустая она – может, Нинка дома и посидит с Данькой, пока он сходит в магазин и купит какие-нибудь баночки с детской едой.

Иван вышел из машины и осторожно, как хрустального, вынул Даньку из детского креслица. Тот повертелся у него на руках, но не проснулся, а уткнулся носом в его плечо и уснул, кажется, еще крепче. Иван не удержался и легонько подул на светлые вихры у Даньки на макушке. Очень ему нравились эти вихры!

«Очень ты мне нравишься!» – подумал он, прикасаясь ладонью к Данькиной щеке.

Данька улыбнулся, опять не проснувшись. У Ивана занялось дыхание.

Он вдруг вспомнил, что почему-то не сказал Северине, что любит ее. Она сказала ему это, а он нет. Эта мысль так поразила его, что он остановился и чуть не споткнулся о бордюр. Но тут Данька завертелся у него на руках и опять хныкнул. Иван поспешно вошел в подъезд.

Сначала ему показалось, что в квартире никого нет, но тут же он расслышал какой-то шорох в кабинете, и сразу же в прихожую вышла Оля.

– Ванька? – удивленно проговорила она, глядя на ребенка. – А…

– Это мой сын, – сказал Иван.

– Да ты что?! – ахнула Оля. – Господи, Ваня! А я за книжками заехала… Ванька, какой же ты!.. Ну какой же ты!.. Дурак ты какой! – Она засмеялась, потом у нее из глаз вдруг брызнули слезы. – Ну как же можно было ничего нам не сказать!

Она поразилась невероятно, оттого и слезы, но не удивилась, кажется, ни капельки. Странные они все-таки существа, женщины! Ничего в них не поймешь. Хоть все детство с ними проведи.

Только Северина почему-то была ему понятна. Он не знал, что она скажет или сделает в каждую следующую минуту, он радовался неожиданности, необычности любых ее действий и слов, но при этом вся она, вся как есть, была ему понятна так, что сжималось сердце. Как это сочетается, что это такое вообще, Иван не знал.

– Ой, какой хорошенький! – тоненько пропищала Оля, подходя поближе и разглядывая спящего Даньку. – Какой светленький, вихрастенький! А где ты его взял?

Ее рассудительность, всей семье известная, развеялась как дым – ничего разумного не было в этом ее вопросе.

– В капусте нашел, – хмыкнул Иван. – Оль, можно я его здесь где-нибудь положу? Он, наверное, проснется сейчас. Надо его, наверное, накормить – мы с ним всю ночь ехали…

– Да уж точно, что не голодом морить его надо, – улыбнулась Оля. – И мокрый он, конечно.

– На нем этот… подгузник.

– Подгузник время от времени надо менять. На диван его клади. Я пока ему овсянку сварю. Не бойся, это быстро. Проснется – даже заплакать не успеет.

И в ту же секунду, когда Оля все это сказала, Иван почувствовал невероятное облегчение. Мир, овеянный ее голосом и взглядом, мгновенно приобрел устойчивость, и мелкие страхи, которые только что его одолевали, – чем накормить, как переодеть, что вообще делать, – исчезли напрочь.

Ну а дальше все завертелось так быстро, и события так ладно стали соединяться друг с другом, что Иван и вовсе перестал думать, что он делает и как.

Данька проснулся, но не заплакал, а уселся на диване и принялся с интересом разглядывать комнату. Когда вошла Оля с тарелкой каши, он улыбнулся ей – не так, как ему, с удовольствием отметил Иван, не глазами, а просто улыбнулся, – и, указав на Ивана пальцем, сообщил:

– Па.

Пока он спал, Иван успел принести из машины пакет с детскими вещами, который дала ему перед дорогой Вера Анатольевна, и Оля как-то очень ловко – «а что здесь трудного?» – вымыла ребенка, переодела и стала кормить его кашей.

Потом Данька ходил по комнате и разглядывал перламутровые раковины, лежащие высоко на книжных полках, и, заметив это, Иван дал ему две самые интересные из них – те, которые он привез из Сенегала, «Шлем» и «Морское ухо».

Потом Оля быстро изучила содержимое Данькиного пакета, сказала, что одежда ужасающая, какие-то ядовитые цвета, и зачем для детей такую делают, но до ее возвращения с работы Ванька с Данькой как-нибудь перекантуются, и пусть он выведет ребенка погулять в том, что есть, а по дороге из института она купит что-то поприличнее, она знает где, и пусть Ванька не смотрит на нее таким собачьим взглядом, у нее сегодня только две пары, она вернется быстро…

Потом Иван выгуливал Даньку во дворе, с удивлением отмечая, что за двадцать лет двор в Ермолаевском, оказывается, изменился гораздо меньше, чем он думал.

Он отвел Даньку к подвальному окошку, выманил оттуда полосатого котенка – там всегда жили кошки, – разрешил Даньке его погладить, потом спохватился, что у котенка, может, блохи, потом вспомнил, что двадцать лет назад его это не волновало и сам он гладил кошек без опаски, а потому ничего страшного, если и Данька погладит.

Потом подсадил его на толстую ветку огромной березы, которая росла посреди двора, и отпустил руки, чтобы Данька посидел на этой ветке без поддержки. Иван помнил, как горд был, когда сам сумел забраться на эту ветку. Тогда, уже не двадцать даже, а почти тридцать лет назад, ему казалось, что это страшно высоко…

Потом они пошли на Патриаршие пруды и пообедали в маленьком ресторане на углу. Данька сидел на высоком стульчике и послушно открывал рот, когда Иван подносил к нему ложку с борщом – оказалось, что он ест вполне человеческую пищу.

Потом гуляли возле памятника Крылову, и Иван объяснял Даньке, что вот рядом с Крыловым осел, а вот мартышка, и тот повторял: «Тышка… исёл…»

Продленность, бесконечность этого дня, вместившего в себя такое множество чудесных дел, приводила Ивана в состояние блаженного счастья; Даньку, кажется, тоже.

Домой Иван его принес уже спящего. А он и забыл, что дети днем спят. Да и не забыл, а просто не знал – так, слышал краем уха или читал, может.

– Сына ты, Ванька, произвел на свет хорошего, – сказала Оля, когда они с Иваном ели в кухне обед, купленный ею в кафе по дороге; готовить для себя было некогда, да и не хотелось. – Добрый, милый ребенок. И умненький, сразу видно.

– Да, удачно получилось, – усмехнулся Иван. – Хотя вообще-то я и в мыслях не держал его производить.

– Ну, для этого мысли не нужны, – засмеялась Оля. – Правда, дурным и нехитрым я это дело тоже не назвала бы. Все-таки, знаешь, могучий генетический опыт включился, чтобы этакое существо сотворилось. Все предки на него поработали.

– Предки…

Иван помрачнел.

– Что? – В ее голосе прозвучала тревога. – Ты что, Вань?

– Оля, а почему ты не спросишь, кто мне его родил и где она теперь? – спросил Иван.

Она пожала плечами.

– Захочешь – сам скажешь. Можно подумать, тебе от глупых вопросов веселее будет.

Весь его фантасмагорический рассказ Оля выслушала так, словно что-либо подобное происходило с ее братом постоянно или по крайней мере не в первый раз.

– В общем, что теперь делать, не знаю, – завершил Иван. – Мне адвоката срочно надо найти. Чтобы толковый был и чтобы в Ветлугу со мной согласился поехать. И у меня, Оль, если честно, только это в голове сидит как гвоздь, потому что адвокатов я, как ты сама понимаешь, даже бестолковых не знаю. А Даньку куда девать, непонятно. Ну, пару дней мама с ним в Тавельцеве побудет, надеюсь. А потом – с кем его оставлять, где вообще с ним жить… Не знаю!

– Неля с ним не побудет, – сказала Оля.

– Почему? – не понял Иван.

– Она уехала. Улетела. Вчера. К твоему отцу.

– Та-ак… – оторопело проговорил он.

– А что тебя удивляет? – пожала плечами Оля. – Не ты ли ей твердил, что отец из страны выезжать не может и решение поэтому за ней? Она же сама не своя ходила, Ванька, ты не видел, что ли?

– Да видел… – мрачно пробормотал Иван. – И твердил ей, конечно, но… Черт, как не вовремя! А надолго мама уехала, не знаешь? Не сказала она?

– Не сказала. Ты, между прочим, тоже уехал – никому ничего не сказал: куда, на сколько. Я думаю, Неля останется с твоим отцом, Вань, – сказала Оля. И добавила, помолчав: – Я бы осталась. Хоть где.

– Оля, – осторожно спросил он, пытаясь поймать ее замерший взгляд, – а тот человек… Ну, который…

– Он, я надеюсь, скоро выйдет, – встряхнув головой, словно прогоняя опасные видения, ответила она. – Это ведь хоть и мерзкая, но слишком примитивная провокация была – то, из-за чего его арестовали. И, главное, не только с ним такое проделали, со многими ветврачами. Слишком массово, и это привлекло внимание. Просто не включили их в список тех, кто имеет право работать с наркотическими веществами, а потом стали арестовывать. Кого – чтобы имущество выманить, а кого для галочки просто – для раскрываемости. Так что Герман Тимофеевич должен из Матросской Тишины выйти. Должен.

– И… что?

– Я не знаю, Ваня. – В ее голосе промелькнула растерянность. – Я не думала, что такое может быть. Это как-то слишком… по-детски, да? – робко спросила она. – Даже мама говорит, что мне ведь не шестнадцать лет, чтобы вот так вот…

– Мне тоже не шестнадцать, – усмехнулся Иван. – Очень не шестнадцать! Однако видишь, как оно у меня вышло. Со стороны – идиотизм ошеломляющий, а… В общем, как оно со стороны, мне плевать. Так что разумных советов ты от меня не жди.

– Я и не жду. – Оля улыбнулась жалкой улыбкой и сказала совсем тихо: – Я, Ванька, ничего вообще не жду. Только его. Если он захочет меня увидеть. Вот так вот. – Она снова встряхнула головой и сказала: – А адвоката я знаю. Очень хорошего. Он Германа Тимофеевича защищает и вообще давно с ним работает. Я ему позвоню. Если Аверин в твою Ветлугу согласится ехать, то все будет хорошо, даже не сомневайся. Мне кажется, это дело выеденного яйца не стоит. А я теперь, знаешь, в обстоятельствах уголовных дел лучше, чем во временах французских глаголов, разбираюсь. – Оля улыбнулась уже не жалко, а просто, как всегда она улыбалась брату, и добавила: – И не переживай ты, кто с Данькой будет сидеть. Няню найдем. Перевезем его с ней на дачу. А потом ты из Ветлуги вернешься, и можете жить здесь. В этой квартире, – уточнила она.

– Ну, Оль, насчет квартиры ты брось, – поморщился Иван. – Что еще за благотворительность? Разберусь как-нибудь с жильем.

– Много с чем ты намерен разбираться. И все это разом, главное, – усмехнулась Оля. – Сам ты брось, Ванька. Не забивай себе голову ерундой. Ты же здесь вырос, здесь все твое. – Ее взгляд остановился на ракушках «Шлем» и «Морское ухо», которые так до сих пор и лежали на полу, где их позабыл Данька. – И потом, сам видишь, как все складывается: мама на даче прижилась, Нинка днями во Францию уезжает, на сколько – неизвестно, а я… Я, Вань, даже на день вперед не загадываю, что будет. Так что помешать ты с Данькой здесь никому не можешь, даже если бы захотел. И, кстати, насчет няни я Ирку Головину спрошу. Что-то она на эту тему буквально пару дней назад говорила, но я тогда не прислушивалась, конечно. То ли племянница ее хочет устроиться, то ли тетя. В общем, не волнуйся, Вань. Это горе – все не горе!

– Ладно, Царевна-Лебедь, – улыбнулся Иван; пушкинскую сказку, из которой были слова про горе и не горе, они с Олей читали когда-то вместе, поочередно водя пальцами по строчкам. – Повезет же твоему князю Гвидону!

Глава 13

Глупо было не сообщить о своем приезде. Безусловно, очень глупо. Но Нелли не представляла, что именно стала бы сообщать. Ванька записал ей Данин телефон, но как по нему позвонить, что сказать? Привет, Даня, встречай, я решила тебя навестить? Или отправить письмо с такими же бодренькими словами? И то и другое было непредставимо.

Может, если бы Ванька был дома, она попросила бы позвонить его. Но сын неожиданно уехал, и непонятно было, когда он вернется. Вид у него перед отъездом был такой тревожно-сосредоточенный, что Нелли решила не беспокоить его своими делами. В конце концов, он взрослый человек, и у него собственных забот хватает. С женой своей бессмысленной никак не разберется, теперь еще поездка какая-то странная… Наверное, по работе неприятности. Захочет – скажет, а не захочет – ну и нечего нервы ему зря трепать.

Таким вот образом Нелли и оказалась теперь в аэропорту Бен-Гурион одна, с английским разговорником в руке и с полным отсутствием представления о том, как ей добираться до Иерусалима.

Впрочем, неясностей с транспортом и прочих подобных трудностей Нелли как раз не боялась. Она часто ездила в Европу и предполагала, что жизнь в Израиле налажена не хуже, чем в любой нормальной стране.

Другого она боялась, совсем другого, и этот страх, то есть не страх, а трепет, или тревога, или даже отчаяние, – это преследовало ее всю дорогу.

В аэропорту она взяла такси и показала водителю бумажку с иерусалимским адресом. На то, чтобы разбираться с маршрутами экспрессов и приобретением билетов, у нее сейчас просто не хватило бы сосредоточенности.

Всю дорогу Нелли смотрела на дорогу и вспоминала, как подружка рассказывала ей, что на иврите нельзя сказать «еду в Иерусалим», а можно только – «поднимаюсь в Иерусалим».

Пока она поднялась в Иерусалим, на его холмы опустился вечер. Водитель выгрузил ее чемодан рядом с домом и что-то спросил. Нелли пожала плечами, он улыбнулся и развел руками, словно извиняясь: что, мол, поделаешь, я на твоем языке не говорю. Нелли расплатилась, и он уехал. Она набрала код Даниной квартиры, послушала звонок. Ответом ей была тишина.

«А ты думала, он днем и ночью у окошка сидит и тебя дожидается? – сердито подумала она. – Он, может, на Мертвом море отдыхает. Или в Эйлате к коралловым рифам ныряет, да мало ли где. Дура набитая!»

В первом этаже дома располагалась маленькая лавка; Нелли вошла туда. Надо было успокоиться и решить, что делать дальше. И, наверное, все же позвонить Дане – по крайней мере узнать, в городе ли он.

Красавец-араб, стоящий за прилавком, улыбнулся и что-то спросил. Нелли улыбнулась в ответ – собственная жалкая улыбка, разумеется, не шла ни в какое сравнение с его ослепительной – и показала на бутылку воды. Размышлять на уличной жаре не хотелось, и она открыла эту бутылку здесь же, в лавке, присев на плетеный стул в углу. Араб тем временем обслуживал других покупателей, видимо, постоянных, потому что они оживленно с ним болтали. На груди у него Нелли заметила крестик. А она-то думала, все арабы мусульмане. Ничего она не знала о здешней жизни, и никому она в здешней жизни не была нужна…

Нелли с тоской смотрела на спины покупателей и чувствовала свою ненужность так ясно, как, наверное, не чувствовала ее никогда.

«Что с того, что он про меня расспрашивал? – тоскливо думала она. – Обычный интерес к прошлому, больше ничего. Да Ваньке и показалось, может, что он именно мною интересовался. Это он про Ванькину жизнь расспрашивал, а заодно и я подвернулась. Ну конечно, он просто спрашивал сына, как тот жил. И чего я приперлась, кто меня звал?»

Даня ни разу не позвонил ей после Ванькиного возвращения из рейса, и только круглая дура могла не понять, что означает его молчание. Круглой дурой она и являлась, это ясно.

Нелли допила воду, встала и вышла из лавочки под громкий смех хозяина и покупателей. Смех, конечно, относился не к ней – до нее никому здесь дела не было.

Она прошла по улице вдоль домов. Наверное, надо было понять, где находится какая-нибудь гостиница. Или сразу найти такси да и ехать обратно в Бен-Гурион?

Небо стало густо-синим, звезды повисли на нем низко, как блестящие капли на деревьях после дождя. Нелли вспомнила, как Ванька рассказывал про эти иерусалимские звезды, которые чуть не на головах у них с отцом вздрагивали, когда они сидели на втором этаже маленького марокканского ресторана, на открытой веранде… Ресторан был где-то рядом с домом. Ванька говорил, что отец часто в нем ужинает.

Нелли выудила из сумочки английский разговорник и подошла к трем патрульным с автоматами, которые очень кстати вывернули из-за угла. Она никогда не видела людей с автоматами на улице, но их появление не вызвало у нее ни страха, ни хотя бы удивления – наоборот, оно как-то успокаивало.

Патрульные были молодые и разговаривали по-английски свободно, поэтому ей пришлось повозиться с разговорником, пока она объяснила им, что ищет.

Всю недолгую дорогу до марокканского ресторана – он действительно оказался рядом, прямо за углом, – ребята расспрашивали Нелли, правда ли, что в Москве этой зимой было минус сорок градусов, а между собой, кажется, обсуждали, стреляет в такой мороз автомат Калашникова или нет.

На прощанье они еще раз улыбнулись – все как на подбор высокие, широкоплечие – и ушли, оставив ее под той самой верандой, над которой так низко висели звезды.

Она подняла голову и увидела Даню.

Он сидел за столиком у края веранды. В руке у него был широкий ребристый стакан. В стакане постукивали ледяные кубики. Нелька видела и слышала все это отчетливо, ясно.

– Даня, – сказала она, задирая голову повыше, – можно я к тебе поднимусь?

Он встал. Он стоял и молча смотрел на нее.

– Ну что ты молчишь? – Она тоже смотрела на него не отрываясь. – Нельзя, да?

Он подошел к лесенке в углу веранды – Нелька только теперь ее заметила – и сбежал вниз. Походка у него совсем не изменилась. До конца лестницы оставалась еще одна ступенька. Он наклонился и поцеловал Нельку в висок. Поцелуй получился короткий и легкий. Губы у него еще были холодными от виски и льда.

«Та же удаль, тот же блеск в его глазах», – вспомнила она давнюю песню.

Тридцать пять лет назад этому, может, и не приходилось удивляться. Но и теперь это ее не удивило. Она и не думала, чтобы он мог перемениться. Да и в песне той пелось ведь о том же – о целой жизни, которая не переменила никого.

– Пойдем, Неля, – сказал он.

– Ты не расплатился.

– Ничего. В другой раз. Я здесь часто бываю.

– Мне Ванька рассказывал.

– Он вырос хороший.

– Моей заслуги в этом мало.

– Моей и вовсе нет.

– Ты думаешь?

Он улыбнулся. Так, как только он улыбался всегда, – одними глазами. За все годы, что прошли без него, за всю свою жизнь, Нелька не встретила ни одного человека, у которого была бы такая улыбка. Даже у Ваньки, который был похож на своего отца, ей казалось, как две капли воды, улыбка была другая.

Даня окинул ее быстрым взглядом и спросил:

– Ты без вещей?

– О господи! – воскликнула Нелька. – Я же чемодан в лавке забыла! В той, которая в твоем доме. Ну ладно, не украдут, надеюсь.

Даня к чему-то прислушался.

– Не украдут, – кивнул он. В глазах у него почему-то мелькнул смех. Вертикальная, как у микеланджеловского Давида, морщинка между бровями исчезла. – Там было что-нибудь ценное? – спросил он.

– Я не помню.

Она смотрела в его глаза и не очень понимала, о чем он спрашивает.

Ее жизнь прошла без него. Зачем?

– Пойдем, Нелька, – сказал он. И непонятно добавил: – Поздно мы спохватились.

Возле Даниного дома было выставлено оцепление. Прохожие стояли вдоль натянутых ленточек и взволнованно переговаривались. Нелька узнала среди них лавочника-араба. Крутились мигалки на машине «Скорой» и на двух полицейских автомобилях.

– А что здесь случилось? – удивленно спросила она.

И сразу же увидела свой чемодан. Вернее, то, что от него осталось. Чемодан был приметный, красный, и узнать его было нетрудно даже после того как он превратился в груду ошметков.

– С твоим появлением жизнь всегда становилась бурной, – заметил Даня. – Ну и просто здесь нельзя бросать сумки где попало. Конечно, Ахмед вызвал полицию, и твой чемодан на всякий случай расстреляли. Есть такая специальная пушка. Не волнуйся, ничего страшного не будет. Только объясняться придется. А времени жаль.

О том, что ему жаль времени, Даня сказал каким-то мимолетным тоном. Нелька поняла, почему: он не знал, на сколько она приехала. Она и сама этого не знала.

Пока составляли протокол, пока расходились зеваки, разворачивались и уезжали машины, она не отрываясь смотрела на Даню. Он объяснялся с полицейскими, подписывал какие-то бумаги, что-то говорил хозяину лавки… А она вспоминала тот день, когда Таня забрала ее с Ванькой из роддома.

Положив ребенка на диван в гостиной, Таня развязала синюю ленточку, развернула одеяло.

– Спит, – сказала она, отодвигая от его лица кружевной уголок простынки. – Красивый… Хотя на тебя совсем не похож.

– А какая связь? – пожала плечами Нелька. – Будто, кроме меня, ему не в кого красивым быть.

– Ты должна была уехать, – сказала Таня.

Ее голос прозвучал жестко, резко. Никогда она так не разговаривала с сестрой! Тем более что Нелька давно ведь рассказала ей, почему не уехала с Даней, и Таня, кажется, ее поняла…

– Я тогда… не могла… – пробормотала Нелька.

– Могла! – В Танином голосе не было ни тени сочувствия. – Ты родила от него ребенка, значит, ты его любила. А это единственное, что нужно.

– Но я… – пролепетала Нелька. – Я же не знала…

– Ты взрослый человек – пора знать, что ничего дороже нет. Никакой мысли, идеи, работы, заботы, родины – ни-че-го! Ты должна была оставить все и уехать с ним. – Она наконец оторвала взгляд от племянника, обернулась к Нельке и тут только заметила, что с ней происходит. – Нель! – воскликнула Таня, подхватывая ее под руку. – Нелличка, плохо тебе, да? Сядь, сядь. Успокойся. Да, хороша я… Как будто теперь что-то можно изменить! Нель, ну прости меня.

– За что прощать, Таня? – чуть слышно проговорила Нелька. – Это же правда. Ничего дороже нет…

И вот теперь она смотрела на мужчину, о котором были сказаны когда-то эти слова, и все с той же ясной силой понимала, что они – правда.

«Моя жизнь прошла без него. Зачем? Сострадание… Какое у меня тогда к Олегу могло быть сострадание, господи! Так – глупый домысел, пустая игра, выдуманный долг… Что я наделала?!»

Даня подошел к ней, складывая и пряча в карман листы протокола.

– Ну вот и все, – сказал он. И, присмотревшись к Нелькиному лицу, встревоженно спросил: – Нель, ты испугалась? Почему ты плачешь?

– Я… Ничего, Дань, это неважно, – проговорила она и поспешно вытерла слезы.

– Пойдем?

– Да.

Он открыл подъезд, они поднялись по лестнице – на какой этаж, Нелька не заметила.

Даня открыл балконную дверь. В квартиру вкатились, как волна, шумы и шорохи ночного города. Да, была уже ночь. Он стоял у балкона и смотрел на подсвеченный купол на холме напротив. Его силуэт был резок и ясен на фоне темного неба, и звезд, и уличных огней. Нелька молчала.

Наконец он обернулся.

– Неля, – сказал он, – а ведь я боялся тебя увидеть.

– Боялся, что я совсем старая? – усмехнулась она. – А я оказалась еще ничего?

– Да нет.

– Что – нет? Совсем старая оказалась?

– Не этого боялся. А того, что увижу тебя и… И как будто чужую. Это было бы невыносимо. Ты понимаешь? – Она молчала, и он объяснил: – Я же тебя и в первый раз увидел с очень ясным чувством, и во второй, и в третий. Мне каждый раз казалось, что передо мной… не чужой человек. Это я осторожно так называю, извини. – Он усмехнулся. – Я привык говорить осторожно.

– А я не привыкла.

Нелька подошла к Дане, коснулась его плеча. Под тонкой белой рубашкой оно было твердое, как камень.

– Ну да, мы с тобой прожили наши жизни по-разному, – кивнул он. – Конечно, у нас разные привычки.

– Я не о том.

Нелька смотрела на свою ладонь, лежащую на его плече. Это было захватывающее зрелище!

– А о чем? – спросил Даня, не глядя на нее.

– Страсть, может, меньше стала. За эти тридцать пять лет. А любовь – нет. Вот о чем.

Он быстро обернулся, посмотрел ей в лицо. Нелькина ладонь скользнула вниз от стремительности его движения, и он накрыл ее руку своею, подхватил, удерживая у себя на плече.

– Страсть, должен тебе сообщить, тоже не сильно меньше стала, – сказал он. – У нас же здесь так долго живут, что даже неприлично. И страсть поэтому теряют не слишком рано.

Нелька засмеялась. Он изложил эту мысль немного коряво, но вполне понятно.

– Нель… – сказал Даня. Она с удивлением посмотрела на него: слишком робко вдруг прозвучал его голос, это было совсем на него не похоже. – Оставайся со мной, а?

– Ну, я же и не ухожу. – Она пожала плечами. – Куда я ночью денусь? И к тому же у меня даже зубной щетки теперь нет.

– Оставайся со мной совсем, – сказал он. – Совсем, навсегда. Я тебе куплю зубную щетку.

– Даня…

Нелька вгляделась в его глаза. Они блестели тем же самым тревожным блеском, каким блестели в тот день, тридцать пять, то есть тридцать шесть лет назад, когда он сказал ей: «Неля, поедем со мной!» Не сказал, а выдохнул. Она помнила тот день так ясно, как будто это было вчера. Даже как будто сегодня.

Он ждал. Он теперь точно так же не знал, что она ответит!

«Странные они все-таки», – подумала Нелька.

– Даня! – сказала она. – Ну что ты так жалобно на меня смотришь?

– А как мне еще смотреть? Я же не знаю, что ты ответишь.

– Вот именно. Странные вы люди!

– Кто – мы?

– Мужчины. Ты же разведчик – и не догадываешься, что я отвечу?

– Представь себе.

– Я останусь с тобой. А ты что думал?

– Я… – И тут он рассмеялся с такой беззаботностью, с таким простым счастьем, какого и предположить было нельзя в том закрытом, сдержанном человеке, каким он стал. – Я полный дурак, Нелька!

– Почему?

Она тоже улыбнулась.

– Потому что думал… Я думал как будто не о тебе! Ну, понимаешь, – объяснил он в ответ на ее недоуменный взгляд, – я думал, что ты, может быть, скажешь: нам стоит попробовать, надо пожить некоторое время вместе, возможно, не совсем вместе, а просто повстречаться, присмотреться друг к другу… Я полный дурак! – повторил он. – Надо совсем тебя не знать, чтобы подумать, что ты не сделаешь сразу, а начнешь рассуждать.

– А ты меня знаешь? – хмыкнула она.

– Знаю. – Он крепко сжал Нелькины пальцы. – В этом все дело.

Все время, пока они разговаривали таким вот странным образом, на полуптичьем языке, ее рука лежала у Дани на плече, под его рукою. Она и тогда чувствовала, какие сильные у него пальцы, а теперь, когда он сжал их, Нелька вскрикнула.

– Ч-черт! – Он быстро поднес ее руку к своим губам и подул на нее. – Все-таки я от тебя отвык.

– Немудрено было отвыкнуть! – заметила Нелька. – Ладно, будем привыкать, куда теперь деваться.

– Тебе не будет скучно, Нель. Я тебя познакомлю со всеми художниками, – поспешно пообещал Даня. – Честное слово! Я их всех здесь знаю. Не зря меня и в молодости к ним тянуло. Их способность думать черт знает о чем посреди самодовольного мира чрезвычайно привлекательна. Тебе это тоже свойственно, по-моему.

– Да уж, – вздохнула Нелька, – в способности думать черт знает о чем мне не откажешь.

Она наконец оглядела комнату. И заметила деревянную фигурку, стоящую на полке у окна.

– Это тот шут? – улыбнулась Нелька, подходя поближе. – С дыркой от бублика? Из камчатской каменной березы.

– Да, – кивнул Даня. – Его я тогда увез. А тех, которые в деревне были, удалось только в подвал одного районного музея пристроить. Что с ними теперь, не знаю.

– Я их на выставке видела, – сказала Нелька. – Два года назад. В Музее современного искусства.

О том, как, увидев эти скульптуры, она разревелась прямо в музейном зале и рыдала так, что ее полчаса не могли успокоить и, наверное, сочли экзальтированной дурой, она упоминать не стала.

– Это хорошо, – сказал Даня. – А то мне было страшно стыдно, что я их бросил.

– Не волнуйся, они живы, здоровы и овеяны славой. А я, между прочим, дико голодная.

– У меня есть халва.

– Ну да! – поразилась Нелька. – Ты же ее не любил.

– Человек меняется.

– Ничего он не меняется. Ты, во всяком случае, не сильно изменился. Даже совсем не изменился. Дань… – Нелька заглянула ему в глаза почти с испугом. – Ты что… для меня держал в доме халву?

– Не волнуйся, она свежая. Ей не тридцать пять лет. Ну что ты так на меня смотришь, Нелька? – В его голосе прозвучало что-то вроде смущения. – Ну, я думал, может… Может, халва мне понравится… когда-нибудь. Ну и покупал. Машинально. Все! – Он взял Нельку за руку и повел в глубь квартиры. – Сейчас что-нибудь приготовим. Или ты хочешь в ресторан?

– Я не хочу в ресторан, – покачала головой Нелька. – Только я готовить умею не очень. То есть мне-то сойдет, а тебе вряд ли понравится.

– Ничего, разберемся. Честно говоря, я никогда и не ожидал от тебя хозяйственных достижений. И, знаешь… – Его глаза опять блеснули смущением. – Я, знаешь, и когда сюда приехал, и в Германии, и в Англии потом все время думал: «Здесь совсем нетрудно вести дом. И здесь. И вот здесь. Даже Нелька смогла бы».

«Представляю, как ему давались такие мысли!» – подумала она.

А вслух спросила:

– Дань, а чего ты от меня теперь ожидаешь? Зачем я тебе теперь нужна?

– Затем же, зачем и всегда, – усмехнулся он. – Позволь мне не объяснять словами.

– Очень неприличные слова?

– Возможно. И потом, ну что здесь объяснять? Иногда ощущаешь, что живешь неправильно, а иногда – что правильно. До сих пор, если исключить работу, у меня было первое ощущение. А когда я увидел, как ты стоишь и смотришь на меня, задрав голову, – оно стало второе. Эти два ощущения трудно перепутать.

– Ты всегда был умный, – вздохнула Нелька. – Мне даже страшно.

Даня расхохотался.

– Не бойся, – сказал он, отсмеявшись. – Чтобы ум начал работать, ему нужен катализатор. Ты очень сильный катализатор, Нелька! Очень глупо с моей стороны было от него отказаться когда-то. Больше я такой глупости не сделаю.

– Ладно, – улыбнулась она. – Давай твою халву.

– Тебе понравится, – заверил он.

Глава 14

Когда стало совсем темно, Аверин не выдержал.

– Иван Дмитриевич, – сказал он, – мне кажется, я вам уже не нужен.

– Да! – спохватился Иван. – Извините, Венедикт Александрович. Что-то я задумался не ко времени. Вы поезжайте, конечно.

– Если вдруг возникнут трудности, – сказал Аверин, – сразу звоните. Я вернусь.

– Теперь уже не возникнут, – сказал Иван. – Благодаря вам. Спасибо, Венедикт Александрович.

Он благодарил Аверина не из вежливости. Если бы не этот холодноватый человек, неизвестно, чем закончилось бы Северинино дело. Или, во всяком случае, на сколько бы оно растянулось. Можно было не сомневаться, что своим ходом, без вмешательства извне, притом вмешательства такого квалифицированного, каким была работа адвоката Аверина, это дело пришло бы только к одному логическому финалу: к тому, что из СИЗО Северину перевезли бы на зону. Слишком уж ловко сложились все подробности этой нелепой истории. Иван достаточно хорошо знал то, что называется социумом, чтобы не понимать: именно нелепые, даже дикие истории имеют самый большой шанс на то, чтобы прийти к трагедии.

Они с Авериным сидели в кафе напротив тюрьмы и не могли даже выпить, чтобы скрасить ожидание: обе их машины стояли здесь же, у входа, и обоим предстояло сесть за руль. Иван предлагал Аверину ехать в Ветлугу не на своей, а на его машине, но тот сказал, что предпочитает индивидуальную мобильность. Это Ивану понравилось. Ему вообще нравились люди, которые не боялись говорить сложно.

Северина тоже была таким человеком, и она ему нравилась безусловно. Правда, далеко не только манерой речи.

– Удачи вам, Иван Дмитриевич, – сказал Аверин. – И счастья. Вы его заслуживаете.

– А что, есть такие, кто его не заслуживает? – усмехнулся Иван.

– Таких более чем достаточно. Даже среди моих клиентов, хотя я могу себе позволить разборчивость.

Аверин вышел из кафе. Иван смотрел, как он садится в черную «Ауди», как трогается с места, объезжает ухабы… Минуты тянулись как часы.

Он надеялся, что Северину отпустят утром. Ведь все было уже решено и подписано! Но утром не было какого-то начальника, который должен был поставить последнюю закорючку. А днем этот начальник появился, но возникла еще какая-то проволочка, смысла которой Ивану никто не мог объяснить; да он и сам давно уже перестал искать смысл во всем этом деле.

К нему подошла официантка и сказала, что кафе закрывается. Иван поднялся и вышел на улицу.

Когда зазвонил его телефон, он выхватил его из кармана так поспешно, как будто это могла быть Северина. Но это была мама – она звонила по три раза на дню, и голос у нее был несчастный.

– Ты все еще там, Вань? – спросила она.

– Ага, – ответил он.

– Может, мне все-таки приехать?

– Куда, в Ветлугу? Думаешь, это ускорит дело? – Иван невольно улыбнулся. – Мама, честное слово, самая большая польза от тебя будет, если ты не сделаешь ни шагу из Иерусалима. Там тебя хотя бы крепко держат за шкирку и не дают совершать глупые поступки, – объяснил он.

– Вот и Даня то же самое говорит, – вздохнула она. – Но все-таки это нехорошо.

– Что нехорошо?

– Что я тебе не помогаю.

– Мама! – воскликнул Иван. – Вот только тебя здесь сейчас не хватает!

– Ну, не здесь… То есть не там. Но ведь я могла бы нянчить ребенка.

– У ребенка есть мать. Пусть она и решит, кто его будет нянчить.

– Мать! Она сама еще ребенок. Что она может решить?

– Ничего, разберется.

– Ладно, – вздохнула мама. – Как Данечка?

– Лучше всех. Я полчаса назад говорил с няней.

– У вас ведь уже поздно. Он спит?

– Спит.

Иван вздохнул. Он и не предполагал, что мама окажется такой панической бабкой. Можно себе представить, что было бы, будь она не в Иерусалиме, а в Москве, вернее, в Тавельцеве, где Данька живет сейчас у Тани вместе с няней.

– Позвони нам сразу же, как только девочка выйдет, – в сотый раз напомнила мама.

– Хорошо.

– Ванька, мы очень волнуемся! Даже папа, хотя он умеет держать себя в руках.

– Я понял, ма, понял. Позвоню.

Иван спрятал телефон в карман и подошел к тюремным воротам.

Его раздражение постепенно переходило в злость. За этот день, такой же бесконечный, как и дождливый, он обращался к дежурному на проходной уже раз двадцать. И каждый раз получал ответ, что, когда надо, тогда все и выйдут. Как только, так сразу – торопиться некуда.

Он уже собирался подойти к дежурному снова, опасаясь, правда, что на этот раз ему не хватит для разговора цензурных выражений, как вдруг его окликнули. Вернее, не то чтобы именно его окликнули, не по фамилии же, просто, кроме него, у ворот никого не было.

Иван оглянулся. Под тусклым фонарем маячил квадратный мужской силуэт.

– Тебя, тебя! – повторил этот темный квадрат. – Сюда иди.

Иван молчал, ожидая. Подходить к кому бы то ни было в ответ на подобный призыв он, конечно, не собирался. Но понятно было, что просто так этот тип не отстанет. Кто такой, интересно? То есть не интересно, но придется это выяснить.

Не дождавшись реакции на свои слова, квадрат сдвинулся с места и пошел к Ивану. Он шел неторопливо, враскачку, той самой дешевой походкой, которая свидетельствует об органической примитивности идущего.

На обычного уличного хулигана он похож не был. Ничего хорошего от него ожидать не приходилось.

– Че те тут надо? – процедил он, подойдя к Ивану почти вплотную.

Вблизи он точно соответствовал определению «шкаф». Иван молчал. Глупо было бы отвечать на такой вопрос.

– Че ты сюда ваще приперся? – не дождавшись ответа, повторил шкаф. – Выблядка своего забрал, ну и сиди в своей Москве. Мы тут с Северинкой сами разберемся. Третий лишний, понял?

«Даже хорошо вышло, что день такой долгий был. Накопилось», – мелькнуло у Ивана в голове.

Мысль улетела мгновенно, и голова стала гулкой.

Иван сделал полшага назад, для упора, и без замаха, прямо ударил в круглое ухмыляющееся лицо кулаком.

– Не надо с ними, Вань, никаких там приемов самбо, – объяснял ему моторист Витя Черемной, с которым однажды пришлось ввязаться в короткую драку в поселке у Баргузинского залива. – В морду бей посильнее, цель в переносицу – не ошибешься. Главное, сомневаться в себе не надо. Она же бздливая, гопота, сразу уверенность чует. Только осторожно смотри: как бы сдуру на нож не напороться. Это у них запросто.

Та драка у Баргузинского залива закончилась благополучно: противники действительно оказались бздливыми, к тому же пьяными. Но там главным был Витя со своими пудовыми кулаками, а чем все это закончится теперь, неизвестно.

Пока все складывалось неплохо: от прямого удара «шкаф» упал на спину, схватившись руками за лицо. При этом он взорвался таким матом, какого Ивану давно не приходилось слышать.

Когда он отнял руки от лица, они были перемазаны кровью, которая текла у него из носа. В тусклом свете фонаря кровь казалась черной. «Шкаф» покрутил перед собой руками как будто даже с удивлением. И вдруг вскочил, как пружиной подброшенный.

– Ах ты… – заорал он. – Падла!

Иван увидел, как блеснуло лезвие ножа – коротко, злобно, резко. Это было как раз то, о чем предупреждал Черемной: по искаженному злобой, залитому кровью лицу противника было понятно, что он себя уже не контролирует.

– Убью… сука… – прошипел он, надвигаясь на Ивана.

Они кружились на месте в шаге друг от друга, и ни один из них не давал другому нанести удар. Идиотизм этой драки разъярял Ивана больше, чем опасность.

Наверное, от этого он и потерял равновесие. Конечно, от этого, вообще-то Иван равновесие как раз держал хорошо: привык, когда бессчетное количество раз стоял в резиновой лодке, пляшущей на волнах, и обеспечивал подъем глубоководных аппаратов. А сейчас вот злость помешала…

Нога его попала в выбоину на асфальте, он качнулся назад. И в ту же секунду почувствовал, что падает. При этом он так бестолково взмахнул руками, что ударить его ножом не составляло никакого труда. Противник не сделал этого, наверное, только потому, что не ожидал его падения.

Но заминка длилась лишь пару секунд – потом он с бешеным утробным воем бросился вперед и вниз, явно собираясь накрыть Ивана своим телом и одновременно воткнуть в него нож.

Иван ни о чем не успел подумать. Ни о чем! Он успел только без мыслей, инстинктивно не откатиться даже, а рвануться в сторону, сдирая щеку об асфальт. Ему не хватило секунды… Или хватило секунды, чтобы нож не вонзился ему в горло, а мелькнул в сантиметре от его плеча?

При этом почему-то раздался тонкий крик и глухой удар. Что это было, Иван не понял.

Несколько мгновений он не понимал вообще ничего. Перед глазами у него стояла тьма. Потом он почувствовал, что сильно саднит щека и что на плече его лежит какая-то тяжесть.

Иван приподнялся на локтях, сбрасывая с себя тяжесть. Она, эта тяжесть, оказалась телом мужчины, с которым он только что дрался так яростно и так бестолково. В следующую секунду тело застонало и перевернулось на спину. Звякнул об асфальт нож. Иван вскочил и ударил по ножу ногой. Взвизгнула, скользя по асфальту, сталь, и нож отлетел в темноту.

Иван поднял взгляд и увидел Северину. Она стояла в шаге от него у тюремных ворот, прижимая к груди разорванный пакет. Пакет был пустой, а на асфальте перед Севериной валялась книжка. Она была открыта, и по ее страницам стучал дождь.

– Я попала ему в висок, – сказала Северина. – И книга оказалась тяжелой. Мне просто повезло.

– Это мне повезло, – сказал Иван.

Он нагнулся и поднял книжку. Он сам передал ее в СИЗО; это была антология поэзии ХХ века.

Спокойствие охватило его в ту же минуту, когда он увидел Северину. В темноте, под дождем, на выщербленном асфальте ее прекрасная нездешняя сущность была пронзительна.

Иванов противник заскрежетал зубами и сел, потирая коротко стриженную голову.

– Думаешь, повезло тебе? – процедил он, глядя на Ивана. Маленькие глаза сверкали, как у раненого носорога. – Думаешь, свежачок отхватил? Да я эту блядь во все дырки отымел, раньше чем она к тебе в койку влезла! Еще, может, пацан мой вообще! Это еще доказать надо!

Северина вскинула руки – как-то непонятно вскинула, коротко и нелепо, – тоненько всхлипнула и бросилась бежать. Иван рванулся за ней, но на мгновенье приостановился, обернулся и с размаху ударил сидящего на асфальте ногой под дых. Может, это был подлый удар – ему некогда было разбираться в таких тонкостях. Он вложил в этот удар столько ярости, что сразу почувствовал в груди пустоту, а в ушах звон.

Из-за этого звона Иван уже не слышал, что за слова неслись ему вслед. Да это и не имело для него значения.

Он летел сквозь кромешную тьму осенних улиц, не понимая, куда делась Северина.

Она исчезла в мгновенье ока. Ее не было.

Иван остановился. Надо было понять, куда он бежит. Может, вообще в противоположном направлении.

– Северина! – позвал он. – Я здесь.

Он прислушался. Ответа не было. Только дождь тихо стучал по листьям.

И так же тихо, так же природно послышалось Ивану дыхание. Даже не дыхание, а один только легкий выдох. Он донесся из-за раскидистого куста, росшего у дороги.

Иван бросился к кусту. Это был бересклет. Он был усыпан темными ягодами и блестящими дождевыми каплями.

Северина сидела под ним на земле. Как раз когда Иван присел перед нею на корточки, она стала медленно заваливаться назад. Если бы он не подхватил ее под спину, она исчезла, утонула бы в ветках бересклета.

Иван поднялся, держа ее на руках. Светлые длинные пряди ее волос потемнели, прилипли ко лбу, к щекам. Он отвел их губами: руки были заняты. Лицо Северины, и всегда-то матовое, сейчас было белым совершенно. Если бы Иван не чувствовал, как бьется ее сердце у его груди, то подумал бы, что она мертвая.

– Северина… – снова позвал он. – Что с тобой?

Ее ресницы дрогнули, но не приоткрылись. Он видел, что ей не хватает сил на то, чтобы открыть глаза. Ее непрочность, уязвимость была пугающе очевидна.

Иван прижал ее к себе так сильно, что, может, ей стало даже больно. Да, наверное, – по ее лицу пробежала волна боли, и она приоткрыла глаза. Иван вздохнул с некоторым облегчением.

– Ну что ты? – Он коснулся губами ее лба. – Холодная как ледышка. Испугалась?

Ее губы дрогнули. Кажется, у нее просто не было сил говорить.

Иван вспомнил, что у него в машине есть термос. Чай в нем был сладкий и, может, даже еще горячий. Он так этому обрадовался, что глупо воскликнул:

– Отлично! Пойдем.

И пошел по тротуару вдоль тяжелых, как комоды, старых купеческих домов, крепко прижимая к себе Северину.

Глава 15

– Я думаю, теперь вам надо меня оставить.

– Да? – усмехнулся Иван. – И почему же?

– Потому что он сказал правду.

– Кто?

– Алексей. Мастер участка. Тот человек, с которым вы дрались.

– Почему ты опять меня на «вы» зовешь?

– Потому что вам теперь лучше меня оставить.

– А тебе? Тебе что теперь лучше?

– Это неважно.

– Это важно!

Иван наконец разозлился: ему надоел этот потусторонний разговор. Он стоял перед Севериной, а она сидела на заднем сиденье его машины, опустив ноги в открытую дверцу, и судорожно сжимала тонкими пальцами плед у себя под горлом. Он сам завернул ее в этот плед и сам влил в нее порциями весь горячий сладкий чай из термоса. От тепла внутри и снаружи Северина пришла в себя. И ее нынешнее оцепенение было, слава богу, уже не физическим, это Иван видел.

– Ведь вы были не первым моим мужчиной. Вы не могли этого не заметить, – сказала она, наконец поднимая на него глаза.

Слезы стояли в ее глазах как линзы.

– Не знаю, заметила ты или нет, – усмехнулся он, – но ты тоже была не первой моей женщиной.

– Это разные вещи.

– Ты, я смотрю, не феминистка.

– Я совсем его не любила. Но уступила ему. Это грех.

– Ты так религиозна?

– Нет. Но религиозность здесь ни при чем. Нельзя быть с человеком, которого не любишь. И даже то, что вскоре я этому ужаснулась, не может служить мне оправданием. Почему вы на меня так смотрите? – тихо спросила она.

– Я слушаю. Мне страшно нравится, как ты говоришь.

– Я не могу говорить по-другому. Я пыталась, но у меня не получается.

– И не надо. Мне нравится, как ты говоришь, – повторил Иван. И объяснил: – Большинство людей или просто передают информацию – ну вот как я, например, – или издают какие-то убогие звуки. Слушать скучно и тех и других.

– Вас не скучно слушать. Но вы не должны уходить от главного. Вам не надо меня жалеть.

– Я тебя не жалею. – Иван присел на корточки перед открытой дверью машины. – Я тебя люблю.

Северина тихо ахнула. Руки у нее опустились, и плед сразу же упал с ее плеч. Плечи были голые, потому что, прежде чем завернуть ее в этот плед, Иван снял с нее мокрую одежду.

Эти тоненькие, бестелесные плечи возбуждали его так, что скулы сводило! Он с трудом сдержал какой-то звериный рык, увидев их. Иван не понимал, как сочетается в нем любовь, от которой вздрагивает и бьется у горла сердце, с таким вот бешеным вожделением.

«Как-как… Как в любом мужчине».

Это была последняя связная, оценочная мысль, которая мелькнула у него в голове.

Он подтянул Северину к себе, одновременно дергая за рычаг, с помощью которого раскладывались сиденья. Спасибо японскому автопрому – в его машине это можно было сделать одним движением, и места образовывалось много. Иван лег, да что там лег, просто упал на Северину. Может, он слишком сильно придавил ее своим телом, но она не вскрикнула, не вздрогнула – она обняла его так, словно вздохнула. Ногами обняла, руками, всем телом, и не телом только – всей собою.

– Милая ты моя… – задыхаясь, шепнул он. – Моя желанная…

Он никогда не произносил таких слов. Они вырвались из такой глубины его существа, где уже и не слова, наверное, были, а явления другого порядка. Высшего порядка.

…Когда Иван открыл глаза, ему показалось, что он умер. Нет, не умер, конечно: если бы смерть была таким счастьем, то все только и стремились бы умереть. Но тишина вокруг стояла такая, какой он не слышал никогда в жизни. Или нельзя слышать тишину?

Он зажмурился и засмеялся. Потом глянул вниз, на светлую Северинину макушку. Ее голова лежала у него на груди.

– Испугал тебя? – тихо спросил он.

– Нет. – Она не оторвала голову от его груди, но повернулась так, чтобы видеть его лицо. – Я слишком сильно тебя люблю, чтобы испугаться тебя. Я могу испугаться только за тебя.

– За меня не надо, – улыбнулся он. – Я хорошо приспособлен к жизни.

– Я так не думаю. Ты многое умеешь, я уверена. Но твое сердце не защищено.

Как ни нравилась Ивану ее речь, но иногда она приводила его в оторопь. Вот как сейчас.

– Ну, не знаю… – пробормотал он. И поспешно спросил: – Не душно тебе?

Ему хотелось увести ее от разговора о таких неловких вещах, как защищенность или незащищенность его сердца. Ну что это за разговор, в самом деле! Но и душно ему было все-таки тоже, да и тесно. Они чуть не расколошматили машину, забывшись любовью после долгой разлуки.

Иван выбрался наружу первым и вздохнул во всю грудь. Когда он перенес Северину из-под бересклета в машину, то сразу же и выехал из города, и свернул на узкую дорогу, почти тропинку, ведущую в сторону от шоссе, тоже, впрочем, неширокого.

И вот теперь он стоял над маленьким лесным озером, вдыхал ночной осенний воздух и задыхался от счастья.

Пот, выступивший у него на лбу, высох мгновенно. Ему было хорошо и легко.

Северина подошла к нему, остановилась у него за спиной.

– Ты почему босиком? – сказал Иван. – Простудишься же. А у тебя и у здоровой сил маловато.

– У меня много сил. – Ее голос прозвучал виновато. – Просто у меня низкий гемоглобин. У нас проводили диспансеризацию, и это выяснилось. Какая-то аномалия.

Иван снял свои туфли и, приподняв под мышки, вставил в них Северину.

– А приятно на траве босиком, – заметил он. – Никакой у тебя нет аномалии. Просто ты, я подозреваю, питалась как птичка небесная. Приедем в Москву и сразу начнем в тебя гранатовый сок вливать. Данька – Дедал, в смысле – отлично всякие соки пьет. Все его тетушки, бабушки и нянюшки с удовольствием изощряются. Соковыжималку специально купили. Только что из крапивы сок еще не извлекли. Над ним вообще, по-моему, многовато кудахчут. – Иван улыбнулся. – А он сразу смекнул, что к чему, и принимает все это со снисходительностью наследного принца.

– Вряд ли он будет разбалован.

По Северининому лицу тоже скользнула улыбка.

– Надеюсь. Но все равно – от тетушек его надо будет забрать. И ему такое в ежедневном режиме ни к чему, и я этих массовых гуляний долго не выдержу. Будем втроем жить-поживать. Наживать особое добро, правда, не обещаю.

– Ты… еще не передумал? – тихо спросила Северина.

– Насчет добра?

– Насчет меня.

– Слушай, – поморщился Иван, – оставь ты этот нищенский тон, а? Ну что я еще должен сказать или сделать, чтобы ты прекратила уничижаться?

– Я не уничижаюсь. – Северина покрутила головой с девчоночьей наивностью. Даже не верилось, что совсем недавно она целовала его так, что у него до сих пор болели губы. – Но это же понятно, что ты можешь найти себе более яркую женщину. Ты очень красивый…

– Знаю – как метеорит в лохани.

Северина робко провела краем ладони по его щеке. Иван прижал ее руку щекой к своему плечу и засмеялся от счастья. Глупая она все-таки! Ну что здесь еще надо объяснять?

– Ты тоже красивая, – с серьезным видом сказал он. – Твоя внешность меня полностью устраивает.

– Но ведь я… – начала было Северина.

– Ты вообще обладаешь рядом положительных качеств, – перебил ее Иван. – Вдобавок у тебя хорошие стихи.

– Ты надо мной смеешься, – покачала головой Северина.

– Ни капельки. Я не совсем равнодушен к поэзии, так что твои стихи для меня не последний фактор. Если бы они мне не понравились, вряд ли бы у нас что-то получилось.

– Но ты их только один раз слышал!

– Этого достаточно. То есть вообще-то недостаточно, но, для того чтобы понять, что ты такое, – вполне.

– Как странно… – задумчиво проговорила Северина.

– Что странно?

– Я думала, в Москве никому не нужны стихи. Ведь там такая разнообразная жизнь. А когда я туда приехала – тогда, когда мы с тобой познакомились, – то оказалось, что стихи у многих вызывают интерес. Почему ты улыбаешься?

Иван смутился. Он пытался вспомнить, узнал ли Северинино имя раньше, чем затащил ее в постель, или наоборот.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Улыбаюсь, потому что мне хорошо. – Это, впрочем, тоже было правдой. – Так как ты приехала в Москву?

– Вообще-то я не собиралась в Москву, – сказала Северина. – Мне казалось, что она на другой планете. Да-да, это так. Ты просто не представляешь, как мы здесь живем. Нет, я люблю Ветлугу, особенно музыкальную школу. Это бывший особняк Фортунатовой, там окна высокие, почти в два света.

– А что ты делала в музыкальной школе? – с интересом спросил Иван.

– Я ее окончила по классу скрипки.

– Ничего себе! У тебя, может, и слух абсолютный?

– Да. Но это неважно.

– Хорошенькое неважно!

– Ну вот, я люблю Ветлугу. Но здесь совсем другая жизнь. И я приехала в Москву лишь случайно. Потому что… – Она вдруг сильно смутилась, но все-таки сказала, глядя Ивану в глаза: – Потому что Алексей меня преследовал. Он ждал меня в тот вечер возле общежития. Он сказал, что если я ему один раз дала, то и дальше буду давать, пока он меня сам не вышвырнет. И я в ответ на эти слова дала ему пощечину.

– Ты – пощечину? Такому бугаю? – поразился Иван.

– Это получилось само собой. Если бы у меня в руках был нож, то я его, возможно, убила бы. Но ножа, к счастью, не было. И он меня ударил. И я убежала. Он, конечно, догнал бы меня, но мне удалось остановить машину. А она ехала в Москву. Вот так я и приехала.

– У тебя потому даже сумки с собой не было? – вспомнил Иван.

– Да. Ни сумки, ни денег. А в той машине ехали художники. Они приезжали в Ветлугу, чтобы рисовать пейзажи, и возвращались домой. Они привезли меня на Винзавод.

– Где? Здесь, в Ветлуге? – не понял Иван.

– Здесь нет винзавода, – серьезно объяснила Северина. – Здесь только ликероводочный. А Винзавод – это такое пространство в Москве.

– А!.. – вспомнил Иван. – Возле Курского вокзала? Мама там однажды выставлялась, я ей картины туда перевозил. Там действительно винзавод раньше был, а потом сделали выставочные залы в бывших цехах.

– У Леонида – это тот художник, который был за рулем машины, – была выставка в Цехе Белого. И он повез всех туда. И меня, конечно, тоже. Я впервые увидела таких свободных людей, какие были там, на Винзаводе. Они улыбались друг другу, им было весело, и никто не говорил никому, что так нормальные люди не одеваются, и таких надо в психушке держать, или что-нибудь подобное. Там был такой прекрасный отдельный мир! И, конечно, все выпивали за выставку Леонида, и мне пришлось выпить водки, а это мне нельзя – я сразу теряю силы. К тому же я двое суток не ела.

– Остальное я видел, – улыбнулся Иван. – Ты уснула на ковре в мастерской.

– Проснулась и увидела тебя. И моя жизнь перевернулась.

– Моя тоже. – Иван обнял ее, спрятал лицо в ее светлых волосах. – Только я этого не понял. Мне же и в голову не могло прийти, что такое бывает, – виновато объяснил он. – Я подумал, ты обычный богемный мотылек, я их у мамы много перевидал. Дурак, в общем. Мог бы сразу насторожиться. И стихи, и вообще…

Все-таки она устала. Ну конечно, даже он устал, хотя всего лишь ждал ее под стенами тюрьмы. А она была в тех стенах. Совсем не для нее были такие испытания!

«Да еще гемоглобин», – с тревогой подумал Иван.

На берегу озера, прямо над обрывом, лежал большой плоский камень. Иван сел на него, притянул Северину за руку и посадил себе на колени. Она закрыла глаза и замерла у его груди.

– Ты на одного кита похожа, – сказал он, гладя ее по голове. – Я его в Норвежском море видел.

– Почему?

Она подняла голову и посмотрела на него не с удивлением, а с тем глубоким вниманием, которое он успел в ней полюбить. Впрочем, он все успел в ней полюбить.

– Не похожа, а просто я смотрел на того кита так же, как на тебя смотрю. С таким же восторгом. Я их вообще-то много видел, китов, в Атлантике особенно. Но обычно видишь только фонтан и плавник. А в тот раз наше судно легло в дрейф в Норвежском море, и он подплыл и стал плавать огромными кругами, подныривать под днище. – Иван покачивал Северину на руках, убаюкивал ее. – Он нас почему-то совсем не опасался. Но все равно ошеломлял. Каждым своим движением. В ките ведь нет ничего обычного, ничего обыденного. Но и страха он у меня не вызвал. Я просто благодарил судьбу за то, что она позволила мне его увидеть. У него глаз размером с человеческую голову. Он поднимал хвост, фыркал, воду рассекал плавником, подныривал под левый борт и выныривал из-под правого. Я смотрел на него и понимал, что такое счастье. Я его чувствовал всеми печенками.

Иван никому еще не рассказывал про того кита. Он думал, невозможно рассказать, что он чувствовал тогда. Оказалось, возможно.

– А что он сделал потом? – спросила Северина.

Иван думал, что она уснула. Но она не спала, а слушала его.

– Уплыл.

– Я не уплыву, – серьезно сказала она. – Даже если я действительно на него похожа.

Иван засмеялся.

– А я и не отпущу. Все-таки ты не кит, а просто девочка, хоть и редкостная. Нечего тебе делать одной в океане.

Северина снова положила голову ему на грудь, прислушалась.

– Ты смеешься, – сказала она. – Но сердце у тебя очень серьезное.

– Это плохо?

– Это не может быть плохо. Это ты.

– Посидим еще немного? – попросил он.

Ему страшно жаль было, что вот-вот прекратится это их полное, бесконечное слияние. Только то, что не может оно на самом деле прекратиться, примиряло его с мыслью, что придется все-таки поставить ее на землю, отвести в машину, самому сесть за руль.

Северина не ответила. Но Иван и без слов знал ответ. Вся она была ответом ему, и он был ответом ей, и серьезное его сердце взлетало от ее легкого дыхания к самому горлу.

Ему еще со многим предстояло сладить. Он еще не знал, что ему удастся, а что нет. Но воля его, та воля, которую он чувствовал в себе, когда обнимал эту редкостную девочку и ребенка, которого она ему родила, – была теперь в полной силе.

Та воля, которой хватает не на себя одного.

Content

Анна Берсенева
Игры сердца

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15