ЖЕНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Дэн Робертс[1]

Поставь на карту жизнь

Глава первая

Вовсе не собираюсь хвастаться, но до сих пор девицы легкого поведения в нашем городе не слишком-то наживались на мне. Впрочем, и они со своей стороны ничуть не способствовали процветанию моего бизнеса, так что мы были квиты. Вплоть до настоящего момента.

А в данный момент… Не требовалось особой мудрости и житейского опыта, чтобы догадаться о ремесле дамочки, сидящей напротив меня. Тут и десятилетний ребенок сообразил бы. Бабенка была что надо. Если бы только не ядовито-пунцовая помада, излишне толстый слой косметики, чересчур короткая юбка и подчеркнуто зазывная походка… И все же она была хороша, черт побери, и сама сознавала это, явно принадлежа к той породе женщин, что упиваются вниманием окружающих. Она уселась, закинув ногу на ногу, чтобы короткая юбчонка вздернулась еще выше, и предоставила мне возможность любоваться ее прелестями. И я не замедлил воспользоваться этой возможностью.

— В сущности, разница между моей и вашей профессией не так уж и велика, — промурлыкала она.

Ее голос можно было бы назвать не лишенным приятности, если бы не раздражающе плаксивая интонация. Продолжая любоваться ее безукоризненно вылепленными бедрами, я простил ей плаксивость. Спорить с ней я не стал. Какой дурак станет спорить с женщиной, если она к тому же твой клиент. А что касается специфики профессии, то я знал по крайней мере одно существенное различие между нами: в данный момент эта особа была единственным человеком, вознамерившимся прибегнуть к моим услугам. Поэтому, оторвав взгляд от ее безукоризненных форм, я подвинул к себе блокнот. Правда, на столе передо мной стоял магнитофон, а в ящике стола был запрятан еще один, приводимый в действие нажатием педали, но я предпочитал делать записи в блокноте — это внушало клиентам доверие. Подобным трюкам я научился у одного чикагского ловкача, который проводил в Сиэтле недельные курсы повышения квалификации для частных детективов. Обучение влетело мне в копеечку, но затраты окупились, несмотря на то что под конец курса я допер: этот субчик сроду не занимался сыском. Но у меня к нему претензий не было. Он давал очень дельные советы, и к ним следовало прислушиваться, коль скоро самозваному инструктору запросто удалось обвести вокруг пальца не один десяток опытных профессионалов.

— Вы еще не сказали, мисс, чем я могу быть вам полезен, — напомнил я красотке.

— Ах да…

Похоже было, что она слегка нервничает. Возможно, ее смущала необходимость прибегать к словам, поскольку в обычных случаях красноречиво говорили сами за себя ее соблазнительные формы.

— Как бы это поточнее выразиться… Ну да вы ведь знаете, как оно бывает…

Дамочка выразительно умолкла, предоставляя мне самому догадываться, «как оно бывает». Я бы, может, и догадался, если бы имел хоть малейшее представление, о чем идет речь. Но, имей я в тот момент хоть малейшее представление, во что она хочет меня втянуть, я бы с воплем убежал от нее, как от зачумленной.

— Конечно, знаю, — преспокойно заверил я ее. — Пожалуй, начните сначала, — шаблоны — весьма удобная штука, вроде кабинетных кресел: плюхнулся и сиди себе, не надо ерзать, устраиваясь поудобнее. — Да вы располагайтесь без стеснения.

Она набрала полную грудь воздуха, как ныряльщик перед прыжком в глубину.

— Меня хотят убить!

Наверное, выражение лица у меня было идиотское. От удивления челюсть отвисла, а рука, которой я тянулся почесать макушку, застыла в воздухе.

— Должен ли я понимать так, что…

— А как еще, черт возьми, можно это понимать?

Девица явно находилась на грани истерики. У чикагского инструктора был верный рецепт и для этого случая: увесистая оплеуха — и эффект гарантирован. Но мне не хотелось прибегать к такому способу. Если бы в приемной дожидались еще сорок девять клиентов, тогда бы куда ни шло… Я решил избрать иную тактику.

— Для начала давайте уточним: кто же собирается вас убить?

— Не знаю я, как его зовут.

— Ага…

На мгновение мы оба умолкли, словно два борца, подстерегающих каждое движение друг друга. Я сдался первым, должно быть, потому, что она была молода и хороша собой и на ней было навешано столько золотых побрякушек, что даже троим частным сыщикам вроде меня хватило бы покрыть все долги и еще осталось бы на пропой души.

— С чего вы взяли, будто вас хотят убить?

— Знаю, и все тут! — вспылила она.

На этот случай у меня припасен под столом резиновый валик. Исподтишка, не привлекая внимания почтенного клиента, опускаешь руку и изо всей силы стискиваешь тугую резину. Способ безотказный, рекомендую с чистой совестью. Неоднократно в аналогичных ситуациях я удерживался от того, чтобы не свернуть шею ближнему, лишь благодаря резиновой трубке и собственной предусмотрительности. Этот трюк я позаимствовал не у чикагского инструктора, а у своей третьей жены, которая до того, как стать моей супругой, работала секретаршей у одного писателя. Писатель был хоть и знаменитый, но с большим приветом, и находчивая секретарша всегда держала под рукой кусок рогожи. Когда она чувствовала, что дошла до белого каления и готова вцепиться в физиономию мэтра своими длинными, острыми ногтями, она с остервенением впивалась в рогожу и при этом очаровательно улыбалась работодателю. Затем она вышла за меня замуж, и рогожа ей стала без надобности. Тогда-то я и пристрастился к резиновому валику.

— Чего же вы от меня хотите? — поинтересовался я уже более холодным тоном.

— Чтобы вы защитили меня. Неужели неясно?

— Можете описать злоумышленника?

— Вплоть до особых примет, — хихикнула она.

Я тоже ухмыльнулся, представив, как обхожу городские бани, отыскивая злодея по указанным ею приметам.

— Он невысокого роста, примерно так метр шестьдесят, щуплый, но с брюшком, как все любители пива, волосы светлые, вьющиеся. Зовут Сэмми, фамилии не знаю.

— Ясно, — я записал все, что она сказала, хотя смысла тут не было: такой минимум информации я запросто способен запомнить. — Вы, очевидно, желаете, чтобы за вами повсюду ходил телохранитель? В таком случае, пожалуй, мне одному не справиться. Если вы много разгуливаете по городу, то мне понадобятся один-два сменщика.

— Я вовсе не желаю, чтобы вы ходили за мной по пятам, — холодно возразила она. — Поймайте этого мерзавца и вправьте ему мозги как следует.

Под столом я тискал резиновый валик, как в бытность свою подростком — грушу для измерения мышечной силы в луна-парке на окраине города. Силомером заправляла рыжая девчонка, неизменно награждавшая победителя поцелуем в щеку. Надо ли говорить, что на хилость мускулов парни нашего городка не жаловались!

— Как вам будет угодно, — учтиво сказал я. — Ну а что касается расходов…

Клиентка тотчас изобразила дежурную обольстительную улыбку и вновь положила ногу на ногу, поменяв их местами. Голубые глаза ее засияли преданно и нежно.

— О, с таким славным парнем наверняка легко будет поладить!

Искушение было велико, однако мысль о тонюсенькой чековой книжке не позволила моему сердцу смягчиться.

— Шестьдесят долларов в день плюс текущие расходы, — небрежно бросил я, словно речь шла о сущем пустяке.

Улыбка ее увяла, лицо сделалось твердым, точно камень.

— Какие еще «текущие расходы»? — спросила она. Господи, я и не предполагал, что женский голос может хлестнуть, как бичом. — И во что они могут вылиться?

— Заправка бензином, телефонные переговоры, — перечислял я, — иной раз приходится платить за нужную информацию… Впрочем, вы получите подробный отчет.

Она секунду-другую колебалась, и ее хорошенькая головка словно бы сделалась прозрачной. Мне казалось, что я вижу, как вращаются зубчатые колесики за ее упрямым, глупым лобиком. Я даже пожалел ее: должно быть, она и впрямь попала в беду.

— Ладно, договорились, — наконец обронила она. — Вы только поймайте его.

Она заполнила чек и сообщила еще кое-какие второстепенные подробности вроде того, что Сэмми, кажется, не курит, а она сама ночи напролет проводит в салоне Лу, затем до обеда отсыпается и во второй половине дня занимается своими делами: посещает модистку, парикмахера, косметолога, гуляет по городу, разглядывает витрины и предоставляет мужчинам возможность разглядывать ее. «Зачем?» — задал я кретинский вопрос. «Вдруг да удастся завязать порядочное знакомство», — улыбнулась она. Ясное дело, мог бы и сам додуматься: девица охотится за каким-нибудь владельцем яхты или другим толстосумом в надежде всего лишь подороже продать себя.

Клиентка ушла, и я распахнул окно, чтобы из комнаты выветрился запах ее духов. Интересно, что даже самый приятный аромат в определенной концентрации действует как нестерпимая вонь. Владелец фирмы, производящей те наверняка безумно дорогие духи, которыми опрыскала себя девица, мог бы подать на нее в суд за подрыв коммерческой репутации. Запах не желал выветриваться, но хотя бы смешался с бензиновой гарью и теплым соленым дыханием моря.

Мне не нужно было объяснять, что такое салон Лу. Я уже упоминал, что не посещаю подобные заведения, однако салон Лу считался местной достопримечательностью, и меня удивляло, как это школьников не водят туда на экскурсии. Если мне не изменяет память, то за годы моей практики не меньше десятка мужей, которых я выслеживал по поручению ревнивых жен, торили тропу к сей обители утех. Я не знал, что и думать по поводу этого странного поручения. Девица — ее звали Мэри Харрис — не показалась мне мнительной или чокнутой. Если она утверждает, что садовый гномик по имени Сэмми покушается на ее жизнь, значит, так оно и есть. Отчего бы ей не обратиться по этому поводу в полицию, я выяснять у нее не стал. По достижении определенного возраста человек предпочитает не выставлять себя на посмешище. Но я столь же хорошо понимал, что с таким описанием примет далеко не уйдешь. Если мне крупно повезет, то этого субъекта опознают в одном из превеликого множества баров в окрестностях салона Лу. Подчеркиваю: если крупно повезет. Но, будь я таким везунчиком, я бы не торчал в занюханной конторе на Дэвон-стрит и не подряжался бы на такую пакостную, дурно пахнущую работенку.

Я подошел к допотопному сейфу в углу кабинета — там на нижней полке у меня хранилось оружие. Не сказать, чтобы много: частному детективу нет нужды иметь целый арсенал, да и вообще причин таскать с собой оружие у него не больше, чем у любого другого служащего. Но в данном случае… После некоторых колебаний я извлек из сейфа пистолет сорок пятого калибра. Погода стояла жаркая, а такую здоровенную пушку можно было спрятать лишь под пиджаком. Но если у этого Сэмми серьезные намерения, оружие может пригодиться.

Было около шести вечера, когда в старом, исцарапанном различными надписями лифте я спустился вниз и вышел на Дэвон-стрит. Послеполуденный зной застрял меж убогих, обшарпанных домов, словно в пространстве над всей этой жалкой частью города вдруг испортилась природная вентиляция. Я зашел в кабачок Микки и занял свое привычное место. Микки взглянул на меня и сочувственно покачал головой.

— Предстоит изрядно попотеть? — спросил он, кивая на мой пиджак и угадываемое под ним оружие.

— Да, придется поработать.

— Что тебе подать?

— Несколько галлонов кофе, яичницу с беконом, земляничный пудинг, затем еще чашечку кофейку, и на этом, пожалуй, покончим. Ну, и заверни мне с собой чего-нибудь перекусить, чтобы я за ночь не отдал концы с голодухи.

Микки вытер руки о фартук и принялся за дело. Всякий раз, получив заказ от клиента, Микки вытирал передником руки, словно они были грязные, хотя грязными они никогда не бывали. Он был славный парень. Не знай я, что ему еще нет сорока, я бы принял его за пятидесятилетнего: отяжелевший, расплывшийся усталый человек с поредевшей шевелюрой. Но держался он молодцом: проворно сновал от стойки бара к тесной кухоньке и обратно, а однажды, когда к нему в заведение вломились двое ребят, напичканных наркотиками, оказалось, что старина Микки не робкого десятка и охотничье ружье тоже на месте — спрятано под стойкой бара, только руку опустить. К стряпне его также нельзя было придраться, а кофе он готовил прямо-таки превосходно. Если бы только не этот его неуемный интерес к работе сыщика и тайнам расследования… Я наблюдал, как он хлопочет, выполняя мой заказ. Не очень-то мне хотелось отправляться на охоту за мерзавцем Сэмми. А может, Микки прав и «романтика» жизни детектива мне как раз по душе.

Я расправился с яичницей, запил ее кофе и сунул в портфель термос и сверток с бутербродами, приготовленными Микки. Предлога задерживаться тут дольше не было. Я расплатился за услуги — сумма была невелика, но если в ближайшее время не разжиться деньгами, то мне не потянуть и таких расходов, — и двинулся к выходу.

— Эй, Дэн! — окликнул меня из-за стойки Микки.

Остановившись у порога, я обернулся.

— Если подвернется интересное дельце, не забудь рассказать потом, старина. — Он заговорщицки подмигнул.

Я пожал плечами.

— Думаешь, у меня не жизнь, а сплошные приключения?

Я захлопнул за собой дверь и направился к своей машине. Это был видавший виды неказистый «форд» трехлетней давности, а то, чем он отличался от прочих своих собратьев, надежно скрывалось от посторонних глаз капотом. Если какой-нибудь частный детектив вздумает втирать вам очки, уверяя, будто пользуется специальным автомобилем, советую поднять хвастуна на смех. Носиться на бешеной скорости приходится очень редко, чтобы не сказать — никогда, зато, если тачка приметная, тебя засекут в два счета. Допустим, выходит из дома тип, за которым тебе предстоит установить слежку, и, естественно, ахает при виде твоей машины — шикарного спортивного автомобиля европейской марки. «Вот это да! — с завистью думает он. — Наверное, дорогое удовольствие. А ведь мне бы такая колымага тоже не помешала. Уж тогда та блондиночка не устояла бы…» Примерно такая цепочка мыслей возникнет у любого нормального человека. Ну а затем — стоит ему увидеть этот шикарный автомобиль на другом конце города, скажем, у дома своей приятельницы, куда из элементарной предосторожности он и без того входит с оглядкой, и привет, сыщик, считай, ты накрылся.

Собрав всю силу воли, я забрался в машину. Будь в салоне небольшой бассейн, еще куда ни шло. А так парилка внутри получилась отменная. Должно быть, при схожих обстоятельствах финны изобрели сауну… Салон Лу находился милях в пяти отсюда. Я проехал через Бэй-Лейн, где расположен причал и яхт-клуб для не самых богатых яхтсменов; вход в клуб стерегут вооруженные охранники в белой униформе. Истинные богачи посещают клуб «Эмеральд». Там стражи у входа вы не увидите. Клуб этот находится в Эмеральд-Бэй, куда посторонним наведываться не рекомендуется. Я сбавил скорость. На этом участке пути цыпочек больше, чем на птицеферме в Кентукки, и, признаться, выглядят они аппетитнее. По-моему, это место вполне подошло бы для психологических тестов: тот, кто силой воли удержится, чтобы не пялиться по сторонам, а будет смотреть прямо перед собой на дорогу, может подаваться в космонавты. Если, конечно, он не гомик. Ну и, конечно, если не женщина.

Прибавив скорость, я подъехал к Бланке. Во времена моего детства это был небольшой рыбацкий поселок, теперь же к самым его границам подступил кубинский квартал. Ничего не имею против кубинцев, но два года назад здесь в меня выпустили две обоймы, решив, что я полицейский. А у меня даже пистолета при себе не было, я мчал в поисках укрытия и петлял как заяц, надеясь, что стрелок не умеет целиться. Но целиться он умел: тому, кто с тридцати метров на пятый раз сбивает антенну летящей на полной скорости машины, умения не занимать.

О квартале, где находится салон Лу, нет нужды распространяться. Стоит чужаку откуда бы то ни было — если только не с Луны — очутиться здесь, и все ему покажется знакомым. До сих пор мне не доводилось бывать в городе, где я не встретил бы квартал, аналогичный этому, — разумеется, сдобренный местным колоритом, пошикарнее или победнее, выставленный напоказ или целомудренно задвинутый на задворки, но такое место вы найдете всюду, где живут люди, разделенные природой на два разных пола. От салона только что отъехала машина, и я тотчас занял освободившееся место. Отыскать стоянку в этом квартале нетрудно, хотя движение тут весьма оживленное, зато, правда, никто подолгу и не задерживается. Однако возможность расположиться прямо напротив входа была слишком выигрышной, чтобы ею пренебречь. Конечно, если бы обладать даром провидения…

Последующие два часа ушли у меня на шатание по барам. Для многих людей это не работа, а цель жизни и единственная радость. Не будь у меня иных забот, кроме как опрокинуть стаканчик-другой, обсудить в тесной компании предполагаемые результаты матча «Янки» — «Торнадо» да поиграть в гляделки с какой-либо одинокой посетительницей из числа приличных дам, пожалуй, и я находил бы в этом занятии свои положительные стороны. Но у меня с этим делом обстоит иначе. Начать с того, что в большинстве злачных мест меня раскусывают с первого взгляда: шпик — он и есть шпик. Какой прок объяснять, что я вот уже пять лет как уволился из полиции и теперь сам себе хозяин; видимо, профессия наложила на меня свой отпечаток. Здоровенный бугай ростом более шести футов и в двести восемь фунтов весом, в жару не снимающий пиджак, может быть только полицейским, и никем другим. Преступники в этом городе одеваются куда как лучше. Везде я заказываю одно и то же — виски со льдом и содовой, — чтобы «не ершить», и половину оставляю недопитым. Десяток «хайболов» будет фигурировать в списке текущих расходов, представленном Мэри Харрис; то-то удивится моя клиентка, чего ради частный сыщик вздумал вдруг накачиваться спиртным, к тому же за ее счет.

Затем, когда выпивка уже подана, я стараюсь завязать разговор с барменом. Иной раз это получается без труда, поскольку некоторым из них скучно до смерти и парни эти не прочь перекинуться словцом с посетителем, который, похоже, еще не пропил все мозги без остатка и не принадлежит к числу постоянных клиентов, с которыми уже все пластинки давно прокручены. Однако в большинстве своем бармены — люди иного склада: угрюмые, недоверчивые, поднаторелые в драках мужчины, которым плевать, что перед ними частный детектив, их не запугаешь мощными подплечниками у пиджака. Вот разве что одна-две зелененьких произвели бы на них впечатление, но, судя по всему, клиентке моей это пришлось бы не по нраву.

Короче говоря, ни один из барменов не знал воинственно настроенного садового гномика по имени Сэмми, а если и знал, то счел за благо откреститься от такого знакомства. Около половины девятого я вернулся к своей машине. Теперь уже индустрия развлечений работала на полную катушку. У входа в бары дежурные типы с плечищами пошире моих улыбались прохожим, пытаясь заманить их в сумрачные недра забегаловок. Густой слой косметики на лицах женщин отсвечивал в мерцающих бликах разноцветных неоновых ламп, делая их похожими на экзотических туземок. Кто-то из девиц окликнул было меня, но сразу же отказался от своих попыток подцепить клиента: полицейское прошлое так легко не скроешь…

Я уселся в машине и приготовился к долгому ожиданию. Маловероятно, чтобы беда с Мэри Харрис могла приключиться в борделе, в таких местах принято оберегать своих служащих. Но я получаю деньги вовсе не за то, чтобы разрабатывать теорию вероятности. Вполне возможно, что кровожадный Сэмми заявится сюда сегодня вечером или ночью, и кто же окажет ему отпор, если не героический частный детектив со своей пушкой сорок пятого калибра.

Я расстегнул пиджак и ослабил узел галстука. Это самая отвратительная особенность нашего ремесла, хотя со стороны может показаться, будто работенка — не бей лежачего. Сидишь сложа руки, ничего не делаешь, да еще денежки за это огребаешь. Черта с два: безделье сродни разве что старинным китайским пыткам. Первый час еще куда ни шло. Наблюдаешь за уличной сутолокой, смотришь, как девицы вихляют бедрами, а клиенты изо всех сил стараются делать вид, будто забрели сюда совершенно случайно, и затем, улучив момент, норовят прошмыгнуть в одно из злачных местечек. Через час даже эти сценки уже не кажутся забавными. Позднее оживление на улице стихает, и тут пора принимать меры, чтобы тебя не засекли. Я откидываю сиденье и укладываюсь на спину, предварительно отрегулировав зеркальце заднего вида; теперь меня можно приметить, только если специально заглянуть в машину. Но и в этом случае любой нормальный человек подумает, будто я сплю. К полуночи уже очень трудно удержаться, чтобы действительно не уснуть и с неослабным усердием обозревать вход в дом при помощи зеркальца, прикрепленного к верхней кромке ветрового стекла. После полуночи я съедаю сандвич, запивая его кофе. Даже это не доставляет мне удовольствия. Не знаю, каким образом ухитряется делать это Микки, но вместо его обычно изумительного кофе из термоса хлещет какая-то горькая бурда. Когда я однажды задал ему этот вопрос, он сказал, что с кофе полный порядок, просто во рту у меня скапливается горечь от бесплодного ожидания.

Часа в четыре утра улица почти вымирает, и веки впору подпирать спичками, чтобы не слипались. Пожалуй, больше нет смысла торчать здесь. Я выпрямляюсь на сиденье и едва удерживаюсь, чтобы не завопить от боли. Все тело затекло, ноги ноют, руки одеревенели, шею свело острой, колющей болью. Романтическая профессия, что и говорить! Я еду домой. Город весь вымер, пьяные гуляки уже повыдохлись и сникли, а пчелки-трудяги еще не пробудились ото сна. Лишь окна яхт-клуба по-прежнему сияют вовсю: если уж строительный подрядчик решил гульнуть на пару с вице-директором рекламного агентства, то тут скоро конца не жди. Должны же они показать, что умеют развлекаться не хуже этих пижонов из «Эмеральда».

За два перекрестка от дома мне удалось воткнуть машину в свободный квадрат, и дальше я пошел пешком. Свежий воздух нисколько не разогнал сонливость, а, наоборот, сделал ее еще более ощутимой. Я поднялся на лифте на восьмой этаж. «Дэн Робертс, частный детектив» — засвидетельствовала мое тождество табличка на двери. С трудом протащившись через кабинет, я ввалился в спальню. Едва сбросив с себя одежду, я рухнул в постель. Не стану врать, будто уснул я на ходу, но то, что я отключился в тот самый момент, как только голова моя коснулась подушки, — это факт.

Глава вторая

— Открывай немедленно!

Я отскочил в сторону, укрылся за креслом и взял под прицел дверь.

— Открывай, или мы взломаем дверь!

Я снял пистолет с предохранителя.

— Полиция. Слышишь, Робертс? Немедленно впусти нас!

Этот проклятый стук действовал на нервы, словно удары молотка по голове. Я спустил курок, и… черта с два, никакой курок я не трогал. Сон постепенно выпускал меня из своих цепких объятий. Плавая в поту, я лежал в постели, солнечные лучи ласкали мой обнаженный живот. Я глянул на часы: время перевалило за десять. В дверь снова забарабанили, и у меня на виске запульсировала жилка.

Убью, подумал я. Кто бы там ни ломился в дверь, ему несдобровать. Встав с постели, я, пошатываясь, побрел в ванную. Пустил холодную воду и подставил голову под струю. Когда почувствовал, что больше не засну стоя, я уткнулся головой в край раковины, натянул на себя махровый халат и потащился открывать дверь.

Едва я успел щелкнуть замком, как меня словно подхватило порывом вихря. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвались два типа — плечистые и оба в одинаковых серых костюмах. Они не дали мне выразить свое возмущение: один рывком поставил меня к стене, другой сунул под ребра полицейский кольт тридцать восьмого калибра.

— В чем дело, приятель? Давите ухо?

— Вот именно. То одно, то другое. А вы умеете как-то иначе?

Они обменялись взглядами, продолжая при этом краешком глаза следить за мной.

— А он весельчак.

— Да уж, с юмором у него все в порядке, — поддакнул второй.

Я начал медленно считать про себя. Резинового валика, оказывающего благодатное воздействие на расстроенные нервы, под рукой не было, а горячиться под дулом полицейского кольта не рекомендуется. Это только в кинофильмах выглядит проще простого: ловким движением фокусника обезоруживаешь противника, и в следующий миг подлый налетчик с заломленной за спину рукой испускает жалобные стоны. В жизни мне ни разу не доводилось наблюдать подобное. Зато я видел, как пуля из такого ствола впивалась человеку в живот.

— Чековая книжка в столе, в левом нижнем ящике. Оставьте пару долларов на обед, забирайте все, что сочтете ценным, только не тяните резину.

Тот, что стоял слева, двинул мне в поддых. Удар был неожиданным, и казалось, внутри у меня взорвалась бомба. Я сложился пополам, словно собрался повнимательнее изучить ботинки незваных гостей. Они оказались порядочными людьми — не стали разбивать коленом мою физиономию.

— Все, парень, пошутили, и хватит. Мы действительно из полиции. Городское управление Эмеральд-Сити, отдел расследования убийств.

Перед глазами у меня на мгновение мелькнул значок, словно каждый за версту и почти не глядя обязан узнавать полицейскую бляху. Впрочем, возможно, и в самом деле обязан?

Остатки сна окончательно слетели с меня.

— Кто-то записался в покойники?

Полицейский не ударил меня, лишь смерил взглядом, но взгляд этот не сулил ничего хорошего.

— Ну, давай одевайся, красавчик. Капитан ждать не любит.

Такое заявление сулило еще меньше хорошего. Капитана Виллиса я знал. Быть бы ему мелким карьеристом, если бы не редкое везение: он женился на дочери видного политика и стал крупномасштабным карьеристом, довольно быстро достигшим капитанского чина. Лет пятидесяти, тощий верзила с наружностью типичного язвенника и с головой, до смешного похожей на мяч для регби. По мнению многих, сходство было не только внешним. Я не любил капитана Виллиса, но, что гораздо хуже, он тоже не любил меня. В прошлом году при расследовании одного убийства мне удалось пощекотать его самолюбие, и он, конечно же, мне этого не простил.

— Бред собачий! — воскликнул я. — Уж не обвиняете ли вы меня в чем-то? — я направился к телефону. — Тогда нелишне поставить в известность моего адвоката.

Адвоката у меня не было, но полицейские-то об этом не знали. Тот, что повыше, преградил мне дорогу. Он уже успел спрятать пистолет в кобуру, и я секунду раздумывал, не воспользоваться ли случаем.

— В чем вас обвиняют, приятель? — переспросил он, и физиономию его скривила гнусная ухмылка. — Сущие пустяки. Всего лишь убийство, а если будете долго копаться, то добавим сопротивление властям при исполнении служебных обязанностей.

Он ждал, что я его ударю. Явно ждал этого, мерзавец, потому и оружие убрал. Трах-бах — и не придется со мной церемониться.

Мне сделалось страшно. Эти ребята всерьез намерены пришить мне какое-то убийство. Доказательств у них, конечно, нет, зато я подтвердил бы обвинение, вздумай дать деру. Пожалуй, и в самом деле не помешало бы обзавестись адвокатом.

— Говорите, капитан приглашает меня для беседы? — невинным тоном уточнил я.

Он молча кивнул.

— Чего же вы не сказали с самого начала? Сию минуту оденусь.

Полицейские мрачно наблюдали, как я надеваю штаны и рубаху. Прежде чем я успел напялить пиджак, злобный карлик подошел и мясистой лапой обшарил его. Извлек пистолет сорок пятого калибра и бросил на меня обличающий взгляд.

— Это что еще такое?

— Сувенир с воскресной распродажи, — ответил я.

— Забери пушку, — распорядился другой. — Вдруг да нам повезет, и у него не окажется разрешения на право ношения оружия или выяснится, что оно побывало в деле.

— Факт! — подтвердил карлик. — Из него недавно стреляли. В лаборатории это установят в два счета.

Парочка казалась даже забавной, так лихо они выдавали свой отрепетированный номер. Я оделся, и мы направились к выходу. У двери стоял какой-то мужчина, изучавший табличку с моим именем. Клиент, будь оно неладно! Неделями ждешь понапрасну, а теперь, когда появился шанс заполучить работу, тебя загребают в полицию. Краем глаза я увидел, как мужчина смотрит нам вслед, а затем мы втиснулись в лифт. Мерзкое было ощущение ехать впритирку с этими типами. Все в них вызывало у меня омерзение: и они сами, и их одежда, и их гнусные рожи, и показная уверенность в себе. Но особенно мерзко было сознавать, что они по указке сущего ничтожества разыгрывают тут из себя героев, в то время как человека лишили жизни, а убийца преспокойно разгуливает на свободе.

Полицейские прибыли на сером «шевроле» без специальных опознавательных знаков, и машина не привлекала внимания — во всяком случае, пока оба эти придурка не появились возле нее.

Я постарался побыстрее юркнуть в машину. Можно было только поблагодарить полицейских, что они обошлись без наручников и тем самым избавили меня от позора на всю округу. Дорогой они между собой не разговаривали, видно, им надоело балаганить. Тот, что пониже ростом, сидел за рулем, другой — рядом с ним, не обращая на меня никакого внимания. Они отлично знали, что я не стану выпрыгивать из машины и не сделаю попытки оглушить их ударом в затылок. Владеющий официальной лицензией и исправно платящий налоги частный детектив не может позволить себе такой роскоши. Разве что в мыслях.

Мы продефилировали через вестибюль Главного управления полиции — новомодной стеклянной коробки, убедительного свидетельства ловкой хватки капитана Виллиса и его высоких связей. Предшественнику теперешнего шефа полиции, который был сыщиком до мозга костей, за десять лет службы не удалось выклянчить у города ни цента на ремонт старого здания. Но Виллис доказал, что такому городу, как Эмеральд-Сити, совершенно необходим модернизированный полицейский центр.

Кабинет капитана помещался на самом верхнем этаже. Из широких, во всю стену, окон открывался восхитительный вид на залив. Неправдоподобная голубизна водной глади была сплошь испещрена белыми клиньями парусов. Чуть в стороне виднелись похожие на макет жилого квартала утопающие в зелени виллы Слоупа, а подальше — дома Баррио, куда с такой неохотой отправлялись патрулировать люди капитана Виллиса.

Однако мне было не до любования красотами природы. Все мое внимание было приковано к парочке гостеприимных хозяев, поджидавших меня недалеко от входа: капитану Виллису, к встрече с которым меня подготовили сыщики, и Ди Маджио. Господи, как же я мог забыть о нем?! Ди Маджио — заместитель Виллиса, его правая рука и доверенное лицо. По спине у меня побежали мурашки. Виллис — человек опасный: глупый, тщеславный, недоброжелательный, и все же, если очень стараться, к нему удается найти подход. Глупость его вполне надежна, на ней можно строить расчеты, а недоброжелательность его моментально исчезает, как только приходит в столкновение с интересами самого капитана. Ди Маджио вылеплен из другого теста: это законченный мерзавец, я с радостью утопил бы его в ложке воды, а потом затолкал бы эту ложку ему в пасть, да не вдоль, а поперек. Но ума ему не занимать. К сожалению, я вынужден признать этот факт, равно как и другой: быть бы ему превосходным сыщиком, обладай он одной необходимой чертой, которая отличает прирожденного сыщика от заурядного долдона. В тех редких случаях, когда в репортаже о расследовании преступления хотят похвалить полицейского, эту черту называют чувством долга. Вдобавок ко всему Ди Маджио был на редкость видный мужчина, типа так называемой подлинно латинской красоты. Он щеголял в отлично сшитых костюмах из дорогой материи и походя разбивал женские сердца. Наибольшим успехом он пользовался у замужних дамочек средних лет, сражая их наповал своей подчеркнуто неотразимой внешностью. Своих бывших пассий он умело использовал даже после разрыва с ними. Если Ди Маджио решил накинуть мне на шею петлю, выкрутиться будет нелегко.

— Привет, Дэн, — поздоровался он и улыбнулся.

— Привет, Сальваторе, — ответил я с улыбкой.

Ни одного из нас не вводило в заблуждение это показное дружелюбие. Виллис мрачно уставился на меня своими маленькими злыми глазками.

— Наконец-то вы объявились, Робертс, — процедил он и сделал знак полицейским удалиться.

Те неохотно подчинились.

— Присаживайтесь, Дэн, — снова вступил Ди Маджио. — Располагайтесь поудобнее.

Против такого предложения нечего было возразить. Я сделал, как было велено, и стал ждать, что будет дальше.

Допрос начал Виллис. Этот, по своему обыкновению, сразу взял быка за рога:

— Что вы делали сегодня в половине первого ночи?

— Работал, — ответил я.

Если память мне не изменяет, именно в тот момент я, прикончив последний сандвич, запил его кофе, но эти подробности к делу не относились.

— Выкладывайте, где вы были в это время! — рявкнул он. — С кем разговаривали, кто вас видел, кто может подтвердить ваши показания?

У меня не было причин скрывать правду.

— Я дежурил у салона Лу, поджидал там одного типа по имени Сэмми.

— Вот как?

Полицейские многозначительно переглянулись, и Ди Маджио сунул себе в рот ментоловый леденец. Меня он не угостил, и я облегченно вздохнул. Если Ди Маджио собирается немедля упечь человека за решетку, он, как правило, угощает его леденцом. Хотя, возможно, на сей раз он попросту забыл. Мое сообщение насчет Сэмми здорово обескуражило их.

— Кто он, этот тип?

— Понятия не имею. Его разыскивает мой клиент.

— Что за клиент?

Я промолчал. Они прекрасно понимали, что я им этого не скажу; а я так же прекрасно понимал, что они от меня не отстанут.

— Когда, кстати, у вас заканчивается срок лицензии? — вкрадчиво поинтересовался Виллис.

Я снова не ответил. Ему и без того было точно известно, когда.

— Что было нужно вашему клиенту от этого загадочного Сэмми? — спросил Ди Маджио.

Именно этого вопроса я и опасался. Я сделал вид, будто колеблюсь, стоит ли, мол, отвечать, а затем нехотя выдавил из себя:

— За ним должок.

— Ясно…

Полицейские на миг утратили уверенность в себе. Мои слова звучали вполне правдоподобно, да и сыщики знали, что такие дела составляют большую часть моей практики. Настал мой черед приступить к расспросам.

— Может, объясните наконец, что у вас стряслось?

— Убийство, — сообщил Ди Маджио. — В салоне Лу. А вашу машину засекли у входа в дом.

Теперь картина стала яснее, однако все равно концы с концами не сходились.

— И видели, как я туда входил?

— Нет, — сокрушенно признался Виллис.

Ди Маджио молча задумчиво всматривался мне в лицо. Вдруг физиономия Виллиса просияла.

— Но это еще ничего не значит, приятель. Вы могли прокрасться незаметно. Вы же не принц Уэльский, чтобы на вас обращать внимание.

— Но я не прокрадывался туда.

Капитан Виллис подступил ко мне вплотную. Роста мы были примерно одинакового, и я мог поклясться, что в сходных ситуациях он испытывает жгучее наслаждение, взирая сверху вниз на перепуганную жертву.

— Ладно, Робертс, еще поглядим, чья возьмет. Если выяснится, что это ваших рук дело, я до вас доберусь, можете не сомневаться.

— Даже если и не моих рук дело, то вы все равно не прочь до меня добраться, верно ведь? Есть ко мне еще вопросы?

Виллис промолчал, и я направился к двери. Одержанная победа принесла мне не много радости. Каждое очко, выигранное у людей типа Виллиса, откладывается у них в памяти как удар по самолюбию и с годами перерождается в неукротимую ненависть. Капитан не простит мне своего поражения, и я должен быть готов к его дальнейшим атакам. Но пока что я хоть один тайм да выиграл. Не без внутреннего торжества я повернул ручку двери и отворил ее.

И тут меня настиг вопрос Ди Маджио:

— Зачем к вам приходила Мэри Харрис?

Встав как вкопанный, я обернулся. Ди Маджио бросил в рот очередной ментоловый леденец и задумчиво вертел в руках коробочку.

— Если скажу, что она влюблена в меня, вы поверите? — ответил я вопросом на вопрос.

Ди Маджио улыбнулся. Все лицо его расплылось в улыбке, на щеках заиграли очаровательные ямочки, многочисленные морщинки вокруг глаз лучились улыбкой. Лишь глаза его не улыбались.

— Поверю, — согласно кивнул он. — Вот только хотелось бы знать, за что вы убили ее.

Бывали в моей жизни и более приятные минуты, нежели те, что последовали за этими словами. Правда, бывали и более неприятные. Например, когда еще в бытность мою полицейским некий пятнадцатилетний негодник разрядил в меня пистолет, а в карете «скорой помощи» спасатели, думая, что я без сознания, принялись обсуждать мои шансы выкарабкаться. Шофер — добрая душа — счел меня живучей скотиной, а санитар не ставил и двадцати долларов за то, что я дотяну до утра. Повторяю, эти минуты были неприятнее. Тягостное воспоминание осталось также о месяце, который я — еще мальчонкой — провел на ферме у дядюшки Джека. С утра — молитвы, на завтрак — ломоть ячменного хлеба и стакан снятого молока, а затем — полезный для здоровья труд в хлеву. На всю жизнь мне запомнились нестерпимая вонь навоза, вкус скверной пищи, страшная усталость от недосыпа и омерзительное ощущение, когда усатая супруга дядюшки Джека на прощание целовала меня перед сном.

Виллис и Ди Маджио пустили в ход все возможные трюки и даже порадовали кое-чем новеньким почтеннейшую публику, в данном случае состоявшую из одного меня. Они прибегли к угрозам и посулам, ссылались на несуществующих свидетелей и существующие лжесвидетельства, обещали смягчение участи в случае моего добровольного признания, рисовали перспективу сгноить меня в тюрьме — и все это залпом, не переводя дыхания. Обработка шла по принципу: вывернуть наизнанку, разложить на составные элементы, затем собрать по частям и начать все по новой.

Мэри Харрис убили около половины первого ночи длинным острым кинжалом с тонким лезвием. Я, естественно, уверял, что такого кинжала у меня сроду не было, но полицейских такая мелочь не смущала. В моем распоряжении, мол, было более десяти часов, чтобы избавиться от орудия преступления. Что касается сути дела, то у меня не было никаких причин убивать девицу, но это их тоже не волновало. Они нашли подозреваемого и вцепились в него зубами и когтями. В конце концов меня все же отпустили. Виллис предупредил, чтобы я не вздумал уезжать из города, а Ди Маджио, потрепав меня по плечу, заверил, что мы еще встретимся. Надо бы ответить как-то поостроумнее, однако я не нашелся и молча на ватных ногах выполз из кабинета.

По коридору сновали равнодушные полицейские, к подобному зрелищу им было не привыкать. Я спустился по лестнице; у меня не было ни малейшей охоты влезать в стеклянную клетку лифта, да и не очень хотелось, чтобы Виллису сразу же стало известно, куда я направил свои стопы. Я спустился на третий этаж, надеясь застать Питера на месте. Питер… как бы его охарактеризовать, чтобы вы сразу поняли? Пожалуй, будет ближе всего к истине, если я скажу, что он — мой давний приятель. Наши родители водили знакомство, а мы с Питером вместе учились в школе, занимались в одном спортивном клубе, на пару развлекались и сообща приударяли за девчонками. Питер, наподобие дурной привычки, сопровождал меня всю жизнь. Мы вместе служили в армии, а затем, словно в подражание мне, он тоже поступил на службу в полицию. Но я-то потом из полиции ушел, а он остался. С тех пор Питер перестал быть для меня «давним приятелем». Мы с ним больше не встречаемся, а наносим друг другу деловые визиты, когда у одного из нас возникает такая необходимость. Прежняя дружба переродилась в своего рода деловую связь. Мы оказывали небольшие взаимные услуги. Мне, как правило, требовалась информация, ему — деньги.

Питер был на месте. В рубашке с распахнутым воротом он сидел за столом, задрав ноги и удобно разместив их возле телефона, и со скуки грыз зубочистку.

— Да никак это Дэн! — приветствовал он меня без малейших признаков радости. — Выходит, тебя не задержали?

— Предлагали стать шефом полиции. Дай-ка выпить чего-нибудь покрепче.

Он достал из среднего ящика стола два стакана и плоскую фляжку и налил нам обоим виски. Я взял свой стакан, подошел к стоящему у стены автомату, бросил туда никелевую монетку, два раза стукнул по автомату ладонью и смотрел, как посыпались в стакан кубики льда.

— Что тебе известно об этой кошмарной истории?

Питер повел себя как настоящий приятель: он даже не поинтересовался, сколько ему обломится.

— Полицию поставили в известность в час ночи, — вероятно, он подготовился к разговору со мной, поскольку вынул из кармана какую-то бумажку. — Звонила некая Марсия Коллерос.

— Кто-кто?

— Девица из салона Лу. Мэри давно пора было спуститься в общий зал. Приятельница решила узнать, нет ли какой накладки, постучала в дверь и, не дождавшись ответа, вошла. Остальное домысли сам. Вместо любезничающей парочки обнаружить истекающее кровью бездыханное тело!

Я домыслил картину, хотя трудно было предположить, что в «салоне красоты» столь точно засекают время «сеанса».

— Что известно о клиенте, который перед тем посетил Мэри?

— Немногое. Высокий, мощного сложения, никаких особых примет. Волосы темные, глаза светлые, и, несмотря на жару, был в пиджаке.

— Спасибо, — сказал я. Ума не приложу, с какой стати издеваться над моей наружностью, если сам ты — низенького роста, толстый, плешивый, и по волосатому брюху у тебя катятся капли пота. — Кто настучал Виллису, что я околачивался у входа?

— Швейцар салона. Ему бросилось в глаза, что машина слишком долго торчит там, и он на всякий случай запомнил номер. В общем, тертый калач.

Я был слишком измочален, чтобы разозлиться. Единственное, что меня удерживало тут, так это желание узнать еще кое-какие детали.

— А откуда этот мерзавец Ди Маджио узнал, что девица приходила ко мне?

— Она и правда к тебе приходила? — он пожал плечами. — Ди Маджио любит блефовать и иногда попадает в точку.

Я свято блюду принцип: джентльмен пьет виски, прихлебывая маленькими глотками. Но на сей раз необходимо было выйти из шока, и я, по рецепту врача, хлопнул стакан, задержав во рту кубики льда.

— Отпечатки пальцев?

— Там перебывало полгорода, — ухмыльнулся Питер.

Я проглотил и льдышки. Теперь, по крайней мере, я знал, отчего у меня внутри захолонуло. До сих пор мне казалось, что со страху. Перебросив через руку пиджак, я направился к двери. Не успел я выйти, как стаканы и фляжка исчезли со стола, во рту у Питера появилась зубочистка, а на лице — мечтательная улыбка человека, томящегося от скуки в рабочее время.

Взяв такси, я велел отвезти себя прямиком к заведению Микки. При виде меня лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Я уж думал, они тебя не выпустят. Говорят, уводили тебя в наручниках. Действительно жареным запахло?

Стоило мне взглянуть на него, и он сразу умолк. Я заказал кофе и плотный завтрак. Микки обиженно удалился и подошел переброситься словом, лишь когда от сытной еды я начал обретать душевное равновесие.

— К тебе тут приходили, — хмуро сказал он, готовый ретироваться.

— Серьезно? — Мне не хотелось обижать его, и я, притворяясь заинтересованным, уточнил: — Когда же?

— Когда тебя замели.

Сразу вспомнился клиент, заявившийся так некстати. С тех пор он наверняка уже бросил якорь у берегов какого-нибудь более надежного агентства, и если удача не окончательно отвернулась от меня, то пока еще только половина собратьев по сыску знает, что Дэн Робертс угодил за решетку.

— Как выглядел этот субъект? — спросил я исключительно ради поддержания разговора.

Микки замялся.

— Роста примерно твоего. Волосы темные, а глаза совершенно светлые, как у альбиноса. А в остальном — никаких особых примет.

Вилка застыла у меня в руке, а яичница застряла в горле. Я поперхнулся, и разбрызганный кофе испещрил коричневыми пятнами светлое пластмассовое покрытие стойки.

— Сам справишься, приятель, или повязать тебе нагрудник? — поинтересовался Микки.

Если бы я не прочел в его глазах откровенного беспокойства, я бы разъяснил ему, что и куда он должен повязать. Но Микки по-настоящему тревожится за своих друзей. Единственный достойный человек среди всех моих знакомых, включая и меня самого, черт побери!

Глава третья

К старости человек дуреет, в молодости же ему не хватает опыта. Утешительная истина, не правда ли? Но как применить ее к тому, кто балансирует на зыбкой грани между двумя этими периодами жизни, кто выглядит дряхлым старцем в глазах подростков, а у людей пожилых вызывает неприязнь, смешанную с завистью? Вероятно, вам тоже приходилось замечать, что люди на склоне лет, как правило, завидуют не зеленым юнцам, у которых поистине вся жизнь впереди, а тридцатилетним, вроде меня.

Ко мне вышеупомянутая истина применима в том смысле, что временами я оказываюсь уже дураком и еще недостаточно опытным. В собственную квартиру я вперся с таким безмятежным спокойствием, словно контролер, пришедший снять показания газового счетчика.

Меня поджидали двое. Должно быть, они давно расположились тут, и когда я, ничего не подозревая, отворил дверь, то увидел нацеленный мне в грудь темный, вороненой стали пистолет. Я ни на секунду не принял своих гостей за полицейских, хотя на первый взгляд они не слишком отличались от двух бравых сыщиков, которые так любезно загребли меня утром. В серые брюки и легкий полотняный пиджак в полоску был облачен один из них — тот, что самовольно развернул мое кресло к двери. Другой был одет в джинсы, сандалии и майку, надпись на которой оповещала окружающих, что обладатель ее выиграл конкурс красоты. Правда, не было указано, на какой барахолке. Заурядные типы, заурядные лица. Незаурядной была лишь уверенность, с какой они обращались с оружием.

— Не дергайся, приятель, — спокойный, ленивый тон. Не иначе субчик долго упражнялся с магнитофоном, чтобы добиться такого эффекта.

Я и не думал дергаться. Второй тип зашел мне за, спину и проворными, отработанными движениями охлопал меня.

— Чистый, — сказал он и резким толчком впихнул меня в комнату.

Я взял себе этого типа на заметку. В силу своей испорченной натуры я не способен получать наслаждение, когда мне дают тычка. Одного раза в день — предостаточно.

Другой малый тоже вылез из кресла и подошел ближе. Теперь было видно, что он моложе, чем я думал, максимум лет двадцати. Меня это ничуть не обрадовало. Самые опасные гангстеры как раз из начинающих. Малый саданул меня в поддых. Это меня тоже не обрадовало, но, полагаю, бандит и не ставил перед собою такой цели. Удар был гнусный, однако и в сравнение не шел с тем, какой я схлопотал утром. А может, попросту дело привычки… На всякий случай я съежился, как тряпичная кукла, — пусть порадуется, подонок! — и притворился, будто вот-вот потеряю сознание.

Малый не попался на удочку. Ткнув мне в шею дулом пистолета, он процедил сквозь зубы:

— Ну вот что, приятель! Сейчас ты как миленький пойдешь с нами, и, если у тебя есть хоть капля мозгов, не вздумай выкинуть какой-нибудь фортель. При малейшем подозрительном движении я выпущу в тебя всю обойму, и дурь твою оценят по достоинству разве что в надгробной речи.

Мне бы только видеть, где находится второй бандит. Как я уже говорил, обезвредить противника легко удается лишь на экране, но мною стало овладевать настроение, при котором не очень-то считаешься с шансами на выигрыш.

— Не будешь лезть в бутылку, ничего плохого тебе не сделаем, — завершил он свою агитационную речь.

Сильная рука ухватила меня сзади и рывком заставила выпрямиться. «Агитатор», отступив на шаг, сунул пистолет во вместительный карман своего пиджака. Можно было не сомневаться, что, если он решит меня застрелить, карман ему не помеха.

Мы направились к выходу. За порогом конторы я увидел мужчину, изучавшего табличку с моим именем. Замедлив шаги, я присмотрелся к нему повнимательней. Среднего роста, средних лет, он производил впечатление дельца среднего достатка, то есть миллионера в сравнении со мной. Клиент, черт побери! Я почувствовал, как в спину мне на уровне почки уперлось что-то твердое, и прибавил шагу.

Лифт этот всегда был мне ненавистен: тесная, бултыхающаяся из стороны в сторону клетушка, ползет еле-еле, каждую секунду грозя остановиться. На сей раз я бы не возражал против остановки лифта. Небольшие перебои с подачей тока, пять минут тесного общения с этим мерзавцем, и потом, когда спустимся вниз, его придется выносить по частям. Но лифт, конечно же, не застрял, и гангстер не дал мне ни малейшего шанса вступить в рукопашную. Он стоял совсем близко, так что я ощущал кисловатый запах его пота; достаточно было протянуть руку, и я схватил бы его за горло или вбил бы ему в глотку его собственные зубы, однако карман на его живописном пиджаке оттопыривался пистолетом, четко нацеленным мне в живот.

Нас поджидал красный «понтиак». Как только мы вышли из подъезда, малый в джинсах, выписав изящную дугу, подкатил к нам вплотную, а юнец со старческой физиономией затолкал меня на заднее сиденье. Я бросил быстрый взгляд на противоположную сторону улицы. Микки вытирал стойку — возможно, удалял оставленные мною кофейные пятна. Но если бы он и углядел меня, разве это могло бы изменить ситуацию?

Машина свернула в сторону Эмеральд-Бэя. Это меня несколько успокоило. Если бы меня везли покататься, то выбрали бы другое направление. Виллы Эмеральд-Бэя находятся под защитой частной охраны и сложной дорогостоящей электроники. Словом, это не самое подходящее место, чтобы избавляться от нежелательных лиц. Затем «понтиак» пошел вверх по плавному склону Слоупа к тому кварталу, где под еще более надежной охраной живут еще более богатые люди. «Понтиак» петлял среди зеленых зарослей бугенвиллеи. Вся округа казалась вымершей, словно из-за съемок фильма сюда перекрыли доступ, а где-то в глубине устроила перекур толпа статистов и ждет команды, чтобы хлынуть на съемочную площадку. Но ни о каких съемках не было и речи. Посторонние сюда не забредают, и по пустынным частным дорогам лишь изредка скользят «роллсы», мощные «мерседесы» или «линкольны».

Наша машина свернула на круто поднимающуюся вверх подъездную дорогу. Высокие кованые ворота, преграждавшие путь, при нашем приближении бесшумно распахнулись, и дальше мы покатили через тенистый ухоженный парк. Вокруг по-прежнему не было ни души, и я окончательно перестал понимать смысл происходящего. «Понтиак» с парочкой гангстеров подходил к этому антуражу, как пластмассовый стакан к парадной сервировке. О себе я и вовсе молчу: усталый, издерганный, небритый, провонявший потом, жалкий частный детектив, единственный клиент которого убит. Это ли не полная катастрофа! От таких неудачников стоит держаться подальше, вдруг да невезенье передается подобно насморку!

«Понтиак» остановился у белой виллы в испанском колониальном стиле. Я вышел из машины и с наслаждением потянулся. Сопровождавший меня парень явно чувствовал себя спокойнее; спрятав пистолет в карман, он вытер о штаны потную ладонь и кивком показал мне, куда идти. Я вошел в дом, конвоир за мной не последовал.

Волна прохладного, свежего воздуха подействовала на мое разгоряченное тело так, словно меня внезапно столкнули в бассейн с холодной водой. В доме царил полумрак — в окна были вставлены светопоглощающие стекла, и где-то бесшумно работал скрытый от глаз идеальный кондиционер. Навстречу вышел сухопарый мужчина в темном костюме, и, столкнись мы в другом месте и при других обстоятельствах, я бы, возможно, счел его комической фигурой: лакей, типичный английский камердинер! Окинув неодобрительным взглядом мой мятый костюм, он неторопливо, с достоинством прошествовал впереди меня к гостиной. Нет, не комической он был фигурой, а страшноватой.

Лакей ввел меня в огромную гостиную. Стены были увешаны мексиканскими ткаными полотнами, на мозаиках мраморного пола пышнотелые нимфы ласкали мускулистого юношу. Предметы из стекла и хрома перемежались антикварными экземплярами эпохи Возрождения. Стеклянная раздвижная стена отделяла от гостиной террасу. Возле столика на террасе стояла стройная девушка в белом платье. Она даже не обернулась в мою сторону, устремив взгляд к морю, словно преданная жена, поджидающая мужа-рыбака. И будто по заказу, как в плохом кинофильме, где режиссер все строит на штампах, чураясь оригинальных идей, внезапный порыв ветра всколыхнул ее платье и длинные светло-каштановые волосы. Зрелище было столь прекрасным и неправдоподобным, что его можно было принять за заставку телевизионной рекламы.

— Садитесь, пожалуйста, — раздался голос из-за письменного стола.

Я посмотрел в ту сторону. Темный, консервативного покроя костюм с жилетом. Черные, с отливом волосы. Умные, с огоньком глаза, которые видят тебя насквозь и с одного взгляда определяют, на что ты способен, а за высоким лбом идет опасная работа мысли: там решается твоя судьба. Добавьте к этому описанию туловище ребенка ниже средней упитанности. Хозяину не было нужды представляться. Услышав красивого тембра тенор, я сразу понял, с кем имею дело. До личного знакомства у нас, правда, не доходило, однако каждый, кто в штате читает газеты и смотрит телевизор, частенько встречается с этим человеком.

— Прошу сесть, — нетерпеливо повторил он.

Я подчинился. Если верить газетным статьям, то Джеронимо Траски — враг общества номер один, самый опасный главарь мафии после Аль Капоне.

— Моя фамилия Траски, — без всякой нужды сообщил он, когда я, послушавшись его, сел. — Выпьете чего-нибудь? Разумеется, выпьете.

Я не заметил, чтобы он нажал какую-то кнопку, однако лакей загадочным образом материализовался у бара и принялся готовить коктейли. Траски молчал, я тоже не спешил нарушить молчание. Джентльмен не обсуждает свои дела в присутствии слуг.

Надо отдать ему должное, подумал я. Вот ведь как тактично предупредил меня, что хотя мы вроде бы и одни, но тем не менее его безопасность обеспечена. Лакей пододвинул ко мне какой-то хрупкий столик и поставил на него высокий поблескивающий бокал с ледяным напитком зеленоватого оттенка. Я попробовал его на вкус. Напиток оказался великолепным, он обжигал и одновременно остужал горло и при этом скользил внутрь с такой же легкостью, как молоко. Я успел наполовину осушить бокал, когда лакей исчез.

Траски, не притронувшись к своему бокалу, не сводил с меня пронизывающего взгляда. На миг во мне шевельнулась тревога, но затем я спокойно продолжал прихлебывать напиток. Если хотя бы половина из того, что пишут о нем, — правда, то этот человек уничтожил больше недругов, чем сенатор подсиживает соперников на выборах. Но на отравителя он не похож, и пожелай он избавиться от меня — его подручные расправились бы со мной на дому.

— Полагаю, вы наслышаны обо мне, — улыбнулся он.

Улыбка у него была обаятельная, и не знай я о нем всего, что знал, то проникся бы к нему симпатией за одну эту улыбку. Его лицо рано состарившегося ребенка похорошело, огромные глаза словно стали еще ярче и больше.

— Не придавайте значения слухам. Газеты не всегда пишут правду. Видите ли, — он понизил голос, словно поверял мне заветную тайну, — если бы я выглядел как все нормальные люди, никто бы и не знал, что я вообще существую на свете. Ну а так… — в его голосе зазвучали нотки горечи, — я стал темой для пересудов.

Я осторожно кивнул. Знать бы, чего ему от меня нужно. Если сочувствия — пожалуйста, а больше я ничем не располагаю.

Траски по-прежнему испытующе смотрел на меня. Не нравился мне этот взгляд.

— Не так-то уж настойчиво вас осаждают клиенты, верно ведь? — неожиданно спросил он.

Я утвердительно кивнул.

Он протянул свою миниатюрную руку и впервые за время нашего разговора поднес бокал к губам.

— Вот о чем я раздумываю, — тихо произнес он, осторожно ставя бокал на стол. — Поручить ли мне вам работу или, напротив, доверить вас моим людям, пусть поработают над вами.

Мне нечего было сказать, поэтому я промолчал.

— Пожалуй, вам это не безразлично! — вспылил он.

— Пожалуй, — уклончиво согласился я.

Опять из ниоткуда возник лакей и вопросительно взглянул на Траски. Тот сделал нетерпеливый жест рукой. Через минуту передо мной стояла очередная порция чудесного напитка, который оказался ничуть не хуже, чем в первый раз.

— Ну, выкладывайте, — усталым тоном распорядился Траски, когда мы снова остались одни.

И я выложил ему все как на духу. Бывают минуты, когда умничать ни к чему. Бывают люди, с которыми умничать просто нельзя. Я рассказал все, умолчав лишь о Сэмми. Не знаю, почему я так поступил. Возможно, потому, что это было мое личное дело. Или потому, что Мэри Харрис заплатила мне — правда, немного, всего лишь две сотни аванса, — чтобы я защитил ее, а я не сумел.

Траски молчал. Я понятия не имел, о чем он думает. То ли его действительно интересует, что произошло на самом деле, то ли ему любопытно знать, что известно полиции. Или он попросту развлекается? Если так, то я не мог составить ему компанию.

— Говорите, высокий, темноволосый, с глазами как у альбиноса? — брезгливо уточнил он, словно сожалел, что есть на свете человек, вынужденный жить с такой отвратительной внешностью. — Забудьте о нем. Отыщите мне одного типа — маленького росточка, с наметившейся лысиной. Если найдете, получите пять тысяч долларов. — Должно быть, глаза у меня алчно блеснули, потому как он поспешил охладить мой пыл: — Если отыщете его сегодня. За каждые лишние сутки буду удерживать из вашего гонорара по пятьсот долларов.

Жизнь не слишком избаловала меня удачами, и я счел вполне уместным вопрос:

— А если я не найду этого субъекта?

Он сделал вид, будто не слышит.

— Очень низенький, лысеющий тип. Любитель шляться по борделям, зовут его Сэмми. Найдите мне его!

Аудиенция закончилась. Лакей выпроводил меня из гостиной. Девушки в белом нигде не было видно, лишь раскрашенные маски ухмылялись мне со стены в холле. Не хотел бы я видеть такие рожи у себя в передней.

На улице зной снова ударил в лицо. Откуда ни возьмись, подкатил «понтиак», и я сел в машину. Конвоиры мои держались молчком, возможно, были разочарованы, что не пришлось взять меня в оборот, а возможно, им надоело кататься взад-вперед по жаре. У меня тоже настроение было не для светских бесед. Я ломал голову над словами Траски. Что значит — забудьте про того высокого типа? Выходит, это его человек? И с какой стати его так интересует Сэмми? Где, черт побери, мне его искать и что с ним делать, если я его найду?

На обратном пути мы попали в «пробку», словно город хотел показать, насколько это глупо возвращаться из аристократического квартала в мир простых смертных. Посреди дороги валялся опрокинутый грузовик, и можно было лишь строить догадки, с чего это он вдруг перевернулся, поскольку никаких других машин рядом не было. Малый, что сидел за рулем «понтиака», проявил к аварии явный интерес, а хлыщ в полосатом пиджаке даже не глянул в ту сторону. Вероятно, его интересовали только те трупы, что появлялись не без его участия.

Когда мы подъехали к дому, где находились моя квартира и контора и откуда за последнее время меня, как правило, выволакивали насильно, парень в полосатом пиджаке вышел из машины, чтобы пересесть на переднее сиденье. Искушение было слишком велико. С полуоборота я врезал ему в поддых и, не оглядываясь, зашагал к подъезду. Мне незачем было оглядываться. В этот один-единственный удар я вложил всю свою неизрасходованную за день силу, которая столько раз просилась наружу, и у меня возникло ощущение, что мой кулак едва не пробил гангстера насквозь.

Меня никто не поджидал. Никто не наставлял на меня пистолет, не бил в поддых, не грозил упрятать в тюрьму до скончания века. Острых ощущений мне явно не хватало. Добросовестности ради я заглянул под кровать, чтобы проверить, не сунул ли туда труп кто-нибудь из моих недоброжелателей, и распахнул дверцы шкафа в надежде обнаружить спрятавшегося там таинственного Сэмми. В шкафу никто не прятался, лишь кое-какие предметы моего скудного гардероба общались с молью.

Давно уже душ не доставлял мне такого наслаждения. Я стоял под струями воды, смывая с себя все мерзкие наслоения этого дня: капитана Виллиса и Ди Маджио, сыщиков и «горилл», бандитов и их жертв.

Вышел я из-под душа лишь через полчаса. Накинул легкий халат и заглянул в почтовый ящик. Никаких извещений, клиент мой как пришел, так и ушел несолоно хлебавши. Ну и Бог с ним. Работенка у меня и без того имеется, и даже лучше, чем хотелось бы. Пожалуй, следовало бы все-таки отказаться. Я смешал себе слабый «хайбол». Джентльмен не пьет виски с утра, но ведь на долю обычного джентльмена и не выпадают испытания, какие мне довелось пережить сегодня.

Развалясь в кресле, я попытался напрячь свои извилины. Некий Сэмми грозится убить Мэри Харрис. Мэри, не желая связываться с полицией, предпочитает нанять частного детектива. Я не испытывал угрызений совести. Люди Виллиса точно так же не сумели бы защитить ее, как не сумел и я, но так она, по крайней мере, избавилась от лишних неприятностей перед смертью. За что на нее имел зуб Сэмми, неизвестно. Возможно, в прошлом они обделывали сообща какие-то темные делишки. Я не стал ломать голову над этим, пусть выясняет Виллис доступными ему средствами. Вообще-то я не доверял этой версии. Девица не знала фамилии Сэмми и описала его весьма поверхностно. Скорее всего это окажется один из клиентов Мэри, который за что-то страшно взъелся на нее. Самое простое объяснение лежало на поверхности, однако после некоторого умственного напряжения я отмел его. Вы, конечно, догадываетесь: а что, если девица заразила Сэмми дурной болезнью? Но тогда она наградила бы тем же подарком и прочих своих клиентов, и жаждущие отмщения мужчины выстроились бы в очередь у ее двери. Ну и, наконец, главное: в таком случае Траски не стал бы проявлять интерес к этому делу.

Устояв против соблазна, я воздержался от второго стаканчика виски. Отнюдь не из соображений приличия, а потому, что предстояло еще кое-что уладить, и мне хотелось, чтобы голова оставалась ясной.

Виллис, конечно же, не вернул мне мой сорок пятый калибр, заявив, что оставляет его у себя как потенциальную улику. Я решил не допытываться, какая же это улика, если девицу пырнули ножом: не стоило напрашиваться, чтобы меня самого постигла участь пистолета.

Открыв сейф, я перебрал свой наличный арсенал — впрочем, весьма скудный. Был тут древний кольт, из которого, должно быть, в свое время палил еще Билли Кид, пока не подобрал себе кое-что получше. Был браунинг, который во времена оные наставил на меня одутловатый мулат, когда я хотел его арестовать. Я тоже схватился за оружие, и мулат, мерзавец, спустил курок. После я спрятал этот браунинг на память: не дай он в тот момент осечку — нюхал бы теперь я порох из-под земли. Ну и был у меня добрый старый пистолет двадцать второго калибра, который я когда-то повсюду таскал с собой про запас. Закрепив его резинкой у щиколотки, я так и расхаживал, выжидая случая пустить его в ход: захотелось, мол, почесать ногу. К счастью, до дела так и не дошло. В моменты просветления я понимал, что надеяться выстрелить из него — все равно что идти против слона с мухобойкой.

Я сунул пистолет в карман — все лучше, чем ничего, — и постарался не прокручивать в мозгу варианты, какие меня ждут, если придется прибегнуть к этой «пукалке». Включил сигнализацию — обычно я этим себя не утруждал — и направился к выходу.

На сей раз клиент не околачивался у двери. Лифт показался мне дряхлее, чем когда-либо, и я бы не удивился, вздумай он застрять именно сейчас, одной ездкой позже, чем следовало. Но нет, лифт не застрял, приберегая эту возможность до лучших времен.

Приветственно махнув рукой Микки, я зашагал к «форду». Красный «понтиак» исчез, и после того, как я несколько раз остановился у витрин «провериться», мне показалось, что никто не сопровождает меня эскортом. Ну а если я и ошибся, то я не дал себе труда избавляться от слежки. Путь мой вел прямо к банку.

У окошечка сидела барышня, прозванная мной Серая Мышка. Она чередовалась с длинноногой, ярко накрашенной блондинкой, и обе радовались мне, одна пуще другой. Где еще сыщешь клиента, который бы так исправно наведывался к ним.

Мышка нажала несколько кнопок на клавиатуре перед собою. Даже пальцы у нее были серые. Только платье было не серое, а светло-коричневое, как у всех служащих банка. Должно быть, считалось, что этот цвет внушает клиентам доверие.

— Мы не можем выплатить вам деньги, мистер Робертс, — заявила она. Голос у нее был тоже серый, удивительно, как это я не заметил раньше. — Ваш счет полностью исчерпан, — весело добавила она.

Я положил перед окошечком чек, полученный от Мэри Харрис. Мышка удивленно воззрилась на меня, однако выдала деньги без звука, даже не проверив платежеспособность клиента. И тут меня вдруг осенило.

— Скажите, золотко мое, вам часто приходится заниматься финансовыми операциями для мисс Харрис?

Девица холодно взглянула на меня.

— Мы не вправе давать информацию о клиентах.

Понимай так — что часто, подумал я.

— Кому она обычно отправляет деньги?

— Если вы не прекратите расспросы, я пожалуюсь мистеру Эвансу, — пригрозила Мышка.

Ой, как страшно! Я полез было в карман, но затем передумал. Двадцаткой эту зануду не подмажешь, а большей суммой я не мог пожертвовать. Кстати, чикагский инструктор тоже предупреждал, что если какую-либо информацию нельзя получить за двадцать долларов, то, значит, без нее можно обойтись вообще. Я склонился к окошечку поближе.

— Вы знаете, что мисс Харрис убита?

Девица побледнела и с трудом подавила вскрик. На миг физиономия у нее сделалась вполне человеческой.

— Эти деньги она вручила мне в качестве задатка, но теперь ее поручение можно считать аннулированным.

Мышка внимательно слушала, и, если бы не о ней шла речь, я бы даже рискнул заметить, что глаза у нее заблестели. Вот это да, не жизнь, а роман с приключениями.

— Полагаю, вы со мной согласитесь, что я не вправе их оставить себе.

Это был неверный ход. Мышка задумалась, а этого я никак не мог допустить. Надо было ковать железо, пока горячо.

— Вот я и решил вернуть эти деньги, и мне подумалось, что лучшим адресатом будет тот человек, кому доверяла свои средства мисс Харрис.

Девица задумчиво смотрела на меня. Я задал ей непростую задачку. И вдруг физиономия ее прояснилась.

— Давайте перечислим всю сумму тому адресату.

Настал мой черед выкручиваться.

— Неужели, по-вашему, я должен заглазно отдавать деньги Бог весть кому! А вдруг это шантажист? Сами знаете, как это бывает в наше время.

Аргумент подействовал. Пальцы ее забегали по клавишам, и на мониторе появился адрес. Наморщив лоб, она уставилась перед собой, словно колебалась, как поступить, но я не настаивал. Силовой прием в таких случаях может вызвать обратный результат. Наконец она решилась. Нажала кнопку принтера, и в следующую секунду я держал в руках листок с адресом. Спрятав ее в бумажник, я удалился с чувством одержанной победы.

Преследователей я засек случайно. Что не лучшим образом характеризует меня как профессионала. Выйдя из дома, я проверил, нет ли за мной «хвоста»: похоже, на сей раз я не удостоился такой чести. Разумеется, это меня не расстроило. И вот сейчас перед самым носом у меня светофор переключился на красный свет, а мне неохота было тормозить. Я проскочил перекресток, и вдруг какая-то зеленая тачка, отделенная от меня тремя автомобилями, рванула в обгон следом за мной. Дня два назад я бы и внимания не обратил, но сейчас насторожился. Вроде бы бесцельно кружа по улицам, я приглядывался к происходящему позади. Город я знал как свои пять пальцев. Ведь я зарабатывал себе на хлеб тем, что преследовал других, а для этого необходимо было досконально изучить городские улицы.

Полиция работает иначе, используя три-четыре машины, радиосвязь, центрального диспетчера, который неотрывно следит за развитием событий по плану города. Весь мой машинный парк состоял из верного старого «форда» и еще нескольких колымаг, которые я время от времени брал напрокат в соседнем гараже. Я сам себе диспетчер, план города держу в голове, а выигрываю я за счет того, что знаю, с какой периодичностью переключается тот или иной светофор, на какой улице одностороннее движение, а какая временно перекрыта, знаю, где ребятишки имеют обыкновение играть посреди мостовой, а где путь могут перегородить фургоны, ставшие под погрузку.

Ну а сейчас я наблюдал, не кружит ли кто по городу, петляя по улицам, как и я. Результат поразил меня. Оказывается, целых две машины висели у меня на хвосте. Я выписывал уже пятый круг в районе залива и все еще не мог определить, работают ли они сообща или даже не подозревают о существовании друг друга.

Не нравилась мне эта ситуация. Можно потешаться над тем, что и для палача отыскалась веревка, но я не находил тут ничего забавного. Людям, которых преследовал я, грозили разве что жесткие условия развода и отчисления в пользу детей, хотя и это не всегда приятно. Мне же приходилось спасать свою шкуру.

Я свернул на шоссе Сан-Рио. Есть у меня в запасе один трюк, но вы о нем не особенно распространяйтесь. Разработал я его не с целью избавиться от преследования, а на тот случай, когда мне самому приходится часами гоняться за кем-то. Но сейчас я подумал, что прием годится не только для гончих, но и для зайца.

Немного терпения — и мне не придется, сжигая покрышки на поворотах, носиться взад-вперед по городу. Мой бак для бензина в два раза вместительнее обычного — вот и весь секрет. Это одно из тайных преимуществ старины «форда». Итак, я выезжаю на загородное шоссе и мчу, пока у преследователей не иссякнет горючее и они не застрянут где-нибудь на обочине.

Предстояло проехать максимум четыреста километров, но скорее всего меньше. При этом нет нужды проскакивать у перекрестков на красный свет, подвергая риску себя и других людей. Кати себе вперед, и все дела. Выбравшись на автостраду, я включил кассету с музыкальной записью. Ко мне возвращалось хорошее настроение.

Самое забавное во всей этой игре, что бензоколонки попадаются через каждые пятьдесят километров, однако преследователи не рискуют остановиться из опасения, что я тем временем улизну. Кстати сказать, я именно так и поступил бы; всякий раз, подъезжая к очередной бензоколонке, я смотрю во все глаза, не свернут ли мои преследователи на заправку.

Мне попались дилетанты. Профессионал пускается в преследование, залив бак до краев, это одна из первых заповедей, какие осваиваешь в нашей паскудной профессии. Эти выдохлись через неполные двести километров. Я проехал вперед до очередного разворота, повернул восвояси и к четырем пополудни уже был дома.

Свой «форд» я сдал в ближайший гараж, а взамен взял напрокат «тойоту». Затем поднялся к себе домой, проверил сигнализацию, взглянул, нет ли каких записок, и только тогда пошел обедать. После того как я сделал заказ и Микки, вытерев руки о фартук, заторопился его выполнять, я смог поразмыслить.

Одним из моих преследователей был страж закона, тут почти не приходилось сомневаться. Другой, насколько мне удалось разглядеть, был высокий темноволосый субъект. Цвет глаз, разумеется, рассмотреть было невозможно.

Ожидая, пока принесут еду, я достал из бумажника полученную в банке справку. «Эми Хилтон. Сан-Рио, Флорида». Сложив шпаргалку, я убрал ее на место. Воздав должное жаркому из говядины, я вернулся домой, запустил кондиционер на полную мощность, забаррикадировал входную дверь и завалился на боковую.

Проснулся я в десять вечера. Если бы мне задали вопрос, какова жизнь частного детектива, надо бы начать именно с этого. Частный детектив спит когда придется. Я обладаю способностью отсыпаться впрок: коплю в себе запасы сна, как верблюд приберегает влагу в горбе. Однако вставать свежим и бодрым после такого внеочередного сна я пока еще не научился.

Несмотря на позднюю вечернюю пору, я проделал все утренние процедуры. Душ. Холодная вода, горячая, снова холодная. Кофе. Завтрак. Гренки, апельсиновый сок и кошмарные передачи по радио.

Я выскользнул наружу через черный ход и изрядно попетлял, прежде чем сесть в «тойоту». Преследователей не было видно, однако я больше не доверял зрительным впечатлениям. Проделав небольшую экскурсию по городу, я повернул к салону Лу. Припарковался, не доезжая нескольких домов, и не спеша зашагал к намеченной цели. Ночная жизнь уже била ключом. Глаза слепило от ярких неоновых реклам всевозможных баров и притонов, девицы выглядели безнадежно увядшими.

Швейцар впустил меня без звука; судя по всему, он запомнил только мою машину, а меня самого — нет. Я с интересом озирался по сторонам, однако интерес мой решительно нечем было удовлетворить. Мебель с потертой розовой обивкой, так называемое интимное освещение, от которого можно испортить глаза, несколько скучающих женщин, державшихся на плаву исключительно благодаря косметике. А одну из них даже косметика не в силах была спасти. Это и была Лу, во всяком случае, так мне показалось. Опыта ей было не занимать, она сразу же подметила мою растерянность.

— Не беспокойтесь, красавчик, найдутся у нас девочки и посвежее. Располагайтесь с комфортом, а они не заставят себя ждать. — Она улыбнулась мне так, словно и себя причисляла к «свеженьким».

— Видите ли, мне очень рекомендовали девушку по имени Марсия.

Я уселся в мягкое кресло, которое осело подо мной, словно спущенная шина. Возле меня тотчас же появилась девица в мини-юбке. Она служила официанткой, но, если бы я действительно явился сюда ради женщины, я бы «снял» именно ее. Я заказал виски с большим количеством льда и каплей содовой. Она кивнула и отошла, виляя ладным, округлым задиком.

— Ах, Марсия! — восторженно воскликнула Лу. — У вас прекрасный вкус. Многие говорят, что южный темперамент ни с чем не сравним.

Я не стал спорить. Одна из моих жен (после столь напряженного дня мне, конечно, не восстановить последовательность своих браков) была мексиканкой. С тех пор я разуверился в притягательной силе южного темперамента. Не то чтобы жена моя — пожалуй, все же вторая по счету — не обладала темпераментом. Только последний проявлялся у нее не в сексуальной сфере, а в бытовой: во время каждой перепалки она, распалясь, хватала топор, нож, метлу, а если ничего не подворачивалось под руку, вцеплялась мне в физиономию всеми десятью когтями. Na más, gracias — нет уж, благодарю!

Видимо, что-то надо было ответить, но я не знал, что именно. Вроде бы я упоминал уже, что в притонах у меня всегда возникали проблемы.

— Э-э… я могу с ней встретиться? — деликатно поинтересовался я.

Реакция на мой вопрос была бурной. Пухлой рукой Лу похлопала меня по колену, при этом игриво поглядывая на меня. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не закричать. А я еще, попав в логово гангстеров, думал, будто хуже не бывает!

— Можно ли с ней встретиться? Ну конечно, можно, дурашка вы этакий! — Старая ведьма погладила меня по голове. Если бы дело не касалось моей жизни и смерти, я бы тут же сдался. — До чего изящно вы выразились, — не унималась она. — Сразу видно, тонкая натура.

Я уважительно посмотрел на нее. Едва успели познакомиться, а она меня уже раскусила…

— Марсия через несколько минут освободится, — проворковала Лу и обратила свое усталые, подведенные синей тушью глаза к двери. Появился очередной клиент: интерес к моему колену сразу ослаб. — Обождите немного, зато потом не пожалеете. Выпейте чего-нибудь за счет заведения, считайте, я вас пригласила. Марсия сама подойдет к вам.

Несмотря на мощную комплекцию она с необыкновенной легкостью выбралась из глубокого кресла и вперевалку поспешила к двери.

Появилась официантка с выпивкой. Поставила передо мной стакан и тоже заторопилась навстречу новому гостю. Я сделал глоток виски. Оно оказалось на редкость крепким, должно быть, Лу подмешивала туда динамит. Видимо, здесь специально спаивают клиентов, чтобы им не бросалось в глаза, как быстро их отсюда выставляют.

Я приканчивал свой стаканчик, когда появилась Марсия Коллерос. Мне с трудом удалось скрыть разочарование. Хотя вроде бы и не было особых причин чувствовать себя разочарованным. Ведь я пришел сюда не ради плотских утех, а при виде девицы Марсии окончательно утвердился в своем благонравии. Широкие бедра, а лицо, напротив, плоское, с грубыми чертами, черные волосы и ослепительное сияние золотых зубов. Темперамент, нечего сказать!

Девица с интересом разглядывала меня. Ничего удивительного: вряд ли сыщется другой здравомыслящий мужчина, кто спрашивал бы ее по имени и желал бы иметь дело именно с ней. Она прошла вперед, я последовал за нею. По узкой винтовой лестнице мы поднялись на второй этаж. Лестничную площадку украшала огромная напольная ваза — на сцене в такие вазы прячутся герои водевилей, — вход на этаж упирался в зеркало, так что я имел возможность полюбоваться собою: здоровый и вроде бы нормальный парень послушно трусит за самой уродливой шлюхой города. Мы стремительно пронеслись вдоль длинного коридора со стенами розового цвета и множеством дверей с медными ручками. Возможно, кому-то это нравится, дело вкуса.

Марсия отворила одну из дверей и вошла, я последовал за ней. Я заранее приготовил двадцатку, чтобы заставить девицу разговориться, но такие меры не понадобились. Едва за мною захлопнулась дверь, Марсия повернулась ко мне лицом и вытащила из сумочки сигареты.

— Вы Робертс, не так ли?

Я кивнул:

— Зовите меня просто Дэн.

Марсия достала массивную золотую зажигалку, ума не приложу, как она помещалась в таком крошечном ридикюле, и вообще она казалась чересчур большой, чтобы быть из чистого золота. Зато при первом же нажатии оттуда вырвался мощный, сантиметров тридцати язык пламени. Девица наставила зажигалку на меня, словно миниатюрный огнемет.

— Надеюсь, вы не выкинете какой-либо глупости, Дэн. Я ведь могу постоять за себя.

Я отпрянул назад. Девица убавила огонь и зажгла сигарету.

— Откуда вы знаете, кто я?

Она окинула меня взглядом, точно раздумывая, стоит ли тратить время на разговор с таким придурком. Красавицей она не была, но котелок у нее варил.

— Всем в доме известно, что Джо засек номер вашей машины и утром вас замели копы.

— Лу тоже известно?

Она улыбнулась. Сверкнули золотые зубы, сверкнули искорки в золотисто-карих глазах.

— Лу не узнала вас, а я была в полиции и видела вашу фотографию.

Я присел на широкую кровать и недоверчиво уставился на девицу. Полиция нашего города знаменита вовсе не тем, что с готовностью предоставляет себя к услугам населения.

— Мне казалось, нелишне выяснить, что заварилось тут, в непосредственной близости от меня, — пояснила Марсия.

Я кивнул. Должно быть, ей выпала несладкая жизнь, если она так твердо усвоила правила предосторожности.

— Похож на меня этот тип? — спросил я.

Она сосредоточенно разглядывала меня.

— Да. Но интереснее вас, — она лукаво улыбнулась и на мгновение показалась мне чуть ли не хорошенькой. — У него более жестокое лицо.

Мне некогда было задумываться над необъяснимыми причудами женского вкуса.

— Что еще вам известно о нем?

— Не многое. Он вошел в салон, огляделся, потом увел Мэри, и — точка. Никто не видел, как он уходил, ну да ведь к уходящим клиентам и не присматриваются.

Мне вспомнился собственный опыт.

— Мэри как раз была свободна?

— Надо полагать, — пожала она плечами. — Дела шли туго.

Настал мой черед пожать плечами. Мне не показалось, будто салон работает в половину своих возможностей. Ну да специалисту видней.

— Знаете одного типа по имени Сэмми?

— Знаю. И не одного, а многих.

— Низкорослый, плешивый. У вашей подруги были причины опасаться его.

— Такого не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Мэри боялась этого Сэмми.

Она задумчиво смотрела на меня.

— Но ведь тот дылда мог быть просто наемным убийцей.

Верно, мог. Только эта версия была мне не по душе. Пожалуй, потому, что человек моего склада всегда исходит из средних данных, а убийства по большей части совершаются не наемными убийцами, в особенности теперь, когда вошел в моду принцип «сделай сам». Другая причина моего неприятия этой версии была еще проще. Человек неохотно верит тому, что для него малоприятно. А предположение о наемном убийце — наихудший вариант. Наемный убийца — если это действительно был он — пришил девицу и сейчас обретается где-нибудь на другом конце Штатов или отдыхает на Багамах после трудов неправедных. Но нет, он никуда не убрался из города. Еще сегодня утром он околачивался возле моей конторы.

— Не знаете, чего, собственно, боялась ваша подруга?

— Понятия не имею! Но факт, что боялась. Я такие вещи нутром чую. А вот почему она боялась?.. — Лицо моей собеседницы исказила горькая гримаса. — Время от времени на каждую из нас нападает страх, но здесь не принято обсуждать свои горести с другими.

— Угрожали еще кому-то, кроме нее?

Марсия вновь задумалась.

— Вряд ли. Но наверняка утверждать не могу, — она сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в пустой пепельнице.

— Есть у вас еще вопросы, мистер вынюхиватель?

Будь у меня в руке сигарета, мне бы сейчас тоже самое время раздавить ее в пепельнице.

— Нет.

Мы обменялись странноватыми, отчужденными взглядами.

— Тогда… выходит, мы кончили? — спросила она.

Я смущенно кивнул. Трудно было понять, радуется она такому исходу или чувствует себя задетой. Она проводила меня вниз по лестнице и оставила, даже не попрощавшись. Лу в укромном уголке шепталась с каким-то смуглолицым типом. Официанточка у стойки лениво почесывала задик. На меня она не взглянула, и я удалился незамеченным.

На улице по-прежнему царило оживление. Я даже не делал попыток выяснить, ведется ли за мной слежка: в такой сутолоке проверяться безнадежно. Забравшись в машину, я вклинился в медленный, извивающийся бесконечной лентой поток автомобилей. Возвращаться домой не хотелось. Послеобеденный сон все еще давал себя знать, и, втянутый в сплошную колонну машин, неудержимо стремящихся к морю, я дал увлечь себя вместе со всеми.

Я ехал в том же направлении, что и утром, когда решил избавиться от преследования. В зеркало заднего вида я не смотрел, зато, выбравшись на автостраду, выжал газ до отказа. Есть на этом шоссе определенный участок, где относительно редко проверяют скорость, здесь я погнал машину во всю мощь. Никто не увязался за мной следом. Виллис запретил мне уезжать из города, но ему известно, что я ослушался приказа, ведь его ищеек я сбил со следа именно на этой трассе. Возможно, полицейские уже поджидают меня у порога дома с наручниками наготове. Я решил, что успею расстроиться из-за встречи с полицией, когда эта встреча состоится, а до тех пор разумнее будет помечтать о чем-нибудь приятном. Скажем, отыщу я в Сан-Рио этого карлика Сэмми и огребу за поимку кучу деньжищ. Сэмми признается в совершенном убийстве и тем самым снимет с меня обвинения капитана Виллиса. Затем я сосредоточил всю силу мысли на большом бокале пенящегося пива, голубоватой воде плавательного бассейна и последнем номере «Плейбоя».

Дорога до Сан-Рио, если не спешить, занимает часа четыре. Я не спешил. Около двух часов ночи я свернул к мотелю на окраине города. Снял номер, побаловал себя вожделенным пивом, принял душ и завалился на боковую. Уже светало, когда я наконец уснул, а это дурной признак. Если слишком много думать, не останется времени для дел. Не помню, кому принадлежит это изречение: может, чикагскому инструктору, может, некоему прекраснодушному драматургу, а может, просто острослову, не любящему напрягать свои извилины.

Проснулся я от мелодичного птичьего щебета. Щебет лился из репродуктора в углу комнаты — должно быть, в порядке компенсации за наглухо закрытое окно, обеспечивающее эффективную работу кондиционера. Что до меня, то я бы отказался и от пения птиц, лишь бы кондиционер действительно работал как положено. Но утро было чудесное. Вдали по автостраде мчались яркие, маленькие, словно игрушечные, автомобили, под окном пожилой мужчина поливал клумбы. Я позавидовал его идиллическому занятию. Дорожной электробритвой, которую я постоянно держу в машине, я прошелся по подбородку, затем оделся. Пиджак с пистолетом в кармане я взял в руку и направил свои стопы к администратору.

Та женщина, что приняла меня ночью, уже сменилась. Ее напарница была моложе, носила очки и без отрыва от основных обязанностей занималась воспитанием малыша лет двух. На меня она даже не взглянула, когда я покидал мотель.

Проехав несколько километров, я позавтракал в придорожном кафе, затем направился в город по указанному Мышкой адресу. Современный дом на границе квартала, некогда считавшегося привилегированным. С тех пор у квартала поубавилось спеси, но все же не настолько, чтобы стать нищенским. Стены лишь кое-где были испорчены надписями, мусорные контейнеры опрокинуты далеко не перед каждым домом, а внутри домов за порядком присматривали привратники. Нужный мне дом содержался в чистоте, и дюжий швейцар торчал за конторкой в вестибюле. Он крайне неучтиво преградил мне путь.

— Я к Эми Хилтон.

На лице у него отразилась неуверенность, затем он подошел к внутреннему телефону. Пока швейцар набирал номер, я раздумывал, что мне сказать этой женщине. Вы, мол, шантажировали Мэри Харрис по собственному почину или же это была идея Сэмми? Интересно, впустит ли она меня к себе?

— Нет, — слышал я голос швейцара, — он не сказал, что ему нужно.

Страж устремил на меня вопрошающий взгляд.

Я сунул ему под нос свое удостоверение.

— Частный детектив, — отрекомендовался я. — Мне необходимо задать несколько вопросов.

Швейцар присвистнул.

— Частный детектив, — доложил он собеседнице, мошной лапищей ухватил меня за руку и притянул ее к себе вместе с удостоверением. — Из Эмеральд-Сити, — прочел он. Затем отпустил мою руку и положил трубку.

— Можете подняться, приятель. Но если у вас при себе оружие, оставьте его здесь.

Мне не понравился такой оборот дела.

— Это она так сказала?

— Нет, приятель. Это я говорю.

Я запустил руку в карман и извлек свою игрушку. Вроде бы ненароком с секунду подержал пистолетик направленным на швейцара. Ни одна черточка на его лице не дрогнула. Он спокойно забрал у меня оружие и положил на стойку.

— Четвертый этаж. Направо, квартира «С».

Кивнув, я направился к лифту. Это был элегантный скоростной подъемник, из тех, что, кажется, и не подумают притормозить у верхнего этажа, а, пробив крышу, воспарят в небеса. Терпеть не могу эти новомодные лифты, меня в них мутит. Резко затормозив, стальная коробка остановилась у четвертого этажа. Дверца отворилась, и ноги мои приросли к полу.

Передо мной стояла Мэри Харрис — целая и невредимая, свежая, бодрая, юная, в полотняных брючках и майке, безо всякой косметики.

Дверь лифта начала закрываться, и девушка проворно нажала кнопку, чтобы открыть ее снова.

— Вы ведь хотели меня видеть? — спросила она. Голос у нее был испуганный, словно говорить она привыкла шепотом, и сейчас слова ее, хотя и произнесенные громко, вслух, звучали проникновенно. — Детектив из Эмеральд-Сити? — Она говорила скороговоркой, это сообщало каждой ее фразе робкую, едва уловимую мелодичность.

Я промычал нечто нечленораздельное и шагнул из кабины. Она не отстранилась, и я вынужден был прикоснуться к ней вплотную, чтобы дать дверце лифта захлопнуться.

— Что-то случилось с моей сестрой?

— С вашей сестрой? — тупо переспросил я.

Она сделала нетерпеливый жест.

— Ну да, с Мэри. Ведь вы из-за нее приехали, я так поняла?

Теперь она отступила назад, словно желая разглядеть меня как следует.

— Да, — согласно кивнул я.

В коридор выходили четыре двери; должно быть, квартиры были небольшие. Ее квартира находилась в самом углу. Дверь была распахнута, однако засов и цепочка изнутри свидетельствовали, что девушка не слишком-то доверяет домашнему стражу. Я очутился в скромном жилище. Не поймите превратно, я вовсе не имел в виду эпитет «убогое», хотя в наше время эти понятия часто путают. Мебели было мало, словно хозяйка не собиралась обживаться здесь надолго. Двустворчатый шкаф под потолок со стенками пастельного тона, столы и кресла из бамбука и кожи, письменный стол, который никоим образом не назовешь дамским. По обеим сторонам комнаты — двери, наверняка в ванную и в спальню. В кухню можно было попасть из крохотной прихожей. Девушка присела на корточки у нижнего отделения встроенного шкафа: там помещался бар с холодильником. Не оглядываясь, она спросила своей очаровательной, напевной скороговоркой:

— Вероятно, не откажетесь выпить?

Для выпивки было еще рановато. Я не успел ответить, а девушка уже с облегчением захлопнула дверцу бара. Медленно выпрямившись, она обернулась ко мне. Сесть мне она не предложила, мы так и стояли друг против друга.

— Что с сестрой? — спросила она.

— Мэри Харрис — ваша сестра?

— Да, — нетерпеливо кивнула она. — Вообще-то ее зовут Мэри Хилтон, просто сестра не хотела, чтобы… Фу ты, Господи, да говорите же наконец, в чем дело!

Я сделал глубокий-глубокий вдох. Этот разговор давался мне труднее, чем общение с гангстерами Траски или ищейками Виллиса. Что мне ей сказать? Как бы потактичнее сообщить скорбную весть?

— Она скончалась, — сказал я.

Девушка не упала в обморок, не разразилась истерикой, она недвижно застыла, уставясь на меня, и в какой-то момент я даже подумал, что она не расслышала или не поняла, что я сказал. Затем она повернулась ко мне спиной. Я беспомощно переминался с ноги на ногу, не представляя, как быть. Прошло несколько минут, прежде чем она снова повернулась ко мне. Потрясение никак не отразилось на ее лице, даже глаза не покраснели, лишь выражение задорной веселости исчезло напрочь.

— Сочувствую вам, — сказал я.

— Вы отрекомендовались частным детективом.

Она опустилась в кресло, и бамбуковые опоры угрожающе прогнулись под ее хрупкой фигуркой. Эми указала мне на другое кресло, и я нерешительно последовал ее примеру. Послышался неприятный скрип, однако мебель выдержала.

— Полиция к вам еще не наведывалась? — поинтересовался я.

Вопрос был идиотский, и она не сочла нужным ответить. Просто сидела и смотрела на меня, а мне на мгновение вспомнилась ее сестра, которая вчера еще — или тысячу лет назад — предлагала мне себя по сходной цене, если я в свою очередь соглашусь скостить плату.

— Ваша сестра наняла меня для защиты ее от некоего человека по имени Сэмми, — начал я. — Той же ночью ее убили… — я запнулся на миг, — на ее рабочем месте. По свидетельству очевидцев, у нее в это время находился высокий темноволосый мужчина с необычно светлыми глазами. Сэмми, от которого я должен был ее защитить, — низенького роста и лысоватый.

— И вы не сумели ее защитить.

— Знаком вам этот субъект?

— Который?

— Любой из двух.

Она скроила гримасу.

— Откуда мне знать ее клиентов?

— Когда вы говорили с ней в последний раз?

— Позавчера. Она звонила мне по телефону.

— Сестра не упоминала, что боится кого-то?

— Нет. Скорее наоборот: она произвела на меня впечатление веселой и оживленной. Мэри сказала…

Не окончив фразы, девушка вскочила на ноги — готов поклясться, мне бы не удалось освободиться от кресла с такой же легкостью, — и кинулась в ванную. Через несколько минут она вернулась, с лица и рук ее капала вода. Фразу она продолжила с того самого слова, на котором оборвала. Я всегда восхищался людьми, способными на это.

— Возможно, она бросит работу, и мы уедем. Переселимся на другой берег, в Калифорнию. Или на север — куда-нибудь, где нас никто не знает.

— Вам известно, чем она занималась?

— Я не ребенок, — с вызовом посмотрела она на меня.

Некоторое время я выдерживал ее взгляд, а затем, сжалившись, потупил глаза.

— Вы-то сами чем занимаетесь?

— Я студентка. А Мэри содержала меня… Что вы на это скажете?

Что тут можно было сказать! Что я раскаиваюсь: надо было принять предложение Мэри и сбавить гонорар? Что следовало уберечь ее?

— Сестра не обмолвилась, откуда у нее появятся деньги?

— Нет.

— А вы и не спросили?

— Нет. Я усвоила, что лучше не спрашивать.

Мы снова в упор уставились друг на друга. Я не знал, что о ней думать. Столь невинная внешность и в то же время — естественная готовность принять деньги, из какого бы мутного источника они ни притекали… Мне нелегко было переварить этакое сочетание. Я поднялся с кресла, вытащил визитную карточку и уронил ее на колени хозяйке.

— Если что-нибудь вспомните, позвоните мне.

— Зачем? — спросила она, и глаза у нее сделались наивными, как у ребенка.

Я был ошарашен. Словно в приличном ресторане тебе вдруг залепят в физиономию куском торта.

— Затем, что я намерен отыскать убийцу, — резко ответил я. — И стараюсь не даром: мои услуги оплачены.

Я вышел и закрыл за собою дверь. Немалых трудов мне стоило сдержаться и не хлопнуть дверью в сердцах. Мэри Харрис, Эми Хилтон… Нелегко решить, которая из них сохранила большую порядочность.

Через две минуты я уже ехал к дому — по знаменитой приморской автостраде, повторяющей изгибы берега. Мимо на большой скорости проносились мотоциклы, оседланные отчаянными подростками. По средней полосе перли своей громадной массой трейлеры, сердито обгоняя легковушки праздных туристов. Справа время от времени мелькало море; отсюда, издали, оно казалось таким же прекрасным и чистым, как девушка, с которой я только что расстался. Я был зол — на самого себя за то, что влез в это дело, зол на Эми Хилтон и на весь белый свет. Я то мчался наперегонки с дорожными лихачами, то полз еле-еле, и все мне было не в радость.

К полудню я добрался домой, и первое, что увидел, был полицейский автомобиль, на котором вчера меня доставили в участок. Ну, и конечно, — пару моих вчерашних приятелей-детективов. Прислонясь к машине, они ждали с таким видом, будто не сомневались, что я с минуты на минуту пожалую домой. Поравнявшись с ними, я замедлил ход и весело помахал им рукой.

Сыщики повели себя как Спящая Красавица, вдруг восставшая после долгого сна и впавшая в истерику. Один, отчаянно размахивая руками, метнулся мне наперерез, другой подскочил к дверце машины, пытаясь ее открыть. Я остановился. Дверца не открывалась, я сидел и ждал, что будет дальше.

— Где вас черти носили? — завопил один из моих «дружков».

Я почувствовал, что сыт его обществом по горло. Все мне обрыдло, осточертело, и грубость этого дурня оказалась последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

— А вас? — ответил я вопросом на вопрос и нажал регулятор, опускающий оконное стекло.

Малый тут же сунул голову в окошко.

— Капитан Виллис велел тебе не валять дурака, а ты что выкидываешь! Допрыгался, козел вонючий, плакала твоя лицензия!

Я нажал кнопку. Если лицензия моя все равно плакала, мне теперь терять нечего. Мотор негромко заурчал, и стекло поползло вверх. Левой рукой я ухватил грубияна за волосы, чтобы не дать ему вытащить голову. Он завопил было, но вопль перешел в невнятное клокотанье, как только стекло вдавилось ему в шею. Я остановил мотор: не рекомендуется душить полицейского при свидетелях.

Чтобы не чувствовать на своем лице прерывистого дыхания сыщика, я слегка отстранился и бросил взгляд на его коллегу. Тот успел вытащить оружие и вопил во всю глотку — видимо, что-то малоприличное. Меня это не слишком беспокоило. Как я уже упоминал, достоинства моих машин не бросаются в глаза издали. Конечно, при нашей работе нет необходимости в пуленепробиваемом автомобиле, но меня подбил обзавестись им некий дошлый агент. Техника персональной охраны, утверждал он, медленно, но верно вытесняет допотопные методы сыскной работы, и без такой машины уважающему себя детективу лучше вообще не браться за дело.

Я обратился к своему пленнику:

— Вот что, приятель. Вероятно, мои слова придутся тебе не по нраву, но ты их запомни. Ради собственной же пользы. В свое время мне приходилось иметь дело с парнями покрепче тебя, и, если ты не угомонишься, я тебе запросто сломаю шею. — Я положил палец на кнопку, и полицейский издал поросячий визг. — И не рассчитывай поквитаться со мной после того, как я тебя отпущу. А если все же попытаешься, это будет твой последний просчет.

Я не знаю, удалось ли мне его убедить, вся надежда была на то, что в голосе моем звучало больше убежденности, чем я чувствовал на самом деле. На пробу я чуть опустил стекло, чтобы пленник смог заговорить.

— Ах ты поганый…

Я снова поднял стекло и нажал кнопку зажигалки. Мне было ясно, что я позволяю себе лишнее, но, будь моя воля, я бы прикончил этого типа голыми руками. Зажигалка через секунду-другую щелкнула, и я вынул ее из приборной доски. Какое-то мгновение я разглядывал раскаленный докрасна металлический наконечник, а затем нацелил его в левый глаз сыщика. Я снова опустил стекло на несколько миллиметров. Когда я заговорил, голос мой охрип от волнения, и мне не было нужды притворяться:

— Смотри, как бы я нечаянно не заехал тебе в глаз… А теперь выкладывай, чего вам от меня нужно!

— Капитан хочет тебя видеть, — через силу выговорил он и чуть другим тоном добавил: — За такие штучки он тебе голову оторвет.

На этот счет у меня не было сомнений. Я огляделся по сторонам. Вокруг машины собралась целая толпа зевак. Микки стоял в первом ряду, на лице его читалось волнение. Еще бы: наконец-то он видит своего прославленного друга-детектива за работой! Я сделал ему знак подойти поближе. Он протиснулся к машине, и я прокричал ему в щель возле зажатой головы копа:

— Знаешь какого-нибудь хорошего адвоката?

Микки утвердительно кивнул. Впрочем, я и не сомневался в результате. Среди его знакомых всегда отыскивался хороший врач, хороший психиатр, хороший архитектор. Рекомендуемый им специалист всегда оказывался хорошим — по крайней мере на короткое время.

— Позвони ему и попроси через четверть часа быть в кабинете капитана Виллиса. У меня есть некоторые опасения, что полицейские захотят нарушить правила допроса.

Микки привычным жестом вытер руки о фартук, словно принимая заказ.

— Бегу, Дэн, — и он повернул прочь, мощным корпусом прокладывая себе путь сквозь толпу зевак. Верный, преданный друг.

Я вставил на место зажигалку, однако мой пленник, судя по всему, израсходовал свои внутренние ресурсы и больше не делал попыток взбрыкнуть. Так оно и бывает: молодец против овец, а против молодца — сам овца.

— Сейчас я тебя отпущу, — порадовал я копа. — Но ты не питай напрасных иллюзий. Вздумаешь строить из себя героя, снова попадешь мне в руки. Не сегодня, так завтра, или на следующей неделе, или через десяток лег. Но я тебя отловлю. Если не будешь трепыхаться, я сейчас же еду к Виллису и выясняю, чего ему надо.

Я дал ему несколько секунд на размышление, затем опустил стекло. Голова его исчезла мгновенно, как в кинотрюке. Я снова закрыл окно — на случай, если мое предупреждение показалось полицейскому недостаточно убедительным, — и медленно тронул машину. Как только автомобиль сдвинулся с места, толпа любопытных расступилась и освободила мне дорогу. Я проскочил три перекрестка, остановил машину и платком вытер лоб. Да, я попал в жаркий переплет, а будет еще жарче. Оставалось надеяться, что подосланный Микки адвокат прибудет к Виллису раньше, чем я.

Так оно и случилось. Он был худощавый, лет пятидесяти, с лицом, изборожденным морщинами. Не знай я о его ремесле, я бы принял его за моряка — пирата или контрабандиста, только ни в коем случае не за человека, который правит судном в море законов. На загорелом лице ярко выделялись голубые глаза. Рукопожатие его было крепким — хотел бы я иметь такого союзника за спиной при потасовке где-нибудь в пивнушке.

— Влипли вы, Дэн, — сказал он, однако ему удалось произнести эти слова с такой интонацией, словно он хотел добавить: ничего, мол, я вас вытащу.

Мне стало бы спокойнее на душе, если бы он и впрямь это добавил.

— Да уж, здорово влипли, — эхом отозвался Ди Маджио. В руках у него, будто в подтверждение его слов, появилась коробочка с леденцами.

— Где, черт побери, вы пропадали сегодня ночью? — завопил Виллис.

Эта черта в нем мне импонировала: без обиняков, сразу в лоб. Врать в такой ситуации не имело смысла.

— В Сан-Рио. А в чем дело? Я опять кого-то порешил?

— А в салон Лу вы случайно не наведывались? — на сей раз Виллис вопросил вкрадчиво, однако жилы на шее у него напряглись.

Такое развитие событий нравилось мне все меньше.

— Или вы опять отсиживались перед домом? — перекатывая во рту леденец, вставил Ди Маджио.

— Я действительно был там.

Хорошо бы при этом смотреть в лицо им обоим, но они расположились довольно далеко друг от друга. Я выбрал Ди Маджио. Этот мерзавец Виллиса за пояс заткнет, но для глаза приятнее, и, если верить слухам, он исподволь руководит шефом.

— В котором часу?

— Да что случилось?

Меня одолевали самые дурные предчувствия. Должно быть, и впрямь заварушка хоть куда, если Виллис даже не вменил мне в вину, что я без его разрешения уезжал из города.

Полицейские молчали, и капитан пиратов взял на себя труд просветить меня:

— Там убили одну из девушек, Дэн. Ту, с которой вы имели дело. Марсию Коллерос.

Много раз мне приходилось слышать и читать в книгах выражение «хватать воздух ртом». Сейчас я впервые испытал это на себе. Конечно, пробеги ты четырехсотку или бултыхнись в холодную воду — и запыхтишь как паровоз. Но вы ведь понимаете, что я имею в виду. Тебе говорят несколько слов, и ты вдруг сразу начинаешь задыхаться. Словно и вправду угодил под ледяной душ или пробежал дистанцию за рекордное время.

Марсия Коллерос. Некрасивая, но умная девушка, которая усвоила правила предосторожности и умела постоять за себя… Я ощущал внутри странную пустоту, словно в той убогой, украшенной безвкусными безделушками розовой комнатенке между нами произошло нечто такое, чего не купишь за пятьдесят долларов. Похоже, я старею и становлюсь сентиментальным. Я думал не о том, что Виллис теперь из кожи вон вылезет, чтобы навесить на меня это убийство, а о том, что я любой ценой отыщу истинного преступника. Правда, я и до сих пор занимался розыском этого злодея, но не принимал события близко к сердцу, как и положено любому профессионалу. Отныне дело переходит в категорию личных. Поймаю и с живого шкуру сдеру, будь то карлик Сэмми или великан с глазами альбиноса. Он у меня еще пожалеет, что на свет появился, и Бога будет молить, чтобы его передали в руки полиции.

— Вам нечего сказать? — вывел меня из раздумий Виллис.

— В салоне я появился в половине одиннадцатого. Десять минут ждал, пока девушка освободится, и ушел, когда еще не было одиннадцати.

— Быстро у вас получается!

Я молча проглотил насмешку.

— Есть свидетели?

Я пожал плечами. Мое появление там могут подтвердить многие: Лу, официанточка, возможно, другие девицы тоже. Но Виллису наверняка все это известно, ведь из этих свидетельских показаний он и вьет веревку, которую собирается накинуть мне на шею. Вот с уходом будет потруднее. Никто не обратил на меня внимания.

Сослаться на то, что официанточка почесывала задик, и предложить справиться об этом у нее самой?

— Значит, никто не видел, как вы уходили?

— Понятия не имею. По-моему, никто. Но алиби у меня есть, если вы это имеете в виду.

— Вот как? — задиристым тоном произнес Ди Маджио. — Ну, рассказывайте, с кем вы резались в карты.

Адвокат бросил на меня ободряющий взгляд.

— Мое пребывание подтвердят в мотеле в пригороде Сан-Рио, где я снимал номер. Прибыл я туда на рассвете, значит, всю ночь находился в пути.

Полицейские переглянулись, явно недовольные таким оборотом дела.

— В котором часу случилось убийство? — поинтересовался я.

Виллис косо посмотрел на меня, но, прежде чем он успел отрезать, что это не моего ума дело, Ди Маджио ответил на мой вопрос. При другом начальнике из Ди Маджио получился бы классный сыщик.

— Около двенадцати. Труп обнаружили в половине первого, и рана еще кровоточила. Во сколько вы прибыли в мотель?

— Около половины четвертого.

Я прикинул про себя время. Полагаю, то же самое сделали и остальные и, по всей вероятности, пришли к такому же выводу, что и я. Если мчать на полной скорости, вполне можно уложиться во времени. Я не хотел, чтобы полицейские всесторонне обдумывали этот факт, к тому же меня подталкивало любопытство.

— Как ее убили?

— Здесь мы задаем вопросы, а ваша обязанность отвечать! — резко оборвал меня Ди Маджио.

Тут встал мой адвокат и проговорил примирительным тоном:

— Господа, но мой клиент вправе знать, в чем именно его обвиняют.

Виллис побагровел, как свекла.

— Кто его обвиняет, черт побери! Просто хотелось с ним побеседовать, чтобы уточнить кое-какие детали. Надеюсь, вы оба не против.

Пират довольно ухмыльнулся.

— Приятно слышать, капитан, что его ни в чем не обвиняют.

Виллис постепенно приходил в себя. Дома он изо дня в день упражнялся в искусстве компромисса и стремительного отступления и, похоже, весьма в этом преуспел.

— Ее застрелили, если уж вам так хочется знать, — и тут он спохватился, что ему самому еще не все ясно. — Какого дьявола вы поперлись в Сан-Рио?

Этого я говорить не хотел. Почему — и сам не знаю. Может, из-за собственного разочарования в поездке, а может, не считал нужным раскрывать перед ними свои карты. Стоит мне где бы то ни было появиться — и тут же гибнут девушки. Чем меньше полицейские будут знать о моих делах, тем лучше.

— Меня привела туда работа.

— Неужели? И что же это за работа?

Я улыбнулся:

— Я не имею права выдавать тайны своих клиентов и, пожалуй, могу сослаться на это, пользуясь присутствием своего адвоката.

— У вас и клиентов-то нет! — грубо парировал капитан.

— Есть. Мэри Харрис. И ее смерть не аннулирует договора. Задатка, который она внесла, хватит на то, чтобы еще несколько дней продолжать работу.

— Какую работу?

Ди Маджио подступил ко мне вплотную, и в какой-то момент мне показалось, что, несмотря на присутствие адвоката, он ударит меня.

— Отыскать некоего типа по имени Сэмми.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ди Маджио переварил полученную информацию, затем он удовлетворенно кивнул. Повторяю: будучи мерзавцем по натуре, в профессии своей он знал толк, да и от профессиональной честности, пожалуй, сохранил кое-какие крохи.

Я продиктовал им адрес мотеля и честно признался, что зарегистрировался там под именем Дэвида Реймондса. Мои показания тотчас же проверили, однако полностью мне не удалось оправдаться. Никого из знакомых я по пути не встретил, и дорожная полиция ни разу не останавливала меня. В половине четвертого я прибыл в Сан-Рио — это я мог доказать, но в котором часу выехал из Эмеральд-Сити — поди проверь.

— Что вам нужно было от Марсии Коллерос? И предупреждаю: если заявите, будто вас привела к ней неутолимая страсть, скоротаете ночку в камере.

— Меня интересовало, как выглядел тот тип, что убил Мэри Харрис.

Виллис повернулся к Ди Маджио.

— Значит, он ведет расследование! Кто-то из наших проболтался, но я живо укорочу ему язык, как только узнаю, кто у нас такой разговорчивый.

Зазвонил телефон. Виллис снял трубку. Мы, остальные, молча и напряженно ждали, словно почуяв, что запахло жареным. Лицо Виллиса и до сих пор было не ахти каким веселым, а сейчас сделалось мрачнее тучи. Отвечал он односложно, а под конец разговора тяжело вздохнул.

— Ну ладно, немедленно выезжаю, — он положил трубку. — Еще одно убийство, — подавленно произнес он. Взгляд его упал на меня, и на его помятой физиономии обозначилась язвительная усмешка. — Отыскался ваш Сэмми, приятель.

Я поехал вместе с полицейскими. Они меня не приглашали, но и не вытолкали из машины, когда я уселся. Адвокат сунул мне визитную карточку, чтобы я мог отыскать его, если понадобится, и назвал сумму, какая с меня причитается. Как оказалось, у него более высокооплачиваемая работа, чем у меня.

Машину вел капитан Виллис. Напористо, но без лишнего риска. Капитан даже вырос в моих глазах, никогда бы не подумал, будто он способен хоть что-то делать хорошо. Мы ехали в сторону Эмеральд-Бэя. Я не интересовался, каков конечный пункт нашего пути; молча сидел на заднем сиденье и думал, когда же кончится этот кошмар. Не то чтобы убийство в нашем городке было редкостью, но такая серия даже для нас — сенсация.

Собственно говоря, Эмеральд-Сити — город вполне безопасный. Некий аферист по фамилии Гастерфилд основал его в ту пору, когда по болотистым топям приморья еще бродили индейцы. Гастерфилд повсюду хвастался крупными изумрудами и после нескольких стаканчиков — разумеется, за чужой счет — выбалтывал, что нашел камешки здесь, на этом участке побережья, изрытом небольшими бухточками, где ничего, кроме москитов, не было. Народ повалил сюда валом, и город, выросший точно из-под земли за считанные месяцы, назвали Эмеральд-Сити, то бишь Изумрудным городом. К тому времени, как выяснилось, что изумрудами здесь и не пахнет, Гастерфилда, естественно, и след простыл. По мнению одних очевидцев, он откочевал куда-то на юг, другие утверждали, будто его прикончили бандиты и завладели изумрудами. Самое парадоксальное во всей этой истории, что — насколько можно судить за давностью лет — камни были настоящие. Их видело такое множество прожженных мошенников, их показывали стольким ювелирам, прежде чем отправиться на ловлю удачи, что подделка просто исключалась. Но изумрудов здесь не нашли. Нашли другое: когда последние надежды развеялись как дым, потомки первых поселенцев открыли для себя выгоду от туризма и тем самым напали на золотую жилу.

Эмеральд-Сити стал Меккой богатых яхтсменов. Изрезанное удобными бухтами побережье и романтическое название городка привлекали сюда предприимчивых дельцов и скучающих миллионеров. На другом конце Эмеральд-Сити вырос как бы еще один город, жители которого были заняты в сфере услуг, новый район слился с основным, населенным кубинскими колонистами. Излишне говорить, что обе половины города не имели между собой ничего общего. Не стану утверждать, будто Эмеральд-Сити — оплот высокой нравственности. Размаха наркобизнеса хватило бы на город и раза в три крупнее, уличных девок насчитывалось больше, чем уличных фонарей, а любителям драк не нужно было далеко ходить, стоило чуть обознаться кварталом на карте города. И все же в Эмеральд-Сити было относительно безопасно. Полицейский состав если и не отличался выдающимися способностями, то был достаточно дееспособен и хорошо оплачивался. Паразитирующие на туристах акулы строго следили, чтобы мелкие хищники не примазывались к добыче. И вот вам три убийства подряд!

Я старался отыскать Сэмми, но теперь, когда он нашелся, я не мог по-настоящему радоваться этому. Он являл собою отвратительное зрелище. Должно быть, и при жизни он не ходил в красавчиках, а теперь… Мало кого украсит, если пулей снесет полчерепа. Но это, без сомнения, был Сэмми. Низкого роста, средних лет, лысеющий — насколько можно судить по уцелевшей части головы, он валялся на прибрежном песке метрах в пятистах от заброшенного причала, где теперь по вечерам жгут костры бездомные бродяги. На нем были светлые полотняные брюки в полоску — я не порекомендовал бы их ни одному человеку старше шестнадцати. Но такова веселая Флорида: здесь выделяется из толпы именно тот, кто не выделяется из нее в любом другом месте.

Вблизи припарковались три машины. Одна — черно-белая патрульная, с мигалкой, непонятно зачем включенной. На второй, вероятно, прибыли сыщики, сообщившие о происшествии капитану Виллису. Третьей была карета «скорой помощи». Санитар, ковыряя в зубах, сидел на песке возле машины, уставясь на воду. Я мог бы поклясться, что он мечтает поплавать. Правда, это место находится далеко от пляжа и здесь нет защитной сетки от акул, но побултыхаться в волнах рядом с берегом можно. Виллис застыл над убитым, уставясь на него так, словно в его власти было воскресить покойника.

— Это он? — повернулся Виллис ко мне.

Я пожал плечами. Сэмми этого я и в глаза не видел, а описание его примет капитану было известно не хуже, чем мне. Один из сыщиков достал свой блокнот.

— Сэмюэл Николсон, пятьдесят два года, местный. Преподаватель колледжа.

Послышался рокот моторов, и Виллис заторопился к стоянке автомобилей. Нагрянули репортеры: кто-то тайно оповестил их, и теперь они жаждали подробностей. Повторяю: три убийства подряд многовато для нашего мирного городка. Ди Маджио сделал знак, что можно, мол, уносить труп, если эксперты закончили осмотр. Санитар встрепенулся, тряхнул за плечо дремавшего в кабине шофера, и они на пару притащили носилки.

Сэмюэл Николсон, профессор колледжа. Он же Сэмми, гроза девиц легкого поведения. И убийца. Или, пожалуй, всего лишь жертва. Пока его бренные останки укладывали на носилки, я гадал, заплатит ли мне Траски, как обещал.

Он заплатил. Я постарался как можно быстрее смотаться, чтобы новость он узнал от меня, а не из газет, но меня опередили. Я еще петлял по тенистым улочкам Слоупа, когда об убийстве оповестили по радио. Оставалась слабая надежда, что Траски не догадается, будто убитый преподаватель колледжа и есть пресловутый Сэмми. Но я недооценил мафиози. Он тоже помножил два на два, и у него тоже получилось четыре. Затем он выдал мне четыре тысячи пятьсот долларов.

— Правда, вы их не заработали, — сказал он.

— Тогда почему вы платите? — спросил я, не притрагиваясь к стопке. Деньги мне нужны, но не любой ценой.

Траски холодно взглянул на меня.

— Я наказываю самого себя. Надо было предупредить, что этот тип нужен мне живым, а не мертвым и что схватить его надлежит, прежде чем до него доберется полиция. Пять кусков — небольшой штраф за такой крупный просчет.

Я спрятал деньги и поскорее убрался из его дома. Так хотелось надеяться, что никогда больше я не столкнусь с этим человеком, что впредь он не доверит мне никаких поручений. Я не хотел работать на него и мечтал лишь о том, чтобы он забыл, как меня зовут, вообще забыл о моем существовании. Однако предчувствие подсказывало мне, что это будет не так-то просто.

Когда я прошагал несколько кварталов, дурное предчувствие отпустило меня, тем более что пиджачный карман приятно оттопыривался пухлым конвертом. Ну наконец-то, подумалось мне, я никому ничего не должен. Вырвусь в Таксако, поваляюсь на солнышке, попью текилы, не стану пренебрегать обществом прекрасных сеньорит. Кто сказал, что частный детектив не может позволить себе передышку? В особенности с такими капиталами.

Я «проголосовал» и остановил попутную машину. За рулем сидел репортер, возвращавшийся с места происшествия. Он несколько удивился, однако не возражал подбросить меня в город. Мы были знакомы еще с тех времен, когда я стоял на страже порядка за твердое месячное жалованье. Газетчик не очень-то поверил в мою версию, будто капитан Виллис случайно встретил меня и подкинул до места происшествия. С профессиональной настырностью репортер пытался во что бы то ни стало выжать из меня обещание сообщить ему первому, если я узнаю что-нибудь стоящее. Настырности у него хватало с избытком, а вот со смекалкой было туговато. Он не посулил мне ни цента, и я не видел причин снабжать его информацией хоть в первую, хоть в двадцатую очередь. Он высадил меня на углу Саммервилл-стрит, откуда до моего дома добрых полчаса, если идти пешком и не торопясь. Я не торопился. Прогулка пришлась даже кстати, мне было о чем подумать.

Капитан Виллис пока еще не знал, убит ли Сэмми тем же самым оружием, что и Марсия, но это представлялось весьма вероятным. Гильза была от тридцать восьмого калибра, и в салоне Лу пустили в ход пистолет того же калибра с глушителем. Но та ли самая рука поразила и Мэри Харрис кинжалом с тонким, длинным лезвием? Я бы не дал голову на отсечение, что это так, но и нельзя было полностью исключить такой вариант. Полицейские тоже люди, и мысль у них движется по линии наименьшего сопротивления. Допустим, некий тип орудует пистолетом, и за ним невольно закрепляется определение «вооруженный убийца». А если очередную жертву задушат, сыщикам не приходит в голову, что убийца в обоих случаях один и тот же. Просто у него при себе не оказалось пушки. Или он любитель разнообразия.

Разумеется, может подтвердиться правота одного старого детектива, который давным-давно, еще в начале моей карьеры, говаривал, что события и факты по сути очень просты, нужно лишь стряхнуть с них разные дурацкие наслоения, неизбежно накладывающиеся. Допустим, что Сэмми самолично убил Мэри Харрис или сделал это чужими руками, хотя я слабо верю в версию о наемном убийце. А другой убийца порешил Марсию и Сэмми в придачу. Но почему?

Отбросив этот вопрос, я мысленно прикинул другой вариант. Кто-то один расправился и с Сэмми, и с обеими девицами. Спросите почему? Я не умею беседовать с душами усопших.

Ни одна из этих версий мне не нравилась. Неизвестно отчего, я чувствовал, что обе они хромают. А лучшей я пока что не находил.

Я чересчур увлекся размышлениями, но, видно, не заржавел еще окончательно. Этих двух типов я засек почти сразу же. Они околачивались с таким безмятежным видом, что невольно вызывали подозрение. На соседнем углу находилось заведение срочной химчистки, открытое круглосуточно. В свое время я оказал владельцу небольшую услугу, когда банда подростков повадилась по ночам бесчинствовать у него. Поэтому он не возражал, чтобы я как следует разглядел из окна его конторы праздношатающихся типов. Несомненно, они следили за моим домом. Мне не хотелось убаюкивать себя надеждой, что все это чистая случайность и выслеживают они кого-то другого. На полицейских эти субъекты были не похожи, и как-то не верилось, чтобы это были молодчики Траски. Такого вывода мне было достаточно. Я попрощался с владельцем химчистки и двинул к дому. Шел быстрым шагом, время от времени оглядываясь, словно проверяя, нет ли за мной хвоста. Я очень надеялся, что верно оценил ситуацию и что с противоположной стороны улицы в меня не выпустят обойму. В боку покалывало, словно я уже схлопотал пулю, и я с трудом удерживал в себе желание припустить со всех ног. Войдя в подъезд, я облегченно вздохнул.

Дом наш не из самых фешенебельных. На охранника средств не хватает, но в квартире управляющего домом установлен щит с сигнализацией: как только вспыхнет лампочка, необходимо вызывать полицию. В данном случае, для той сцены, какую я задумал, свидетели не требовались.

Я помчался к лифту и распахнул дверцу. Нажал кнопку седьмого этажа и выскочил из кабины. Лифт пошел наверх, а я спрятался за мусорными баками. Вонь от них шла нестерпимая, но мне не пришлось долго ждать. Чуть погодя послышались шаги, а затем в подъезд вошли два молодчика. Оба не старше двадцати пяти, и оба здоровяки — этакие нагулявшие жирок некогда мускулистые боксеры. Терпеть не могу такую породу людей, в них слишком надолго застревает уверенность в своей былой кулачной силе. Субчики остановились у лифта, прислушиваясь, как тот не спеша ползет вверх, и переглянулись, когда лифт остановился на седьмом этаже. Разумеется, не слышно было, чтобы дверца отворилась, а затем захлопнулась, и это было единственным слабым местом в моем плане. Но тут уж ничего изменить нельзя.

Парни оказались дилетантами. Профессионал лезет вверх на своих двоих, даже если пенсионный возраст на носу, а плоскостопие не дает лишнего шагу ступить. Рано или поздно эти молодчики тоже усвоят элементарные навыки, если, конечно, останутся в живых, что в данный момент представлялось сомнительным. Нажав кнопку вызова, они ждали. Лифт, кряхтя и сотрясаясь, полз вниз так медленно, что впору заплакать. Мне не хотелось, чтобы кто-либо вошел в подъезд и погубил мой замысел. Однако никто не вошел — иногда и мне улыбается удача.

Лифт спустился вниз, и один из парней с бычьей шеей отворил дверцу. Я осторожно выбрался из-за мусорных баков и, когда молодчики готовились войти в кабину, сзади бросился на них. Оба влетели в лифт головой вперед и здорово треснулись о стенку. Я вскочил за ними следом и захлопнул дверцу. Действовал я достаточно быстро, и у них не оставалось шансов на сопротивление. Пистолет был у меня в руке, еще когда я прятался за мусорный бак, а они лишь сейчас дернулись, чтобы выхватить оружие. Револьвер мой выглядел сущей игрушкой, и, разделяй нас расстояние шагов в десять, они бы меня просто высмеяли. Но в тесной кабине лифта, с полуметра, игрушечный пистолетик способен успокоить их так же надежно, как и другой, сорок пятого калибра, что хранится сейчас в столе капитана Виллиса.

— Не двигаться!

Они и не двигались, хотя находились от меня на расстоянии вытянутой руки, и, вздумай они броситься на меня одновременно, я только раз успел бы спустить курок. Но мало кто родится героем, а я тщательно целился в пространство между ними, чтобы нельзя было понять, в кого угодит пуля.

Прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до седьмого этажа. Спиной распахнув дверцу, я сделал шаг назад. По лицам моих пленников я понял, что что-то не так, хотел обернуться, но было уже поздно. Я ощутил резкую боль в затылке, и свет померк у меня перед глазами.

Глава четвертая

Я приходил в себя медленно и безо всякой охоты. Голова пульсировала, словно поршень паровоза. Боль была острой, колющей и усилилась, едва только я открыл глаза. Правда, тотчас и зажмурился снова: зрелище не стоило испытываемой боли. Я валялся на полу в собственной гостиной. Два типа, которых я так ловко прищучил в лифте, сидели напротив, нацелив в меня пушки куда мощнее той, что я пригрозил им в лифте. От третьего который огрел меня по затылку, видны были только ноги и огромные черные ботинки возле самой моей головы. Не хотелось думать о последствиях, если этими здоровенными вездеходами он саданет меня по башке. Я поплотнее смежил веки, мечтая вновь погрузиться в беспамятство.

Этого мне не позволили. Принялись меня трясти, отчего поршень в голове заработал еще неистовее, грозя пробить виски навылет. Делать нечего, я открыл глаза и буркнул что-то невразумительное. Молодчики взирали на меня с довольной ухмылкой, точь-в-точь ведущие телевикторины, когда участник правильно называет цвет туфель, какие были на Нэнси Рейган во время инаугурации ее супруга. Я с трудом поднялся на ноги. Никто мне не препятствовал, да и чего им было опасаться с этакими-то пушками у борта. Мне позволили даже проковылять в ванную и сунуть голову под кран.

По прошествии минуты-другой я почувствовал, что со временем, пожалуй, буду в состоянии проделать столь сложное движение, как кивок головой, и верну себе способность вновь издавать членораздельные звуки.

Возвратясь в комнату, я плюхнулся на стул. Кресло больше привлекало меня, однако троица вооруженных бандитов сводила выбор к нулю. Я повнимательнее пригляделся к третьему. Ростом он был примерно с меня, темноволосый, голубоглазый. Но сходство на том и кончалось. Волосы у него были гораздо темнее, почти как у индейца, а глаза светлые-светлые. С таким сочетанием ему бы податься в киноактеры. Правда, будь черты лица его чуть помягче… Но лицо у него было грубое, Марсия верно подметила. Впрочем, я не стал фиксировать внимание на его лице. Я подмечал, как он движется, как держит оружие, чтобы знать, на что рассчитывать, если у меня не останется иного выхода, кроме последнего, отчаянного рывка… Результаты наблюдения надежд не внушали… Передо мной был силач. Крепкий, массивный, какими бывают обычно люди приземистые, а его массивность была помножена на рост. Ну а оружие он держал в руках со сноровкой человека, которому не причинит душевной травмы пустить его в ход.

Белоглазый понял, с какой целью я изучаю его, и кивнул.

— Не стоит ломать голову. У тебя есть лишь один способ выкарабкаться.

Хотелось сказать в ответ что-нибудь язвительное, однако ничего подходящего на ум не приходило. Я судорожно сглотнул.

— Где он?

— Кто? — Я не узнал собственного голоса. Пришлось прокашляться, чтобы повторить вопрос более нормальным тоном: — О чем вы?

— Неудачно притворяешься, приятель.

Я видел, что ему не до шуток, и все же рассмеялся. Если удастся выбраться из этой передряги живым, пусть врач-психиатр проанализирует мотивы моего поведения. До сих пор я кое-как держался, а теперь, видно, сказалось перенапряжение. И было что-то невероятно гротескное в самой ситуации, когда он стоял против меня, угрожая пистолетом. Я столько раз лез на рожон, что неизбежно должен был рано или поздно на чем-нибудь погореть.

Противник попытался зайти с другого бока.

— Вот что я тебе скажу. Этот камень наш, и мы не позволим никому его прикарманить. Ясно? Лучше уразуметь это с самого начала. Иначе парни возьмут тебя в оборот и ты еще будешь молить Бога, чтобы тебя пристрелили. Ребята здорово обозлились.

На меня его угроза не подействовала. Не потому, что я ей не поверил, за свою жизнь я навидался собак, которые и лают, и кусают. Но белоглазый держался как-то театрально и словно бы старался подбодрить самого себя этими суровыми фразами.

— Предлагаю сделку, — сказал я. — Вы наконец объясните мне, о чем речь, а я выложу все, что знаю.

Малый не шелохнулся, только дуло его пушки зияло черной пустотой. Похоже, он всерьез собрался стрелять.

— А ну, мальчики, научите его говорить повежливее, — негромко скомандовал он.

«Мальчики» подбирались ко мне с двух сторон, чтобы не попасть под пулю, если он все же выстрелит. Каждый из них тоже держал пистолет наготове, и сердце мое колотилось от гордости, что я внушаю им такой страх. Но на том приятные ощущения и кончались. С первого же удара я рухнул на пол, и единственной моей заботой стало по мере сил защитить жизненно важные органы. Поверьте мне, совсем не просто, когда с двух сторон на тебя сыплются пинки, а основное правило игры заключается в том, что ты лишен возможности дать сдачи.

Я чертовски долго не терял сознания; у меня почти не осталось целых костей, когда я наконец отключился. Снова придя в себя, я увидел, что они сидят, как и прежде, вот только голова у меня раскалывалась сильнее, к тому же подкатывала тошнота. Первые шаги к ванной комнате я проделал на карачках. Каждое движение причиняло особую боль, но, по крайней мере, я мог двигать руками-ногами, хотя я уже и не мечтал, что когда-либо вновь обрету такую способность. Я пустил воду, но, раньше чем сунуть голову под струю, решил взглянуть в зеркало. На меня уставилась расплющенная до неузнаваемости физиономия. Не хотел бы я встретиться с таким типом в безлюдном переулке.

Достав из шкафчика коробку с лекарствами, я принял таблетку аспирина. Заинтригованный моей возней, в дверях возник один из моих мучителей, но, успокоенный, тотчас исчез. В шкафчике не было предметов, которые сгодились бы в качестве оружия. Не было у меня иного оружия, кроме того, чем наградила природа, да и это находилось в плачевном состоянии.

Я прополоскал рот. Молодчики отнеслись к моим действиям с похвальным терпением, видно, решили пожертвовать ночью. Это меня ободрило. Спотыкаясь, я побрел обратно в комнату. Оперся о спинку стула и так глянул на белоглазого негодяя, что тот невольно отшатнулся.

— Хоть насмерть забейте, я все равно не знаю, о чем идет речь, — сказал я.

— Недурная идея, приятель, — согласно кивнул он. — Мы забьем тебя насмерть, но прежде ты выложишь все как на духу.

Вздохнув, я без сил опустился на стул. Нет болезни страшнее, чем глупость, но самое страшное, что страдает от нее не сам больной, а окружающие.

— За что вы убили Сэмми? — спросил я.

— За то, что этот слизняк позарился на камень! За что же еще, как ты думаешь?

— Ну, а обеих девиц?

— Только одну, — клянусь, при этом он скорчил такую рожу, будто жалел, что прикончил «только» одну. — А тебя это с какой стати волнует?

— Если уж мне суждено подохнуть, то хотелось бы знать, за что. Вы работаете на Траски?

Вроде бы страх мелькнул в его глазах. Я тут же засчитал очко в пользу Траски; при случае отплачу ему любезностью, если, конечно, это приключение закончится для меня благополучно.

— При чем здесь Траски? Какое ему дело до этого?

— По-моему, очень даже большое.

Мое заявление им явно не понравилось, они переглянулись между собой, затем уставились на меня, словно ожидая ответа. Вся напористость разом слетела с них.

— Ну ладно, приятель. Выкладывай поживей, и разойдемся как в море корабли. А не то кончишь, как остальные, — здоровяк придвинулся ко мне. Я вспомнил вид убитого Сэмми и чуть не разревелся при мысли, что секунду спустя я буду выглядеть так же мерзко. Единственное утешение, что сам я не увижу себя со стороны.

Зазвонил телефон.

— Не двигаться, — прошипел один из молодчиков, когда я сделал попытку встать.

— Пусть лучше возьмет трубку, — нервно возразил другой. — Вдруг кому-то известно, что он сейчас дома.

Решение принял третий, судя по всему, он был у них за главаря. Не проронив ни слова, он мотнул головой в сторону телефона.

Я подошел к аппарату и снял трубку. Долго царило молчание, и я уж подумал было, что на другом конце провода положили трубку, как вдруг испуганный голосок произнес: «Алло!» Я тотчас же узнал его. Из тысяч других узнал бы этот голос.

— Мистер Робертс? Это я…

— Понял, — оборвал я ее.

— Наверное, я некстати, но мне надо с вами поговорить. О Мэри и о том, что… — Она замолчала в растерянности, словно человек, который знает, что именно хочет сказать, но затрудняется сформулировать свои мысли. — Видите ли, после того как вы уехали, я почувствовала, что вы меня презираете, и…

Белоглазый встал вплотную ко мне и слушал. Мне хотелось удавить его за одно это, а между тем девичий голосок на другом конце провода захлебывающейся скороговоркой делал мне щемяще трогательное признание.

Только этого не хватало — привлечь внимание всей троицы. Как бы ни был я сердит на Эми, все во мне противилось мысли, что бандиты заявятся к ней, потребуют какой-то камень, надругаются над ней, станут пытать.

— Оставим эту тему, — грубо перебил я ее.

Воцарилось такое обиженное молчание, что мне почудилось, будто трубка в моей руке раскалилась.

— Я не только поэтому вам позвонила, — услышал я наконец. У нее был голос человека, неожиданно схлопотавшего безжалостную пощечину от существа близкого ему и дорогого. — Мне кажется, я знаю, почему убили Мэри. Я получила от нее посылку, и…

Мои дальнейшие действия застали гангстеров врасплох. Да и не только их, но и меня самого. Я бы и не вздумал трепыхаться, если бы речь шла только о моей шкуре; ведь до этого я не делал попыток защищаться, решив, что игра мною проиграна. Локтем я двинул белоглазого по почкам и тотчас другой рукой саданул снизу в подбородок. Обычно такой комбинации оказывается достаточно. Правда, я не чемпион мира и даже не профессиональный боксер, но стоит мне разок угостить кого бы то ни было, и добавки никто не просит. Однако на сей раз «угощения» оказалось мало. Или голова у малого была чугунная, или я несколько ослабел от побоев, но противник устоял на ногах. Замысел мой провалился. Если бы белоглазый рухнул, как ему и полагалось, я выхватил бы у него оружие и, прикрываясь бесчувственным телом как щитом, попытался бы пристрелить остальную парочку. Вместо этого я получил короткий, но мощный удар в поддых, и в следующий миг на меня глянуло дуло вплотную наставленного ствола.

Противник мой, не говоря ни слова, сделал мне знак взять трубку. Взгляд его не сулил ничего хорошего. Я поднес трубку к уху и прокричал: «Алло!» Ответа не последовало: видимо, Эми прервала разговор. Не хотелось думать, какого она сейчас мнения на мой счет.

— Кто это звонил? — поинтересовался белоглазый.

Судя по всему, пудрить ему мозги было рискованно.

Тут требовалось прямое, открытое вранье.

— Подружка Мэри Харрис.

— Вот как? — он уставился на меня с подозрением. — Где она живет?

— В Сан-Рио.

Глаза его сузились в щелочки.

— Не пытайся оставить нас в дураках, тебе это даром не пройдет.

— Как угодно, — пожал я плечами. — Тогда считайте, что она живет в соседнем доме.

Не уловив юмора, он врезал мне в челюсть.

— Веди нас к ней. И не вздумай шустрить по дороге.

Тут и думать было нечего. Прикончу их, даже если сам погибну заодно с ними. У меня не было ни малейших иллюзий относительно того, что меня ждет, если я выведу их на Эми. Похлопают по плечу, велят убираться домой и забыть их навеки? Черта с два! В награду меня ждет пуля где-нибудь на обочине шоссе, так что терять мне было нечего. Кивнув, я двинулся к двери.

На улице они взяли меня в плотное кольцо, словно я был президентом, а они — моими телохранителями. Микки приветственно махнул мне из-за стойки, я ответил ему дружеским жестом. Он явно начинает свыкаться с повторяющимися сценами, когда меня уводят под конвоем, и, пожалуй, заскучает, лишившись этого зрелища на денек-другой. Если так пойдет и дальше, он запросто может включать этот аттракцион в рекламу своего заведения. Хотя непохоже, чтобы у меня оставались хоть какие-то шансы на дальнейшее будущее.

Всей компанией мы уселись в машину — темно-синий «бьюик», меня затолкали на заднее сиденье, два стража заняли места по бокам. Меня это не волновало, я и из этой позиции сумею осуществить задуманное. Брошусь рывком на руль: одно-единственное движение — и всему конец; бандиты перестанут грозно размахивать своими пушками и не смогут добраться до очередной жертвы.

Включили радио. Из приемника лилась веселая музыка, по залитой солнцем автостраде машина мчала в Сан-Рио. Гангстеры явно торопились. Я улыбнулся про себя: тем самым я получаю лишнее очко в свою пользу.

Мы достигли крайней точки близ мыса Коллинз, когда ситуация показалась мне благоприятной: плавный поворот влево, встречных машин — ни одной, у противоположной обочины шоссе — крутой обрыв.

— За нами «хвост», — в этот момент сообщил водитель.

У бандитов хватило профессиональной выучки не обернуться, зато я ощутил под ребрами дуло пистолета.

— А ну, Робертс, выкладывай живо: кто они?

— Я знаю не больше вашего. Это может быть кто угодно: полиция, люди Траски, дружки Сэмми.

Белоглазый увеличил скорость. Я не проронил ни слова: его беда, ему и выкарабкиваться. Неужели он вообразил, что с четверкой этаких тяжеловесов в салоне он сможет оторваться от машины, надо полагать, способной развить не меньшую скорость? К тому же дорожной полиции нехитро догадаться, что на автостраде устроены гонки. Должно быть, гангстер за рулем пришел к той же мысли, поскольку вдруг сбавил скорость.

— Ну и как теперь быть, черт возьми? — бросил он растерянно.

Стражники мои помалкивали. До Сан-Рио оставалось полтора часа хода, и за это время следовало что-то придумать. Неплохо бы выяснить для начала, кто увязался за нами.

— Что за машина? — спросил я.

— Белый «кадиллак».

— Тогда это не полиция. Белый «кадиллак» есть только у шефа полиции, и он его использует не для того, чтобы гоняться за всякими подонками.

— У меня появилась недурная идейка, Робертс, — ожил охранник слева. — Как только начнется заварушка, всадить первую же пулю в тебя.

— Скорее всего это Траски. Денег у него на такие развлечения предостаточно, людей тоже. Даже если сейчас вам удастся слинять, в следующий раз все равно вас достанут и истребят без жалости, чтобы показать, кто хозяин положения.

— Заткнись, ублюдок! — прошипел тот же самый бандит.

Нервишки у него оказались послабее, чем у остальных, и я решил сыграть на этом.

— Сам Господь Бог не поможет вам вы пугаться из этой передряги.

— Он тебя подначивает, Генри, а ты поддаешься, — встрял водитель. — Преследуют-то не нас, а его. Подкинем им Робертса, пусть они с ним разделаются, и точка.

— А камень? — хрипло спросил тот, что справа.

Бандиты замолчали. «Бьюик» скользнул мимо бензоколонки и мотеля. На их месте я бы остановился выпить кофе и как следует разглядеть преследователей. Впереди показалась обзорная площадка с узкой, вытянутой автостоянкой и башней старого маяка. На стоянке парковалось всего несколько машин, хотя обычно здесь бывает полно туристов. Вероятно, они нагрянут сюда позднее, когда спадет жара. Белоглазый сбросил скорость на крутом повороте, и я, резко вскинув ноги, со всей силы пнул его каблуком в затылок. И тотчас же откинулся на спину.

В следующее мгновение я услышал грохот и какая-то слепая сила швырнула меня на спинку переднего сиденья, откуда по инерции я свалился на пол. Генри и его дружка тоже швырнуло вперед, только сильнее, чем меня, поскольку в момент аварии они были заняты мыслью, как бы в меня пальнуть. Но пальнуть они не успели. Головой я врезался одному из них в живот — которому именно, невозможно было определить в общей свалке, да меня это и не интересовало. Протянув руку, я за спиной противника распахнул дверцу и, вытолкнув мешавшую мне тушу впереди себя, бросился на землю. Мне по-прежнему некогда было оглядываться по сторонам. Подмяв под себя вылетевшего раньше гангстера, я принялся молотить его кулаками. Стоило кому-то захотеть, и в этот момент меня можно было без труда прихлопнуть, но охотников не нашлось. Белоглазый, ударившись о руль и ветровое стекло, похоже, был готов, а за Генри, чтобы тот не дергался, присматривал какой-то мрачный вооруженный тип. Из носа у Генри хлестала кровь, но в остальном он, можно сказать, легко отделался.

— Хватит, Робертс, вы и так задали ему изрядную трепку.

С трудом переводя дух, я вскинул глаза: малый в полосатом пиджаке.

И тут до меня дошло. Траски, зная приметы белоглазого, напустил на него своих подручных. Оставалась неясной лишь одна пустяковая деталь, однако она весьма будоражила мое любопытство.

— Почему вы их не тронули?

— А зачем нам было их трогать? Они выследили вас, и вы повели их куда нужно. Теперь поведете нас.

Спорить с ним не имело смысла. Вся эта гангстерская публика вбила себе в голову, будто мне известно нечто важное и я мечтаю поделиться с ними своими секретами. «Кадиллак» жадно поглощал километры, мы мчались по направлению к Сан-Рио. Двое старых моих знакомцев — парень в полосатом пиджаке и победитель конкурса красоты, сидевший за рулем, а третьим — я, грешный. Мы пребывали в молчании; я зализывал раны, а спутники мои вообще были не из породы разговорчивых. Такие мало говорят, зато мгновенно действуют. Не мешает учитывать подобные обстоятельства, если затеваешь авантюру, к какой готовился я.

У первой же подходящей автостоянки я сделал знак остановиться. Победитель конкурса красоты сбавил скорость и, выписав изящный разворот, вкатил на свободную полосу. Машина миновала мотель, затем бензоколонку. Приятели вопрошающе уставились на меня. Я утвердительно кивнул, и водитель выключил мотор. Воцарилась тишина — глубокая, всепоглощающая. Заправщик, видимо, устроил себе передых и пошел в контору вдоль машин, цепочкой выстроившихся перед мотелем. Вокруг не было ни души. Я выбрался из «кадиллака», невольно скрипя зубами от боли.

Мои страдания оставили их равнодушными.

— Какого дьявола вы нас сюда притащили? — спросил «полосатый пиджак», подступая ко мне вплотную.

Я выждал, пока его напарник присоединится к нам.

Потом указал рукой на боковое крыло мотеля. Парень в полосатом пиджаке глянул в ту сторону, и, прежде чем он успел что-то сказать, я двинул ему по башке. Знаю, что поступил непорядочно, не полагается бить своего спасителя, а если уж бьешь, то хотя бы не так сильно. Однако я уже разок поплатился, не вложив должной силы в свой левый хук, и не мог вторично, позволить себе подобной роскоши. Короткая передышка, пока мы ехали в «кадиллаке», пошла мне на пользу. Сознание того, что схлестнулись мы не на жизнь, а на смерть, подстегивало меня. И наконец, мне придавал силы неотступно стоящий перед глазами образ хрупкой девушки, а в ушах звучал ее испуганный, захлебывающийся голосок. Вот почему я размашистым свингом припечатал малому висок, а такой удар нелегко выдержать стоя. Ноги у него подкосились, и я мигом подхватил его под мышки. Он обмяк всей своей громоздкой тушей, но, видно, во мне еще оставались силенки. Слегка приподняв бесчувственное тело, я толкнул его на «красавчика» и не стал ждать, пока тот восстановит равновесие. Он и без того успел уже наполовину вытащить из кобуры под мышкой устрашающего вида пистолет, когда я левой врезал ему в челюсть, а затем трижды подряд сработал правой, при этом левой рукой держал его за волосы, чтоб голова не отлетела напрочь. «Красавчика» я молотил с легким сердцем, не чувствуя угрызений совести, не то что перед его напарником.

Побоище заняло считанные секунды. Порой именно в секунды успеваешь совершить крупнейший жизненный промах, который потом и за годы не исправить. Я здорово опасался, что теперешний мой поступок как раз из этой категории: с людьми типа Траски шутки плохи. Но мне не хотелось сейчас думать об этом. Я оттащил бесчувственные тела в холодок, а сам плюхнулся на водительское сиденье «кадиллака». Включил кондиционер, отыскал по радио хорошую музыку и на скорости в сто двадцать миль помчал в обратную сторону, к Эмеральд-Сити.

Доехав до очередной бензоколонки, я позвонил Эми Хилтон. Она долго не подходила к телефону, и я уж подумал было, что ее нет дома, но, когда я собрался повесить трубку, она вдруг отозвалась.

— Эми, это Робертс. Вы одна дома?

— Да.

— Заприте дверь на все замки и никому не открывайте, пока я к вам не приеду. У вас есть оружие?

Она замялась.

— Я понимаю, Дэн, что мой звонок показался вам странным. Мне всего лишь хотелось вам объяснить…

В этой истории было так много странного и неясного, что одной деталью больше или меньше — уже не имело значения.

— Сейчас не время. Есть у вас оружие?

— Нет.

— Запритесь наглухо. Если станут ломиться в дверь, вызывайте полицию, но ни в коем случае не открывайте. Даже не задавайте вопроса, кто там. А я, когда позвоню в дверь, скажу, что меня, мол, прислала Мэри.

— К чему эти излишние предосторожности? Ведь вход в дом охраняется.

У меня не хватило духу растолковать ей, чего стоит такая охрана, если бандиты Траски или другие, из конкурирующей фирмы, поднажмут на охранника. Но и пререкаться с ней мне не хотелось.

— Через пару часов я буду у вас, — сказал я и повесил трубку.

Зашел в магазин, купил сандвичи и несколько банок пива, смену нижнего белья и рубашку. В продаже оказалось лишь два фасона рубах, один другого уродливей; я выбрал «другой». После чего заправил бак бензином и покатил дальше. На окраине Эмеральд-Сити я оставил машину, проехал несколько кварталов автобусом, затем на такси рванул к автовокзалу и в последний момент успел на автобус, шедший транзитом через Сан-Рио. Нашлось и свободное место — между солдатом и старухой. Всю дорогу то солдат храпел, а старуха тарахтела без умолку, то бабуля клевала носом, а солдатик изливал мне душу, рассказывая о своей девчонке, к которой он ехал на побывку. Меня так и подмывало сказать ему, что не стоит ради девчонки тащиться в такую даль, этого добра и здесь навалом. Однако после тех глупостей, какие я сам только что натворил, грешно было поучать других.

К концу пути я люто возненавидел солдат, старух и рейсовые автобусы. На вокзале меня никто не встречал; ни тебе духового оркестра, ни теплой компании, вооруженной железками другого рода. Я бы вполне удовольствовался таким приемом, если бы знать, что и впредь так будет всегда. Для перестраховки я отошел от вокзала подальше и лишь тогда взял такси. Через двадцать минут я вновь очутился в подъезде дома, где жила Эми. Дежурил другой привратник, но такой же здоровый и плечистый, как и его сменщик, и с таким же недоверчивым выражением лица. В ответ на мое приветствие он лишь сухо кивнул головой, выжидая, пока я скажу, зачем явился.

— Я к Эми Хилтон, меня ждут. Передайте, что я от Мэри, — добавил я, когда он поднял телефонную трубку.

Ко мне начало возвращаться спокойствие. Вне всякого сомнения, другие и без моего посредничества рано или поздно выйдут на Эми. Когда все прочие варианты будут исчерпаны, кто-нибудь непременно додумается, что ведь и у проститутки могут быть родственники. Кто до этого раньше додумается — полиция или ее противники, — я, разумеется, заранее вычислить не мог, да это меня и не интересовало. Мне не хотелось подпускать к Эми даже капитана Виллиса: о том, что известно полиции, могут прознать и другие.

Страж разрешил мне подняться. На сей раз девушка не поджидала меня у лифта, она затаилась у себя в квартире и дважды переспросила из-за двери, кто там. Я порадовался ее предусмотрительности. Она была так же очаровательна, красота окружала ее точно аура, как над миллионером витает дух богатства. И она уже не показалась мне вылитой копией своей сестры. Теперь, когда я рассчитывал увидеть почти абсолютное сходство, я легко подметил и различия. Я увидел, что глаза у Эми большие и чистые, как, должно быть, чисты были озера во времена Виннету. Увидел, что хотя губы у нее такие же чувственно-пухлые, как у сестры, но зато уголки рта не опущены упрямо книзу — что безумно нравится большинству мужчин, — а задорно вздернуты вверх. Даже брюки не могли скрыть, что бедра у нее ничуть не хуже, чем у сестры, а это уже о многом говорит.

— Что случилось? — спросила она.

Я плюхнулся в кресло.

— Побольше льда и содовой.

Она поначалу непонимающе уставилась на меня, а затем, присев на корточки у бара, загремела бутылками.

— Что же вам прислала сестра?

— Вон там, на столе лежит, — задиристо ответила она.

Я поднялся и подошел к столу. Там лежал конверт, украшенный цветочками, а на нем огромный зеленоватый камень: такие камни выковыривают из глаз древних божеств бесстрашные авантюристы — герои приключенческих фильмов, действие которых происходит на Востоке. Осторожно взяв камень в руки, я повернул его к свету. Он переливался золотистыми искрами, внутри плясали цветные огоньки. Я не слишком разбираюсь в драгоценных камнях, но зрелище меня заворожило.

— Она пишет, будто камень настоящий, — сказала Эми.

Я не слышал, как она подошла, только вдруг она очутилась рядом, протягивая мне бокал с двойным виски. Поддержка подоспела в самый раз. Зажав в одной руке камешек, чтобы не упорхнул, другой рукой я ухватил бокал и сделал добрый глоток. Как я уже не раз упоминал, виски, по-моему, полагается смаковать. Но ведь не часто случается, чтобы человека в один и тот же день едва не отправили на тот свет, а затем потешили возможностью держать в руке целое состояние.

— Что еще она вам пишет?

— Ничего особенного. Что камень этот настоящий, чтобы я берегла его, а если с ней, Мэри, что-нибудь случится, продала и жила бы на вырученные деньги.

— Можно взглянуть? — Я ткнул пальцем в конверт.

Она кивнула. Я поставил бокал на стол, положил рядом камень. Они хорошо смотрелись вместе, эти два предмета… Почтовая бумага была тоже в цветочек, как и конверт. Письмо состояло всего из нескольких строк, начертанных круглым, девчоночьим почерком. Содержание его Эми пересказала мне более-менее точно, разве что опуская вставки личного характера, вроде «береги себя» и тому подобное. Трогательное письмецо, ничего не скажешь. Я поскорей вложил его в конверт и в раздумье покачал головой, глядя на Эми. Камень был нужен этой девушке, как горбуну — колотушка на спине.

— Соберите с собой все необходимое.

Я снова плюхнулся в кресло и поставил на подлокотник бокал с недопитым виски.

Разумеется, она и не думала приниматься за сборы. Я решил, что, если когда-нибудь встречу женщину, которая в аналогичной ситуации тотчас схватит чемодан, я без всяких колебаний женюсь на ней.

— Зачем это? — спросила она.

— Из-за этого камня уже убили троих человек. И едва не прикончили четвертого, а этим четвертым, если хотите знать, был я, — она порывалась было возразить, но я грубо оборвал ее. — Только не заводите опять эту песню, что дом, мол, находится под охраной. Не надо! У меня был трудный день, и я могу сорваться, а истерические вопли мужчину не красят.

Эми улыбнулась. Было такое ощущение, словно она приласкала меня.

— Куда мы поедем?

— В любое место, где вас никто не знает. Лишь бы смотаться отсюда поскорее.

— А что, если обратиться в полицию?

Пришлось хлебнуть виски, прежде чем ей ответить.

— Воображаете, будто к вам приставят круглосуточную охрану? Станете ходить в университет в сопровождении почетного эскорта?

Она завелась:

— По-вашему, лучше прятаться?

— Лучше, — сказал я по некотором размышлении. — Так у вас, по крайней мере, есть хоть какой-то шанс выжить. А полиция рано или поздно вынуждена будет снять охрану.

Она с ненавистью взглянула на камень.

— Тогда уж лучше я отнесу эту пакость в полицию и созову десяток репортеров, чтобы газеты раззвонили во все колокола. Никто не станет с меня ничего требовать, и делу конец.

Я воззрился на нее, словно увидел впервые. Она казалась мне падкой на деньги, но алчный человек не способен на такие поступки. Он не выпустит из рук этакую ценность, даже если будет умирать от страха.

— Возможно, — медленно произнес я. — Но не исключено, что тем дело не кончится. Даже если Мэри раздобыла этот камень незаконным путем, то теперь он принадлежит вам.

Она досадливо отмахнулась, и тут я взвился. Встал, схватил ее за плечо и крепко стиснул.

— По мне, так можете отдать этот проклятущий камень кому угодно. Но пока вы этого не сделали, вы исчезнете отсюда и затаитесь. Вернетесь домой, когда я скажу, что опасность миновала. Ясно вам?

Не сводя глаз с моего лица, она медленно кивнула. Я вдруг почувствовал, как плечо ее словно жжет мне ладонь, и выпустил ее. Она направилась в другую комнату, когда зазвонил внутренний телефон. Я встал к ней вплотную, чтобы слышать разговор. Волосы ее приятно пахли шампунем, а стройной талии словно бы сама природа придала такую форму, чтобы удобно было пол обжить на нее руку.

Звонил привратник. Голос его звучал недоверчиво, точно он подозревал Эми во всех смертных грехах.

— Мисс Хилтон? Вас спрашивают полицейские.

Я обхватил ее за талию. Она взглянула на меня, и я другой рукой закрыл микрофон.

— Вы попросили их показать удостоверения? — шепотом подсказал я. Она повторила мои слова в трубку.

— Они сами показали, — обиженно ответил охранник.

Эми вполне удовольствовалась бы таким ответом, я — нет.

— Возьмите у них удостоверения и проверьте как следует.

Девушка передала ему это пожелание. Послышался какой-то невнятный разговор, и чуть погодя в трубке прозвучал бесстрастный ответ:

— Все сделано.

— Их имена? — шепнул я.

— Капитан Виллис и лейтенант Ди Маджио, — сообщил он результат. Я тихо присвистнул.

— Как они выглядят? — подсказал я.

— Как они выглядят? — повторила Эми.

Левой рукой она легко шлепнула меня по руке, безмятежно покоящейся на ее талии. Я убрал руку.

— Мисс Хилтон, я удостоверился, что документы подлинные!

Эми проявила твердость, какой я от нее не ожидал.

— Как они выглядят? — повторила она непререкаемым тоном, не оставляющим сомнения, что на сей раз привратник не колеблясь исполнит требование.

Он заговорил нерешительно, и я вполне его понимал. Мало радости описывать человека, который стоит перед тобой и все слышит. Тем более если речь идет о капитане Виллисе.

— Ну… один высокий и курчавый, другой тоже высокий, но худощавый. Вроде как…

Он замялся, подбирая слова. Я сделал знак, что этого достаточно. Эми положила трубку, и несколько мгновений мы молчали.

— Вы их знаете? — спросила она наконец.

— Да, — с горечью ответил я.

Она испытующе смотрела мне в глаза, словно старалась вычитать в них, можно ли мне доверять. У двери уже звонили, этих мерзавцев лифт доставил со сверхзвуковой скоростью. Эми отступила назад, а затем, прежде чем открыть дверь, метнулась к столу и быстрым движением сунула камень в карман. Я подскочил вслед за ней и схватил со стола письмо. Подмигнув мне, она задержала руку на дверной задвижке, давая мне время занять свое место в кресле. Я взял в руку стакан с виски.

Несомненно, это были Виллис и Ди Маджио собственной персоной. Ворвавшись в квартиру, как быки, выпущенные из стойла, они уставились на меня с неприязнью и нескрываемой подозрительностью.

— Мы так и думали, что это вы здесь обретаетесь, — сказал Виллис, бросив недружелюбный взгляд и на Эми.

Ди Маджио извлек из арсенала свою обворожительную улыбку.

— К чему эта чрезмерная предосторожность? — мягко спросил он.

— Три человека уже убито, не так ли? — сказала Эми.

Ученицей она оказалась переимчивой, но где уж ей было тягаться с Ди Маджио.

— Совершенно верно. И в двух случаях из трех фактически установлено, что Робертс последним видел жертву в живых, — он метнул на меня быстрый холодный взгляд. — Вы правы, мисс, предосторожность никогда не вредит.

— Что вам угодно? — ледяным тоном осведомилась Эми.

Она не только не предложила полицейским выпить, но даже сесть. Впрочем, оба сыщика были не из той породы людей, которым требовалось специальное приглашение. Расселись как дома, а Виллис через рубашку почесывал свою волосатую грудь. Он наклонился вперед, словно гипнотизируя девушку взглядом.

— Значит, интересуетесь, что нам угодно? А вот я интересуюсь, что здесь нужно этому человеку. — Он брезгливо указал на меня, словно на мокрицу. — Хотелось бы также узнать, когда вам стало известно о гибели сестры и почему вы не обратились к нам, в полицию.

Я уже усвоил, что с Виллисом лучше не спорить. Но сегодняшний день был из ряда вон выходящим.

— О смерти сестры мисс Хилтон стало известно от меня, а обращаться в полицию она вовсе не обязана.

Капитан воззрился на меня, словно желая насквозь прожечь взглядом.

— Все никак не уйметесь, Робертс? За вами и без того грешков хватает. Лицензии, считайте, вы лишились, к тому же я без труда могу упечь вас за решетку, если вы и впредь станете чинить препятствия властям при исполнении ими служебных обязанностей.

— Послушайтесь моего совета, Виллис, — заговорил я нарочито медленно, чтобы он успел переварить сказанное. — Подыщите кого другого из слабонервных и запугивайте его сколько влезет. Глядишь, что-нибудь да получится. Но не упражняйтесь на тех, кто, если заведется, может заглотить вас на завтрак.

Он рванулся было вскочить, но рука моя нырнула под пиджак. Виллис не знал, что там у меня припрятано, но мое выражение лица не сулило ему ничего хорошего.

— За это вы еще поплатитесь, Робертс, — процедил он.

Я согласно кивнул. Когда вас на каждом шагу запугивают, в конце концов становишься фаталистом.

Ди Маджио сидел не двигаясь. Я знал, что он не трус, но знал также, что он не станет подставлять себя под пулю ради капитана Виллиса.

Что вам нужно от этой девушки, Сальваторе? — спросил я.

— Нам нужно ее допросить. Может, у вас есть какие возражения?

— Ни единого. Если при этом буду присутствовать я.

Он пожал плечами.

— Когда вы в последний раз виделись со своей сестрой, мисс Хилтон?

— Месяц назад, — спокойным тоном ответила Эми. — Но по телефону мы говорили с ней за несколько дней до того, как ее убили.

— Не упоминала она в разговоре, что ей угрожают?

— Нет. Голос у нее был веселый.

— Вот как?

Оба переглянулись, словно уличили покойную в каком-то противозаконном деянии. Эми не смотрела на меня, пожалуй, ей было неловко передо мной, что она утаивает от полиции кое-какие детали. К примеру, сообщение Мэри о том, что она вдруг разбогатела.

— Не сказала она вам, с чего ей так весело?

— Нет, — заявила Эми столь решительно, что даже я бы ей поверил, не знай я правды.

— Знаете вы человека по имени Сэмюэл Николсон?

— Нет.

— Сэмми, — подсказал Виллис.

— Мистер Робертс задал мне тот же самый вопрос. Вам я могу ответить только то, что ответила ему: нет.

По-моему, результат их не обрадовал. Если верить поговорке, то великие души встречаются, однако приветствуют ли они друг друга, на этот счет молва умалчивает.

— Что вам удалось узнать о Сэмми? — вставил я вопрос.

Ди Маджио покачал головой и рассмеялся:

— Робертс, ваша наглость может сравниться разве что с вашей пронырливостью.

— Между прочим, меня это дело тоже касается. «Да еще как! Вы даже представить себе не можете», — мысленно добавил я.

— Что вас интересует, Робертс? — недоверчиво спросил Ди Маджио. — Есть ли у него дети? Сколько денег осталось в наследство вдове или в каком доме он жил? Что вы утаиваете от нас?

— Меня интересует, в какой области он работал и кто у него ходил в приятелях.

— Не говори ему, Сальваторе, — вмешался Виллис.

Он был еще бледен от испуга, но, похоже, начал приходить в себя.

— Если и узнает, то не поумнеет, — равнодушно обронил Ди Маджио. — Наш Сэмми преподавал социологию. А приятели его — обычная университетская публика.

Я заложил полученную информацию в долгосрочную память. Всегда предпочитаю сам решать, от чего я поумнею, а от чего — нет.

Полицейские снова переключили свое внимание на Эми.

— Прежде были случаи, когда вашей сестре угрожали?

— Мне об этом неизвестно.

— Давно вы живете в Сан-Рио?

— Я всегда здесь жила. И сестра тоже. Она переселилась в Эмеральд-Сити четыре года назад.

— На какие средства она жила?

— Подрабатывала в качестве фотомодели, иногда получала небольшие роли. И, по-моему, уже в ту пору иногда… словом…

Она отвернулась, а я решил, что, если Виллис вздумает настаивать, я вышибу из-под него стул.

— А как относились к ее образу жизни ваши родители?

Эми пожала плечами.

— Родители развелись, когда мне было двенадцать. Отец обретается где-то в Калифорнии, а мать вышла замуж за шансонье в Нью-Орлеане.

Она произнесла эти фразы так, словно отвечала прямо на вопрос. Как будто, если ты разводишься, переезжаешь в другой город или выходишь замуж за француза родом из Нью-Орлеана, это избавляет тебя от забот о собственных детях.

— Меня растила Мэри, — продолжала она. — Сестра была пятью годами старше меня и очень красива. Ее прибрал к рукам один фотохудожник, и первое время она очень хорошо зарабатывала в качестве модели. А потом она вышла из моды, и ей дали отставку. По-моему, она до конца своих дней так и не сумела примириться с неудачей.

Если Виллиса и растрогал этот рассказ, он ловко скрыл свои чувства. Впрочем, я бы удивился иной реакции. Нельзя сказать, что его оставляли равнодушным людское горе, несчастья, слезы, вот только круг воздействия был весьма ограничен, замыкаясь на его собственной персоне. Его личное горе, личные несчастья и неудачи очень даже трогали и глубоко волновали капитана Виллиса.

— Она не пыталась склонить вас к занятиям своим ремеслом? — спросил он.

Губы у Эми задрожали.

— Убирайтесь вон, — негромко произнесла она.

— Спокойно, мисс, — Ди Маджио улыбнулся ей улыбкой античного божества.

Однако Эми Хилтон оказалась невосприимчивой к банальным прелестям латинских богов.

— Вон отсюда, — повторила она. — Мне больше не о чем с вами говорить.

Пожалуй, полицейские и без того бы ушли. Они поднялись с места, и по задумчивому выражению их лиц я догадался: они прикидывают, не забрать ли ее с собой, чтобы пришить ей какое-нибудь обвинение. Пожалуй, в Эмеральд-Сити они так и поступили бы, но здесь у них не было полноты прав, а, обратись они за содействием к местным блюстителям законности, это не прибавило бы им популярности — оба это отлично понимали. Впрочем, не будь меня здесь, наверное, они все-таки забрали бы ее: откуда девчонке знать, какими правами они обладают и в каких пределах. Я с удовольствием обкатал эту мысль, надеясь, что Эми она тоже придет в голову. Полицейские не спешили убраться; по дороге к двери глаз их цеплялся за каждую мелочь. Задав парочку совершенно излишних вопросов, они наконец удалились. Мы оба облегченно вздохнули.

Эми собралась в дорогу за считанные минуты. Она оказалась не из той породы женщин, которые убеждены, будто повсюду следует таскать с собой полный гардероб, включая вечерние туалеты. В небольшую спортивную сумку она побросала кое-что из одежды и белья — в точности так укладывает вещи мужчина. С той лишь разницей, что бельишко было воздушным и куда более волнующим. Затем Эми скрылась в соседней комнате и на сей раз возилась подольше. Все ясно: она достает запрятанные деньги или чековую книжку. Допив остатки виски, я вертел в руках порожний бокал и ждал, когда она выйдет. Эми выглядела хрупкой, но решительно настроенной. Она переоделась в другую блузку и набросила поверх легкий жакетик.

— Можем идти, — она стояла передо мной, полная готовности.

— Есть в доме другой выход?

— Есть. Но ключ от него хранится у привратника.

Я не дал себе труда хотя бы пожать плечами. Или малый этот укладывается в категорию двадцатидолларовых взяточников, или я понапрасну оттрубил десять лет на сыщицкой работе и совершенно не разбираюсь в людях.

Я пошел вперед. Мне не пришлось разочароваться в своем знании людской психологии. К тому моменту, как Эми спустилась вниз, другая дверь из подъезда была уже отперта.

Мы вышли. Не в какой-то глухой переулок, куда обычно ведет запасной или черный ход, а на центральную магистраль, такую широкую, что спортивной бегунье — улитке понадобилась бы целая жизнь, чтобы пересечь ее. При условии, что до побития рекорда улитку не задавит машиной. У оживленной магистрали был, пожалуй, один недостаток по сравнению с глухим переулком. Здесь мельтешило и сновало такое множество разного люда, что, если кто-то и следил за выходом, у нас не было никакой возможности засечь наблюдателя. Правда, имелось и преимущество: если ловко смешаться с толпой, никакой наблюдатель тебя не найдет. Я проделал рутинные меры предосторожности: войти в большой универсальный магазин и тотчас выйти с другого хода, сесть в автобус и выскочить на следующей остановке, несколько раз неожиданно обернуться и так далее, сами знаете.

Слежки я не заметил, и прокручивать всю эту программу, вероятно, было излишне. Эми послушно вышагивала рядом. Мы сели в автобус и уехали на другой конец города. Там я перво-наперво повел свою спутницу в лавку дешевых, подержанных вещей. Продавщица — брюнетка с горделивым выражением лица, красавица испанского типа — одета была весьма живописно: пестрая юбка, красная блузка, на стройных, мускулистых ногах — туфли с высоким каблуком. Эми скроила недовольную гримасу, увидя, что я внимательно приглядываюсь к женщине. Проигнорировав ее недовольство, я обратился к продавщице и попросил подобрать для мисс такой же костюм, как на ней. Брюнетка не выразила ни малейшего удивления, надо полагать, она пребывала в убеждении, что это самый элегантный туалет, какой только может быть, а я всего лишь укрепил в ней эту уверенность. Эми с нескрываемым отвращением воззрилась на охапку ярчайших тряпок у меня в руках. Я указал на примерочную кабину.

— Переоденьтесь.

Она хотела было возразить, но затем, передумав, скрылась за занавеской. Красотка заговорщицки подмигнула мне.

— Она очень мила, но на редкость бесцветно одевается. Вы правильно сделали, что решили приодеть ее, сеньор. Подобрать еще что-нибудь?

Я отрицательно покачал головой и так же сообщнически подмигнул ей в ответ. Тут из примерочной вышла Эми; продавщица ахнула, а я застыл от удивления.

В кабину вошла хорошенькая девушка, а вышла женщина сногсшибательной красоты. Перехваченная широким поясом талия казалась осиной, груди под облегающей блузкой вздернулись кверху и точно бы выросли вдвое, подол длинной юбки она с одного бока завязала узлом, чтобы открыть глазу крепкие, длинные ноги, и — смею вас заверить — там было на что посмотреть. Волосы она подобрала кверху и заколола, накрасила губы, подвела глаза. Словом, это была совсем другая девушка, а именно этого я и добивался.

Я расплатился, и мы рука об руку выпорхнули на улицу.

— Так я вам больше нравлюсь?

Она бросила на меня долгий взгляд из-под полуопущенных ресниц. Для полноты образа не хватало только сигареты в длинном мундштуке и тихого перебора гитарных струн.

— Нет.

Мой ответ пришелся ей не по нраву. Надув губы, она отвернулась и снова взглянула на меня, лишь когда мы остановились перед крохотной парикмахерской. Я утвердительно кивнул и подтолкнул Эми к двери. Дверь отворилась с мелодичным позваниванием колокольчика, и я успел разглядеть внутри тесный, старомодный салон и пожилого, согбенного мастера.

Чтобы убить время, я зашел в кабачок на углу. Если верить вывеске, то он считался рестораном: «Гамбургер-бар Джимми», но выглядел, как низкопробная забегаловка. Может, Джимми сюда и захаживал, но вот жратвы не было и в помине. Я заказал «бурбон» и погрузился в раздумье. Мысли мои занимала Эми. Я не из той породы мужчин, у кого штаны трещат при одном виде смазливой мордашки или призывной улыбки. Правда, Голливуд меня не числил среди своих звезд, но Дракуле я при конкурсе красоты дам сто очков вперед, а есть девицы, которые ценят меня и того выше. Опыт общения с тремя законными супругами, энным количеством постоянных приятельниц и с еще большим числом случайных утешительниц привил мне кое-какие навыки. Вот один из житейских уроков: хорошенько подумай, прежде чем отправляться на свидание с девушкой, которую тебе очень хочется видеть, которая целиком завладела всеми твоими помыслами. Лучше уж условься о рандеву с другой — и будешь чувствовать себя наверху блаженства. Иначе тебя все глубже и глубже станет затягивать омут чувств, вся жизнь твоя превратится в сплошную маету и неврастеническое дерганье: когда и чем ты обидел свою обожаемую, отчего у нее дурное настроение, и дальше все в том же духе. Если девушка всецело завладевает твоими мыслями, ты перестаешь уделять должное внимание окружающей обстановке.

Я сообразил, что заварухи не избежать, лишь в тот момент, когда Эми появилась в дверях «Джимми-бара» Атмосфера мгновенно наэлектризовалась. Присутствующие вскинули головы, кое-кто не сдержал сладострастного стона. Забегаловка, повторяю, была совсем занюханная, обои на стенах свисали клочьями, столы последний раз приводились в порядок, должно быть, под прошлый Новый год. И завсегдатаи подобрались под стать своей излюбленной автопоилке. При моем появлении лишь смерили меня взглядом и тотчас утратили ко мне всякий интерес. Однако к присутствию таких экзотических экземпляров, как Эми, вся эта опустившаяся братия явно не привыкла.

В первый момент я не узнал Эми. Хотя я и видел ее в новом — под испанскую цыганку — облачении, хотя я же самолично погнал ее к парикмахеру, но мысленно представлял ее в прежнем облике. А сейчас на пороге стояла этакая роковая женщина, покорительница сердец типа Кармен, бесспорная королева красоты. Роскошная грива цвета воронова крыла по милости парикмахера сверкала, как наэлектризованная, а падающий из открытой двери солнечный свет еще больше подчеркивал ее шелковистый отлив. Эми переступила порог и захлопнула за собою дверь.

— Кого-то ищем, красотка? — подкатился к ней сутенер последнего разбора.

На нем были брючата с искрой и майка без рукавов на два номера меньше, отчего его культуристский торс выглядел карикатурно мощным. Субъект этот в компании своих дружков сидел за столиком у входа. Я засек их, как только вошел, и машинально прикинул на глаз, чего стоят эти выставляемые напоказ мускулы, а затем преспокойно уселся смаковать свой «бурбон». Вот до чего способна довести человека женщина!

Эми не удостоила его ответом, высматривая меня в полумраке бара. Я помахал ей рукой. Лицо ее просияло, и она направилась было ко мне. Улыбка ее осталась по-прежнему невинной, и эта невинная улыбка сочеталась с ее теперешним обликом, как миртовый венец и свадебный букет белых лилий — с выходным нарядом проститутки.

— Постой, куколка!

Щеголяющий мускулами парень преградил ей дорогу, растопырив свои мощные ручищи. Эми даже не бросила взгляда в мою сторону с призывом о помощи. Закусив нижнюю губу, она скроила такую решительную физиономию, что я сразу понял: быть беде. Однако вмешаться я не успел. Эми попыталась обойти нахала, но тот не дал. Он обнял девушку за плечи, и тут Эми внезапно ударила его коленом в пах.

Беда с этими дилетантами, да и только. Если пнуть мужчину в промежность, удар действительно получается очень болезненный, — это любой болван знает. Зато откуда ему знать, как трудно провести этот прием и какой силы удар требуется для того, чтобы вывести из строя этакого бугая. В кино все выглядит чертовски просто: хлипкий герой или субтильная героиня с легкостью наносит удар в пах мощному бандиту весом килограммов в сто двадцать, тот послушно складывается вдвое, а наш герой ребром ладони рубит его где-то возле плеча. Этаким легким, изящным движением, словно гасит подачу в теннисе. Ну а мой опыт говорит совсем другое. Если я пускаю в ход колено, то вкладываю в удар всю душу да плюс добрых девяносто пять килограммов живого веса. Следом тотчас же обрушиваю серию кулачных ударов справа-слева, а если после этого все же приходится добивать противника ребром ладони, то руку я заношу над головой, вытягиваюсь во весь рост и рублю наотмашь.

Эми пнула настырного субчика и замерла, ожидая результата. Результат не заставил себя ждать. Парень охнул от боли, согнулся на миг, а в следующую секунду отвесил Эми такую оплеуху, что девушка пошатнулась. Не давая ей упасть, малый подхватил ее левой рукой, а правую занес для очередного удара.

Но тут подоспел я. От меня вы не дождетесь заявления, что мужчина, мол, не должен поднимать руку на женщину. Если вынужден кого-то ударить, бей, и дело с концом. Но не вздумайте бить девушку, которая находится при мне и всего лишь обороняется от назойливых приставаний и из-за которой я подвергаю риску собственную жизнь. Я перехватил занесенную для удара руку и рванул ее назад. Малый и впрямь оказался сильным, так что мускулы свои он демонстрировал не зря. Я пнул его коленом в позвоночник, чтобы парень не слишком-то трепыхался, а затем повторил удар, потому как одного пинка ему показалось мало. Краем глаза я видел, как дружки его, поднявшись из-за стола, грозно приближаются ко мне. Внезапным, резким движением мне удалось наконец заломить парню руку за спину, и он вынужден был наклониться вперед. Крепко зажав его лапищу, я устремился к стене. Малому пришлось тащиться за мной — этому приему обучали в полиции на случай, если преступник оказывает отчаянное сопротивление. Я мчался, все ускоряя темп, прямо к стене и шваркнул своего пленника о стену, как таран. Сползая на пол, малый прочертил головой вертикальную кровавую полосу. Я тотчас повернулся лицом к остальным недругам.

Их было трое. Приглядываться к ним особенно было некогда. Я уклонился от бокового удара и сам врезал нападающему снизу в челюсть. Вроде бы я уже упоминал, что, если этот мой коронный удар точно попадет в цель, мне редко приходится его повторять. Достав челюсть, я тотчас присел на корточки, и нокаутированный противник рухнул мне на плечо, как груда тряпья. Выпрямившись, я с силой толкнул бесчувственное тело навстречу подоспевшему второму драчуну, чем вывел его из строя. Теперь оставался только один бандюга. Я было рванулся к нему, но тут заметил, как он держит правую руку: слишком низко опущенной и несколько выдвинутой вперед; так держат руку, когда в ней зажат нож. Ага, пружинный нож, смекнул я, бандит раскроет его, как только я, ничего не подозревая, подойду достаточно близко. Весь подобравшись, я шагнул вперед. Догадка моя подтвердилась. Послышался щелчок, и в руке у парня сверкнула сталь. Щуплый субчик с прилизанными волосами, в ноже вся его сила, да и ум тоже. Терпеть не могу эту мерзкую породу. Против ножа у меня было целых два ствола — те пушки, что я отобрал у головорезов Траски, чтобы не чувствовать себя совсем уж беззащитным. Но у меня и в мыслях не было стрелять. Я всего лишь хотел научить уму-разуму этого любителя поиграть ножичком, пусть хоть раз в жизни получит по заслугам.

Я схватил стул и выставил его перед собой ножками вперед. Маневр не произвел никакого впечатления — кто не пытается в драке пустить в ход стул! До сих пор я не отклонялся от общепринятых шаблонов, но дальнейшие события развивались по иной схеме. Я нацелился стулом противнику в голову. Он отскочил в сторону и взмахнул ножом. Запустив в него стулом, я упал на пол и ногами захватил его ноги в ножницы. Резкий, с поворотом туловища, рывок — и малый грохнулся наземь. В следующую секунду я оседлал его. Ребром ладони рубанул по руке, сжимавшей нож, затем, ухватив за волосы, потянул его голову вверх. Он отчаянно сопротивлялся, спина его напряженно выгнулась дугой. Выждав момент, я, вместо того чтобы тянуть его башку кверху, резко толкнул ее вниз. Безмозглая черепушка гулко стукнулась об пол. Я слез с поверженного противника и огляделся по сторонам. Похоже, никому больше не хотелось ввязываться в драку, здесь собрался сплошь миролюбивый народ. Я расплатился и, схватив Эми за руку, поскорее смотал удочки.

На окраине города есть гараж, где можно относительно дешево взять напрокат относительно неплохой автомобиль. Я представился как Джордж Бейкер, хотя с таким же успехом мог назваться и Джо Смитом. Хозяина это не интересовало, точно так же как я считал неприличным интересоваться происхождением этих машин. Мне требовалась мощная, но не броская тачка, и моему вниманию предложили «мустанг». Я осмотрел машину. Должно быть, она принадлежала какому-то пижону, который держал ее форса ради. Я проехал пробный круг. Автомобиль, резво рванув с места, полетел, как мустанг. Многие почему-то считают: если какая марка снята с производства, то это уже и не машина. Мне «мустанг» вполне сгодился.

Откинув верх машины, я не спеша покатил к Москито. Эми, покрыв косынкой свои роскошные черные кудри, сидела возле меня с видом беззаботной девицы, отправившейся на прогулку. Должно быть, из нас получилась неплохая парочка: люди оглядывались нам вслед. Пожалуй, мы привлекали внимание в большей степени, чем следовало, но теперь уже поздно было из-за этого расстраиваться. Кто опознает Эми Хилтон в этом экзотическом южном цветке, тот способен отыскать нас хоть на Луне.

Москито — маленький городишко милях в тридцати от Сан-Рио — тихое, спокойное местечко, приют рыбаков и пенсионеров. Бухта объявлена заповедной природной зоной, и власти запретили здесь всякое строительство. Помнится, на этой почве даже разыгрался общественный скандал. Некий настойчивый предприниматель дал взятку чиновнику, но оба они засыпались, а между тем был уже наполовину возведен мол со всеми необходимыми прибрежными сооружениями. Не помню, чем кончилось дело — наверное, недостроенные здания по-прежнему так и стоят, служа пристанищем для бродяг. Но главное, что в Москито живет тетушка Кэти.

Старушке стукнуло семьдесят, когда муж бросил ее, променяв на молоденькую вертихвостку, которой едва сравнялось полета годков. Тетушка Кэти решила прибегнуть к услугам частного детектива. Одному Богу известно, каким образом она вышла на меня, но я сразу понял, что именно ей требуется. Старой женщине необходимо выговориться перед слушателем, который не высмеял бы ее и не унизил показной жалостью, который не втравил бы ее в разорительную тяжбу, а, напротив, выбил бы у нее из головы безумные мысли. Я же сам в ту пору проходил через третий развод и чувствовал себя довольно паршиво. Я возьми да пожалуйся, и тетушка Кэти мгновенно прониклась ко мне материнской нежностью и сочувствием, позабыв, что собиралась наложить на себя руки, предварительно пустив по миру недостойного супруга и злую разлучницу. Через два месяца загулявший муж одумался и вернулся к жене. Эта история случилась шесть лет назад. Тетушка Кэти и ее супруг Билл направили ко мне добрый десяток клиентов, — рекомендуя меня как лучшего частного детектива западной половины Штатов, а я раза три-четыре в год навещаю их, бывая в этих краях.

Сюда я и привез Эми. Открыть старикам правду я, разумеется, не мог, поэтому пришлось выдать Эми за сироту, которая через несколько недель станет совершеннолетней и сможет получить причитающееся ей наследство. А до тех пор она вынуждена скрываться, поскольку безжалостные родственники готовы ее извести. Простодушные старики приняли эту сказочку на веру, ничуть не усомнившись. Тетушка Кэти бросилась стелить ей постель, а Билл вытащил охотничье ружье и заявил, что продырявит насквозь любого, кто посмеет тронуть несчастную, беззащитную сиротку.

Эми от удивления таращила глаза; надо полагать, ей не часто приходилось сталкиваться с подобными чудаками. Затем она проводила меня до машины и остановилась в нерешительности. Я похлопал ее по плечу.

— Не тревожьтесь, тут вам будет неплохо. Потерпите несколько дней, ну максимум неделю-другую, и все уладится.

Сам я вовсе не был в этом уверен, но какой толк, если еще и она будет нервничать.

Я собирался уже оседлать «мустанга», когда она окликнула меня:

— Дэн!

Я остановился. Она подступила ко мне вплотную и вскинула глаза.

— Это правда, что в таком виде я меньше нравлюсь вам?

— Да.

Она по-прежнему не давала мне сесть в машину.

— Тогда зачем весь этот маскарад?

— Вам ведь хотелось свободы передвижения, не так ли? Ну а мне хотелось обезопасить вас. Тот, кто разыскивает наивную малышку Эми, не углядит ее в этакой секс-бомбе.

— Какой еще секс-бомбе? — насмешливо улыбнулась она.

Я наклонился к ней и поцеловал. Губы ее были податливо-мягкими и отдавали медом, у меня голова закружилась от этого поцелуя. Выпустив Эми из объятий, я заглянул ей в глаза, и тут совсем рядом грохнул оглушительный выстрел. Никогда бы не подумал, что я способен на столь молниеносную реакцию — мгновенно выхватить оружие, спустить его с предохранителя и нацелить в нужную сторону.

Однако вместо грозных гангстеров я узрел лишь сухопарую фигуру старика Билла, который, не выпуская ружья, грозил мне кулаком:

— Я тебе покажу, как руки распускать, обормот эдакий! Не за тем сюда привез бедную сиротку! Достигнет она совершеннолетия, женишься на ней честь по чести, вот тогда и твори, что хочешь. А до тех пор она — под моей опекой.

Я тяжело вздохнул. Из окна высунулась тетушка Кэти, и до нас долетела ее старческая воркотня:

— И чего ты, старый дурень, в чужие дела суешься? Они хоть и молодые, а не глупее тебя, сами разберутся…

Мы с Эми смотрели друг на друга, не в силах сдержать улыбку. Затем я сел в машину и покатил назад, в Эмеральд-Сити.

Глава пятая

Университет Эмеральд-Сити не из лучших. Он годится лишь на то, чтобы худо-бедно снабдить дипломами местных юнцов, не блиставших особыми успехами в науке или спорте. Практикующий в Эмеральд-Сити врач или адвокат огребает вдвое больше, чем коллега на соседней улице, если украшающий стену приемной диплом в рамке и под стеклом выдан университетом другого города. А о том, что в нашем университете имеется кафедра социологии, я даже не подозревал.

Вечерело, когда я подрулил к университетской автостоянке, а затем отыскал административный корпус. Подъезд был открыт, и на втором этаже горел свет. Я поднялся. Девица лет двадцати с хорошей фигурой и в мини-юбке самозабвенно печатала на электрической пишущей машинке. При виде меня она скорчила досадливую гримасу.

— Кафедра социологии? А вам кто там нужен?

— Профессор Николсон.

Надо полагать, девица не читала газет. Бывают же такие счастливые люди!

— Вряд ли вы его застанете на кафедре. Хотя… чем черт не шутит, — добавила она, подумав. — С ним никогда нельзя знать заранее. Хотите, я позвоню ему по телефону?

Конечно же, я не хотел.

— Почему «с ним никогда нельзя знать заранее»? — уточнил я.

Девица лениво потянулась, маленькие острые груди едва не проткнули спортивную блузку насквозь. Лишь воспоминание об Эми удержало меня от того, чтобы тотчас же объясниться ей в любви.

— То он пропадает целыми днями, то засиживается на кафедре до полуночи, и к нему шляются всякие странные типы.

— Благодарю за комплимент, — с улыбкой сказал я, однако девица не подхватила шутку, видимо и впрямь сочтя меня слишком старым.

Как ни крути, а между нами все же была разница лет в десять-двенадцать или сто двадцать, если учитывать жизненный опыт. Впрочем, как знать, об этой нынешней молодежи такого наслушаешься…

— Да что вы, у вас-то вид вполне нормальный! — утешила она меня. — А у Николсона каких только чудиков не встретишь: то пьянь прет косяком, то старухи или матросы… Бывает, такой страшила заявится, что впору полицию вызывать.

Взгляд ее упал на пишущую машинку, и я почувствовал, что девица намерена закругляться.

— Какая у него специализация?

Она с любопытством взглянула на меня:

— Вы разве не знаете?

— Нет. А что, это секрет?

— Просто я и сама этого не знаю.

Я молча топтался на месте, не находя что сказать. Вдруг девица поднялась и перешла к другому столу. Она оказалась выше ростом, чем я предполагал. Сев за стол, она аккуратно одернула коротенькую юбчонку, и пальцы ее с профессиональной быстротой заскользили по клавишам компьютера. Я встал позади нее и принялся внимательно следить за экраном. Через считанные секунды по экрану побежали строчки: Николсон, Сэмюэл, адрес, возрастные и физические данные, группа крови, квалификация, ученая степень, размер доходов. Все это я прочел без интереса. Зато у Сэмми была весьма любопытная тема научных исследований: как меняются люди по мере изменения облика города. Разумеется, название звучало иначе — запутанно и наукообразно, но суть заключалась именно в этом. С частного сыщика много не спросишь, однако если поднатужиться, то даже я способен вылущить зерно из этой псевдонаучной словесной шелухи.

Девица развернулась на крутящемся стуле и посмотрела мне в лицо.

— Почему вас это интересует? — спросила она.

Я одарил ее лучезарной улыбкой.

— Видите ли, я тоже в некотором роде социолог и готовлю обзорную статью о том, какие научные проблемы разрабатываются коллегами.

Когда я переступил порог приемной, она все еще не могла решить, шучу я или говорю всерьез. Мне стало понятно, отчего университет Эмеральд-Сити пользуется столь невысокой репутацией.

Я включил зажигание и поехал куда глаза глядят. Из головы у меня не выходило название диссертации, которая обеспечила Сэмми профессорское место в здешнем университете, — «Легенды и поверия как фактор формирования образа мысли заключенных Баркхиллской каторжной тюрьмы».

Сколь бы научно оно ни звучало, пока что это была единственная точка соприкосновения между Сэмми и уголовным миром. Я повернул к городской библиотеке. Конечно же, она была уже закрыта. Несколько минут я провел в бесплодных раздумьях, уставясь на белое здание в стиле псевдомодерн. Где еще может находиться экземпляр этой работы? И чуть не хлопнул себя по лбу, уподобившись герою немого кино. Надо же быть таким олухом! Уж если где и могла сохраниться подобная белиберда, то, естественно, у ее автора. Адрес Сэмми я знал. Он жил неподалеку от университета, в «Квартале яйцеголовых», как называли в округе улочки, заселенные профессорами и преподавателями. У дома было припарковано несколько машин: не иначе, подумал я, ближайшие друзья собрались отметить кончину славного старины Сэмми.

Я позвонил у калитки. Из сада на противоположной стороне улицы какой-то тип в одной рубашке, без пиджака, с откровенной подозрительностью приглядывался ко мне, вдали жалобно взвыла собака, точно ее пнули ногой.

На пороге дома возникла тощая, стриженная под мальчика женщина средних лет и в нерешительности уставилась на меня. Затем медленной, неуверенной походкой по узкой, выложенной каменными плитами дорожке направилась к калитке.

— Прошу прощения, — начала она. — Я вас не знаю, и видите ли…

— Нам не доводилось встречаться, миссис Николсон. Позвольте представиться: Хью Беккет из «Сан-Рио пост».

— Вот как? — На миг в ее глазах мелькнула искорка любопытства. — Я даже и не знала, что в Сан-Рио издается такая газета. А между тем это моя специальность: пресса заштатных городов.

— Сан-Рио не такой уж заштатный город.

— Господи, нашла о чем думать, когда несчастный Сэмми убит!.. — Глаза ее заволокло слезами.

Я не знал, как ее утешить, и молча стоял по другую сторону калитки, спиной ощущая на себе взгляд мужчины из сада напротив.

— До вас тут побывало ровным счетом полтора десятка репортеров, и ни одному из них мне нечего было сказать. Извините, мистер Беккет, у меня гости.

И тут я собрался с духом:

— Но ведь вы даже не знаете, миссис Николсон, зачем я пришел…

Она обернулась:

— Вы так полагаете? Да я заранее знаю все ваши вопросы и, поверьте, ни на один из них не могу ответить.

— Скажите, миссис Николсон, хранятся у вас дома экземпляры научных работ вашего мужа?

— Да, конечно, — она не скрывала своею удивления. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что ради этого я и приехал. Мне хотелось бы ознакомиться с одной из них.

— Какой именно?

Она обернулась к дому, словно опасаясь, что заждавшиеся гости всей компанией заявятся сюда поторопить ее.

— «Легенды и поверия как фактор формирования образа мысли заключенных Баркхиллской тюрьмы».

— Почему же именно эта работа? Как странно!

— Уж очень завлекательное название.

Она бросила на меня такой проницательный взгляд, словно раскусила все мои дурацкие ухищрения. Я уже готов был отступиться, когда она горько улыбнулась.

— Не думаю, чтобы читателям «Сан-Рио пост» тема показалась настолько завлекательной, — она с сомнением покачала головой. — Если такая газета вообще существует.

Я ожидал ее возвращения, стоя у калитки. Миссис Николсон вынесла сброшюрованную пачку узких, продолговатых листков бумаги; даже издали нетрудно было определить, что это фотокопия рукописи.

— Вот, пожалуйста. Не знаю, зачем она вам понадобилась, но можете оставить ее у себя.

— Благодарю, — я повернул было к машине, но, спохватившись, обернулся. Она по-прежнему стояла у невысокой ограды и смотрела мне вслед. — Я вышлю вам экземпляр газеты.

Возможно, миссис Николсон и считается специалистом в своей области, но в Сан-Рио существует газета под названием «Пост». Или, во всяком случае, должна существовать.

Больше всего мне хотелось вернуться к Эми, но у меня еще оставались кое-какие дела в Эмеральд-Сити. Вернуться домой я не рискнул. Облюбовал ресторан — он показался мне тихим — и выбрал столик в углу, чтобы не быть на виду у публики. Заказал жаркое из говядины с картофелем, салат и две порции кофе. Промочить горло чем-нибудь посущественнее успею потом, после того как выполню намеченную на сегодня программу. Если, конечно, останусь в живых. Дожидаясь, пока принесут заказ, я просмотрел полученную рукопись. Не научная работа, а мура, в точности как я и предполагал. Тюремные легенды и предания… да любой бывалый коп понарасскажет вам такого с три короба. Легенда о дерзком побеге, легенда о каком-то невероятном шухере, о спрятанных деньгах и сокровищах.

Я собирался проскочить эти страницы и листать дальше, когда глаз мой наткнулся на кое-что интересное. «Легенда об изумруде Гастерфилда». От неожиданности я присвистнул, и посетители за соседними столиками удивленно вскинули головы. Метрдотель нерешительно шагнул в мою сторону. Ну конечно же, я и забыл, что нахожусь в приличном месте, где посетители умеют себя вести. Я бросил на метрдотеля успокаивающий взгляд, и он остановился, а я снова уткнулся в рукопись.

По словам автора, изумруд Гастерфилда занял прочное место в своде тюремных легенд. Некий мошенник по имени Хоггинс, которого вздернули на виселице в тюрьме Баркхилл, в свое время якобы раздобыл этот камень: убил Гастерфилда, а изумруд спрятал. Относительно места, где он припрятан, мнения разделились. Одни утверждали, будто драгоценный камень спрятан где-то в Эмеральд-Сити и записку с приметами тайника следует искать среди вещей, оставшихся после Хоггинса. Согласно другой версии, изумруд находился у Хоггинса при себе в тот момент, когда его схватили и посадили за решетку, так как он изнасиловал и задушил женщину. Стало быть, изумруд должен находиться в какой-нибудь из камер или потаенном уголке тюрьмы.

Не верилось, что кто-либо способен всерьез воспринять подобную чепуху. Я заглянул в конец рукописи: как и в любой научной работе, здесь приводился именной указатель. Я пробежал его глазами в надежде наткнуться на известные мне имена, но никого из знакомых не встретил. С тех пор как я подался в частные детективы, круг моих знакомых из числа преступников резко сузился.

Жаркое из говядины оказалось холодным, под стать манерам официанта, а салат — увядшим, как супруга капитана Виллиса. Я запил невкусную еду чашкой кофе и отправился на поиски телефона. Микки куда-то отлучился, трубку сняла его помощница — девица со скудным умом и роскошной фигурой, вот уже полгода мы оба тщетно пытались затащить ее в постель.

— Это вы, Дэн? — удивилась девица. — А я слышала, вас замели.

Я отдал должное ноткам надежды в ее голосе.

— Вероятно, вы не расслышали, моя красавица. Куда подевался Микки?

— Он у себя наверху. Просил не беспокоить его.

— А вы побеспокойте!

Пришлось ждать. Подпирая стенку кабины, я разглядывал посетителей сквозь затененное стекло двери. В основном это были люди средних лет и сидели за столиками по преимуществу парами. Я решил, что, когда все злоключения останутся позади, я поведу Эми куда-нибудь в другое место. Размечтавшись, я позабыл, зачем торчу здесь с телефонной трубкой, прижатой к уху плечом, когда услышал запыхавшийся голос Микки:

— Это ты, Дэн? А я уж думал, больше тебя не увижу.

— Зря ты так думал. Что новенького?

— Уйма подозрительных типов ошивалась возле твоего дома, а один до сих пор торчит здесь.

— Где — здесь?

— У меня, где же еще! Угощается пиццей по-болонски, запивает красным вином, а еще заказал кофе со сливками, какао и полпорции рома.

— Значит, ты не в убытке, — подытожил я. — Больше никто не наведывался по мою душу?

— Думаешь, у меня других дел нету, кроме как следить, кто приходит к Дэну Робертсу? — Голос его звучал обиженно. — Еще полиция тебя разыскивала, если хочешь знать.

Ну наконец-то хоть одна приятная весть!

— Как выглядит этот тип, что угощается твоей пиццей?

— Невысокого роста, лет пятидесяти, нос картошкой, словом, вид прогоревшего и разорившегося в пух и прах.

Я не стал выяснять, с чего он взял, будто этот ханурик дожидается именно меня: догадался по его носу картошкой, по любви к пицце или странной прихоти пить кофе со сливками, вливая туда ром. Коротко распрощавшись, я повесил трубку, а затем позвонил Питеру Боллу. Красу и гордость местной полиции мне удалось застать дома, он как раз ужинал и не слишком-то обрадовался моему звонку.

— Не знаю, что тебе нужно, Дэн, но на мою помощь не рассчитывай. Виллис докопался, что я снабжаю тебя информацией, и взъярился на меня. Стоит ему разок меня застукать, и я пропал, из полиции он меня вышибет.

— На кого же мне рассчитывать, как не на тебя, Питер! Ты просто обязан мне помочь. Бросишь меня в беде — сам пропадешь. Если Виллис озлобился, он рано или поздно все равно свернет тебе шею. Зато если мне удастся выкарабкаться, ты тоже не останешься внакладе.

Дело пахнет крупным приварком, Питер, тут каждому из нас прилично обломится.

Питер молчал, переваривая услышанное, а я надеялся, что он не успеет по-настоящему вникнуть в суть. Ведь большинству людей, замешанных в этом деле, до сих пор «обломились» лишь пуля или удар ножом.

— Что же от меня требуется? — осторожно поинтересовался он.

— Легкая подстраховка. Я еду к Траски, и не исключено, что он будет мною недоволен. Если до десяти часов я не дам о себе знать, ты должен будешь приехать туда и арестовать меня за сопротивление властям при исполнении служебных обязанностей.

На другом конце провода воцарилось красноречивое молчание. Моя просьба явно пришлась Питеру не по нутру.

— Не нравится мне это дело, — изрек наконец мой надежный и преданный друг. — Признаться откровенно, не хочу я связываться с Траски. — Но тут в нем все же пробудилась совесть. — Если он, как ты выражаешься, «недоволен тобой», лучше не езди к нему. Затихарись где-нибудь, и все дела, — посоветовал он.

— Ты же ничем не рискуешь, — соврал я. — У тебя есть все основания для ареста. Поинтересуйся у своего кретина-коллеги.

— Я и без того наслышан о твоих подвигах, — проворчал он. — Самое время кому-то и вправду взять тебя в оборот.

— Вот ты и возьми! Обвини меня в том, что я угрожал оружием капитану Виллису, это вполне соответствует действительности. И начальничек твой представит тебя к награде, если ты притащишь меня в полицию.

— Н-ну не знаю… — задумчиво протянул он.

— Только заруби себе на носу, Питер: если заявишься раньше десяти, я тебя разделаю под орех.

— Ладно, к черту всю эту лирику.

Пора было играть на других струнах.

— На кону крупный куш, старина. Запросто можно обогатиться, если повести дело с умом.

— Все понял, не дурак, — раздраженно перебил он меня. — Буду после десяти.

Я и сам знал, что Питер не дурак, поэтому зачитал ему список имен из указателя в конце работы Сэмми: вдруг да какое-нибудь окажется ему знакомым.

Питер действительно знал кое-кого из упомянутых там лиц.

Одного типа лет десять назад он отправил в тюрьму за убийство, другой уже успел отсидеть положенный срок и снова объявлен в розыск. Третий был знаком ему понаслышке. Уголовник этот угодил в аварию и в данный момент находится в больнице. Питера хотели послать туда, чтобы взять показания у пострадавшего, но он отфутболил это поручение другому сыщику.

Ничего удивительного, сачок он был редкостный.

— Вот что, Питер, — тоном, не допускающим возражений, произнес я, — через десять минут я тебе перезвоню. За это время изволь связаться с тем сыщиком и выясни, как выглядит пострадавший.

Я заказал еще чашку кофе, попросив добавить туда сливок, какао и рома. Как ни странно, получилось совсем недурно на вкус. Затем я позвонил Питеру и получил те самые приметы, какие и предполагал узнать. Пострадавший в катастрофе автомобилист — мужчина высокого роста и атлетического телосложения, брюнет с очень светлыми глазами.

Дом Траски охранялся надежно, у меня уже был случай убедиться в этом. Я медленно ехал вдоль узкой, ведущей к дому дороги, готовый врубить тормоз в любой момент, как только потребуется. Автомобиль мой, натурально, не был пуленепробиваемым, и я чувствовал себя беззащитным. Густой парк, окружавший дом, в полумраке казался таинственным и грозным. Каждой клеточкой существа я ощущал, что за мной следят. Влажные от пота ладони скользили по баранке руля.

Остановившись у главного входа в дом, я вылез из машины и не успел сделать в сторону шаг, как услышал за спиной суровый оклик:

— Руки вверх и не двигаться!

Я поднял руки и застыл не двигаясь. Примерно на такой прием я и рассчитывал.

— Передайте Траски, что я хотел бы поговорить с ним. Скажите, что речь пойдет об изумруде Гастерфилда.

Я услышал осторожные шаги позади, затем меня подвергли обыску, не слишком грубому. Отобрав у меня оба пистолета, охранник отступил на шаг. Я опустил руки.

— Пошли в дом.

Старого лакея нигде не было видно; то ли он отправился на боковую, то ли попросту не любит вводить в дом гостей, которым суждено выйти отсюда ногами вперед. Траски принял меня в той же комнате, что и в прошлый раз, сидя за письменным столом. Мне вспомнилась ослепительно красивая белокурая девушка, что стояла тогда на террасе. «Кем она ему доводится?» — думал я.

— Садитесь, Робертс, — голос у Траски был усталый, его дивный, бархатный тенор звучал хрипловато и глухо.

Я сел. Траски сделал жест рукой, и я услышал позади себя удаляющиеся шаги. Мафиози смерил меня долгим оценивающим взглядом, словно прикидывая, стоит ли вкладывать в этот объект капитал или выгоднее сразу пришить меня на месте.

— Смелых людей я люблю, — объявил он. — А слабаков ненавижу! — Он возвысил голос. — Я не могу проявлять слабость: тот, кто задевает моих людей, задевает меня.

Траски почти сорвался на крик, но вовремя взял себя в руки и смолк, укоризненно качая головой.

— Я погорячился, но это на вашей совести, Робертс, — наконец произнес он обычным тоном. — Смелых людей я люблю, но вы не смелый. Вы — безумец, Робертс. Скорее всего, шизофреник, а значит, и сами сознаете свое безумие.

Я не стал с ним спорить. По-моему, он был прав по всем пунктам.

— Сколько стоит изумруд Гастерфилда? — спросил я.

Траски рассмеялся. Умные глаза его засияли, сделав лицо красивым.

— Изумруды Гастерфилда? Целое состояние — если они, конечно, существуют в действительности.

— Даже если камешек, скажем… вот таких размеров? — Раздвинув указательный и большой пальцы, я показал ему величину камня.

Он мигом посерьезнел, понял, что я не шучу.

— Выходит, вон куда повернуло… — пробормотал он и глянул мне прямо в глаза. — Да, Робертс. Конечно, для мелкой сошки вроде вас даже такой небольшой камень-целое состояние. Но изумруды Гастерфилда не имеют цены. В таких случаях говорят: это, мол, историческая реликвия или предмет, имеющий культурную ценность. Реликвия — слыханное ли дело! А весь секрет в том, что этот паршивый камешек — единственный в своем роде. Возможно, он нисколько не лучше других, зато у него свое название, как бы имя, — Траски снова рассмеялся. — Видите, даже камни отвергают демократию. Вы можете представлять собою такую же человеческую ценность, как и я, и все же вашего: имени недостаточно, чтобы банки открыли вам практически неограниченный кредит.

И здесь он тоже был прав. Ради моего имени банк с трудом расставался даже с двузначной суммой.

— Значит, всплыл изумруд Гастерфилда… — повторил Траски.

— А вы не знали?

— Нет, — на миг с лица его слетела маска добродушия и мягкости. — Но теперь знаю.

— Я так и подумал, что вас это заинтересует.

— Один из моих людей, угодивший за решетку, передал на волю, что якобы обнаружен изумруд Гастерфилда. Кто были эти счастливчики, раздобывшие камень, он не знал, слышал лишь, что это мощная банда и с ними лучше не связываться. Я занялся осторожной разведкой, и когда прикончили ту шлюху, чутье подсказало мне, что все это неспроста.

Он выжидательно уставился на меня, и мне пришлось перехватить нить разговора.

— Видите ли, Траски, то, что вы сейчас от меня услышите, в сущности, не подтверждает ничьих предположений. Но я сложил мозаику фактов, и получился вот какой расклад. Думаю, что не ошибаюсь, Небезызвестный Сэмми, то бишь Сэмюэл Николсон, подготовил научное исследование о легендах и поверьях, бытующих среди узников каторжной тюрьмы Баркхилл. С моей точки зрения, вся его наука — бред собачий, однако автору она обеспечила университетскую кафедру. В ходе работы Сэмми познакомился кое с кем из лихих парней и наткнулся на историю изумрудов Гастерфилда. В своем исследовании он подробно пересказывает эту историю, дополняя ее тюремной легендой о том, что якобы некий мошенник по имени Хоггинс завладел-таки камнем. Сэмми ни словом не упоминает, верит ли он сам в эту чепуху или нет, но, по-моему, он верил.

Откинувшись на спинку стула, я просчитывал варианты дальнейшего разговора. Даже для самого себя я не успел подытожить результаты своих розысков, а сейчас вдобавок мне предстояло выдвинуть версию специально для Траски. Должно быть, хозяин дома нажал какую-то кнопку, потому что дверь неожиданно распахнулась. На пороге возникла белокурая красотка в длинном темном платье; мягкие, золотистые волосы сверкающим водопадом ниспадали на плечи. Легкая, эфемерно-воздушная, она вновь напомнила мне клип рекламного ролика.

Траски взглянул на нее, и лицо его помягчело.

— Присаживайся, — сказал он ей. — Тебе тоже будет интересно послушать, — он повернулся ко мне. — Это моя дочь, — с гордостью сообщил он.

— Рад знакомству, мисс.

Она кивнула в ответ.

— Выпьете что-нибудь?

Вопрос был совершенно излишним. Передавая мне бокал, она на миг коснулась моей руки своими длинными, тонкими пальцами. Они оказались холодны как лед: возможно, от кубиков льда, а может, режиссер рекламного ролика забыл вдохнуть в красавицу жизнь. Ситуация мне крайне не нравилась. Меня сковывало присутствие этой девушки с ее холодной красотой и невинным выражением лица. Я собирался говорить о делах, вовсе не предназначенных для дамских ушей. Мне не хотелось, чтобы какие-либо привходящие обстоятельства повлияли на окончательное решение Траски, но выхода не было: обаятельная девушка в вечернем платье неподвижно застыла на краешке канапе, вся обратившись в слух.

— Дальнейший ход событий представляется мне следующим. Сэмми принялся за поиски изумруда. Для этого он подобрал себе научную тему, которая давала ему возможность, не привлекая постороннего внимания, выйти на след изумруда. «Как меняются люди с изменением облика города». Лучшей темы не придумать. Исследователю не возбранялось интересоваться некогда сгоревшими старыми зданиями, объектами реконструкции, можно сколько угодно выспрашивать пьяниц и бродяг — накладные расходы возмещает кафедра, а уйму добытых сведений обрабатывает университетский компьютер. Затрудняюсь сказать, он ли отыскал знакомую по тюрьме банду, или бандиты, выйдя на волю, узнали, чем он занимается, и вступили с ним в контакт, но, думаю, что они объединили свои усилия. Вероятно, у Сэмми попросту не было выбора, а может, подмога ему пришлась как нельзя кстати.

Я сделал паузу, ожидая вопросов или замечаний, но их не последовало.

— Когда они наконец отыскали камень, Сэмми отправился в салон Лу отпраздновать удачу. Последующие факты объяснить нелегко. Уму непостижимо, чтобы человек ухитрился потерять драгоценный камень, на поиски которого ухлопано столько времени и усилий. Очевидно, разгадка кроется в характере Сэмми. Мне представляется, что он жил мечтами, постоянно подавляя свои страсти. Тихий, скромный, добропорядочный обыватель коротает дни в уютном домике с преданной супругой — ученой женщиной, а в фантазиях своих переживает дикие оргии. Вдумайтесь только: серьезный ученый с ходу принимает на веру самую цветистую тюремную легенду и исподтишка, так, что никто не проведал, учиняет розыск.

— Куда вы гнете, Робертс?

— Я хочу сказать, что Сэмми ринулся навстречу плотским утехам, как мальчишка-подросток. Лишенный опыта, он не просто шел на поводу у собственных страстей, а вел себя так, как, по его разумению, должен вести себя настоящий мужчина. Наверняка очень много пил, гораздо больше обычного. Пожалуй, даже можно было бы проследить его путь и выяснить, где и сколько стаканчиков он опрокинул, у иных барменов очень хорошая память на лица, в особенности если подкрепить ее десяткой зелененьких. После он забрел в салон Лу. Вероятно, и там он добавил пару стаканчиков и, присмотрев Мэри Харрис, уединился с ней, — я говорил медленно, поскольку мне самому приходилось по ходу рассказа осмысливать факты. — Повторяю, у меня нет никаких доказательств, всего лишь предположения. Предполагаю, что после «сеанса» с Мэри у Сэмми возникло чувство вины. В нем вновь возобладал добропорядочный семьянин. Второпях натягивая на себя одежду, он стремился как можно скорее выбраться из вертепа. И лишь после ухода заметил, что камень выпал из кармана. Возможно, он спохватился сразу же, возможно, через несколько часов, а может, лишь на следующий день, но ясно, что от такого открытия остатки хмеля у него мгновенно улетучились, Сэмми наверняка вернулся в салон, но ушел оттуда ни с чем.

Я замолчал. В горле у меня пересохло. Девушка, словно прочтя мои мысли, встала и принялась колдовать над моим бокалом. Оба мы не сводили с нее глаз. Траски взирал на нее с откровенной гордостью, я — с неприкрытым восхищением. На сей раз пальцы ее не коснулись моей руки: она поставила бокал на столик передо мною и, опустившись на свое место, вновь застыла в той же грациозной позе. Должно быть, в детстве ее водили в балетную школу.

Я отхлебнул из бокала и поймал губами кусочек льда. Хозяева не торопили меня, усвоив, что любопытный должен запастись терпением.

— Начиная с этого места мои предположения становятся еще более вольными, — продолжил я, посасывая кубик льда. — Не знаю, нашла ли Мэри изумруд и не призналась в этом, или же камень закатился в какую-нибудь неприметную щель и по сию пору находится в борделе. Но вероятнее всего — Мэри прихватила камень. — Я осторожно подбирал слова, чтобы не проговориться. — Вроде бы она была слишком возбуждена и обмолвилась, что вскоре разбогатеет. Сэмми, разумеется, не смирился с потерей драгоценного камня. Годами напряженного труда, силой воли, работой ума достичь невозможного — раздобыть изумруд Гастерфилда лишь затем, чтобы он достался какой-то шлюхе! Вы на его месте предложили бы Мэри кругленькую сумму отступного. Подлинная цена камня окупила бы такие расходы, да и девица скорее всего согласилась бы на сделку. Ну а Сэмми пригрозил, что убьет ее. Мэри обратилась за помощью ко мне. Понятия не имею, знала ли она, какое сокровище попало ей в руки, но не исключено, что Сэмми по пьянке проболтался… План Мэри был куда как прост: я застукаю Сэмми на попытке убийства и избавлю ее от преследователя.

— Но к ней явился не Сэмми.

— Да, к ней заявились его дружки. Воображаю, как они «обрадовались», узнав, что Сэмми потерял изумруд Гастерфилда в борделе. Белоглазый бандит проник к Мэри, пока я подкарауливал Сэмми у входа. По всей вероятности, им не удалось сговориться, и белоглазый пришил девицу. Как есть кретин! Надо думать, дружки не погладили его по головке за этакий подвиг — прикончить единственного человека, который знал, где находится камень.

— Вполне допустимый вариант, — заметил Траски. — Если учесть, что это плод вашей фантазии, звучит весьма правдоподобно.

Неясно было, издевается он надо мною или действительно одобряет мою версию. Я пожал плечами.

— Как я уже упоминал, я всего лишь складывал разрозненные кусочки мозаики, и в итоге получилась вот такая картина.

И тут подала голос девушка. Голос у нее был мягкого, чистого тембра, похожего на отцовский. Артикуляция была четкой и красивой, обычные люди так не говорят, это отработанная речь певцов, актеров и дикторов телевидения.

— Вы видели этот камень, мистер Робертс?

Я тотчас понял, почему отец настоял, чтобы она присутствовала при разговоре, и почему у меня это не вызвало восторга. Сообщение о том, что камень этот я держал в руках, приберегалось мною под конец беседы в качестве главного козыря.

— Видел, — признался я и бросил взгляд на часы. Половина десятого. Через полчаса, если я до тех пор не дам о себе знать, за мною явится Питер.

— Где?

У меня чесались руки придушить девчонку. Насколько же лучше люди разбирались в жизни в давние времена, когда утверждали, что на свете существуют ведьмы.

— У моего клиента, — я одарил девицу обворожительнейшей из своих улыбок. — Разрешите продолжить?

— Сказочки меня не интересуют, мистер Робертс.

Девица поднялась с места.

Я был сбит с толку.

— Должен ли я понимать так, что вы не верите в существование камня, мисс Траски?

— Понимайте так, что я не верю вам. Не верю, что у вас есть клиент. Мне не нравятся все эти ваши домыслы по поводу того, что произошло в действительности… Вы понапрасну отнимаете время у моего отца. Если камень существует и предлагается к продаже, назовите цену. Если нет, прошу удалиться.

Я перевел взгляд на Траски. Тот ответил мне улыбкой.

— Полно, дорогая. Меня очень даже интересуют подобные сказочки. Ты не представляешь, насколько они бывают поучительными. Не так ли, Робертс? — не зная, что он имеет в виду, я на всякий случай кивнул. — Допустим, камень существует и наш друг Робертс его видел, — продолжил Траски. — Наверняка, по его мнению, нам не мешает знать, что камешек-то в крови. Наш друг — человек храбрый, но жизнь ему дорога. Кто ваш клиент?

Я сделал глубокий вдох. Мне не хотелось заходить так далеко, но я полагался на маскарад Эми и надежность ее убежища.

— Сестра Мэри.

Девушка уселась на прежнее место.

— В конце концов камень попал к ней, — продолжил я. — И за соответствующее вознаграждение она не прочь с ним расстаться.

Траски молчал. Мне был понятен ход его мысли: с какой стати он должен выкладывать деньги? Три человека уже поплатились за изумруд жизнью, значит, жертв будет четыре, а вместе со мною — пять.

— За приличную сумму и небольшую любезность, — продолжил я.

— Что вы имеете в виду? — недоверчиво поинтересовался он.

— Банда Сэмми тоже вышла на след камня. Сэмми убит за то, что потерял камень. Марсия Коллерос, подружка Мэри, убита потому, что бандиты вообразили, будто изумруд у нее. Так вот, любезностью с вашей стороны было бы избавить мою клиентку от этой компании.

Траски достал сигару. Не спеша, как и положено выполнять эту церемонию, освободил ее от целлофана, обрезал кончик и прикурил от горящей свечи.

— Такую компанию нелегко отшить, — сказал он.

— Достаточно пустить слух, что изумрудом завладели вы, и тогда они утратят к моей клиентке всякий интерес.

— Сколько вы просите? — задал он вопрос в лоб.

Наступила самая трудная часть разговора.

— Вы сами сказали, что это бесценное сокровище, — начал я. Будучи опытным бизнесменом, он не перебивал меня, давая высказаться. — Конечно, мы не собираемся заламывать сумасшедшую цену, однако я не могу допустить, чтобы моя клиентка прошляпила целое состояние.

— Которое случайно свалилось ей с неба, — холодно заметила девушка.

— Людям вообще, как правило, богатство приваливает случайно, — тихо произнес я. — Бывает, что при рождении, бывает, и позже.

— Бывает, что человек сам наживает состояние, — суровым тоном вмешался Траски. — К примеру, если не транжирит деньги попусту.

— Какую сумму вы сочли бы приличной?

— За изумруд Гастерфилда? — он задумался.

Я доверял ему. Впрочем, ничего другого мне и не оставалось. Траски был уголовником, но не из числа мелкой швали. Разумный человек, пожалуй, с ним можно договориться. Если представилась возможность приобрести изумруд за малую толику его подлинной стоимости, Траски не пойдет на убийство. Эми же и без того станет богатой и, что самое важное, будет чувствовать себя в безопасности. Я снова взглянул на часы. Без двадцати десять. Еще есть время обо всем договориться с Траски и позвонить Питеру.

Тишину нарушили шаги в холле, затем раздался стук в дверь. На пороге возник плечистый мужчина с характерной внешностью бывшего боксера. На «боксере» был смокинг, что придавало ему сходство с вышибалой из какого-нибудь благопристойного ночного бара. Вошедший явно пребывал в замешательстве, словно ему предстояло рассказать скабрезный анекдот в обществе монахинь.

— В доме полицейские, сэр. Разрешите им войти?

Глава шестая

Я посмотрел на часы. Без четверти десять. Питер явился раньше условленного срока. И не один, а в сопровождении Виллиса и взвода полицейских, которые заполонили комнату, точно собирались ее оккупировать. На лице Траски не дрогнул ни единый мускул. Девушка исчезла еще до появления полицейских, удалилась тихо и деликатно, явно не желая мешать чисто мужскому разговору.

Слово взял Виллис. Питер стоял позади него, стараясь не встречаться со мной глазами.

— Вы арестованы, Робертс, — заявил капитан с довольной ухмылкой. — Наконец-то попались, и уж теперь я вас не выпущу.

— Арестован? Это за что же?

— Обвиняетесь в убийстве, — ответил он, потирая руки.

Пальцы мои непроизвольно впились в подлокотники кресла.

— Вы что, всерьез?

— Серьезней некуда! Надеть наручники!

Двое полицейских подскочили ко мне и принялись выволакивать меня из кресла. Я уперся.

— В убийстве кого на сей раз?

Виллис наставил на меня свою пушку. Он откровенно наслаждался ситуацией, ублюдок, и наслаждался бы еще больше, предоставь я ему шанс пристрелить меня за сопротивление властям. Пришлось расстаться с креслом. В тот же момент меня схватили за руки и вывернули их за спину. От боли я вынужден был наклониться вперед. На запястьях грубо защелкнули наручники и потащили меня к двери. С порога я оглянулся на Траски. Я не знал, о чем он думает. Не знал, состоится ли наша сделка, или он отыщет Эми и поведет с ней переговоры уже совсем в другом духе. Ничего я не знал, кроме одного: сверну шею мерзавцу Питеру, ну а заодно и Виллиса не обойду своим вниманием.

В машине мне напомнили о моих правах, согласно которым все сказанное мною может быть использовано против меня, хотя во время допроса плевать они хотели на права арестованного. Закон Миранды Эскобедо я знал, мне в свое время не раз приходилось цитировать его, но и капитана Виллиса я тоже хорошо знал.

Меня ввели не в кабинет капитана, а в пустую клетушку, освещенную голой лампочкой. Комната для допросов третьей степени, подумал я. Пригнувшись, я что было силы боднул Питера головой в живот. Он сложился пополам, и я головой же толкнул его к стене. Сзади кто-то съездил мне по затылку. Удар получился скользящий, но я понимал, что это всего лишь начало.

Вы никогда не пробовали драться со скованными за спиной руками? Довольно безнадежное занятие. Я получил два полновесных хука, и ноги у меня сделались ватными. Я изловчился двинуть ногой в живот одного из полицейских и саданул плечом Виллиса. Внутри у него что-то хрустнуло, и звук этот был для меня что музыка. Отскочив назад, я двинул его ногой, а затем снова обрушился на него всей мощью корпуса. Я знал, что так и так меня измордуют, но, по крайней мере, и я слегка порезвлюсь.

Долго резвиться мне не дали. Оттащили от Виллиса и обрушили на меня град ударов. Последние сутки я как-то обходился без побоев, и мне вроде бы не хватало этих острых ощущений. Но на сей раз я их набрался с избытком. О том, чтобы отбиваться, не могло быть и речи, я лишь пытался прикрыть самые чувствительные места. Истязатели мои были профессионалами, они работали основательно, не спеша, били так, чтобы было больно, но не оставалось следов, только Виллис разок от души врезал мне в лицо, так что из носа хлынула кровь.

Когда полицейские закончили обработку, я был совершенно готов на вынос. Каждая клеточка тела болезненно ныла, а прежние ссадины и ушибы дали о себе знать двойной болью. Левый глаз заплыл, и окружающее виделось мне сквозь какую-то голубоватую дымку. Впрочем, смотреть особенно было не на что. По меньшей мере два зуба было выбито, а уж сколько ребер сломано или дало трещину, скажет разве что врач, если проведет экспертизу и если умеет считать хотя бы до шести. Не в моих привычках обращаться к врачам по столь пустяковому поводу: избили так избили, ничего не попишешь. Но если вас обвиняют в убийстве, тут любая уловка может прийтись кстати. Протокол, где засвидетельствовано, каким садистским методом из меня выколачивали признание, будет мне на руку.

Сию премудрость я усвоил от старика негра, которого в бытность мою начинающим сыщиком арестовал по подозрению в поножовщине. Он вел себя спокойно, и я принялся его допрашивать без каких бы то ни было особых мер предосторожности. И вдруг он ни с того ни с сего вскочил и влепил мне здоровенную оплеуху. Когда я пришел в себя от изумления, он уже сидел на стуле и усмехался. У меня чесались руки ответить ему тем же, но вроде как нелепо бить человека, который преспокойно сидит и усмехается. Я спросил его, зачем он это сделал, и он объяснил. Расчет был на то, что я его как следует отметелю и через пару часов, к моменту прибытия адвоката, налицо будут наружные телесные повреждения. Телесных повреждений он добился год спустя, когда однажды вечером попался мне в безлюдном переулке.

А вот мой адвокат не спешил на помощь. Понапрасну требовал я, чтобы его вызвали, у полицейских неизменно отыскивались дела поважнее. После побоев мне не дали передышки. Сразу же потащили в кабинет Виллиса, но не оставили нас наедине, Ди Маджио не было видно — наверное, он спокойно почивал дома, не подозревая о случившемся. Не иначе как Виллис проявил частную инициативу, желая показать, что он и сам кое на что способен.

Как только меня перестали держать, я рухнул на стул. Свет лампы был направлен мне прямо в лицо, этот мерзавец не упускал ни одной детали из классического сценария допроса. Я закрыл глаза.

— Знаете этого человека? — услышал я голос Виллиса.

Мне стоило большого труда разлепить веки. На столе были разложены фотографии — черно-белые полицейские снимки. Не требовалось близко наклоняться, чтобы увидеть, кто на них запечатлен. Но я все же наклонился. Это был белоглазый, и в том, что «был», я мог бы поклясться. На своем веку я достаточно насмотрелся снимков, какие полиция делает с покойников.

— Нет, — сказал я. — Не знаю.

Виллис кивнул, и стоявший за моей спиной полицейский схватил меня за волосы, запрокинул голову и влепил мне увесистую оплеуху.

— О’кей, я его знаю, — сказал я. — А если не прекратите избивать, готов признаться даже в том, что нахожусь на дружеской ноге с самим панчен-ламой.

— Разве вас здесь избивают? — удивился Виллис. — Помилуй Бог! Да вас сюда и доставили — синяк на синяке. Впрочем, ничего удивительного. Тот субъект, что приказал долго жить, выглядел еще хуже.

У меня по спине пробежал холодок.

— О чем вы толкуете, Виллис? Ведь вы прекрасно знаете, что я никого не убивал.

— Зря отпираетесь, Робертс! Вы его убили, и мы докажем, что это ваших рук дело! — Тяжело дыша, он опустился на стул. — Терри Беннет. Трижды судим за вооруженное нападение, последний раз отбывал наказание в Баркхилле. Освобожден год назад… Выкладывайте, что вы с ним не поделили?

— Разошлись во мнениях на ваш счет, капитан. Этот тип утверждал, будто вы — подлый мерзавец, а по-моему, вы — мерзкий подлец.

— Скоро вам будет не до шуток. Сегодня утром у мыса Коллинз машина Беннета налетела на скалу. Многие туристы с обзорной площадки были свидетелями катастрофы. Говорят, что из задней дверцы автомобиля вывалились двое, и один избил другого до полусмерти. Приметы этого драчуна указали довольно подробно. Я, к примеру, сразу же опознал вас по описанию.

Я сделал попытку поднять его на смех:

— Говорите, со смотровой площадки? А вам известно, как высоко она расположена?

— А вам известно, что вдоль барьера расставлены подзорные трубы? Услышав грохот, туристы, которые любовались морем, повернули окуляры в сторону дороги.

Трудно было решить, берет он меня на пушку или говорит правду. Действительно, вдоль балюстрады, обращенной к морю, расставлены подзорные трубы, я сам не раз пользовался ими, но, насколько помнится, дорогу с того места не разглядеть. Однако продолжение рассказа окончательно развеяло мои сомнения: уж слишком хорошо Виллис был посвящен в подробности случившегося.

— Затем подъехал другой автомобиль, и драчун, поразительно смахивающий на вас, укатил на нем. К тому моменту как свидетели спустились со смотровой площадки на дорогу, избитого человека уже не оказалось на месте. По мнению экспертов, в разбитой машине находился еще один пострадавший, но он тоже исчез. Остался Беннет, личность которого была установлена по отпечаткам пальцев. И как вы думаете, чьи еще отпечатки мы обнаружили в машине? Ваши, Робертс, ваши! А вы утверждаете, будто не знакомы с Беннетом. Ну, что же, будете настаивать на своем — сами сунете голову в петлю.

— Мне по-прежнему не ясно, о каком убийстве идет речь.

— Ах, вам не ясно? Тогда поясню. Беннет был доставлен в больницу. Знаете, в какую?

Я не знал.

— В клинику Стэффорда, в Сан-Рио. И кого, как не вас, Робертс, я в тот же день встречаю в Сан-Рио?

— Ну и что? Вы имели возможность встретить в Сан-Рио множество людей, если бы больше глазели по сторонам.

— Беннета убили в больнице. И не врачи приложили к этому руку. Кто-то пробрался в палату и задушил его.

Я ошеломленно уставился на Виллиса. Мысли в голове путались. Беннет убивает Мэри, устраняет Сэмми. Однако Марсию убил не он. Затем кто-то убивает самого Беннета. Но кто? На этот счет у меня не было никаких предположений. Лишь в одном я убеждался все тверже: необходимо как можно скорее выбраться отсюда, на свободе у меня появится шанс отыскать подлинного убийцу. На Виллиса нечего рассчитывать, его вполне устраивает повесить на меня это убийство.

Виллис сделал знак увести меня, когда дверь в его кабинет неожиданно распахнулась. Вошли два каких-то не без элегантности одетых типа — я их не знал, — и с ними третий, портретами которого во время выборов были оклеены стены всех домов. Мэр города самолично удостоил шефа полиции визитом.

— Что здесь происходит? — возопил он, с ужасом глядя на меня. — Я не хотел верить слухам, будто вы избиваете подозреваемых, но теперь вынужден пересмотреть свою точку зрения.

Виллис не знал, куда деваться. Не успел он опомниться от неожиданности, как два хорошо одетых джентльмена уже внесли за меня залог, — сумму я даже не решаюсь назвать — и увели прочь. Правда, выпустить меня под залог был вправе лишь полицейский судья, но мэр заявил, что тот сейчас занят на процессе. Все обернулось чудом, как в сказке. Мне оставалось из двух вариантов выбрать более подходящий. Либо одетые с иголочки джентльмены на самом деле ангелы, в данный момент проходящие практику в свершении благодеяний, либо опытнейшие адвокаты, которым Траски платит бешеные деньги за услуги.

Мы сели в черный «линкольн-континенталь» и с шиком отъехали от здания полиции, словно и ноги нашей там не бывало. Джентльмены не вступали со мной в разговор, а я был слишком поглощен собственными мыслями и переживаниями, чтобы попусту трепать языком. Если это добрые ангелы, то благодарности им не требуется, а если люди Траски, то и подавно старались не за «спасибо». Последний вариант казался мне более вероятным, поскольку я со времен зеленого детства представлял себе ангелов несколько иначе.

Автомобиль свернул не в ту сторону, где жил Траски: мы выехали из Эмеральд-Сити в другом направлении. Элегантный и таинственный черный «линкольн» скользил средь апельсиновых рощ. Потом вдоль дороги мелькнули темные фермы и ярко освещенные бары, и снова сплошной стеной потянулись апельсиновые рощи. Мне было безразлично, где мы сейчас находимся и куда держим путь. Единственное, о чем я мечтал, — принять горячую ванну и завалиться на боковую.

Через полчаса мы добрались до цели. Небольшой белый дом с колоннами ничем не отличался от тех, мимо которых мы проезжали. Меня высадили из машины. Робко, неуверенно стоял я в сгущающихся сумерках. «Линкольн» бесшумно тронулся с места и канул во тьму, оставив меня наедине со своими мыслями.

— Заходите в дом, — услышал я чей-то голос.

Пожалуй, если бы не заплывший глаз, я бы разглядел говорящего. Он стоял на пороге дома, выжидая, когда я сдвинусь. Я не двигался. В руке у него вспыхнул фонарик — хозяин указывал мне дорогу. Под ногами захрустел гравий. Звонко трещали цикады, это был единственный звук, нарушавший тишину, словно я очутился на неведомой планете, где обитают одни лишь цикады.

В проеме дверей высился рослый, широкоплечий тип с гнусно-хитроватой физиономией, в комбинезоне и кепке, наподобие тех, что носят заправщики бензоколонок. Из-под кепки торчали седые космы. Хозяину можно было дать лет шестьдесят, хотя внешность бывает обманчива. Я переступил порог дома и оказался в прихожей: голые беленые стены, наглухо закрытые двери. Мужчина ткнул в направлении одной из них и, прихрамывая, двинулся следом за мной. Я настолько дошел до точки, что справиться со мной не составило бы труда даже этому калеке, но мне было без разницы.

Я распахнул дверь и очутился в уютной гостиной: строгая мебель, шкафчик с баром, книжный шкаф, телевизор.

— Садитесь, — предложил мне хозяин дома. — Сейчас ваша комната будет готова. Может, желаете чего-нибудь выпить?

Я утвердительно кивнул. Вроде бы ни в чем нельзя было придраться к этому человеку, и все же я не испытывал к нему доверия. Он с откровенным интересом приглядывался ко мне, словно ему потом предстояло с кем-то поделиться своими впечатлениями об увиденном. Полагаю, тут было на что посмотреть: распухшая, разбитая в кровь физиономия, заплывший глаз, вздутые губы, ноздри забиты сгустками крови, костюм порван. Что говорить, я тоже являл собою зрелище, отнюдь не внушающее доверия.

Хозяин плеснул мне щедрую порцию спиртного, после чего уселся напротив и смотрел, как я пью. Едва пригубив, я зашипел от боли.

— Здорово вас отделали, приятель.

Святая правда, грех было бы отрицать.

— Где я? — вырвался у меня вопрос.

— У черта на куличках, приятель. Сюда даже птицы не залетают. Вот разве что раз в году наезжают сезонные рабочие для сбора фруктов. Место здесь тихое, спокойное, так что не тревожьтесь.

Я снова кивнул. Не знай Траски, где я нахожусь, я бы, может, и не тревожился. Но Траски приспичило завладеть изумрудом, иначе он бы не стал пускать в ход свои высокие связи и вызволять меня из каталажки под баснословный залог. Мафиози намеревается продолжить переговоры, только теперь его черед диктовать условия. Скажем, как плату за камень предложит избавить меня от посягательств капитана Виллиса.

— Вы фермер? — поинтересовался я.

— Вы бы еще сказали: космонавт! В этих краях все разводят фруктовые сады. Апельсины у нас лучше, чем в Калифорнии, а дыни сладки, как мед.

— И время от времени принимаете гостей?

— А что тут плохого? Если на госте зарабатываешь больше, чем за месяц каторжной работы… — Он отхлебнул добрый глоток виски и глянул на меня чуть ли не с ненавистью. — Вот что я скажу, приятель. Не знаю, в какую передрягу вы вляпались, да и знать не хочу. У меня вы будете в безопасности. Но можете мне поверить: кабы не парализованная нога, вкалывал бы я до, седьмого пота, а таких, как вы, и к порогу бы близко не подпустил.

Я охотно поверил ему.

Отворилась дверь, и вошла молодая, крепкая женщина. На ней было мятое полотняное платье, на смуглых от загара ногах — босоножки. Женщина улыбнулась мне.

— Привет! Добро пожаловать в наш дом! — Подойдя ближе, она сокрушенно покачала головой: — Ну и вид у вас, страшно глядеть. А ты тут расселся, и горя мало.

Голос ее резанул, как бритва. Мне больше не надо было гадать, кем она приходится старику: дочерью, женой или служанкой. Таким тоном разговаривает только жена с мужем. Затем она повернулась ко мне, и голос ее звучал совсем по-другому:

— Я приготовлю ванну, и вы приведете себя в порядок.

Она поспешно вышла, юбка обтягивала ее круглый зад и колыхалась в такт походке. Я одобрительно посмотрел ей вслед. Мужчина буркнул что-то неразборчивое — пожалуй, и к лучшему, что я не разобрал его слов, — и залпом опрокинул свой стакан.

— Ну что ж, приводите себя в порядок, — хрипло произнес он.

Опершись на подлокотники, с усилием поднялся из кресла и, волоча ногу, вышел. Я задумчиво смотрел ему вслед. Мелкий фермер, которому грозит разорение? Работать он не в силах, вот и вынужден прятать у себя беглецов вроде меня. Но что-то концы с концами не сходятся. Я за свою жизнь насмотрелся всяких проходимцев, и проглотить мне собственную шляпу, если этому субъекту место не за решеткой. Впрочем, строить лишние догадки я не стал. Кем бы этот тип ни был, он предоставил мне убежище и угостил чертовски крепким «бурбоном».

Я встал — с не меньшим трудом, чем хозяин, проковылял к двери, за которой скрылась женщина, и очутился в огромной светлой ванной комнате. Кто бы мог подумать, что здесь имеется такая роскошь! Встроенная в пол большущая ванна, в нее вели две ступеньки. Зеркало во всю стену, телевизор в углу. Судя по всему, в этом доме иногда привечают знатных гостей. Не мелкую шпану, укрывающуюся от полиции, а супергангстеров, вроде Траски, желающих временно скрыться от себе подобных, или от стражей закона, или от назойливых репортеров…

Ванна наполнялась в три крана. Из встроенного в стену шкафа женщина достала толстый банный халат, затем подошла ко мне и проворными, уверенными движениями принялась раздевать меня.

Вообще-то я не из стеснительных, но на сей раз стриптиз несколько смущал меня. Случалось, меня раздевали хорошенькие женщины, но для того, чтобы доставить мне радость. Эта женщина не раздевала, а высвобождала меня из одежд, как сиделка — больного, не способного шевельнуть ни рукой, ни ногой. От этого мне было не по себе. Я неловко пытался ей помочь и понял, что, пожалуй, она права.

— Сноровисто у вас получается, — заметил я.

— Еще бы: ведь я изо дня в день этим занимаюсь, — ответила она.

На миг я подумал, что ей изо дня в день приходится обихаживать избитых, обессиленных мужчин, но после сообразил, что она имеет в виду старика.

— Это ваш муж?

— Муж. — Голос ее был полон горечи.

Я присмотрелся к ней повнимательнее. Ей было лет тридцать, не больше.

— Зачем вы за него выходили?

Женщина в этот момент расшнуровывала мои ботинки. Прервав свое занятие, она вскинула на меня глаза, и во взгляде ее отразилась такая ненависть, что я содрогнулся. Лишь потом я понял, что относилась она не ко мне.

— Вы всегда такой настырный? Иногда ведь на этом можно погореть, не так ли? — Я согласно кивнул, а женщина, продолжая расшнуровывать ботинки, тихо, монотонно говорила: — Спрашиваете, зачем я за него выходила. Тогда он был здоровый, сильный, собой недурен, да и деньжата у него водились. Во всяком случае, по сравнению со мной он мог сойти за богача. Мне в ту пору было всего пятнадцать, пришлось выхлопатывать специальное разрешение, чтобы мы смогли пожениться. Я буквально прыгала от радости, когда разрешение было получено!

— Что у него с ногой? Несчастный случай?

— Несчастный случай… — Она горько усмехнулась. — Рачительный хозяин, гнул спину без роздыху, ну и с устатку угодил под трактор — небось, так вы это себе представляете? Черта с два! Попался с дружками на краже, и полицейский прострелил ему ногу. Чудом удалось тогда скрыться, а потом он заполучил этот дом. За какие заслуги — не знаю. Он всегда говорил, что у него есть рука среди влиятельных людей и в случае чего ему, мол, помогут. Благодетели и впрямь помогли. Пять лет мы киснем в этом болоте, тут ни одной живой души не увидишь, если только гостя какого привезут.

Я стоял перед нею в чем мать родила. Всю мою одежду она бросила в какой-то шкаф.

— Когда вы за него выходили, то не знали, что он преступник?

— Ничего я не знала! Ну, садитесь в ванну.

Я сел. Вода была как раз той температуры, что нужно. Женщина бережно прошлась пальцами по синякам и ссадинам на моем теле и кое-где прощупала кости, не обращая внимания на мои стоны и кряхтенье.

— Вам повезло, — заключила она. — Все кости целы. Несколько дней покоя — и можете снова бузотерить.

Непонятно, откуда такая уверенность без всякого рентгена. Наверное, немало битых-перебитых мужчин прошло через ее руки. Я-то, во всяком случае, чувствовал, что вряд ли мне когда снова захочется бузотерить, какой бы смысл ни вкладывала женщина в это слово. Интересно, за кого она меня принимает? Да за очередного преступника, за кого же еще!

Она намылила мне тело, затем сбросила с себя платье и спустилась в ванну. Места было предостаточно, ванна скорее напоминала бассейн, и все же женщина прильнула ко мне вплотную. Закрыв глаза, я блаженно покоился в воде. Массируя мне тело, женщина изгнала из него усталость и боль, и я совершенно забыл, где нахожусь и почему.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Я открыл глаза и потянулся. В комнате я находился один. Легкий ветерок колыхал занавеску, в раскрытое окно струился цветочный аромат. Я вытянулся на широкой кровати. Потолок, равно как и дверца встроенного шкафа, был разукрашен золотыми завитушками, стены оклеены неброскими обоями в цветочек. Роскошная тюрьма.

Я встал с постели. В первые минуты кружилась голова, а затем мне удалось собраться с силами. Каждое движение причиняло боль, но я знал: как только мускулы разработаются, я вновь стану дееспособен. Я начал с наклонов корпуса. От боли на глазах выступили слезы, но я не сдавался, пока не сумел коснуться ладонями пола. После этого я перешел к потягиваниям, приседаниям и новой серии наклонов. Увлекшись, я не заметил, как открылась дверь.

— Я смотрю, вы в хорошей форме.

Женщина выглядела бодрой и свежей, словно беспробудно проспала всю ночь. Положив на стул стопку выглаженной одежды, она направилась к двери и с порога добавила:

— Если проголодались, приходите на кухню. Не знаю, как уж это назвать, завтраком или обедом, но еда будет.

Приняв душ, я облачился в синие рабочие штаны, клетчатую рубаху и матерчатые туфли. В кухне меня ждали апельсиновый сок, чай, гигантская порция яичницы со шкварками, с тушеной картошкой и салатом, мороженое и кофе. Я был бы не прочь погостить тут подольше.

Хозяин не показывался, должно быть, где-то в укромном уголке предавался воспоминаниям о добрых старых временах, когда он еще сам грабил банки, а не давал приют грабителям.

— Есть у вас машина? — спросил я. Она даже не взглянула на меня. — На чем-то вы отсюда все же выбираетесь?

Женщина вскинула голову.

— Вам все равно не уехать.

Поставив чашку, я вышел на свежий воздух. До самого горизонта тянулись апельсиновые рощи. Вздумай я податься пешком, то шагай хоть целые сутки — все равно останется впечатление, будто ни на метр не продвинулся.

Я обогнул дом. Задняя часть двора поросла травой. Вдали виднелся сарай с распахнутыми настежь воротами. Какой-то тип, одетый в точности как и я, возился с садовым комбайном. С другой стороны я углядел гараж. Там двери были закрыты. Я повернул ко входу в дом. Женщина поджидала меня в дверях.

— Не стоит мозолить глаза соседям. Все равно вам не уйти никуда, пока вас не выпустят.

Такой оборот дела пришелся мне не по нраву.

— Куда делся ваш муж?

Она пожала плечами.

— Где-то в доме. Ждет, когда вы попытаетесь улизнуть. Напрасно вы его недооцениваете. Нога у него парализована, но стрелять он еще не разучился.

Никак не отозвавшись на ее замечание, я вошел в дом и разыскал телефон. Я не знал, есть ли у аппарата отводная трубка, но предполагал, что подслушивающее устройство существует. Набрав номер полиции, я попросил лейтенанта Болла. Меня тотчас соединили.

— Питер? Это я, Дэн.

Клянусь, мне было любопытно, что он скажет. Ведь надо же ему как-то оправдаться, как-то замазать факт, что он показал себя распоследним негодяем. Мне бы сроду не догадаться, к какой тактике он прибегнет. Питер накинулся на меня. Он, видите ли, всячески старался выгородить меня, и вот вам людская благодарность: я же еще его и поколотил. Похоже, у меня совсем мозга за мозгу заехала. Мало того, что увяз по уши, так еще решил усугубить тяжесть своего положения, нанеся побои Виллису.

Наконец мне надоело выслушивать его наглый треп.

— А ты, брат, как есть мерзавец! Ведь Виллис от тебя узнал, где я нахожусь.

— Он объявил тебя в розыск.

— Ну что тебе стоило потянуть еще полчаса? За это время срок розыска не истек бы.

— Где ты сейчас находишься? — спросил он.

Говори мы не по телефону, ей-Богу, я бы пожал ему руку. Если устроить олимпийские соревнования по бесстыдству и наглости, первое место Питеру обеспечено.

— Добрые люди приютили. Скажи, это правда, будто Беннет был задушен в больнице?

— Правда. И самое пикантное во всей этой истории, что гангстера охранял полицейский. На следующий день Беннета собирались перевезти в тюремный лазарет. Швейцар из салона Лу опознал его: это тот самый парень, что приходил к Мэри Харрис.

— Как же они достали этого Беннета?

— Оглушили стражника, вот и все дела. Как правило, такие задания поручают не оперативникам. Да ты и сам знаешь.

Еще бы мне не знать! Наверняка Беннета стерег какой-нибудь пожилой, усталый сыскарь, которому начальство решило дать денек роздыха.

— Не исключено, что убийца напялил белый халат, вот ему и удалось пробраться незамеченным, — с готовностью рассказывал Питер, пытаясь искупить свое предательство.

— Допросить-то хоть этого Беннета успели?

— Да. Его допрашивали полицейские в Сан-Рио. Им он напел, что это был несчастный случай, водитель, мол, потерял управление… А к тому времени, как мы подключились к расследованию, Беннет уже был не в состоянии отвечать на вопросы.

— Есть что-нибудь новенькое по делу Сэмми?

— Не много. Убит не из того оружия, из какого прикончили Марсию Коллерос. Но это ничего не значит. Убийца мог иметь не один пистолет.

Я реконструировал события несколько иначе. Белоглазый признался мне в убийстве только одной из девиц, но я не собирался делиться этой информацией с Питером.

Вновь мелькнула мысль, подслушивается ли наш разговор, и вновь я решил, что это не имеет значения.

— Что тебе известно о дочери Траски?

— О ком? Ты что, Дэн, с луны свалился? У Траски нет детей!

Я сделал глубокий вдох.

— Но ведь я видел ее собственными глазами.

— Что бы ты ни видел собственными глазами, Дэн, только насчет дочери — это бред чистой воды. Траски не может иметь детей.

Я бросил трубку. У меня перед глазами как живая стояла белокурая девушка и вспоминался обращенный на нее полный любви взгляд Траски. Между ними было несомненное сходство, и, не задержись Траски в своем природном развитии, из него получился бы не менее красивый мужчина. Я прошел в кухню. Старик сидел за столом и насмешливо поглядывал на меня.

— Уж больно вы любопытны.

Я пожал плечами.

— А вы, что, знаете эту девушку?

— Уж больно вы любопытны, — повторил он. — Любопытство до добра не доводит.

Я ничего не ответил. К дому подкатил автомобиль, слышно было, как хлопнули две дверцы. Я подошел к окну. Оба типа, направлявшиеся к дому, были мне незнакомы, но что они не из коллегии адвокатов, можно было поставить один к десяти. Один из вновь прибывших вошел внутрь, другой остановился в дверях и без малейшего интереса окинул взглядом присутствующих.

— Вы Робертс? — спросил тот, что вошел внутрь.

Я утвердительно кивнул.

— Зовите меня Джек.

Я снова кивнул.

— Мне велено в случае надобности отвезти вас к врачу.

— Излишняя забота. Со мной все о’кей.

— Он чересчур любопытный, — снова заладил свое старик.

Джек, не обращая внимания на его слова, извлек из кармана пачку денег и положил на стол. Интересно бы узнать, включена ли сюда плата за особые ночные услуги.

Я не простился ни с кем из хозяев. Старик метнул в меня недобрый взгляд, женщина, занятая чисткой овощей, даже не взглянула в мою сторону. На сей раз подали не «линкольн», а простенький, ничем не примечательный «форд». Мы ехали по узкой, но хорошей дороге. Я сидел впереди, рядом с водителем, молчаливый тип пристроился за моей спиной, и меня раздражало, что я не могу держать его в поле зрения.

— Говорят, за вами нужен глаз да глаз, — бесстрастным тоном заметил Джек.

Я смотрел в окно. Вдали шел поезд, маленький паровозик тащил крохотные вагоны.

— А еще мне велено без церемоний продырявить вас и выбросить на обочину, если вздумаете умничать.

Тут я ему не поверил. Траски вложил слишком много зелененьких, чтобы за здорово живешь выбрасывать их — то бишь меня — на обочину. Впрочем, как знать. Траски — человек твердых принципов.

— А если я не буду умничать?

— Тогда, значит, выведете нас на Эми Хилтон. Шеф получит, что ему нужно, а вы можете отправляться на все четыре стороны.

Чем не благородное предложение? Траски получит камень и за это вызволит меня из беды. Благородно с его точки зрения. С моей — не так уж это и здорово, а если подумать об интересах Эми, то и вовсе ничего благородного тут нет.

— А как насчет моего другого условия?

Джек на мгновение оторвал взгляд от дороги и покосился на меня.

— При теперешнем раскладе не вам диктовать условия, Робертс, — с улыбкой произнес он и снова перевел взгляд на дорогу, точно нас окружал сплошной поток автомобилей.

В жизни своей не встречал более осмотрительного водителя. Если его напарник с таким же вниманием пялится мне в затылок и при этом в руках у него — не четки, то условия действительно не подиктуешь.

Снова Сан-Рио! Я всегда недолюбливал этот город, а теперь это чувство переросло в ненависть. Дайте мне только выпутаться из этого дела, и меня сюда больше калачом не заманишь. Разве что из-за Эми…

— Куда сейчас? — спросил Джек, чуть притормаживая.

Сзади нетерпеливо давили на клаксон, но его это нисколько не волновало.

— Вон до того угла, а потом свернуть направо, — секунду подумав, сказал я.

Он выполнил мое указание, ему даже в голову не пришло, что я вздумаю хитрить, а если такая мысль и мелькнула у него, он не подал виду.

— Девица отсиживается в надежном месте, а где, не знаю, — пояснил я. — Мы условились, что каждый день с двух до четырех она будет заглядывать в городскую библиотеку.

Мое сообщение их явно не обрадовало. Еще не было двенадцати дня. Приткнув машину возле какого-то сквера, мы уселись погреться на солнышке. Джек отлучился на пару минут — думаю, пошел звонить, — зато его молчаливый напарник стерег меня за двоих. Потом мы перекусили в буфете гамбургером, и конвоиры доставили меня в библиотеку. Конечно же, они вперлись туда вместе со мной, но, к счастью, не стали сопровождать до стойки выдачи книг. Я попросил библиотекаря подобрать мне все газетные материалы, касающиеся Джеронимо Траски, и вернулся к своим архангелам. Часы над входом показывали ровно два, и я ободряюще улыбнулся парням.

— Присаживайтесь, ребята, и пока что-нибудь почитайте. Я займусь тем же. Как только девица появится, я встану и высморкаюсь.

— Как она выглядит?

Я мог бы поклясться, что он видел фотографию Эми и просто решил меня проверить.

— Смазливенькая шатенка. Не из тех бабенок, на каких заглядываются встречные, но кто обернется, тот не пожалеет…

Джек буркнул что-то неразборчивое, а я пошел к стойке за материалами. Их набралась внушительная стопка. Траски оказался более популярной личностью, чем я предполагал. Уединившись в уголке читального зала, я принялся изучать его подноготную. Однако почерпнул мало нового. Вернее сказать, в статьях содержалось множество всякой информации и фактических данных, но абсолютно неинтересных для меня. Когда родился, какую книгу или музыкальное произведение считает своим любимым, когда и в каких преступлениях был подозреваем, под какой залог был отпущен в 72-м году. Ни словом не упоминалось ни о его дочери, ни о том, что он не способен иметь детей.

Я вернулся к своим конвоирам. Оба откровенно томились. Вряд ли сыщется более скучное место, чем библиотека, для людей, сроду не заглядывавших в книгу. Исключение составляет разве что экзаменационный период, когда библиотечные залы заполнены прелестными юными студентками, жаждущими приобщиться к науке. Стрелки часов показывали половину четвертого, и я постарался изобразить нервозность.

— Ума не приложу, куда она запропастилась. А как вам кажется, не могла ее перехватить конкурирующая фирма?

Оба с подозрением покосились на меня и в следующую секунду как по команде повернулись к двери. На пороге стояла девушка — шатенка с хорошей фигурой и задорной, смазливой мордашкой. Мне было жаль ее, однако иного выхода я не видел. Встав из-за столика, я медленно подошел к ней.

— Хэлло, мисс!

Девушка вскинула на меня испуганный взгляд. Очевидно, она не привыкла к столь церемонному обращению, ведь сверстники ее в таких случаях ограничиваются коротким «эй, ты».

— Я частный детектив и нуждаюсь в вашей помощи.

Она попятилась от меня, и похоже было, сейчас закричит. Я пожалел, что это не Эми; та мгновенно сообразила бы, что от нее требуется.

— Отстаньте от меня, иначе я позову охранника, — пригрозила хорошенькая шатенка.

— Вам следует вызвать не охранника, а полицию. Скажете, что ваша жизнь в опасности. Видите вон тех двух субъектов? Это опасные преступники. Заклинаю вас, вызовите полицию!

Кинув выразительный взгляд на Джека и его напарника, я спокойным, широким шагом направился к выходу из читального зала.

Едва очутившись за дверью, я бросился бежать. Выскочил из здания библиотеки и, не снижая скорости, понесся к ближайшей телефонной будке. Представившись сотрудником городской библиотеки, я сообщил полицейскому, что двое гангстеров пытаются похитить девушку. Дежурный полицейский, судя по его тону, не поверил ни единому моему слову, но я знал, что он все равно обязан принять меры.

Я поймал такси и велел отвезти меня к дому тетушки Кэти. Эми показалась мне еще красивее, чем при последней встрече, и я успокоился, увидев, что с ней все в порядке. Строжайшим образом наказал Эми как можно реже высовываться из дому, с чем и отбыл.

Затем снова наведался в знакомый гараж и взял напрокат еще одну машину. На меня посмотрели с некоторым удивлением, однако не сказали ни слова. «Желание клиента — закон» — таков принцип фирмы. Я выбрал скромную машину японской марки. Вообще-то я их на дух не переношу, но чтобы добраться до того места, где я оставил «мустанга», и «тойота» сгодится. Дорогой я клял ее на чем свет стоит: руки-ноги одеревенели, колени едва не приросли к подбородку. Эти малогабаритные тачки не рассчитаны на здоровяков вроде меня. Если хотите знать мое мнение, я предпочитаю автомобили добрых старых американских марок: чем просторнее салон, тем вольготней чувствуешь себя.

Конечно, мне не очень улыбалось тащиться в муниципалитет, откуда до управления полиции было рукой подать, но другого выхода не было. Если Траски удочерил девицу в Эмеральд-Сити, я нападу на ее след в городском архиве.

Следов не оказалось. Понапрасну перелопатил я все нотариальные акты об удочерениях за последние двадцать лет — девице было явно не больше, — но ни единой зацепки не обнаружил. Я уже начал терять надежду, когда женщина-администратор сжалилась надо мной:

— Эта семья религиозная?

Я понятия не имел об отношениях гангстера с Богом. С такого типа, как Траски, все станется. Не удивлюсь, если узнаю, что по воскресеньям он поет в церковном хоре.

— Если ребенок был усыновлен через церковь, то в наших документах это никак не отражено.

— Но ведь Церковь не имеет права самостоятельно выправлять метрические свидетельства!

— Метрическое свидетельство могло быть оформлено в каком-либо отдаленном уголке Штатов, а здесь ребенок занесен в документы как кровное и законнорожденное дитя. Единственный способ выявить этот факт — сверить перечень рожденных здесь детей со списком подлежащих обучению в школе.

Перспектива долгих поисков меня вовсе не радовала, однако оказалось, что необходимая информация заложена в компьютер и дела всего-то на несколько минут, если человек разбирается в электронике и умеет нажимать на кнопки. Не прошло и часа как мне посчастливилось отыскать такого человека. В отделе записи актов гражданского состояния на лето устроился подработать некий студент университета, который за двадцатник пообещал провернуть нужную мне операцию — в полдень, когда начальство удалится перекусить.

До тех пор в моем распоряжении оставался целый час. Я нацепил темные очки, напялил кепи и направил тачку к родному дому. Из предосторожности немного попетлял, но слежки не засек. Если первое время за входом в дом и наблюдали, то теперь наверняка бросили: надо быть психом, чтобы заявиться сюда, а за психа мои недруги меня не держали. Припарковав «тойоту», я нырнул в подъезд. Поднялся на лифте и, прежде чем войти в квартиру, присел на корточки и внимательно осмотрел дверной порог с края. Уходя из дома, я сунул несколько волосинок между дверью и порогом. Идея отнюдь не нова, можно сказать, старый трюк, зато надежный. Волосков на месте не оказалось, значит, в квартире побывали непрошеные гости. Вряд ли они все еще находились там, однако, наученный горьким опытом, я вошел, соблюдая все меры предосторожности. И даже чуть не врезал по бюро для бумаг — так заносчиво выперлось оно из-за угла. Если бы не устойчивая ясная погода последних дней, я бы решил, что по квартире пронесся торнадо. Такого беспорядка здесь не было, даже когда я только вселялся и квартира на несколько недель была отдана на расправу мастерам. Такого разгрома не было даже в тот раз, когда отсюда съезжала моя вторая жена, решив, что при сборе собственных вещей мое добро непременно следует расшвырять по полу. Но она хотя бы ограничилась бельем и одеждой. На сей раз ничто в доме не осталось нетронутым. Книги сброшены с полок, одежда свалена в кучу на полу, все бумаги разбросаны, шкафы взломаны. Небольшой сейф с распахнутой настежь дверцей зиял пустотой — полагаю, с него и начали. Пистолеты, правда, оказались на месте, такие дешевые «пукалки» уважающий себя преступник и в руки взять брезгует. Мне же сейчас эта брезгливость пришлась как нельзя кстати: ведь я на какое-то время вновь остался без оружия. Взяв старенький кольт, я тщательно проверил его, зарядил и ссыпал в карман патроны про запас.

Порядок наводить я не стал и скромно удалился. Расставлять ловушки в виде прикрепленных к двери волосков я тоже не стал. Единственное, что любопытно было узнать: чья шайка тут орудовала — Траски или Беннета? Насчет предмета поисков сомнений не возникало.

Я зашел к Микки. Тот окинул меня долгим взглядом, словно силился вспомнить, где он меня видел. Затем вытер фартуком руки и подошел поближе.

— Что подать? — заговорщицки подмигнул он.

Если до сих пор я не привлек особого внимания присутствующих, то теперь моему другу удалось исправить положение.

— Как обычно.

Я снял очки и кепи. В зеркале над стойкой мне был виден весь зал, однако я не заметил никого из чужаков; за столиками сидели завсегдатаи.

— Ты что, спятил? — шепотом поинтересовался Микки. — Ведь тебя могут узнать.

— Ну и что?

— Ненормальный! Ты объявлен в розыск. В газетах напечатана твоя фотография.

Нагнувшись, он извлек из-под стойки мятую газету. Моя физиономия красовалась на первой странице, чуть пониже портрета губернатора штата. Ничего, мы еще поменяемся местами, когда меня посадят на электрический стул. Выхватив у Микки газету, я быстро пробежал глазами статью.

Обвинение осталось прежним — то, чем в свое время угрожал мне Виллис, — дополненное лишь справкой, что преступник находится в бегах. Ума не приложу, как удалось Траски добиться для меня такой рекламы, но пришлось признать, что связи его в официальных кругах внушительнее, чем я предполагал.

Где-то я читал, будто человек ко всему привыкает. До сих пор я не очень-то разделял такое мнение, однако теперь понял, что доля истины в этом есть. Еще несколько дней назад подобная газетная новость начисто лишила бы меня аппетита. Однако по сравнению со всеми испытаниями, выпавшими на мою долю, сейчас это казалось мне сущим пустяком.

Уписывая еду за обе щеки, я расспрашивал Микки, кто на сей раз ошивался возле моего дома. Микки ничем не мог мне помочь, у него самого выдался трудный денек, так что ему некогда было торчать у дверей. Ну а если непрошеные гости побывали у меня среди ночи, то он и подавно не мог их видеть.

Я расплатился и двинул по новой в муниципалитет. Непривычно было разгуливать по городу с сознанием, что твоя физиономия красуется на первой странице каждой газеты. Темными очками да кепи не изменишь внешность до неузнаваемости, разве что придашь облику несколько иной характер. По-моему, единственное, что спасало меня, — это наше всеобщее безразличие, нежелание людей быть внимательными друг к другу. Студента, во время каникул подрабатывавшего в муниципалитете, интересовала лишь обещанная ему двадцатка. Посули ему сорок за поимку опасного преступника Дэна Робертса, он бы, пожалуй, пригляделся ко мне повнимательней. А так студент без разговоров сунул мне перфокарту, я вручил ему гонорар, и на том мы распростились. Я поскорее юркнул в машину и немедля убрался с опасного «пятачка», где ничего не стоит нарваться на людей, которым платят именно за то, чтобы они повнимательнее приглядывались к окружающим. При первом же удобном случае я, остановив машину, решил ознакомиться с полученной информацией. Сведения стоили двадцатки. Три года назад у некоего Джеронимо Траски родилось здоровое дитя женского пола, нареченное при крещении Амалией. В списке детей, подлежащих обязательному обучению, она, разумеется, не фигурировала, но компьютер потрудился на славу — или же студент сумел выжать из него все возможное — и наградил меня дополнительными фактами: Амалия Траски обошлась без наблюдения патронажной сестры и обязательных прививок, зато избежала обычных детских болезней. Я не нашел в этом ничего удивительного, поскольку малышка Амалия была необычайно развитым младенцем: три года назад она появилась на свет по меньшей мере пятнадцатилетней. Новорожденную крестили в какой-то небольшой католической церкви, названия которой я отродясь не слыхал. У меня не возникло ни малейших сомнений, что в информации мне там будет отказано. Церкви такого рода существуют на средства итальянской колонии, и Траски наверняка является одним из основных попечителей.

Однако другого выхода у меня не было. Я отыскал в телефонном справочнике адрес церкви и, расстелив на сиденье карту, тронулся в путь.

Итальянская колония в нашем городе невелика. Богатые итальянцы вроде Траски живут в Слоупе, Ди Маджио — на Пайнвуд-стрит, что лишь ступенькой выше, чем уровень того квартала, где обитаю я. Итальянцы победнее селятся среди кубинцев. Церковь принадлежала богачам и была пристроена к склону скалистой горы над Слоупом. Небольшое, скромное здание — должно быть, поэтому я и не подозревал о ее существовании, хотя не первый год живу в этом городе и тешу себя надеждой, что изучил его как свои пять пальцев.

Автостоянка тоже оказалась небольшой, рассчитанной всего на пять машин, из чего можно было заключить об ограниченном числе прихожан. Вероятно, нечасто заруливали сюда такие дешевые колымаги, как взятая мной напрокат «тойота». Прихожане, воздающие здесь хвалу Господу, в большинстве своем хвалят его не напрасно и приезжают для этого на собственных «кадиллаках» и «роллс-ройсах». Я не стал запирать дверцу, просто захлопнул ее и прошел к церкви. Вокруг царила тишина, словно я находился далеко от Эмеральд-Сити, — истинно летняя тишина, заполненная лишь щебетом птиц и трещаньем цикад. Дверь была открыта. Я слегка удивился. Вообще говоря, храмам положено встречать верующих распахнутыми дверьми, но раскрытая настежь дверь в наше время — явление не менее редкое, чем доверчиво открытое сердце.

Я вошел внутрь. Церковь больше походила на часовню, однако в тесное пространство загородного домика ухитрились втиснуть образа и статуи святых, способных заполнить собою кафедральный собор; на стенах буквально не оставалось свободной пяди. К своему облегчению, не обнаружив внутри ни души, я сразу же покинул церковку и обошел ее снаружи по узкой тропке, проложенной вплотную к скалистому склону горы. Пространство позади церкви скорее напоминало двор фермерского хозяйства, разве что тракторов не хватало. Здесь тоже царила тишина, не нарушаемая даже собачьим лаем. С тыльной стороны в здание вела деревянная, прочная на вид дверь. Без всякой надежды я нажал на ручку двери. Наверняка и здесь я никого не застану, придется заехать в конце недели, но тогда я рискую наткнуться на спесивую публику, а то и на самого Траски, встреч с которым мне пока что предпочтительно избегать.

— Входите смелей!

Этот голос я узнал бы из тысячи других. Бархатный и в то же время со стальными нотками. Женственный и вместе с тем лишенный волнующего очарования, каким проникнут негромкий голосок Эми.

Я вошел. Девушка стояла напротив двери. Длинные белокурые волосы рассыпаны по плечам, черное кружевное платье придавало ей сходство с мадонной. Лишь упрямое, решительное выражение лица нарушало это сходство, а пистолет вороненой стали в ее руке и вовсе заставлял позабыть о возвышенных сравнениях.

Я всегда гордился своей сообразительностью. Вот и на сей раз за какую-то долю секунды я допер, насколько же замедленна моя реакция. Повергнуть меня в шок может любой, кому не лень, и похоже, для доброй половины жителей нашего города это сделалось любимым занятием. Хорошо, если шутникам все же не придет в голову спустить курок.

Тут поневоле занервничаешь. В аналогичных ситуациях я предпочитаю иметь дело с отпетыми бандитами — те стреляют лишь в случае крайней необходимости, а дилетантка вроде этой красотки способна пальнуть от избытка чувств. Я попытался обезоружить ее успокаивающей улыбкой.

— Поднимите руки и станьте лицом к стене!

Я подчинился приказу и стер с лица улыбку. Эта девица ничуть не уступает закоренелым бандитам, с которыми я до сих пор сталкивался. Пистолет не дрогнул в ее руке, да и держала она оружие со сноровкой человека, умеющего с ним обращаться и пускать в ход без малейших колебаний.

— Ближе к стене! Вплотную!

Я так и сделал, и в следующий миг нежные женские руки прошлись вдоль моего тела сверху донизу. Девица освободила меня от оружия и тотчас шагнула назад.

Теперь я смог повернуться к ней лицом. Она задумчиво смотрела на меня, на губах ее я не уловил и тени торжествующей улыбки, какую естественно было бы ожидать от женщины в ее положении.

— Я рассчитывала, что вы сюда заявитесь, — сказала она.

Мне оставалось лишь пожать плечами. Я-то никак не рассчитывал застать ее здесь, что можно было понять по простодушной доверчивости, с какою я сам вошел в уготованную мне западню.

— Можно было не сомневаться: рано или поздно вы разнюхаете, что у Траски нет своих детей, и пуститесь по моим следам. Я вашу породу изучила.

Я по-прежнему отмалчивался. Не мешало бы и мне получше изучить собственную «породу».

— Упрямства у вас на десятерых хватит. Стоит вбить в голову какую-нибудь дурь, и тут хоть все провались в тартарары, главное — своего добиться. На вид крутой парень, а в душе сентиментальный размазня. Что бы вы ни говорили, а поступки ваши продиктованы чувствами, но не разумом.

А я ничего и не говорил. Если бы она не держала меня под прицелом, можно было подумать, будто гадалка в пивной за пять долларов раскрывает мне тайны моего характера.

— Траски считает, что определенной подачкой вам можно заткнуть глотку, но я-то вас лучше знаю. Вам подавай не деньги, а истину.

Выходит, я ошибся: за такое гадание не жаль и с десяткой расстаться.

— Так вы подружка Траски?

Она рассмеялась:

— Какая же у вас грязная фантазия! Я и вправду его дочь. Он удочерил меня, и не хотела бы я оказаться на месте смельчака, который в присутствии Траски рискнет заявить, будто я ему не родня.

— Ну а сами-то вы при этом что чувствуете?

— А вам как кажется? Ну ладно, так уж и быть, открою всю правду, — она метнула быстрый взгляд на зажатый в руке пистолет. — Жду не дождусь, когда он умрет. Я его не люблю. Ненависти к нему пока не испытываю, но если так пойдет дальше, то и ненависть не за горами. Было время, когда я взирала на него с благоговением. Траски приблизил меня к себе, и у меня было чувство, словно я выиграла главный приз в лотерее. Знаете, где он меня подобрал? Конечно, не знаете, иначе бы вы не были здесь. В салоне Лу — вот где! Я промышляла тем же ремеслом, что и Мэри Харрис, моя подружка. И в один прекрасный день в салон заявился Траски. Кто-то сказал ему, что есть там девица, похожая на него, будто родная дочь. Траски вбил себе в голову, что его долг — вырвать меня из притона. Знаете, он чем-то напоминает вас. Мошенник — пробу ставить негде, а на сантименты готов купиться. Гребет деньги лопатой из десятка публичных домов и в то же время расчувствовался над судьбой юной шлюшки, вынужденной торговать своим телом. В воображении своем создал ситуацию, достойную разве что слащавых голливудских фильмов, домыслив больную матушку, которой не хватало денег на лекарства, и любящая дочь спасла ее.

— В действительности все обстояло иначе? — поинтересовался я.

— Сами прекрасно понимаете, — усмехнулась она. — Просто я люблю деньжата, а это был наиболее легкий способ разжиться ими. Но Джеронимо таким объяснением не удовлетворился бы. Ему нужно было видеть меня несчастной, и я разыграла из себя безвинную жертву. Однако теперь меня все больше и больше тяготит эта навязанная мне роль. Задыхаюсь, нет сил терпеть!

Голос ее сорвался на крик, и я опасался, как бы девица не впала в истерику. Но нет, обошлось без истерики, Амалия Траски умолкла, затем грустно улыбнулась.

— К чему я все это рассказываю? Впрочем, для вас уже безразлично…

Терпеть не могу такие гнусные намеки.

— Каким образом вы оказались замешаны в этом деле? — спросил я, чтобы направить ее мысли в другое русло.

— Мэри позвонила мне и пожаловалась, что угодила в беду. Я не знала, как быть. К Мэри я относилась очень хорошо, но у меня не было решительно никакой возможности ей помочь. Дико звучит, и, вздумай я сказать Мэри правду, она бы мне не поверила. Чтобы дочь всемогущего Джеронимо Траски была не в состоянии помочь подруге?! Но все обстояло именно так.

— А ваш отец?

Она бросила на меня удивленный взгляд, недоумевая, отчего я его так называю, но я-то отлично помнил горделиво-нежное выражение его лица, когда он смотрел на нее. Возможно, девица и не чувствует себя дочерью Траски, охотно верю. Однако Траски искренне считает себя ее отцом.

— Да он прибьет меня, стоит мне только заикнуться о салоне! Сам он постарался закрыть глаза на мое прошлое, но и мне велит забыть. Не вспоминать о былом — как будто его и не было. Нет, к нему я не могла обратиться за помощью.

— Вы ответили Мэри отказом?

— Я условилась с ней о встрече и попыталась объяснить ей истинное положение вещей. Дальше все произошло, как я и предполагала. Мэри ужасно разобиделась и ушла не попрощавшись. А на другой день снова позвонила. Хорошо еще, я была дома одна. Мэри сказала, что нам необходимо еще раз встретиться. Я согласилась в надежде, что мне удастся оправдаться. Однако Мэри мне и рта не дала раскрыть. К черту всякий треп, сказала она, речь идет об огромных деньгах, и я права, что не желаю помогать ей задаром. О’кей, она берет меня в долю. Я, как рыба, разевала рот, не зная, что сказать. А Мэри тарахтела без умолку, как заведенная, об изумруде Гастерфилда и о его баснословной ценности.

Я недоверчиво покачал головой. Сколько бы ни стоил изумруд Гастерфилда, это все равно мелочь по сравнению с капиталами Траски.

— Никак не доходит? — Она бросила на меня такой раздраженный взгляд, что я опасался, как бы вслед за ним не грохнул выстрел. — Твержу, твержу, а он, видите ли, не желает понять! Этот чертов камень для меня равносилен свободе. Он обеспечит мне независимость, даст возможность не выпрашивать денег у Джеронимо.

— Чего же хотела от вас Мэри?

— Ей было страшно. Сэмми действовал заодно с некоей шайкой, а затем обманул сообщников. Он и Мэри понимали, что бандиты не спустят им обмана, а без серьезной поддержки им было не справиться с гангстерами.

Я невольно вскочил со стула. Девица реагировала с проворством хищницы. Мгновенно вскинула пистолет на изготовку, и палец лег на курок. Мне самому не выполнить бы этой операции лучше. Да какое там! Я был бы рад, умей я действовать хотя бы с такой же быстротою.

— Еще один такой фортель, и я продырявлю вас насквозь! — голос ее полоснул как бритва. — Сесть на место!

— Что вы этим хотите сказать? — я не в силах был шевельнуться. — Ведь Мэри боялась Сэмми, разве не так?

— Сэмми?

Она засмеялась с такой горечью, что на миг мне сделалось ее жаль. У человека, который способен так смеяться, немало тяжких испытаний позади.

Я припомнил собственную версию событий.

— Сэмми потерял камень в салоне, — неуверенно начал я.

— Черта лысого он потерял! — перебила меня Амалия. — Сэмми был не из тех, кто теряет вещи дороже двух центов. Скупец из скупцов, я сроду таких не встречала. За пару долларов он продал бы родную мать, найдись на нее покупатель. Ему было жалко расставаться с камнем, и он решил надуть сообщников. Камень оставил у Мэри, а дружкам своим сказал, что потерял.

Фи, какая наивная уловка! Я так и заявил Амалии, но она покачала головой, не соглашаясь.

— Сэмми хотел лишь выиграть время. Он рассчитывал, что, пока бандиты будут рыскать вокруг салона, ему подфартит найти покупателя. Через какого-то посредника он вышел на Джеронимо. Отец предпочитает не влезать в скандальные дела, однако изумруд Гастерфилда не давал ему покоя.

— Сделка ведь не состоялась…

— Нет. Впрочем, я бы заранее могла предсказать, что она не состоится. Сэмми был не дурак, но совершенно не разбирался в людях — по крайней мере, в людях того типа, с какими он связался. Его схватили и колошматили до тех пор, пока он не выложил все как на духу. А затем прикончили.

— И тут на сцену выходит Мэри, — подсказал я.

— Мэри вступила в игру гораздо раньше. Шлюха шлюхой, но смекалки ей было не занимать. Как по-вашему, чего ради ей было сидеть сложа руки и ждать, пока Сэмми подыщет подходящего покупателя? Кто он ей был — сват, брат, муж, возлюбленный? Всего лишь клиент, не лучше и не хуже прочих.

— Мэри решила облапошить Сэмми! — наконец сконтачил я.

— Не только решила, но и осуществила свое намерение. Уж она-то разбиралась в людях и прекрасно понимала, что Сэмми можно сбросить со счетов. Если бывшие дружки возьмут Сэмми в оборот, то изумруд ему больше не понадобится. Но Мэри тоже необходим был покупатель, к тому же такой, кто гарантировал бы ей личную безопасность.

— Значит, она тоже делала ставку на Траски?

— Мы условились поделить барыши поровну. Мэри прячет у себя камень, а я пытаюсь заинтересовать отца. Но прежде всего требовалось обеспечить безопасность самой Мэри.

— Поэтому она и обратилась ко мне?

— Отчасти — да. Мы подумали, что ей нелишне будет обзавестись телохранителем.

— Господи Боже мой! Зачем же ей понадобилось пичкать меня сказочками о кровожадности Сэмми?

— Мэри была осторожная, даже чересчур. Видите ли, стоит человеку хоть на время завладеть таким сокровищем, и он начинает оберегать его пуще собственной жизни. Мэри опасалась наболтать лишнего, тогда вы могли бы догадаться, о чем идет речь. Она рассуждала так: если вы будете ходить за нею по пятам, то сумеете защитить ее, кто бы на нее ни напал. С другой стороны, она рассчитывала держать вас про запас на тот случай, если Сэмми увернется от бандитов.

— Но ведь я не подряжался в убийцы.

Она улыбнулась с неприкрытым сожалением.

— Да полно вам, Робертс, не будьте наивным! К примеру, вы увидите, как Сэмми входит в салон. Ясно, что вы последуете за ним и постараетесь подслушать их разговор. Мэри заявит этому типу, что ни о каком изумруде слыхом не слыхивала, не иначе как тут явное недоразумение. Для вашего неискушенного слуха все это прозвучит вполне невинно, зато Сэмми враз усечет, что его надули, и взъярится. Мэри поднимет истошный крик, вы ворветесь в комнату с оружием наготове… Короче, вам некуда деваться, приятель: вы бы его убрали.

— Но убрали-то Мэри…

— Да, она просчиталась. Кто бы мог подумать, что бандиты явятся по ее душу в тот же день! Она заявила, что камня у нее нет, за то и поплатилась жизнью.

— А Марсия Коллерос?

— Мэри предупредила меня, что оставит камень у Марсии, — в тоне ее сквозила горечь. — Положит, мол, изумруд в железную шкатулочку и попросит Марсию спрятать у себя.

— И вы…

Она кивнула.

— И я поверила. Меня ей тоже удалось обхитрить.

Я не сводил глаз с сидевшей напротив меня девушки.

Хрупкая и воздушная, она невольно будила в мужчинах желание любоваться ею и защищать от всяких бед и напастей. Воплощенная мечта, какую не гонишь прочь, если тебе уже за двадцать, ибо знаешь, что с этой мечтою теперь вовек не расстаться. Грациозная и обаятельная, пальцы изящные, тонкие — стиснутый ими тяжелый пистолет кажется до неприличия неуместным. А между тем этим пистолетом девица убила человека, а может, и не одного, и не вызывало сомнений, что очередной жертвой она избрала меня. Я продолжил расспросы. Возможно, просто чтобы выиграть время. А может, потому, что хотел узнать всю правду о случившемся.

— Значит, Марсию убили вы.

— Я думала, она врет. Поверила Мэри и не поверила Марсии. Ведь само напрашивалось предположение, что Марсия решила присвоить изумруд. Я пригрозила ей пистолетом, но она подняла меня на смех. Ей и в голову не пришло, что я смогу выстрелить.

— Но вы смогли…

— А что мне еще оставалось?

Я не стал препираться с ней, тем более что мне пока еще не все было ясно.

— Как вы проникли в салон Лу?

— Вошла, да и все дела, разумеется, мне никто не препятствовал. Ну а потом очевидцы предпочли забыть, что видели меня.

В ее рассуждениях сквозила беспощадная логика. Оставалось уточнить несколько деталей, чтобы вся картина стала ясной. К сожалению, этих «белых пятен» было слишком мало. Я чувствовал себя первооткрывателем, который знает, что в конце пути его ожидает смерть, и все же, не в силах побороть любопытство, неудержимо стремится вперед через все препоны.

— Кто прикончил Беннета?

— Не знаю точно, но думаю, тут не обошлось без вмешательства Джеронимо. Этот жулик перебежал ему дорогу, а Джеронимо подобной дерзости не прощает.

— Что вы собираетесь делать? — вопросы мои подходили к концу.

— Придется убить вас, — с сожалением призналась она.

— Дождусь только, когда ваша приятельница пожалует сюда, и прихлопну обоих, — она покачала головой, словно мысль о предстоящей расправе тяготила ее. — И рада бы поступить по-другому, да не получается.

Мне было не до ее душевных терзаний.

— Что за приятельница должна сюда пожаловать?

— Эми Хилтон. Разве она вам не приятельница?

— Вам никогда ее не отыскать! — я с облегчением вздохнул.

Амалия от души рассмеялась, однако дуло пистолета по-прежнему смотрело мне в живот.

— Она сама меня нашла. Ей требовалось лишь позвонить по телефону. Загляните-ка в газету!

Я взял со столика газету — ту самую, что показывал мне Микки. На первой странице красовалась моя фотография с подписью: «Частный сыщик разыскивается полицией». Я пробежал глазами весь текст, но по-прежнему не мог взять в толк, на что она намекает.

— Листайте дальше! Дошли до объявлений?

Сердце у меня дрогнуло. Раскрыв страницу с объявлениями, я мигом отыскал нужное: «Подруга Мэри ищет ее сестру. Тебе угрожает опасность. Звони по телефону…» Дальше был указан номер.

— Этот текст я продублировала во всех газетах города и округи, включая Сан-Рио. Как и следовало ожидать, малышка Эми откликнулась. Я заманила ее сюда под тем предлогом, что вы тоже здесь будете… Не трепыхаться, иначе порешу на месте! Не вынуждайте меня ускорить расправу, тогда выиграете еще несколько минут. Эми охотнее сунется в ловушку, если увидит вас.

Я уперся взглядом в ее нежную шейку, мысленно сжимая ее руками. Пальцы мои с такой силой впились в подлокотники кресла, что костяшки побелели.

Амалия оказалась натурой чуткой. Глаза ее сузились в щелочки.

— Повторяю: если хотите насладиться жизнью лишнюю минуту, не лезьте на рожон. Знаю, что вы опасный противник, Робертс, но постоять за себя я сумею.

Я вовсе не был уверен, что так уж хочу наслаждаться жизнью еще несколько минут, зато можно было не сомневаться, что девица сдержит свое обещание и выстрелит, как только решит, что пора… Кивнув головой в знак согласия, я напряг ноги, подобравшись к прыжку. Помнится, я уже говорил, что нормальный человек перестает вести себя нормально, когда видит, что все потеряно и он загнан в угол. Амалия обладала красотой, твердостью характера, хитростью. Но в природе человеческой она разбиралась плохо. Снаружи донесся гул автомобильного мотора, и губы ее тронула торжествующая улыбка. Затем на тропе послышался звук приближающихся шагов. Я повернул голову к двери, девица тоже. И в этот момент я прыгнул…

Говорят, что в такие роковые мгновения перед человеком, как в кино, проносятся кадры всей его жизни. Черт его разберет… Вероятно, мысли мои были полностью заняты настоящим, поэтому некогда было прокручивать в мозгу ретроспективы. Я знал, что песенка моя спета, и какой-то жалобный, испуганный голос внутри неустанно повторял эти слова. Выстрела почти не было слышно — так, глухой хлопок… С трудом верилось, но я все еще был жив.

Я метнулся в сторону, и пуля угодила мне в плечо, вызвав тупую боль. Как при замедленной съемке, я видел: тонкая девичья рука с пистолетом снова ловит меня на прицел. Я хотел перехватить ее руку, но все мои усилия были тщетны, точно в кошмарном сне, когда нужно бежать, а плетешься еле-еле. Еще несколько сантиметров, и я бы дотянулся до ее руки, но тут пистолет снова выстрелил. Боль обожгла красноватым всплеском. Я чувствовал, что силы покидают меня, видел, как тонкие, изящные пальцы ложатся на спусковой крючок. Но сам Господь Бог не смог бы удержать мой бросок. Я ударил ее по руке, и в тот момент, как вновь раздался приглушенный хлопок выстрела, мой правый кулак обрушился на ее голову. Прелестная, злобная головка безвольно мотнулась назад, словно у тряпичной куклы; даже остатка моих сил хватило с лихвой для этого хрупкого, эфемерного создания. Позади меня распахнулась дверь. Я медленно обернулся и собрал последние крохи сил, чтобы улыбнуться: если уж мне суждено умереть, пусть Эми навсегда запомнит меня улыбающимся. Амалия была права, упрекая меня в сентиментальности.

На пороге возник Траски — маленький, щуплый, как недоразвитый подросток, но от этой уродливой фигурки исходила угроза. Он держал пистолет наготове, а в глазах его застыло выражение боли.

— Остановитесь, Робертс!

Меркнувшим зрением я еще успел увидеть, как он входит в комнату, а позади него выстраиваются широкоплечие молодчики, после чего провалился во тьму.

Глава седьмая

Очнулся я среди ночи. Сознание возвращалось ко мне с трудом, мираж и действительность чередовались в мозгу, причудливо переплетаясь. Временами я сознавал, что лежу в затененной комнате, в чужой постели, вот только нет сил подняться, включить свет и выяснить, где я нахожусь. Затем меня вновь начинали мучить кошмары: мы с Эми вынуждены были спасаться, бежать из последних сил, а ноги вязли в каком-то густом, липком месиве; мы садились в автомобиль, а зажигание никак не хотело включаться, и где-то на заднем плане неотступно маячил Траски, повторяя: «Остановитесь, Робертс!»

Наконец возобладала реальность: темная комната и неприятно онемелая рука. Осторожно подняв правую руку, я провел ею вдоль тела и нащупал повязку, собрал все силы и попытался сесть. Было ощущение, что бок вот-вот лопнет и сквозь образовавшуюся прореху все из меня выйдет наружу, включая и саму жизнь. Рука бессильно упала на постель, я закашлялся, и боль впилась в меня с новой силой; чем отчаяннее пытался я сдержать кашель, тем сильнее грызла боль, и тем мучительнее я заходился кашлем.

Внезапно вспыхнувший электрический свет ослепил меня. Я зажмурился, перед глазами заплясали цветные круги. Чья-то рука мягким движением тронула повязку, и я услышал какие-то шорохи рядом. Открыв глаза, я увидел стоявшую у постели женщину средних лет с усталым лицом больничной сиделки. Она держала наготове шприц. Я хотел было воспротивиться уколу, но силы оставили меня. Женщина высвободила мою левую руку, вкатила укол и молча удалилась. Глаза у меня стали слипаться.

«Снотворное, — подумал я, — значит, я нахожусь в больнице». «Какая, к чертям собачьим, больница!» — взорвалась в мозгу следующая мысль, а затем все мысли отступили прочь, и я провалился в сон.

— Ему дьявольски повезло, — услышал я чей-то бесстрастный голос. — Пройди пуля на несколько сантиметров левее, и была бы задета почка.

— Если бы не везенье, жизнь, что ни день, лупила бы нас по почкам. Везунчик тот, кто умудряется выстоять, — узнал я голос Траски.

Я открыл глаза: Траски стоял у моей постели, рядом с ним — мужчина в белом халате. На меня они не обращали ни малейшего внимания. Раненый не откинул копыта, значит, все в порядке. Вреда они мне не причинят, но и плясать от радости тоже не станут. Оба вышли из комнаты, не сказав мне ни слова. Я сел в постели. Боль снова дала о себе знать, но по сравнению с ночными муками это были сущие пустяки. С превеликим трудом мне удалось спустить ноги на пол, после чего я несколько минут отсиживался, пытаясь справиться с одышкой. Естественно, я предполагал, что здорово ослаб, но не догадывался, до какой степени. Я напряг мускулы, затем расслабился. Мои усилия занять вертикальной положение только было начали приносить плоды, когда в комнату ввалился какой-то тип. Физиономия его была мне смутно знакома: он ли избил меня, я ли его отколошматил в те добрые старые времена, когда подобное развлечение мне было не в тягость, — я затруднялся решить. Обезболивающий укол явно оказал дурманящее воздействие, и соображал я туго. Но затем меня осенило: да это же «полосатый пиджак», только на сей раз в клеточку. Видимо, он получил от шефа последний шанс восстановить свою репутацию, показав себя в деле. Выходит, не такой уж Траски кровожадный зверь, каким его расписывают.

— Куда это мы так торопимся? — с ухмылкой поинтересовался гангстер и слегка толкнул меня ладонью.

Я мешком плюхнулся на постель. В боку резко запульсировала боль, и я хоть и одурел от укола, но не настолько, чтобы не понять: насилие — не лучший способ врачевания ран.

— Шеф запретил вам высовываться за порог. А если он так распорядился, значит, вам не стоит отклеивать зад от постели. И точка.

— Жаль-жаль. А я хотел было податься в Гималаи.

Малый не понял шутки, наверняка решив, что речь идет о ночном баре.

— Ну что ж, валяйте. Мне ведь не давали указаний, каким способом я должен придержать вас на месте. Вы опасный человек, Робертс, и если я вас прикончу, никто по вас плакать не станет.

Я прислонился к тумбочке. Он подошел ко мне почти вплотную, я ощущал его дыхание. В прошлый раз я одержал над ним верх, и теперь он решил поквитаться. Пожалуй, он прав: по мне действительно никто плакать не станет…

Возвратясь с того света, человек обычно остерегается рисковать. Однако в случае необходимости совершить мгновенный рывок способен даже полумертвый. Ухватив стоявший на тумбочке кувшин, я набрал полную грудь воздуха и начал медленный поворот к противнику. Ускорил движение я лишь в тот момент, когда он увидел в руке у меня кувшин. Времени защититься у него не осталось. Самодовольная ухмылка не успела увянуть на его физиономии, когда я нанес удар. По инерции я снова завалился на постель, но тотчас заставил себя подняться и, все еще сжимая в руке разбитый кувшин, ребром ладони ударил его еще раз. Пожалуй, в этом даже не было необходимости. Малый рухнул как подкошенный, лицо его заливала кровь. Я тоже, обессилев, откинулся на подушки. От резкого напряжения к горлу подкатила тошнота, однако рана довольно хорошо перенесла произвольный комплекс гимнастики. А может, я попросту начал свыкаться с болью. Я не стал ждать, пока силы окончательно восстановятся. Нагибаться я не мог, а вот, цепляясь за кровать, сползти на пол — это у меня получилось. Я уселся возле поверженного противника и вывернул его карманы. Водительские права, несколько сот долларов, кредитная карточка, револьвер тридцать восьмого калибра… Выложив все это на постель и держа оружие под рукой, я принялся раздевать бесчувственного охранника.

Я ничего не имел против Траски. На поверку он оказался гораздо симпатичнее, чем его изображали газетчики, и, судя по всему, спас мне жизнь. Но одно дело — чувство благодарности, и совсем другое — здравый смысл. Если есть возможность, я предпочел бы вести с ним переговоры одетым как подобает и с заряженной пушкой в кармане, а не жалким инвалидом на больничной койке.

Странный эффект дает подобное переодевание. Говорят, не одежда делает человека, но испытайте на себе, скажем, в случае, если, не дай Бог, угодите в больницу. Снимите с себя привычный костюм, облачитесь в пижаму — и почувствуете, как сразу превратитесь в больного. А позднее, когда вас наконец выпишут домой, у вас моментально улучшится самочувствие от одного лишь факта, что вы опять одеты, как здоровый человек. Конечно, благодаря этому не излечишься, зато не будешь ощущать собственной ущербности.

Как бы там ни было, но я испытывал прилив бодрости, когда выпрямился в полный рост, напялив на себя шмотки «гориллы». Пиджак на мне болтался как на вешалке, но где вы видели элегантно одетого частного сыщика? Медленно, с минутными передышками я заставлял себя вышагивать по комнате; пот лил с меня градом, а сердце колотилось, как у подростка при первом свидании. Я постоял подольше, собираясь с духом, после чего повернул к двери. Она оказалась незапертой. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя и вышел из комнаты.

У двери не оказалось охранника, и коридор был пуст. Судьба избавляла меня от необходимости испробовать, в какой степени ранения нанесли ущерб моему снайперскому искусству. Да оно и к лучшему. Чемпионом по стрельбе я никогда не был, а сейчас, с трясущимися руками, мог попасть разве что в слона, безропотно подчинившегося своей участи. Миновав полутемный коридор и спуск в несколько ступенек, я очутился в знакомой гостиной. Похоже, гостиная эта с ее мексиканскими коврами и выбивающимся из стиля мозаичным полом начала всерьез действовать мне на нервы. Но деваться было некуда, и я, стараясь ступать по возможности бесшумно, пересек ее. Выбравшись из дома, я сунул руку с пистолетом в карман и попытался шагать походкой человека, знающего здесь все ходы-выходы и озабоченного неотложным делом. Я старался не упасть от усталости, не горбиться от боли и не думать о последствиях, если наткнусь на кого-нибудь из знающих меня в лицо.

Двигался я в том направлении, куда удалились два молодчика, столь «учтиво» впервые доставившие меня сюда. Особняк был вместительный, длинный, казалось, конца ему не видать. Я брел понурясь, как солдаты Наполеона при отступлении из Москвы. Правда, в отличие от меня, их не ждали в конце пути роскошные лимузины. Полумертвым дотащился я до угла и увидел перед собой просторную автостоянку. Зрелище это придало мне сил: четыре автомобиля на выбор — предположительно, с незапертыми дверцами и торчащими ключами зажигания. Небольшой, спортивного типа «мерседес», черный «линкольн», белый «шевроле» и кремовый «форд» средних размеров…

От добра добра не ищут. Я плюхнулся на сиденье «форда», который стоял ближе других, включил мотор и, вцепившись в баранку руля, рванул к подъездной аллее. Вслед раздались суматошные выкрики, охранник у ворот испуганно отскочил в сторону, открывая путь мчащемуся на полной скорости автомобилю, и я свернул на обсаженную деревьями дорогу. Ехал я, должно быть, минут двадцать — сам не зная куда и лишь чудом избегая столкновения с другими машинами. Затем сил моих хватило лишь на то, чтобы выключить мотор. В следующую секунду я упал головой на руль.

Очнулся я среди дня. На мостовой гоняли в футбол полуголые смуглые ребятишки, мяч с громким стуком ударился о дверцу машины, но им было наплевать. Впрочем, и мне тоже. Стайка сорванцов показалась мне самым прекрасным зрелищем, какое когда-либо представало моим глазам. Сам не зная как, я попал в наиболее безопасное место. Здесь меня не станут искать ни Траски, ни капитан Виллис, ни сам дьявол. Здесь могут всего лишь перерезать глотку, если задержишься до ночи.

Я тронул машину с места. Ребятишки неохотно расступились, давая мне дорогу, один из них покрутил пальцем у виска, полагая, что я пойму этот международный жест, и прокричал мне вслед какое-то слово по-испански, но с интонацией, на всех языках означающей одно и то же. Я сознавал, что иду на риск, раскатывая в этой колымаге, но выхода не было. Добираться автобусом в моем состоянии было немыслимо, а у таксистов Виллис тотчас же разузнает, в какую машину я пересел. Пришлось пойти на риск, но, видимо, в этот день удача сопутствовала мне. Без всяких осложнений я добрался до своего «мустанга» и, пересев на испытанного, резвого коня, почувствовал себя ковбоем в седле.

Движение было не таким уж оживленным, но мне казалось, будто на автостраде скучились туристы со всей страны, не считая праздных зевак и автолюбителей, которым было не к спеху, поэтому они тащились черепашьим шагом, пялились по сторонам, глазели на девушек, искали подходящую развилку или осваивали азы автовождения. А я торопился, как никогда в жизни. Я летел с такой скоростью, что даже в нормальном состоянии это значило бы искушать судьбу. Старина «мустанг» достойно оправдал свое имя. На малейшее нажатие педали газа он отзывался с прытью реактивного двигателя, а уж я давил на педаль всякий раз, как только представлялся случай проскочить вперед. Взгляд неотрывно прикован к асфальтовой полоске впереди, левая рука — на баранке руля, правая — на переключателе скоростей. В этой бешеной гонке даже полученные травмы как-то меньше напоминали о себе. Вихрем летя по улицам Сан-Рио, я чувствовал себя почти здоровым. Разумеется, я понимал, что за этакое безрассудство неминуемо последует расплата, но сейчас меня волновало лишь одно: вовремя успеть к Эми.

Дорога заняла у меня три с половиной часа. На улочке царила тишина, даже деревья сонно клевали носом, сморенные зноем. Вокруг — ни души; обитатели либо вымерли, либо переселились в другое место, либо, опустив жалюзи, предавались послеобеденной сиесте. Выключив мотор, я вытер потные ладони о рубашку. Каждая клеточка тела дрожала от усталости, но позволить себе расслабиться я не мог. Сунув в карман пистолет, выбрался из машины и постучал в дом тетушки Кэти. Дверь отворила Эми и бросилась мне на шею, губами прильнув к моей щеке. Я почувствовал, как заныло простреленное плечо и начала кровоточить рана в боку.

Вырваться из дружеского плена оказалось не так-то просто. Тетушка Кэти вознамерилась во что бы то ни стало пригласить врача. Эми требовала чистых бинтов и ваты. Билл рванулся к своему охотничьему ружью. Кэти заявила, что вызовет шерифа и тот уж сумеет оградить нас от бандитских нападений; Билл возразил, что он и сам вполне справится с этой задачей, Эми пыталась снять с меня рубашку. От всего этого мне едва не сделалось дурно. Кто-то подставил стул, но я знал, что стоит лишь сесть, и я уже не смогу подняться, и с трудом потащился к выходу. Вся троица двинулась за мной, словно свора настырных коммивояжеров. Подойдя к машине, я распахнул дверцу. Мои доброжелатели, как заведенные, твердили каждый свое, но мне было недосуг их выслушивать. Затолкав Эми на переднее сиденье, я плюхнулся рядом и включил зажигание. Пока машина не отъехала достаточно далеко, в зеркало заднего вида я смотрел на симпатичных стариков, моля Бога, чтобы с ними не случилось беды.

— Что с тобой стряслось? — спросила Эми.

— Побывал в объятиях друзей.

— Оно и видно.

Я ехал куда глаза глядят, безо всякой определенной цели. Мне жуть как не хотелось ссориться, однако необходимо было выяснить некоторые моменты.

— Ведь я запретил тебе высовываться из дому.

Эми расплакалась.

— Я взяла такси и поехала к той церквушке. Только собиралась туда войти, как услышала внутри голоса и звук шагов. Я спряталась за деревом и увидела, как тебя несут… С тобой обращались довольно бережно, и я поняла, что ты жив. Затем вынесли девушку, та была без сознания. Я не знала, что делать. Дождалась, когда все разъехались, и отправилась домой.

Остановив машину, я поменялся с ней местами. Она не спросила, куда ехать, и уверенно взялась за руль.

— Где камень?

Она взглянула на меня искоса, и губы ее тронула улыбка.

— У меня в сумочке.

Мы ехали вдоль набережной. По обе стороны шоссе тянулись загородные особняки. По их самодовольному виду можно было подумать, будто некий ловкий предприниматель соорудил здесь океан специально, чтобы виллы живописнее выглядели. Остановив машину возле какого-то мотеля, Эми прошла в контору. Я сидел в раскаленной стальной коробке, стараясь не думать, чем все это кончится. Вскоре появилась Эми, помахивая ключом.

В смекалке ей нельзя было отказать. Она не польстилась на бунгало, стоявшее на отшибе, как это сделал бы на ее месте любой другой человек, желавший скрыться от посторонних глаз. Выбрала домик в центре, со всех сторон окруженный соседними бунгало. Сам я поступил бы точно так же. Тревога, сжимавшая мне сердце, постепенно начала отпускать. Если угодил в беду, то далеко не все равно, кто с тобой рядом.

Когда мы подкатили к домику, соседи одарили нас мимолетными, но отнюдь не настороженными взглядами. Сами они приехали сюда на отдых, значит, и мы явились с такой же целью. До порога я еще худо-бедно держался, а дальше меня тащила Эми. Не знаю, как она справилась, от меня проку было немного. Добравшись до постели, я провалился в бездну.

Когда я открыл глаза, Эми читала, сидя в кресле. Она была в одном купальнике, и если до сих пор мне казалось, будто я встречал женщин с хорошей фигурой, то теперь я понял, что ошибался. За окном царил полумрак. Странно!..

— Который час?

Эми отложила книгу в сторону и улыбнулась.

— Занимается рассвет. Ты проспал со вчерашнего дня, Дэн.

День выпал у меня из жизни. Я был несколько озадачен этим сообщением. Впрочем, уж если на то пошло, мог бы выпасть и не один день, а гораздо больше. Я встал с постели, позавтракал, с деликатной помощью Эми привел себя в порядок и отправился звонить.

Телефон находился в конторе, однако воспользоваться им удалось без помех. Постояльцы сменяются здесь слишком часто, чтобы кому-то вздумалось интересоваться чужими тайнами. Трубку взяли на третий звонок. Голос подошедшего показался мне незнакомым, но я решил, что уж мое-то имя там должно быть известно.

— Говорит Робертс, — представился я.

— Слушаю вас.

— Соедините меня с шефом.

— Можете подождать?

— Могу, — ответил я и положил трубку.

Похоже, я заболел манией преследования, хотя вроде бы и без причины. Подумаешь, эка невидаль: отколотили кулаками и пальнули разок-другой из пистолета, только и всего. Ни до автоматов, ни до бомбы с часовым механизмом дело пока что не доходило. Словом, скорее всего — это типичный случай мании преследования, но ведь я знаю, как легко выяснить, откуда звонят. Правда, мне известна и защитная контрмера. Я вызвал некий номер в Нью-Йорке. Разговор, конечно, теперь влетит в копеечку, но тут уж не до мелочных подсчетов, когда речь идет о собственной безопасности. Этот нью-йоркский номер принадлежит моему коллеге, с которым мы время от времени оказываем друг другу небольшие услуги. Я попросил его позвонить Траски, а затем соединить линию с моей. Таким образом, если кому-то захочется выяснить, откуда был звонок, все концы замкнутся на Нью-Йорке.

На сей раз трубку подняли сразу же.

— Это опять Робертс.

— Напрасно вы так поступили, — голос Траски звучал укоризненно. — Второй раз выводите из строя моего человека, — доносилось из трубки так ясно, словно связь шла не окольным путем, через полстраны. — Я этого не потерплю.

— Сами знаете, что у меня не было выбора, — огрызнулся я. — Как ваша дочь?

На другом конце провода зависло молчание — долгое, напряженное, точно собеседник поначалу собирался сообщить какую-то неприятную весть, но затем передумал.

— Спасибо, все обошлось. Если не считать легкого сотрясения мозга.

Я судорожно сглотнул слюну и повнимательней пригляделся к пареньку, который, сидя за конторкой, читал книгу. На вид лет двадцати, скорее всего студент, решивший за время летних каникул подработать на сигареты с марихуаной. Перед ним лежала книга в мягкой обложке, и парень читал очень быстро, с такой поспешностью переворачивая страницы, словно жалел потратить впустую даже долю секунды.

— Как вы там очутились?

— Не понимаю, почему я должен перед вами отчитываться, Робертс.

Я оставил реплику без ответа, зная, что Траски и сам все выложит.

— У меня возникло подозрение, что Амалия впуталась в эту историю, и я решил за ней проследить.

— Подоспели вы как нельзя кстати, — заметил я.

— Так ведь не случайно… — в голосе его сквозила горечь. — Я засунул ей в ридикюль «клопа» и слышал каждое слово вашего разговора.

На мгновение я умолк, не зная, что сказать. Девица дважды выстрелила в меня, однако из нас двоих Траски был больше моего огорчен этим обстоятельством.

— Чего, собственно, вы добиваетесь? — осторожно поинтересовался я.

— По-моему, этот вопрос должен задать вам я! — резко парировал Траски. — Вам нужны деньги? Вы их получите. Но предупреждаю: меня еще никому не удавалось шантажировать, и не удастся.

До меня наконец дошел смысл сказанного.

— Вы хотите сказать, что намерены выгородить ее? — ошеломленно спросил я.

Мне не хотелось говорить открытым текстом, хотя парень за конторкой не прореагировал бы, вздумай я при нем обсуждать план покушения на президента.

— Она моя дочь, — ответил Траски, и я на миг почувствовал досаду из-за его упрямства.

— Но ведь Виллису надо подсунуть какую-то версию, — раздраженно сказал я. — Кто, по-вашему, прикончил Марсию Коллерос?

— Беннет. Он уже на том свете, и ему без разницы, сколько трупов на него повесят.

— Ну а как с самим Беннетом? Не станете же вы утверждать, будто он покончил жизнь самоубийством?

— Меня коробит от вашего юмора, Робертс. Насколько мне известно, в убийстве Беннета обвиняетесь именно вы, и никто другой.

Возможно, по части юмора у меня недобор, по крайней мере с той категорией черного юмора, к какой относились шуточки моего собеседника.

— Полно, Траски! Мне отлично известно, что Беннет — ваших рук дело.

— Расскажите об этом Виллису, — прозвучало в ответ.

— Что вы предлагаете? — сдался я.

— Вы забудете напрочь, что когда-либо встречались с моей дочерью. Взамен я покупаю у вас камень на прежних условиях и плачу за него два миллиона. Знаю, что он стоит дороже, но больше вам не получить. Согласны?

— А как быть с Виллисом? — поинтересовался я.

— Виллиса я беру на себя. Именно поэтому вы получите только два миллиона.

— Согласен.

Мы условились встретиться на другой день в кабинете Виллиса. Траски снимет с меня подозрения, заявив, что я и не думал ударяться в бега, а всего лишь находился на отдыхе, и, как и в прошлый раз, внесет за меня залог. Кроме того, он предпримет шаги, чтобы полиция вообще отказалась от обвинений в мой адрес. Я не представлял, каким образом он изловчится это сделать: влияние его велико, но все же не безгранично, и если ему не удастся подставить вместо меня другого козла отпущения, то затея эта потерпит крах. Но я решил не волноваться заранее. В случае необходимости Траски позаботится о запасном козле отпущения. Изумруд я сдам на хранение в банк, и Траски получит камень в руки лишь после того, как обвинение с меня будет официально снято. Тогда же и Эми получит причитающиеся ей два миллиона долларов.

Удовлетворенный результатом переговоров, я положил трубку. Парень за конторкой поднял глаза и смерил меня скучающим взглядом. Поворачивая к выходу, я краешком глаза видел, как он снова погрузился в увлекательный мир приключений.

Сборы заняли у нас совсем мало времени. Эми облачилась в свой роскошный испанский наряд и наложила немного косметики для более полного правдоподобия облика. Позаимствованный у гангстера костюм меня не красил, но другого под рукой не было.

Ослепительно сияло солнце. Я опустил в «мустанге» все боковые стекла и поймал по радио музыку. Мы мчались по широкой прибрежной автостраде, окаймленной пальмами, словно герои рекламного фильма десятилетней давности. Откинув голову на спинку сиденья, Эми прикрыла глаза. Я не знал, о чем она думает: то ли о нашей совместно проведенной ночи, то ли о двух миллионах долларов. Когда я рассказал ей о результатах своих переговоров с Траски, она молча кивнула, словно это ее вовсе не касалось.

Если гнать машину, то расстояние между Эмеральд-Сити и Сан-Рио можно покрыть часа за четыре. Но я не гнал. По дороге мы пообедали, не обменявшись и парой фраз, словно давние супруги, затем заскочили в банк, где я абонировал сейф и оставил там изумруд Гастерфилда. Лишь к вечеру мы добрались до города. Я снял номер в одной их приморских гостиниц, где не слишком строго допытываются, назвался ли ты той же самой фамилией, какая значится у тебя в водительских правах. Мы решили переждать здесь до завтрашнего дня. Ужин заказали в номер.

Достаточно было мимолетного взгляда на Эми, и ситуация всеми воспринималась однозначно. Запирая дверь за официантом, я подумал, насколько обманчивой бывает внешность. Той ночью мы не прикоснулись друг к другу, а наутро Эми встала бледная, с темными подглазьями, как после бурно проведенной ночи. Быстрый взгляд в зеркало заставил меня убедиться, что я выгляжу ничуть не лучше, но торопливая пробежка бритвой по щекам вселила в меня иллюзию; может, не так уж я страшен, а поспешный, на ходу, завтрак заронил надежду: вдруг да сегодняшний день кончится не хуже, чем предыдущий. Затем мы уселись в «мустанг» и не спеша покатили к резиденции капитана Виллиса.

Акцию затеял и организовал я, значит, только себя и нужно будет винить, если все сорвется. Вероятно, потому я и занервничал. Радости мало даже в том случае, когда ставишь себя в зависимость от одного мошенника. Я же подставился сразу двоим в дурацкой надежде, что в конечном счете обоих обведу вокруг пальца и улизну целехоньким. Вчера мне казалась нелепой сама мысль, что Траски предаст меня или Виллис захочет проявить самостоятельность. Но теперь, по мере приближения к зданию полиции, такая возможность представлялась мне все более и более реальной.

Эми словно прочитала мои мысли.

— Что, если Траски надует тебя?

— Не надует, — ответил я с убежденностью, какой вовсе не испытывал.

— А вдруг Виллис не согласится тебя отпустить? — продолжала терзать меня Эми.

Мне было приятно слышать беспокойство в ее голосе. Вниманием ближних я не был избалован. Я пожал плечами. Если без конца перебирать разные варианты, то лучше вообще сидеть дома, плотно опустив жалюзи. Но если ты сам не желаешь перебирать варианты, то другому и подавно незачем делать это вместо тебя.

— Хочешь, я внесу залог? — с готовностью предложила Эми. — От двух-то миллионов запросто могу себе это позволить.

Меня так и подмывало сказать, что от двух миллионов человек и вправду готов пойти на большие траты, покуда этих денежек нет у него в руках. Ну а едва он их заполучит, тут уж задумается, прежде чем раскошелиться. Кому Бог посылает богатство, того старается не обделить и умом.

Когда всего лишь один перекресток отделял нас от белого, лишенного украшений здания городской полиции, я замедлил ход. Если намерен ввалиться в логово льва, у тебя есть полное право не ускорять этого приятного момента. Я сунул руку под мышку за пистолетом: решил перепрятать его под сиденье, чтобы без нужды не дразнить Виллиса. Держа правую руку на кобуре, левой я с прохладцей крутил руль. Позади — ни одной машины, зато навстречу мне двигался очень даже внушительного вида автомобиль — огромный, сверкающий лаком и хромом монстр. Не иначе как Траски.

Он тоже не торопился, да и чего ему было спешить. Ему принадлежит все и вся: самые крупные капиталы, неограниченная власть в нашем городе, а вскоре он приберет к рукам и знаменитый изумруд Гастерфилда. Возможно, у него в кармане вся городская полиция вкупе с капитаном Виллисом. Наверное, ему же принадлежит и темный автомобиль, припаркованный напротив здания полиции, а двое сидящих там молодчиков — его телохранители. Пожалуй, из его же «свиты» и другой автомобиль, занявший пост на соседней улице.

Я только что проехал мимо него, и в тот момент он не вызвал у меня никаких тревожных мыслей. Но сейчас, когда я вдруг припомнил эту деталь… Вероятно, это «гориллы» Траски. Ну а если нет?.. Я вытащил пистолет из кобуры, но раздумал совать его под сиденье. Плотно закрутил боковые стекла — не то чтобы стекло послужит надежной защитой, но хотя бы собьет прицел. Затем переключил скорость, чтобы в случае чего рвануть с ходу, и покатил к зданию полиции.

Мы прибыли туда одновременно с Траски. Темный автомобиль напротив замер не двигаясь, и ко мне начало возвращаться спокойствие. Да, нервишки стали пошаливать…

Траски восседал на заднем сиденье своего броневика — подтянутый, элегантный, точь-в-точь аристократ минувших времен. Прежде чем выбраться из машины, он бросил на меня внимательный взгляд. Я сделал ему приветственный жест рукой и распахнул дверцу. Шофер Траски вылез из автомобиля и обошел его вокруг, чтобы отворить дверцу хозяину. Траски прибыл, разумеется, на «кадиллаке» — такого типа, который мне еще не попадался: с пуленепробиваемыми стеклами, кондиционером, телефоном, холодильником и всевозможными электронными устройствами. Шофер взялся за ручку дверцы, однако не спешил ее открыть, а прежде внимательно огляделся по сторонам. Взгляд его задержался на темном автомобиле напротив входа в полицию, и я видел, что он заколебался на миг.

Я весь подобрался. Улица была почти безлюдной, прохожие встречались редко, и темный автомобиль с двумя молодчиками внутри вписывался в общую картину не больше, чем директор школы — в толпу кинозрителей на утреннем сеансе.

Эми, не проронив ни слова, вцепилась в сиденье обеими руками.

Шофер, оторвав взгляд от машины напротив, распахнул дверцу «кадиллака». Траски выбрался из автомобиля. Его маленькие ступни мягко коснулись земли, рядом с мощным лимузином он выглядел щуплым подростком, рядящимся под взрослого мужчину. Я тоже вышел из «мустанга», еще раз глянув на темный автомобиль напротив. Туда же смотрел и шофер, только Траски не удостоил подозрительный объект взглядом. Решительной походкой он прошествовал к подъезду. Постовой у входа вытянулся по стойке «смирно», будто перед высоким начальством, и почтительно отступил в сторону, освобождая дорогу.

Траски был в двух шагах от входа, и я уже почти совсем успокоился, когда грохнул выстрел. На миг я замер точно громом пораженный, увидев, как рухнула маленькая фигурка впереди, и в следующее мгновение услышал еще один выстрел. Голова шофера обагрилась кровью. Стряхнув оцепенение, я распластался на земле. Выстрелы доносились с противоположной стороны, однако стрелявших я не видел. Взревел мотор, и темный автомобиль, противно взвизгнув шинами, рванул с места и помчал прямо на нас.

Я обхватил левой рукой правое запястье, чтобы вернее прицелиться, однако целиться было некуда. Автомобиль на миг сбавил скорость, противоположная от меня дверца распахнулась, и в машину вскочили двое — с таким проворством, что стрелять было бы совершенно бесполезно. В следующую секунду гангстеров и след простыл. Выскочивший из подъезда полицейский пальнул вслед скрывшейся машине — для очистки совести или смягчения грядущей выволочки, Бог его знает. Я поднялся с земли, спрятал под пиджак оружие и стряхнул пыль с колен. Сделал было шаг к «мустангу» и не удивился, услышав позади спокойный, насмешливый голос:

— Ничего не скажешь, Робертс, ловко сработано.

Резко обернувшись, я увидел перед собой знакомую смазливую физиономию и испытал огромный соблазн слегка ее попортить — хотя бы расплющить нос. Меня душила тоска, словно внутри что-то перегорело, словно в лице Траски я потерял друга.

— Не понимаю, что вы этим хотите сказать, Сальваторе, — холодно процедил я.

— Вот как?

Ди Маджио осторожно скосил глаза, словно проверяя, есть ли кто у него за спиной. Тут и проверять было нечего. Молодчики, рослые, что твой Эмпайр Стэйт Билдинг, лениво жевали резинку, а на их физиономиях отражалось добродушия не больше, чем на лице дантиста, делающего обезболивающий укол налоговому инспектору.

— Знаете, сколько раз пытались убрать Траски? В семьдесят втором — банда Баллемонти. В семьдесят восьмом — некий тип по имени Сэмюэлс. Затем в семьдесят девятом — тогда один полицейский решил самолично свершить правосудие, но телохранители Траски обезоружили покушавшегося и передали его карательным органам. Перечислять дальше? — Ди Маджио достал пакетик леденцов и галантно протянул мне. — По-моему, Дэн, лучше будет зайти внутрь и продолжить беседу. — Вроде бы он и не присматривался ко мне с должной настороженностью, однако от него не укрылось, что рука у меня дернулась. — Не трепыхайтесь, Дэн. До сих пор вам везло, но нельзя же без конца искушать судьбу…

Я скорее почувствовал, нежели увидел, что позади меня тоже стоят полицейские, и только подивился про себя, как это ему удалось так ловко все организовать и где, к чертям собачьим, пряталась вся эта орава сыщиков во время убийства.

Взяв предложенный леденец, я сунул его за щеку; крепкий ментоловый привкус отчетливо напоминал зубную пасту. Я продефилировал к входу в здание полиции — уж и не помню, в который раз за последние дни, — однако сейчас положение мое выглядело особенно плачевным. И уж вовсе мне не понравилось, что провели меня в кабинет Ди Маджио: обставленную старой, обшарпанной мебелью комнатушку, где вечно царил беспорядок, письменный стол тонул под грудой бумаг, шкафы были покрыты пылью, с потолка свисал мощный, но бездействующий вентилятор, окно забрано массивной решеткой. Что и говорить, помещение было крайне неуютное.

Ди Маджио предложил мне сесть и отослал своих людей. Если бы перед этим меня не подвергли обыску и не лишили оружия и документов, можно было подумать, будто я здесь почетный гость. Ди Маджио откинулся в огромном кресле с резными подлокотниками и надкусил леденец своими крепкими белыми зубами.

— Не надейтесь, что за расправу над Траски вам нацепят медаль, — невнятно проговорил он, перекатывая во рту леденец. — Убийство есть убийство, кто бы ни пал жертвой. Если даже вам и удастся отделаться двадцатью годами, то люди Траски позаботятся о том, чтобы тюремному врачу пришлось повозиться с вами.

— Оставьте ваши угрозы, Сальваторе, — оборвал я его. — Пора бы вам понять, что угрозами меня не проймешь. Вы знаете, что я не убивал Траски, и я тоже знаю. У кого есть глаза, тот видел, как все произошло.

Мне не удалось сбить Ди Маджио с толку. Он рассчитывал на такой ответ. По лицу его расплылась довольная улыбка, словно я похвалил фотографию его ребенка.

— Вы заманили его в ловушку, Дэн, что само по себе уже немало. Назначили ему встречу в кабинете Виллиса, а у входа в полицию Траски подкарауливали убийцы. Спрашивается, кто же предупредил их? Сам Траски? Маловероятно. Капитан Виллис? Исключено. Остаетесь вы один.

— Ну и еще несколько десятков людей, знавших о встрече.

Я постарался, чтобы в голосе моем звучала убежденность, хотя мне было прекрасно известно, что и гораздо более слабых обвинений хватало, чтобы упечь человека за решетку.

— Да полно вам, Робертс! Траски и не думал звонить о вашем сговоре на каждом перекрестке, а те его несколько человек, что были посвящены в подробности, горой стоят друг за друга. Капитан Виллис в свою очередь тоже кое с кем поделился информацией, но все это сплошь надежные, испытанные люди… — наклонясь вперед, он пристально глянул мне в глаза. — Выбросьте из головы эту чушь, будто вам удастся спихнуть убийство на нас, полицейских.

Слова его звучали убедительно, как если бы он говорил правду. Не моя вина, что наружность и на сей раз оказалась обманчивой.

— Траски выследили, — подбросил я ему другую версию.

— Вот как? И кто же?

— Дружки Беннета. Ведь главаря банды прикончили люди Траски.

— Не пойдет! Траски не выследили, а подстерегли. Расставили удачно замаскированную ловушку. Траски должен был явиться без обычной своей охраны, считая себя в безопасности под крышей полиции. Да и вообще с какой стати ему опасаться дружков Беннета? Эти герои не рыпаются без нужды. Возле полиции паркуются два подозрительных автомобиля, их засекают телохранитель Траски, постовой у входа и многие другие. Убийцы, затаившиеся в подворотне напротив, спокойно снимают выстрелом Траски и смываются на поджидавших машинах.

Я вынужден был признать, что версия выстраивалась убедительная.

— И какая приятная игра случая: Дэн Робертс выходит из-под огня целехоньким, без единой царапины. — Ди Маджио поднялся из-за стола, и на губах его обозначилась хищная ухмылка. — Короче, вы арестованы, Робертс. Знаю, что вы человек просвещенный, и все же вынужден напомнить вам о правах. Вы имеете право…

— Обождите, с правами дело терпит! — боюсь, что голос мой чуть дрогнул от волнения. — Ведь вы прекрасно знаете, что это не моих рук дело. Почему вы не хотите поймать истинных убийц?

— Потому что вы меня вполне устраиваете! — весело ответил он. — Да и Виллис тоже возражать не станет..

— А кстати, где Виллис? — поинтересовался я.

Он задумчиво уставился на меня, а я удивился, отчего этот вопрос не пришел мне в голову раньше. Ведь Виллис в предвкушении встречи наверняка торчит у себя в кабинете. Исключено, чтобы его не заинтересовала пальба у входа в полицию. Не сказать, чтобы мне здорово не хватало присутствия шефа полиции, но когда надо срочно спасать свою шкуру, каждая мелочь может прийтись ко двору.

В дверь постучали: вошел субъект в сером костюме, с холодными глазами и что-то шепнул Ди Маджио. Субчика этого я приметил еще раньше, когда он, следом за мной, препроводил Эми в полицию. Стараясь не думать о девушке, я сосредоточил свои мысли на капитане Виллисе. Напрашивался единственный вывод: Ди Маджио намерен вывести своего шефа из игры. Если моя догадка верна, то красавчика Сальваторе подвигла на этот шаг серьезная причина, и он постарается ловчее тасовать свои карты.

Субъект в сером костюме удалился. Ди Маджио устремил на меня проницательный взгляд.

— Где изумруд, Робертс? — тихо спросил он.

— Где капитан Виллис? — ответил я вопросом на вопрос.

— К черту Виллиса! — вспыхнул он. — Как-нибудь разберемся без него. Вы ведь собирались сплавить этот растреклятый камень, а покупатель сыграл в ящик. Какой вам прок от изумруда, если, сидя за решеткой, вы все равно не сумеете его реализовать!

— Я пожертвую его на строительство лазарета для коррумпированных полицейских.

Ди Маджио вскочил с явным намерением ударить. Я не шелохнулся, но, надо думать, по моему виду он догадался, что я не постесняюсь дать сдачи, и медленно опустился в кресло.

— Постараюсь забыть ваши оскорбительные слова, Робертс. Но впредь не советую провоцировать меня.

— Так где же Виллис? — настаивал я на своем. — Почему ваши люди не удосужились вплотную заинтересоваться машинами, которые всем показались подозрительными? Отчего не вмешались в перестрелку, зато без всякого риска схватили единственного человека, и не думавшего применять оружие, то бишь меня?

— Значит, вы пытаетесь выстроить защиту таким образом… — задумчиво протянул Ди Маджио. — Не самая удачная линия. Судьи привыкли, что преступник всегда перекладывает вину на полицейских. Но скорее всего до суда не дойдет. — Откуда ни возьмись в руке у него появился кольт тридцать восьмого калибра. — Вы уже не раз оказывали дерзкое сопротивление полиции, подняли руку даже на самого капитана Виллиса. Полагаю, никто не усомнится в правомерности моей самообороны.

Ди Маджио дослал патрон в ствол. Я знал, что он не из тех, кто попусту сыплет угрозами.

— Ну а кто вам тогда скажет, где находится изумруд? — насмешливо ухмыльнулся я.

— А девица на что? — без прежней уверенности в голосе парировал он, однако кольтом размахивать перестал.

— Как бы не так! Девица и понятия не имеет, где камень. Неужели вы воображаете, будто я способен доверить женщине важную тайну? Впрочем, ваш коллега только что подтвердил, что я говорю правду, не так ли?

Ди Маджио спрятал оружие, что служило утвердительным ответом.

— У вас есть единственный шанс спастись, Робертс. Продайте изумруд и катитесь на все четыре стороны.

— Кому продать?

— Не ваше дело, — досадливо отмахнулся он.

— За какую цену?

— За ту же самую, что предлагал Траски.

— А как насчет особых условий?

— Условия приняты, — кивнул он.

Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ну что ж, по рукам, — сказал я и почувствовал, как итальянца отпустило напряжение.

Он был порядочным сыщиком, который принимает взятки не каждый день, а разве что раз в неделю. Мы выпили по стаканчику, обмыв сделку, и обговорили подробности. Я продиктовал на машинку свидетельские показания по поводу обстоятельств убийства Траски, подписал их, после чего получил свой пистолет и был отпущен на свободу. Изумруд я должен был на следующий день вручить Ди Маджио, который принесет деньги. Таинственный покупатель не пожелал самолично встречаться со мной. Я принял все условия. У меня не было уверенности, что Ди Маджио сдержит слово и не пожелает расплатиться пулей вместо звонкой монеты. Зато я твердо знал, что меня такой вариант не устраивает. Если таинственный покупатель — не фикция, а реальность, я хотел связаться с ним напрямую. Чутье подсказывало, что покупатель этот мне знаком.

Солнечные лучи тысячами игл впились мне в лицо, когда я выбрался из машины наружу. Церковный шпиль отбрасывал короткую, косую тень, контуры самой церковки подрагивали в знойно колышущемся мареве. На стоянке было пусто, но теперь меня это не успокаивало. В прошлый раз я получил горький урок, испытав на собственной шкуре, что не перевелись еще в Штатах люди, способные передвигаться и на своих двоих. Достав пистолет, я снял его с предохранителя. Передвигался я как по вражеской территории, а не в мирном церковном саду. Одним броском я рванулся к зданию, затем, прижимаясь спиной к стене, осторожно подобрался ко входу. С оружием на изготовку я ворвался внутрь, но стрелять, конечно же, было не в кого: в церковке не оказалось ни одной живой души.

Я вышел наружу и внимательно оглядел окрестности. Когда авторы специальных пособий пишут, что необходимо первым делом определить точки, откуда вас могут подстрелить из ружья с оптическим прицелом, великие теоретики наверняка имеют в виду места, не похожие на здешние. Тут, куда ни глянь, всюду наткнешься глазом именно на места возможной засады. Захлопнув за собой дверь, я снова вернулся на дорогу. Разумеется, не было никаких гарантий, что гангстеры не затаились в скалах; в подобных случаях остается лишь махнуть рукой и постараться подавить тревогу. Спрятавшись за валуном, я приготовился ждать.

Было всего лишь два часа пополудни, а усталость уже давала себя знать. Что и говорить, денек выдался хлопотный: убийство Траски, доверительная беседа с Ди Маджио, затем еще добрый час кружения по городу, прежде чем удалось оторваться от «хвоста». А главное — надо было подыскать для Эми безопасное укрытие, и не абы какое; ведь о гостиницах и мотелях не могло быть и речи.

Наконец меня осенила гениальная идея спрятать ее в квартире Мэри Харрис. Срок аренды еще не истек, и Эми на правах ближайшей родственницы квартиросъемщика могла преспокойно вселиться туда. Самое пикантное во всей затее, что никому не пришло бы в голову искать Эми там. Квартирка выглядела очень мило, уютней, чем жилище самой Эми в Сан-Рио, и лишь кое-какие мелочи напоминали, чем бывшая владелица зарабатывала на дезинфицирующие средства. Фотография на столике изображала Эми, какою я увидел ее при первой встрече: хрупкой, невинной, без тени косметики на лице. Эми с черной гривой и размалеванной физиономией при виде этой фотографии пустила слезу. Прихватив записную книжку Мэри, я дал ей возможность вволю выплакаться и отбыл восвояси.

У ближайшей бензоколонки остановился позвонить. Поскольку я знал, на какую фамилию искать, нужный номер обнаружил сразу, и вскоре уже отсиживался в укрытии за каменным выступом и мрачно раздумывал, не ошибся ли я в своих расчетах.

Встречу мы назначили на шесть вечера. Голос ее звучал холодно, ровно, и у меня сложилось впечатление, будто она вовсе не удивилась моему звонку. При мысли о ней у меня даже вспотели ладони.

Время час за часом тянулось медленно. Спина моя взмокла от пота, по шее ползали какие-то противные букашки, в зад впивались острые камни, живот подвело от голода. Я проклинал собственную глупость. Не сказать, чтобы мое ремесло было из тяжелых, всего и требовалось — лишь неукоснительно соблюдать два-три основных правила, чтобы просуществовать относительно спокойно. Одно из этих правил — перед началом очередной акции запасись едой. Если тебе предстоит выслеживать кого-то, ты лишен возможности решать, когда пора перекусить в кафе или забежать в супермаркет за съестным. Не исключено, что ждать в машине тебе придется всего лишь пять минут, но они могут растянуться и до пяти часов. Сверток с сандвичами и термос кофе для частного сыщика важнее любого оружия. Я же повел себя как жалкий дилетант, набрав оружия больше, чем надо, и забыв о еде. С каким бы удовольствием я променял сейчас любой из своих пистолетов на сандвич с цыпленком!

Мне казалось, она приедет загодя, но нет: маленькая двухместная спортивная машина вынырнула из-за поворота извилистой дороги ровно в шесть. Мотор натужно гудел, девица терзала его безбожно, словно не боясь, что он откажет. Красный автомобильчик походил на игрушечный и вполне гармонировал с ее длинными белокурыми волосами. Оторвавшись от этой живописной картинки, я перевел взгляд на автомобиль, свернувший на стоянку вслед за красной спортивной машиной. Затененное стекло мешало разглядеть салон, однако смело можно было предположить, что субъекты, сидящие внутри, исполнены такой же безмолвной силы, как и доставивший их сюда черный лимузин. Из автомобиля, перегородившего дорогу, никто не вышел. Хромированные детали ослепительно сверкали под лучами солнца.

Девица припарковала свою игрушку возле моего «мустанга», захлопнула дверцу и блаженно потянулась всем телом. Легкое шелковое платье плотно облегало фигуру, и я на мгновение забыл, зачем вызвал ее сюда.

Не выходя из своего укрытия, я решительно выставил наружу дуло пистолета.

— Подойдите сюда.

Задорной походкой, без малейших признаков страха она приблизилась ко мне.

— Рада, что вам удалось выкарабкаться, Робертс, — сказал она, и меня вновь поразило, насколько мягкий у нее голос и насколько она похожа на Траски.

— Как это вам удалось завербовать Ди Маджио? — спросил я.

— Разве об этом вы собирались со мной говорить? — пренебрежительно махнула она рукой.

— Об этом тоже. Ну, и об изумруде.

— Он у вас с собой?

Алчность вспыхнула в ее глазах, точно предупредительный сигнал. На миг я перевел взгляд на сопровождавший ее автомобиль. Там не наблюдалось никакого движения.

— Вы что, за дурака меня принимаете?

— Тогда для чего вам понадобилось вызывать меня сюда? — голос ее прямо-таки обдавал ледяным холодом, и это был единственный источник прохлады в расплавленном зное. — Завтра получите свои деньги от Ди Маджио.

— Это вы убили Траски! — выпалил я ей прямо в лицо. — Только вам он стоял поперек дороги, вот вы и дали знать дружкам Беннета, когда и где его можно устранить без помех. Вы предали своего отца, бросили его на растерзание волкам.

— Какой он мне отец! Уж кому другому, а вам-то отлично известно, Робертс, что он не был моим отцом. Чудаковатый старик, купил меня и держал в неволе, как экзотическую птицу. Я ничем ему не была обязана, ничем, ясно вам? Ну а теперь я обрела свободу, и горе тому, кто попытается отнять ее у меня.

Мне вспомнился наш последний разговор с Траски. Он ставил единственным условием, чтобы я забыл его дочь. Забыл несчастную Марсию Коллерос, позволил ее убийце остаться безнаказанной. А все потому, что Амалия — его дочь.

— Когда вы заарканили Ди Маджио? — повторил я свой вопрос.

Она в сердцах топнула ногой.

— Два дня назад, если вам так уж не терпится знать. Намекнула ему, что у здания полиции бандиты Беннета нападут на Траски. Я была уверена, что Сальваторе и не подумает вступаться за него.

До меня наконец дошла истина.

— Так вы раньше были знакомы с Ди Маджио?

— Естественно!

Она взглянула на меня, удивляясь, как это можно, прожив столько лет на свете, сохранить подобную наивность. Впрочем, ей меня почти не было видно, скалистый выступ чуть ли не целиком скрывал мою особу. Я велел Амалии подойти поближе, и, когда она остановилась на расстоянии вытянутой руки от меня, я рывком затащил ее в свое укрытие и обыскал. Смею вас уверить, процедура оказалась не лишенной приятности. Затем, привалясь спиной к скале, я сел с таким расчетом, чтобы держать в поле зрения и девицу, и автомобиль сопровождения. Там по-прежнему не наблюдалось никакого движения — должно быть, девица строго-настрого запретила охране вмешиваться.

— Вы были любовницей Ди Маджио? — грубо спросил я.

— Скорее агентом, — улыбнулась она. — Разумеется, когда Траски взял меня к себе, я порвала с Сальваторе все связи, — взгляд ее смягчился. — Одно время мне казалось, я сумею забыть и салон, и шлюх, и полицейских, и уголовников, и всю ту распроклятую жизнь…

— Могли бы и забыть, что вам мешало!

— Зато теперь я свободна по-настоящему. Вольна делать что пожелаю.

— И вы желаете заполучить изумруд Гастерфилда, — вздохнул я.

Она согласно кивнула. Мы в упор изучали друг друга. Я не стал допытываться, на черта он ей, этот камень. И без того было ясно.

— Сколько вы хотите за него, Робертс? — она перешла на шепот. — Двух миллионов вам мало? Назовите вашу цену. Уверена, мы с вами поладим.

— Если вам удастся заполучить изумруд, вы станете полноправной наследницей Траски. Сразу покажете всем, на что способны: раздобыли сокровище, которое не давалось в руки даже такому прожженному типу.

— Вам-то до этого какое дело? — глаза ее сердито блеснули. — Назовите свою цену, и точка.

Я не хотел повышать голос, но гнев захлестнул меня.

— Вы расправились с Марсией Коллерос, предательски подставили под пули Траски, натравили на меня Ди Маджио. Думаете, я круглый идиот? Едва только я выпущу изумруд из рук, и моя жизнь гроша ломаного не будет стоить. С отцом вашим, — я назло ей подчеркнул это, — нам бы удалось заключить сделку. Он был по-своему честен, и, если что-то обещал, на его слово можно было положиться. Вам же я не поверю, скажи вы даже, будто я умен и красив.

— Тогда зачем вы меня сюда вызвали? — злобно прошипела она.

Я сунул руку в карман. Она отшатнулась, словно в страхе, что я вытащу хлыст. При виде густо исписанного листка бумаги на лице ее отразилось недоумение.

— Здесь ваше чистосердечное признание, — пояснил я. — Возможно, детали неточны, но в основном все соответствует действительности. Что и послужит залогом моей безопасности. Вы подпишете бумагу, я спрячу ее в надежном месте, а уж потом мы с вами приступим к переговорам.

— Это вы принимаете меня за идиотку!

Она хотела встать, но я вовремя схватил ее и рывком пригнул к земле. Если ее охранники пожаловали с ней не в качестве почетного эскорта, то сейчас им было самое время вмешаться. Я метнул взгляд в сторону лимузина с затемненными стеклами. Он стоял по-прежнему неподвижно, словно внутри не было ни души.

Едва только я осознал этот факт, как тотчас бросился на землю. В ходе всей этой истории я допустил такое количество промахов, что и половины хватило бы, чтобы обеспечить мне достойную эпитафию. Но из всех просчетов этот был крупнейший. Два раза в течение дня угодить в одну и ту же западню — для этого нужен особый талант! А чтобы два раза подряд ставить одну и ту же ловушку, надо обладать чудовищной наглостью или быть уверенным в непроходимой тупости противника. Явно подозрительный автомобиль, отвлекающий внимание, и парочка бандитов, которые, подобравшись пешим ходом, совершат без помех свое черное дело.

Раздался негромкий, глухой хлопок; не будь на вершине горы столь невероятной, неземной тишины, я бы вообще его не услышал. От скалистого выступа отлетел осколок — примерно в том месте, где секундой раньше находилась моя голова. Я перекатился на спину и рывком повалил на себя девицу.

Любопытно, как бы вы поступили на моем месте? Возможно, повели бы себя по-рыцарски — и сдохли бы среди раскаленных от зноя скал. Развернись я, чтобы ответить на выстрел, мне тут же была бы крышка: затаившийся снайпер тем временем преспокойно подстрелил бы меня. Попытайся я перебежать, результат был бы одинаков, разве что пулю я схлопотал бы в спину.

Любопытно, как бы поступил я сам, знай я заранее, что мой маневр все равно не остановит стрелков. Но такого кошмарного исхода я и предвидеть не мог. Я выглянул из-за белокурой головки, которая трепыхалась, точно рыба на крючке. На фоне неба вырисовывались контуры человеческой фигуры; вновь раздался глухой хлопок выстрела, и тело прикрывавшей меня девушки резко дернулось. Целиться было некогда, я пальнул наугад, и человеческая фигура исчезла из виду. Я лежал не шевелясь. Недвижно лежала и Амалия, лишь конвульсивная дрожь свидетельствовала, что она еще не окончательно рассталась с жизнью. Я ощутил на груди липкую, теплую влагу. Амалия невнятно прохрипела какие-то слова — я не разобрал, что именно, — а моих душевных сил хватило лишь на то, чтобы шептать ей в утешение бесполезные благоглупости. И пока я лежал под умирающей девушкой, глаза мои непрестанно обшаривали округу, выискивая цель. Когда конвульсии затихли, я осторожно приподнял бездыханное тело и выкатился из-под него. На сей раз выстрел прогремел устрашающе громко — с не меньшей силой, чем пальнул перед этим мой тридцать восьмой калибр. Не переставая катиться кубарем, я послал пулю в том направлении, откуда прогремел выстрел. Вероятно, я промазал, как и мой противник, но зато получил небольшую передышку. Я вскочил на ноги и, пригнувшись, метнулся за скалу. Обнаруженные там следы крови доставили мне некоторое удовлетворение: по крайней мере одного бандита удалось зацепить. Не сказать, чтобы я так уж горевал по Амалии, и все же не прочь был вытереть подошвы о труп ее убийцы.

Я побежал дальше, стараясь держаться вблизи дороги. На миг взгляду моему открылся автомобиль с затемненными стеклами. Дверца его была распахнута, рядом стоял широкоплечий субъект в солнцезащитных очках и с мощным пистолетом на изготовку. Затем каменный выступ вновь скрыл от меня автостоянку. Я не видел своих преследователей, они, вероятно, тоже не видели меня, но знали, где приблизительно я могу находиться. Не вызывало сомнения, что рано или поздно меня загонят в угол, и чем отчаяннее будут мои попытки спастись, тем легче будет моим недругам совладать со мной.

Внезапно бросившись на землю, я развернулся лицом к преследователям и затаил дыхание. Подыскал камень, чтобы прочнее опереться правой рукой, и, как только бандит высунулся из-за скалы, мгновенно выстрелил. Тот даже не успел испугаться, а я снова скользнул вперед. Знать бы, какие силы против меня выставлены… Но я не знал, и этот пустяк меня слегка тревожил. Я решил подобраться как можно ближе к дороге. В туфлях на резиновой подошве я ступал по камням совершенно бесшумно. Возможно, рядом со мной, позади меня или несколькими метрами выше точно такими же бесплотными тенями крадутся другие люди, и я точно так же не слышу их шагов, как и они — моих.

Снова показался автомобиль. Охранник встревоженно крутил башкой, обшаривая взглядом скалистые выступы вокруг. Я ему не завидовал. Он представлял собой идеальную цель, напоминая подставленную под удар шахматную фигуру, которую защищает лишь то, что побивший поплатится другой фигурой. Мне не составляло труда подстрелить его, но тем самым я выдал бы свое местоположение. Возможно, именно этого и ждали мои враги. Откуда им было знать, что хотя я в пылу схватки стреляю не раздумывая, но пока еще не пал так низко, чтобы на трезвую голову прикончить беззащитного человека.

Допотопные трюки обладают одним удивительным качеством: их можно всякий раз пускать в ход по новой. Враги сегодня дважды скормили мне одну и ту же приманку, а я решил на пробу разок бросить в сторону камешек. Расчет мой был элементарно прост: если человек так нервничает, как тот охранник у машины, он непременно клюнет на удочку. Осторожно подобрав с земли осколок камня, я отбросил его низом и вбок, но не с размаху, чтобы не привлечь к себе внимания излишне резким жестом. Камешек приземлился метрах в четырех от меня. Ударился о землю он тише, чем я рассчитывал, но у того субъекта оказался тонкий слух, к тому же обостренный чувством страха. Одним-единственным плавным движением он развернулся в ту сторону, откуда раздался шорох, и выстрелил, как и положено по всем правилам. Я подбросил ему еще пару камешков. В ответ он выпустил еще одну пулю и осторожно, держа оружие на изготовку, стал приближаться ко мне.

Я замер, не шевелясь, даже затаил дыхание, чтобы ничем не выдать себя. Молодчик опасливо подбирался к тому месту, куда упали камешки. Не оставалось сомнений, что и другой преследователь крадется туда же. Конечно, если у него хватит предусмотрительности, то он не попрет в открытую, а сперва оглядится с верхушки какой-нибудь скалы. Я держал в поле зрения три такие точки, откуда бы подбирался сам, очутись я на его месте. Сначала я заметил его волосы: словно жухлая трава выросла вдруг на верхушке скалы. Затем показалась и вся голова — в десятке метров от меня и метрах в семи от того места, куда я заманивал их. Мне отчетливо было видно настороженно-недоверчивое выражение его лица. Если бы его дружок не открыл пальбу, этот хитрец не попался бы на уловку с камешком. Но напарник его выстрелил, и у него не оставалось другого выхода, кроме как поспешить на подмогу.

Для начала я пальнул в того типа, что до последнего держался возле автомобиля. Он мигом плюхнулся наземь, успев, однако, разок бабахнуть для острастки. Выстрелил в свою очередь и желтоволосый, и пуля цокнула где-то неподалеку от его распластавшегося дружка. Стараясь ставить ноги бесшумно, я отступил назад. Автомобиль на дороге зазывно манил распахнутой настежь дверцей. Если это западня, то подстроена она настолько ловко, что я, считайте, попался. Выскочив на дорогу, я припустил во всю прыть. Позади раздался выстрел, и я похолодел от ужаса, однако ноги мои по инерции несли меня вперед. Я удивился, не услышав рядом свиста пули, и понадобилось несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что мишенью служил вовсе не я. Вскочив в машину, я захлопнул за собой дверцу и вздохнул с облегчением: надо полагать, эту тачку задумали как пуленепробиваемую. Я включил зажигание и не стал гадать, с каким счетом закончится перестрелка в горах. По всей вероятности, шустрые парни быстро разберутся, что перепутали цель, но я к тому времени умотаю далеко.

Я мчал по серпантину дороги с рискованной скоростью, на какую только мог отважиться. Громоздкий лимузин вызывал обманчивое впечатление, скорость ощущалась в нем меньше, из-за этого я дважды чуть не сорвался под откос. Но, судя по всему, и повороты здесь оказались более плавными, чем я полагал, а может, просто денек выдался везучий. Спустившись с горы, я сбросил скорость и скрылся от своих преследователей в лабиринте городских улочек. Путь мой вел к дому Мэри Харрис. Не доезжая двух перекрестков, я отыскал место для стоянки и перестраховки ради еще изрядно попетлял пешком. «Хвоста» не было, на малолюдных улицах я бы его обнаружил.

Эми дома не оказалось. Квартира без нее выглядела пустой, как любовное послание, составленное по шпаргалке. Я не мог взять в толк, куда она подевалась, ведь мы твердо условились, что она дождется меня. Сбросив ботинки, я плюхнулся на кровать, прихватив с собой телефонный аппарат. Ди Маджио я застал на месте, из чего следовало, что слух о перестрелке в горах пока еще не дошел до полиции. Что ж, зато дражайший Сальваторе узнал новость, можно сказать, из первых уст. Пораженный донельзя, он молчал, и мне казалось, я слышу, как завертелись шарики в его хитром мозгу.

— Не надейтесь, что удастся повесить на меня и это дело, — подстегнул я его мыслительный процесс. — Признание Амалии записано на магнитофон.

Само собой, при своей дури я не сообразил сделать магнитофонную запись, но вдруг Ди Маджио лучшего мнения на мой счет. Кстати сказать, магнитограммы суд не считает уликой, однако показания девицы напрочь перечеркнули бы карьеру Ди Маджио.

— А где изумруд? — поинтересовался он.

— В надежном месте, — ответил я, не переставая терзаться неотступной мыслью, куда же могла запропаститься Эми.

— Что вам стоило подождать до завтра? — вяло промямлил Ди Маджио. Но чуть погодя снова взбодрился: — Значит, Амалия прикончила Марсию Коллерос?

— Да. И она же подставила под пули Траски, — сообщил я, словно ему это было неизвестно.

Требовалось дать ему возможность перестроиться. Перепродажа изумруда сорвалась, осталось сделать ставку на профессиональный успех: свести концы с концами и продемонстрировать общественному мнению блестящие результаты полицейского расследования. Молодчики из шайки Беннета убивают Мэри Харрис и Сэмми Николсона, приемная дочь Траски расправляется с Марсией Коллерос, а сам Траски подсылает своих людей убрать Беннета (кстати, невелика потеря). Затем дружки Беннета по наводке Амалии убивают Траски, а девица гибнет во время бандитской перестрелки — если очень постараться, то, может, удастся списать ее смерть тоже на счет шайки Беннета. Если в результате такого расклада Ди Маджио (а вкупе с ним и капитан Виллис, которого Сальваторе скорее всего возьмет в компанию) не заделается национальным героем, то другого такого шанса ему больше не представится до скончания века.

Мы в два счета обо всем договорились. Ди Маджио по возможности выводит меня из участия во всех эпизодах, а где не получится, скажет, что я действовал по его указке. Я же со своей стороны выкину из памяти все, о чем мне не следует знать.

Я положил трубку. От Эми по-прежнему ни слуху ни духу. Мною овладело дурное предчувствие. Неужели ее схватили? Нет, этого не может быть, уговаривал я себя, притом понимая, что ничего невозможного тут нет. Кое-кто мог догадаться заглянуть сюда в поисках Эми. Амалии Траски я позвонил по прямому номеру, обнаруженному мной в записной книжке Мэри Харрис. А уж в чем другом, но в сообразительности Амалии нельзя было отказать.

Сил моих больше не было сидеть в пустой квартире и ждать. Сломя голову я помчался к тому месту, где оставил автомобиль с затененными стеклами, и плюхнулся на водительское сиденье. Я понимал, что совершаю сущее безумие, но если тебе перевалило за двадцать и еще не стукнуло сто, то человеку свойственно время от времени совершать подобные безумства. Я знал одно-единственное место, где мафия Траски в случае надобности прячет людей. Если Эми угодила им в лапы, пожалуй, я застану ее там.

Я мчал, как полицейский на обед, только что не пугал прохожих сиреной. Мысли мои кружили вокруг Эми: вот она свежекрашеной брюнеткой появляется на пороге забегаловки, вот своей волнующей скороговоркой заявляет, что готова внести за меня залог, вот она ласково обнимает меня… Затем внезапно, против воли, перед моим мысленным взором возник озлобленный неудачами старик фермер и его молодая жена. В мозгу — возможно, под воздействием бешеной гонки, а может, на нервной почве — зароились эротические видения. Эми и та женщина с фермы как-то смешивались в фантазии и переплетались воедино, и при этом мои зрение, слух и напряженное внимание были прикованы к серой полоске асфальта впереди, и я каждой клеточкой своего существа отзывался на малейшие изменения в транспортном потоке, влекущем меня за собой. По пути я остановился у бензоколонки, чтобы позвонить на квартиру Мэри Харрис. Трубку никто не снял, что меня, впрочем, ничуть не удивило. В туалете я ополоснул водой разгоряченное лицо, выпил у стойки чашечку кофе и снова пустился в путь, по новой обгоняя те самые машины, которые оставил позади еще до бензоколонки.

Через час я прибыл на место. Ферма казалась совершенно вымершей. Вечерний воздух был густо напоен ароматом апельсиновых деревьев. Издалека доносился какой-то равномерный гул — должно быть, работающей динамо-машины. Не вылезая из автомобиля, я надавил на клаксон. Если в доме есть хоть одна живая душа, то при виде лимузина Траски кто-то да должен выйти.

В первый момент я просто ее не узнал. За день-два женщина постарела на несколько лет. Разорванное в клочья платье висело на ней, как на вешалке, волосы слиплись сальными прядями, лицо напоминало персонаж фильма ужасов, синяки усталости под глазами уступили место свежим «фонарям». Сунув пистолет в кобуру под мышкой, я выбрался из машины. Женщина уставилась на меня пустым, невидящим взглядом, и у меня не было уверенности, что она узнала меня.

Я подошел к ней. Эротические мечты развеялись без следа, оставив место лишь жалости и отвращению.

— Привозили сюда девушку? — спросил я.

— Убей его! — взмолилась она. — Убей, иначе он убьет меня.

Схватив женщину за плечи, я с силой встряхнул ее. Похоже, даже мышцы ее стали старчески дряблыми.

— Убей его, — вновь повторила она. — Ты всему причиной. Если бы ты не появился…

— Явился бы кто-нибудь другой, — парировал я.

Выпустив женщину, я вошел в дом. Похоже, здесь не было посторонних, только эти двое со своей взаимной ненавистью. На кухонном столе стояла бутылка спиртного, рядом — немытые тарелки и стаканы. Повсюду грязь, две лампочки перегорели, но, по всей видимости, полумрак не раздражал хозяев и не подсказывал им мысль вкрутить исправные лампы. Я вспомнил, как выглядела эта кухня, когда я впервые побывал здесь. Нет, посетителей в доме не было!

Значит, и мне здесь делать нечего. Я повернул было к двери и замер как вкопанный.

На пороге стоял старик. В нем я не подметил какой-либо резкой перемены, он выглядел таким же враждебным и жестоким, как и в первое мое посещение. Жалкое подобие человека, некогда обладавшего недюжинной силой. В руках он держал охотничью двустволку.

Свидетельствую по опыту: если вам слишком часто угрожают оружием, со временем начинаешь привыкать. И все же охотничье ружье — не шутка. Угоди пуля, к примеру, в плечо — и, считай, вся рука пропала. С расстояния в два метра старик не промахнется даже в случае, если высосет еще одну бутылку спиртного, кроме той ополовиненной, что стоит на столе. А для того, чтобы я мог вышибить у него оружие, он находился слишком далеко от меня.

— Ага, попался! — злорадно процедил он.

Я промолчал. В конечном счете старик прав: я действительно попался.

— Та потаскуха свое получит, — сладострастно заверил он меня. — А сейчас твой черед.

— Чего это вы так взбеленились? — поинтересовался я. — Небось я не первый…

— Зато будешь последним! — ухмыльнулся он.

В какой-то степени я понимал его. У старика не осталось другой радости в жизни, кроме как мучить свою жену, а я дал возможность подвести под его жестокость моральную базу.

— Будешь последним, кто смотрит на меня как на пустое место, кто заявляется сюда как полноправный хозяин и распоряжается моим домом, едой-питьем и моей женою.

— Полно травить мне душу! — я сделал шаг ему навстречу.

— Стой! — заорал он, и мускулы на его руках угрожающе напряглись.

Если он хлебнул спиртного хотя бы в том количестве, какого недоставало в початой бутылке, он мог спустить курок в любой момент, когда ему стукнет в голову.

— Разрешите хотя бы присесть? — спросил я.

— Не только присесть, а даже прилечь, — злобно ухмыльнулся он. — Все равно тебе отсюда не уйти, приятель.

Я прошел к столу, избегая излишне резких движений. Нельзя забывать, что этот старый пьянчуга на заре своей карьеры активно промышлял грабежом банков и ему несложно смекнуть, что ты сам намерен подстрелить его. Я отыскал пустой стакан, взял бутылку и налил себе спиртного. Старик собирался что-то сказать, но я запустил в него бутылкой и мигом слетел со стула.

Ружейный выстрел громыхнул с такой оглушительной мощью, словно над ухом пальнули из пушки. Я не стал играть в поддавки. Пистолет очутился у меня в руке в ту секунду, когда я перекатился на спину. Чуть приподнявшись, я выстрелил. С такого близкого расстояния я тоже бью без промаха. Правда, пуля тридцать восьмого калибра не наносит столь сокрушительных ранений, как охотничий заряд, зато близкая дистанция дает преимущество.

Я поднялся на ноги. Старик еще был жив, насколько жив — определить я затруднялся, а осмотреть его всерьез было некогда. Жена тигрицей набросилась на него, колотила его обеими руками и вопила, как разъяренная фурия. Я попытался оттащить ее от старика. Резко развернувшись, она ткнула в меня ножом. Мне стало жаль ее: действуй она обдуманно, она выбрала бы не этот короткий нож с широким лезвием, а другое, более подходящее орудие. Женщина проворно увернулась, и я не успел перехватить ее руку. Отскочив в сторону, я пнул ее в лодыжку. Она вскрикнула от боли и осела всем телом. Подхватив под мышки, я усадил ее на пол и вырвал из рук нож.

— Ты что, совсем спятила? — прикрикнул я на нее и повернулся к старику.

Тот уже не дышал. Лицо и шея его были испещрены широкими, короткими резаными ранами.

Я хлебнул из стакана глоток спиртного. Горло обжег отвратительный самогон домашнего изготовления; думаю, он способен был бы растворить золото.

— Одевайся! — велел я женщине, а сам нагнулся и поднял бездыханное тело.

Под тяжестью сгибались колени, хотя мне удалось перебросить тело через плечо, и я стоял, выпрямив спину, точно штангист. Затем я побрел к лимузину. Затолкал мертвеца на водительское сиденье и вернулся в дом за двустволкой. Я знал, что лимузин пуленепробиваемый, но знал также, что и в нем должны быть уязвимые места. Отвинтив колпачок бензобака, я взял на мушку маленькое круглое отверстие. Отошел метров на десять и долго целился, чтобы не промахнуться: уж очень мала была цель. Затем спустил курок. Автомобиль занялся пламенем, тело старика, всей тяжестью навалившееся на баранку, лизали огненные языки.

Я не питал излишних иллюзий. Полицейских можно было водить за нос максимум сутки, внушив им, будто старик заживо сгорел в машине. Более тщательная экспертиза без труда установит истину, и останки, как бы они ни обуглились, истину эту все равно не скроют. Единственное, на что я уповал, — лимузин Траски: возможно, и эту потерю удастся списать за счет разгоревшейся схватки между гангстерскими бандами.

Я скорее почувствовал, нежели услышал, как женщина подошла ко мне. Она нарядилась в белое платье, аккуратно причесалась и воткнула в волосы белый цветок. Вид у нее был торжественный, словно у языческой жрицы после свершения огненного обряда. Женщина прильнула ко мне, я вновь ощутил упругость и зазывную теплоту ее тела, но оттолкнул ее от себя.

Машина хозяев стояла в сарае за домом — старенький «шевроле», способный вызвать насмешки даже у мальчишек-подростков. Не ахти какая древняя рухлядь, чтобы считаться «ретро», просто курьезно смешная. Зато автомобильчик был на ходу.

Ехали мы молча. Дорогой я внушал женщине, что она должна говорить полицейским. Дом свой они, как правило, сдавали. Кому — она не знает, все дела вел муж. Сегодня вечером к дому подъехал автомобиль, которым обычно доставляли постояльцев. Однако прибыл лишь один человек. Мужчина этот сказал, что приехал предупредить хозяев: их договоренности конец, гостей больше не надо ждать. Муж ее в это время был пьян и поднял крик, что не намерен из-за чьей-то прихоти подыхать с голоду, ему, мол, обязаны помогать, и он не позволит обращаться с собой как с бездомной собакой. От слов перешел к делу, схватил охотничью двустволку и, держа мужчину под прицелом, приставил ему к горлу нож: хотел, чтобы тот взял свои слова обратно. Мужчина изловчился и, выкрутив руку, отнял у старика нож. Они сцепились в драке, затем муж разрядил в незнакомца двустволку, а тот в свою очередь ответил выстрелом из пистолета. Версия выстраивалась вполне правдоподобная, даже жаль, что в действительности все случилось не так. Теперь оставалось связать концы с концами. Итак, незнакомец затолкал труп старика в свой автомобиль и запалил его. Затем позвонил по телефону, куда — она не знает. Примерно через час подъехал еще один автомобиль, на котором и отбыл незнакомец. Что за автомобиль? Вроде бы такой же большой и темного цвета, а в марках она не разбирается. Что было потом? Ей стало страшно одной в доме, она села в свою машину и покатила прочь, куда глаза глядят, лишь бы подальше от проклятого места.

В отличие от нее мне было не все равно, куда ехать. Девять часов вечера, я знал, что банки уже давно закрыты, и все же направился в деловую часть города. Что касается женщины, я понимал, что ее версия звучала бы куда правдоподобнее, вызови она полицию без промедления, но мне хотелось, чтобы она немного пришла в себя, да и сам я должен был выиграть время.

Мы сидели бок о бок, как два абсолютно чужих человека, а ведь нас связывала ночь любви и совместно пролитая кровь ее мужа. Я бросил на нее взгляд искоса. Она ответила мне взглядом и горько усмехнулась.

Я вновь сосредоточил свое внимание на дороге. Стемнело, и пока мы не выбрались на основную магистраль, мчались по проселочной дороге, словно вдоль глухого темного коридора. Изредка мигал красноватый огонек сигнальной фары: должно быть, кто-то из местных фермеров решил наведаться к соседу; иногда вдали от дороги мелькали освещенные окна домов. А затем началась автострада: слепящие огни рефлекторов, цепочки придорожных фонарей, громады доходных домов, магазины, рестораны, бары, кинотеатры…

В одиннадцать мы подкатили к банку. Вокруг — ни души. Я вылез из машины и направился к дверям, сам не зная зачем. Бездумно уставился на круглосуточно работающий автомат, где можно было разменять деньги. Но ни денег, ни чеков у меня не было.

— Ищете кого-то?

Я обернулся. Передо мной стоял невысокий, худенький пожилой человек в форме охранника и с кобурой у пояса.

— Вы здесь сторожем? — задал я излишний вопрос.

— Ага. Желаете разменять деньги?

— Нет, — досадливо отмахнулся я. — Просто надеялся тут встретить кое-кого.

— Девушку, не так ли? — заговорщицким тоном поинтересовался он, а затем бросил недоверчивый взгляд на сидевшую в машине женщину.

— Верно, девушку, — подтвердил я.

— Волосы черные, распущены по плечам, — подхватил он. — Ноги длинные, стройные, талия тонкая… Словом, такая красотка, — залюбуешься.

Я согласно кивнул.

— Значит, вы ее видели?

— Она просила вам кое-что передать, если, конечно, вы и есть ее приятель. Но она вас очень точно описала. Как ваша фамилия?

Я все понял. Текст ее устного послания был мне известен заранее; так больной по выражению докторского лица угадывает диагноз и все же переспрашивает, уточняет, подстегиваемый неким извращенным желанием услышать приговор самому себе.

— Моя фамилия Робертс, — хрипло произнес я.

— Она просила передать: сожалеет, мол, что так вышло, но вы ее поймете, — охранник снова бросил взгляд на сидевшую в машине женщину и добавил: — Я смотрю, найдется, кому вас утешить.

— Да, найдется…

Махнув ему рукой на прощание, я побрел к старенькому «шевроле». На лице женщины застыло выражение апатии. Я знал, что она готова отправиться со мной на край света — пешком или в этой убогой колымаге, не задавая вопросов, куда и зачем. Правда, у нее нет драгоценного камня стоимостью в несколько миллионов. У нее нет абсолютно ничего за душой, нет даже будущего — если полицейские не отстанут от нее и она потеряет голову или запутается в собственных показаниях. Тогда и для меня наступят тяжелые времена…

Я сел рядом с ней в машину и погнал к дому. Из квартиры я позвоню Ди Маджио. Само собой, он не обрадуется еще одному сюрпризу, но придется ему проглотить и эту пилюлю; в рамки нашей договоренности это вполне вмещается. А затем я усядусь в ванну с теплой водой и погружусь в дрему. Я буду дремать, пока мягкие, чуткие пальцы не примутся массировать мое тело. Тогда я забуду эту роковую цепочку убийств и предательств, забуду про изумруд и миллионы долларов, забуду задушевный милый голос, взволнованной скороговоркой предлагающий внести за меня залог.

Мне многое предстоит забыть.

Джозефина Тэй[2]

Любить, но не терять рассудка

Глава 1

Грант ступил на первую ступеньку и застыл, прислушиваясь к пронзительным голосам, доносившимся со второго этажа. Помимо отдельных выкриков оттуда слышался глухой, непрерывный рокот. Что-то было в нем от разбушевавшейся стихии — так шуметь мог то ли лесной пожар, то ли река в половодье. Поднимаясь без большой охоты наверх, он пришел к единственному разумному выводу: прием удался на славу.

Сам он шел отнюдь не на прием. Литературных сборищ натощак он не одобрял, какими бы избранными они ни были. Он собирался забрать Марту Холлард и пойти с ней поужинать. Правда, полицейские, как правило, не приглашают на ужин ведущих актрис, которые разрываются между театрами «Хеймаркет» и «Олд-Вик» на улице Ватерлоо. Даже если это не просто полицейские, а старшие инспектора Скотланд-Ярда. Его привилегированное положение определялось тремя причинами, и Грант прекрасно все их знал. Во-первых, он был достаточно презентабельным кавалером. Во-вторых, он мог себе позволить поужинать у Лорента. И в-третьих, Марте Холлард с кавалерами часто не везло. При всей ее популярности, ее изысканной элегантности, мужчины Марты слегка побаивались. Так что, когда Грант, в то время детектив, только-только дослужившийся до чина сержанта, возник вдруг в ее жизни в связи с похищенными драгоценностями, она позаботилась, чтобы он не исчез с ее горизонта. Ну а Грант был, разумеется, — за. Если он мог быть полезен Марте в качестве эскорта, когда у нее в таковом возникала необходимость, то для него она была окном в мир, а чем больше окошек в мир имеет полицейский, тем лучше он справляется со своей работой. К тому же благодаря ей он имел уникальную возможность наблюдать изнутри жизнь театра.

Гомон, оповещавший о том, что прием удался на славу, выплескивался из раскрытых дверей на лестничную площадку, и Грант остановился посмотреть на горланящую толпу, заполнившую до отказа длинный георгианский зал, и прикинуть, как бы выудить оттуда Марту.

В дверном проеме, ошалев, по-видимому, от вида неодолимой преграды в образе пьющего и галдящего человечества, стоял молодой человек с видом совершенно потерянным. Он держал в руках шляпу, так что, должно быть, пришел сюда совсем недавно.

— Попали в затруднительное положение? — спросил Грант, встретившись с ним глазами.

— Да вот забыл дома свой мегафон, — сказал молодой человек.

Он произнес это не без некоторой манерности, слегка растягивая слова, ничуть не пытаясь перекричать остальных. Однако, благодаря высокой частоте голоса, фраза его прозвучала отчетливей, чем если бы он прокричал ее. Грант взглянул на него еще раз, с одобрением. Присмотревшись, он увидел, что молодой человек поистине очень хорош собой. Для англичанина, пожалуй, слишком уж белокур. Может, норвежец?

Или американец. Что-то в его выговоре напомнило Гранту о противоположной стороне океана. За окнами синели ранние весенние сумерки, и лампы были включены. Сквозь пелену табачного дыма Грант разглядел Марту, разговаривающую на дальнем конце комнаты с драматургом Таллисом, который хвастался перед ней своими гонорарами. Ему не было нужды слушать, о чем говорит Таллис, он и без того точно знал, что речь идет о гонорарах, так как ни о чем другом Таллис никогда не говорил. Таллис мог без запинки сообщить кассовый сбор, доставшийся второму составу его «Ужина на троих» на второй день Пасхи в Блэкпуле в 1928 году. Марта больше не делала вида, что слушает, и уголки рта у нее плаксиво опустились. Грант подумал, что, если орден Британской империи не будет получен ею в ближайшее время, обманутые надежды доведут Марту до того, что ей придется перенести операцию по подтягиванию кожи лица. Он решил не сходить с места до тех пор, пока ему не удастся поймать Мартин взгляд. Оба они были достаточно высоки, чтобы увидеть друг друга поверх скопления людей обычного среднего роста.

По прочно укоренившейся полицейской привычке мотать все на ус, он скользнул взглядом по разделяющей их толпе но ничего достойного внимания не обнаружил. Обычное сборище. Весьма процветающая фирма «Росс и Кромарти» торжественно отмечала выход в свет двадцать первой книги Лавинии Фитч, и, поскольку фирма процветала главным образом стараниями Лавинии, вино лилось рекой и гости были блистательны — то есть блистательны в том смысле, что были очень дорого одеты и хорошо известны. Те, кто блистал своими достижениями, не участвовали в торжествах по случаю появления на свет «Любовника Морин» и не пили хереса за счет господ «Росс и Кромарти». Даже Марта, неизбежное украшение подобных мероприятий, присутствовала тут исключительно в силу того, что в деревне жила с Лавинией по соседству. А Марта, как всегда шикарная в черном с белым туалете, как всегда чем-то недовольная, единственная из всех присутствовавших имела основания считаться знаменитостью.

Разве что неизвестный молодой человек имел кое-что за душой, помимо приятной внешности. Интересно, чем он занимается, подумал Грант. Может, актер? Но актер не стал бы с растерянным видом жаться в сторонке. Да и то, как он, словно бы между прочим, упомянул свой мегафон, и отчужденный взгляд, которым обвел собравшихся, казалось, изолировали его от прочей публики. Неужто эти скульптурные скулы, думал Грант, пропадают ни за грош в какой-нибудь биржевой конторе? А может, просто в рассеянном свете дорогих ламп и прямой, хорошо очерченный нос, и прямые белокурые волосы выглядели особенно хорошо и при свете дня молодой человек вовсе не столь хорош собой?

— Не скажете ли вы мне, — спросил молодой человек, по-прежнему не повышая голоса, чтобы перекричать толпу, — кто здесь мисс Лавиния Фитч?

Лавиния была маленькая рыжеволосая женщина, стоявшая у среднего окна. Она купила себе на этот случай модную шляпку, но не потрудилась примостить ее на голове как-нибудь получше; казалось, что шляпка, вывалившись из окна верхнего этажа дома, мимо которого проходила Лавиния, просто присела на ее похожую на воронье гнездо прическу. На лице у нее была привычная, немного растерянная улыбка. И никакой косметики. Грант указал на нее молодому человеку.

— Вы что, новичок в городе? — спросил он, позаимствовав фразу, без которой не обходится ни один добротный ковбойский роман, — видимо, на американский лад его настроила «мисс Лавиния Фитч», поскольку столь рафинированную форму можно было ожидать разве что от уроженца США.

— Собственно, я ищу племянника мисс Фитч. Я посмотрел в телефонной книге, но там его не нашел и понадеялся, что он будет здесь. Вы случайно его не знаете, мистер…

— Грант.

— Мистер Грант?

— Я знаю его в лицо, но здесь его нет. Вы имеете в виду Уолтера Уитмора?

— Вот-вот, Уитмора. Я с ним не знаком, но мне очень нужно с ним увидеться, потому что у нас с ним есть — вернее, был — общий друг, очень близкий. Я был уверен, что найду его здесь. Вы уверены, что Уитмора тут нет? Впечатление, что здесь весь Лондон.

— В этой комнате его нет; это я знаю точно, потому что он одного роста со мной. Однако он может быть где-нибудь поблизости. Послушайте, может, вам имеет смысл представиться мисс Фитч. Если постараться, мы сможем одолеть все преграды.

— Вы пригнитесь, а я буду протискиваться, — сказал молодой человек, имея в виду разницу в их комплекции.

— Вы очень любезны, мистер Грант, — сказал он, когда они остановились на полпути перевести дух, тесно прижатые друг к другу локтями и плечами ближних своих, и засмеялся, глядя на беспомощного Гранта. А Грант вдруг смутился. Так смутился, что резко отвернул лицо и снова стал протискиваться сквозь гущу людей к прогалине у среднего окна, где стояла Лавиния Фитч.

— Мисс Фитч, — обратился он к ней, — этот молодой человек очень хочет познакомиться с вами. Он разыскивает вашего племянника.

— Уолтера? — сказала Лавиния.

Рассеянное, но, в общем, благостное выражение сошло с ее худенького лица; в глазах загорелся настоящий интерес.

— Моя фамилия Сирл, мисс Фитч. Я приехал из Штатов в отпуск, и мне хотелось бы встретиться с Уолтером, потому что Куни Уиггин был также и моим другом.

— Куни! Вы друг Куни? Милый вы мой, да Уолтер будет просто несказанно рад. Господи, вот так сюрприз, и в такой момент! То есть совершенно неожиданно. Конечно Уолтер будет в восторге. Как вы сказали — Сирл?

— Да, Лесли Сирл. Я не нашел Уолтера в телефонной книге.

— Ну конечно, он в городе бывает наездами, а постоянно живет, как и все мы, в Сэлкот-Сент-Мэри. У него ведь там ферма. Та самая ферма, о которой он ведет передачи по радио. Собственно говоря, это моя ферма. Но он ею управляет и о ней ведет беседы с радиослушателями, и как раз сегодня днем он выходит в эфир, почему его и нет на приеме. Но вы обязательно должны приехать и пожить у нас. Приезжайте на эти выходные. Поедемте вместе с нами сегодня.

— Но, может быть, Уолтер…

— У вас нет никаких приглашений на эти выходные?

— Нет, нету, но…

— Так в чем же дело? Уолтер поедет домой прямо из радиостудии, а вы можете поехать с Лиз и со мной в нашей машине. Пусть это будет для него сюрприз. Лиз! Лиз! Дорогуша, где ты? Вы где остановились, мистер Сирл?

— Я? В Уэстморленде.

— Вот и отлично. Лиз! Где ты, Лиз?

— Я тут, тетя Лавиния.

— Лиз, дорогуша. Это мистер Лесли Сирл. Он поедет с нами в Сэлкот на выходные. Он хочет познакомиться с Уолтером, потому что оба они были дружны с Куни. Сегодня у нас пятница, и все мы поедем за город на выходные отдохнуть от всего этого — поживем в мире и тишине, что может быть лучше! Одним словом, Лиз, дорогуша, помоги ему собраться, а затем заезжайте за мной, хорошо? К тому времени все здесь… прием этот наверняка закончится, и ты сможешь меня забрать, и мы все вместе поедем в Сэлкот и обрушимся на Уолтера как снег на голову.

Грант с некоторым удивлением отметил, что при взгляде на Лиз Гарроуби в глазах молодого человека вспыхнуло любопытство. Лиз была молодая, довольно незаметная барышня с бледным лицом, небольшого роста. Глаза, правда, у нее были хороши: ярко-голубые и очень выразительные; зрелому мужчине она могла бы показаться привлекательной. Да, Лиз была мила, но не из тех, что способны заинтересовать молодого человека с первого взгляда. Возможно, Сирл слышал о помолвке и заинтересовался ею просто как невестой Уолтера Уитмора.

Однако стоило Гранту заметить, что его обнаружила Марта, и он тотчас же потерял интерес к Лавинии Фитч и ее семейным делам. Жестами показав Марте, что будет ждать ее у двери, он снова окунулся в душную человеческую гущу. Марта, бывшая из них двоих порешительней, потратила вдвое меньше времени на то, чтобы одолеть вдвое большее расстояние, и уже дожидалась его у дверей.

— Кто этот красавчик? — спросила она, оглянувшись назад, когда они протискивались к лестнице.

— Он зашел сюда в поисках Уолтера Уитмора. Назвался другом Куни Уиггина.

— Назвался? — сказала Марта ехидно.

Однако ехидство относилось не к молодому человеку, а к Гранту.

— Что ты хочешь от полицейского, — сказал Грант извиняющимся тоном.

— А кстати, кто такой Куни Уиггин?

— Куни был одним из знаменитейших фотокорреспондентов Соединенных Штатов. Его убили в тот момент, когда он снимал одну из этих заварушек года два тому назад.

— Ты, как всегда, все знаешь.

Грант чуть было не брякнул: «Надо быть актрисой, чтобы этого не знать». Но Марта ему нравилась. И потому он только сказал:

— Насколько я понимаю, он собирается в Сэлкот на выходные.

— Этот красавчик? Ну и ну! Надеюсь, Лавиния соображает, что она делает.

— А собственно, почему бы ей его не пригласить?

— Не знаю. Но я на ее месте не стала бы испытывать счастье.

— Счастье?

— Все сложилось согласно их желанию. Разве нет? Уолтера уберегли от Маргрит Мерриам, он благополучно смирился с перспективой женитьбы на Лиз; все семейство, собравшись под одной крышей в родовом поместье, будет отныне жить-поживать в мире и благоденствии несказанном. По-моему, сейчас не самый подходящий момент впускать к себе в дом юного сногсшибательного красавца.

— Сногсшибательного… — пробормотал Грант, снова пытаясь понять, что же смутило его тогда в Сирле. Красивой внешности для этого было мало. Полицейского на одну красоту не возьмешь.

— На что угодно спорю, что Эмма только взглянет на него и выставит из дому сразу после завтрака утром в понедельник, — сказала Марта. — Ее распрекрасная Лиз должна выйти замуж за Уолтера, и, что касается Эммы, ничто этому не должно помешать.

— Лиз Гарроуби не кажется мне излишне впечатлительной. По-моему, миссис Гарроуби не о чем беспокоиться.

— Не видишь, значит. А ты знаешь, что этот юнец стал производить на меня впечатление ровно через тридцать секунд после того, как я его увидела, и с расстояния в двадцать ярдов, а у меня репутация практически невоспламеняющейся женщины. И, кроме того, лично я не верю, что Лиз могла по-настоящему влюбиться в этого болвана. Просто ей захотелось подклеить его разбитое сердце.

— Оно было разбито вдребезги?

— Почти что, я бы сказала. Разве могло быть иначе?

— А ты когда-нибудь выступала вместе с Маргрит Мерриам?

— Конечно. И не раз, мы с ней играли в «Прогулке в сумерках», которая продержалась на сцене довольно долго. Смотри, такси.

— Такси! Что ты можешь о ней сказать?

— Маргрит? Да психопатка.

— Психопатка насколько?

— На все сто.

— В каком плане?

— То есть ты хочешь знать, в чем это выражалось? В полном безразличии ко всему, кроме того, что ее привлекало в данный момент.

— Это не психопатия; это просто криминальный склад ума.

— Тебе лучше знать, мой дорогой. Может, она просто несостоявшаяся преступница. Одно очевидно: она была абсолютно ненормальна. И стать ее мужем — да я б такой участи и Уолтеру Уитмору не пожелала.

— Почему такая неприязнь к любимцу британской публики?

— Дорогой мой, мне противны его сантименты. С меня достаточно того, как он сюсюкал над богородичной травкой, находясь на склоне Эгейского холма, в то время как пули вжикали у него над головой, — он ни разу не упустил случая дать нам понять, что это свищут именно пули, а я так подозреваю, что он просто бичом щелкал.

— Марта, и тебе не стыдно?

— Нисколько. То есть ни капельки. Ты знаешь не хуже моего, что, когда мы все были под обстрелом, Уолтер поспешил укрыться в премилом, хоть и душном кабинете, на глубине пятьдесят метров под землей, а потом, когда опасность уже никому особенно не грозила, наш Уолтер немедленно вылез из своего укрытия и уселся на поросшем богородичной травкой холме с микрофоном и бичом, чтобы имитировать звуки ружейной пальбы.

— Кажется, мне вот-вот придется брать тебя на поруки.

— По поводу убийства?

— Нет, злостной клеветы.

— Неужели и тут нужен поручитель? Я думала, что за такие великосветские шалости выпускают не под залог, а под честное слово.

Грант подумал, что независимость мысли Марты не уступает ее неосведомленности.

— А может, речь и пойдет об убийстве, — сказала Марта воркующим голосом, за который ее так любила публика. — Богородичную травку и вжикающие пули я еще кое-как терпела, но теперь, взявши в аренду на девяносто девять лет весенние всходы и дятлов и мало ли еще что, он стал социально опасен.

— А зачем ты его слушаешь?

— Видишь ли, есть что-то в этом завораживающее. Думаешь: «Ну, это уже предел пошлости. Хуже не бывает». И начинаешь ждать следующей недели, чтобы посмотреть, может ли быть хуже. Это капкан. Это настолько отвратительно, что ты не можешь даже выключить радиоприемник. И ждешь как зачарованная новой порции пошлости, ждешь еще и еще. И в результате он уходит, а ты все сидишь и сидишь у приемника.

— Марта, а не может ли быть, что это просто-напросто профессиональная зависть?

— Ты что, хочешь сказать, что считаешь это ничтожество профессионалом? — проговорила Марта, понизив на целую квинту голос, дрогнувший при воспоминании о годах, отданных подмосткам, о провинциальных меблирашках, о воскресных поездах и о бесперспективных прослушиваниях в холодных, плохо освещенных театрах.

— Нет. Я просто хочу сказать, что он актер. Актер от природы, который сам об этом не догадывается; за несколько лет, палец о палец для этого не ударив, он умудрился привлечь к себе всеобщее внимание. То, что тебе это не нравится, вполне простительно. А чем он так пленил Маргрит?

— Это я тебе могу сказать — своей беззаветной преданностью. Маргрит любила обрывать мухам крылышки. Уолтера она могла довести Бог знает до чего, а он через некоторое время возвращался и покорно просил прощения.

— Но однажды назад он не вернулся.

— Да.

— Из-за чего они окончательно рассорились?

— Мне кажется, никакой ссоры не было. По-моему, он просто сказал ей, что с него довольно. По крайней мере, так он показал на допросе. Кстати, ты читал некрологи?

— Надо думать, что в свое время читал. Хотя каждый в отдельности теперь уже не помню.

— Проживи она еще лет десять, и ей достался бы коротенький абзац среди объявлений на последней странице. А так она Дузе переплюнула. «Пламень гениальности погас, и мир оскудел», «Она была легка, как лепесток, и грациозна, как пламя на ветру»… И тому подобное. Оставалось только удивляться, что газеты вышли без траурных рамок. Ее, можно сказать, вся страна оплакивала.

— Где уж до нее Лиз Гарроуби.

— Милая, славная Лиз. Если Маргрит Мерриам даже для Уолтера Уитмора была слишком плоха, то Лиз для него слишком хороша. Я была бы только рада, если бы этот красавчик увел ее у него прямо из-под носа.

— Что-то я не представляю твоего «красавчика» в роли мужа, тогда как из Уолтера муж безусловно получится, и очень неплохой.

— Дорогой мой, Уолтер непременно сделает обо всем этом передачу. И об их детках, и о шкафах, которые он сам встроил, и о том, как у его женушки проклевываются луковицы тюльпанов, и о том, как расписаны морозом окна в детской. Нет, куда как надежней ей было бы с… как, ты говоришь, его зовут?

— Сирл. Лесли Сирл, — он рассеянно смотрел на приближающийся неоновый автограф ресторана «Лорент». — Я бы никогда не дал Сирлу определение «надежный»; как-то с ним оно плохо вяжется, — сказал он задумчиво.

И тут же забыл Лесли Сирла до того дня, когда его послали в Сэлкот-Сент-Мэри на поиски тела этого молодого человека.

Глава 2

— Как солнечно сегодня! — сказала Лиз, ступив на тротуар. — Такой чудесный день, — она с наслаждением вдыхала весенний воздух. — Машина за углом на площади. Вы хорошо знаете Лондон, мистер… мистер Сирл?

— Да, я много раз приезжал сюда на каникулы. Хотя обычно ближе к лету.

— Тот, кто не видел Англию весной, не видел ее вообще.

— Говорят, так.

— Вы сюда летели?

— Из Парижа, как всякий уважающий себя американец. Париж тоже хорош весной.

— Говорят, так, — сказала она, повторяя его фразу и его тон, но, почувствовав в его обращенном на нее взгляде некоторую неприязнь, перевела разговор: — Вы журналист? Отсюда и ваше знакомство с Куни Уиггином?

— Нет, мы с Куни работали в одной области.

— Фотокорреспондентами?

— Нет, я не корреспондент — просто фотограф. Провожу почти всю зиму на Побережье, снимая самых разных людей.

— На Побережье?

— В Калифорнии. Это позволяет мне поддерживать хорошие отношения с управляющим банком, в котором я держу деньги. А второе полугодие путешествую и фотографирую то, что мне хочется.

— Должно быть, приятный образ жизни, — сказала Лиз, отперев дверь автомобиля и садясь в него.

— Да, даже весьма приятный.

Машина была двухместный «роллс-ройс», несколько старомодных линий, что вообще свойственно автомобилям марки «роллс-ройс», поскольку служат они вечно.

Лиз объяснила ему это, пока они, покинув площадь, вливались в нарастающий к концу дня поток машин.

— Первое, что тетя Лавиния сделала, заработав крупную сумму, — это купила себе соболий палантин. Ей всегда казалось, что соболий палантин — непременный атрибут хорошо одетой женщины. А второе, что ей захотелось купить, — это «роллс-ройс». Она его купила после выхода в свет своей второй книги. Палантина она ни разу не надела, по ее словам, ее слишком раздражало, что на ней что-то висит. А «роллс-ройс» имел большой успех, и мы им до сих пор пользуемся.

— А что сталось с собольим палантином?

— Она выменяла его на пару кресел времен королевы Анны и газонокосилку.

Когда они остановились у гостиницы, Лиз сказала:

— Ждать вас здесь мне не разрешат, я поеду на стоянку и подожду вас там.

— А вы разве не пойдете со мной помочь мне собраться?

— Помочь вам собраться? Разумеется, нет.

— Но ведь ваша тетя вам велела.

— Это она так, для красного словца.

— Не знаю. Я воспринял это иначе. Все равно, пойдемте со мной — посмотрите, как я буду паковаться, или просто окажете моральную поддержку.

В конечном счете укладывала его вещи в два чемодана Лиз, а он извлекал их из ящиков и кидал ей. Она отметила, что все это были вещи очень дорогие, сшитые на заказ из лучших материалов.

— Вы что, очень богаты или очень экстравагантны?

— Вернее сказать, обладаю изысканным вкусом.

К тому времени, как они покинули гостиницу, уже начали зажигаться первые уличные фонари.

— Вот когда фонари выглядят красивее всего, — сказала Лиз. — При дневном свете. Бледно-золотые, как желтые нарциссы, и какие-то волшебные. А стоит стемнеть — и они станут белесыми и обыкновенными.

Они поехали назад в Блумсбери, но там выяснилось, что мисс Фитч уже уехала. Росс — один из основателей фирмы, — в полном изнеможении развалившийся в кресле, задумчиво допивал остатки хереса. Собрав остатки своей профессиональной любезности, он сообщил им, что мисс Фитч, сочтя, что в машине мистера Уитмора ей будет просторнее, отбыла в студию, чтобы ехать с ним, когда он закончит свое получасовое выступление. Она распорядилась, чтобы мисс Гарроуби и мистер Сирл ехали следом за ними в Сэлкот-Сент-Мэри.

Пока они выбирались из Лондона, Сирл помалкивал; по-видимому, не желает мешать водителю, подумала Лиз и прониклась к нему симпатией. Заговорил он об Уолтере, только когда с обеих сторон их обступили зеленые поля. Куни, очевидно, был об Уолтере очень высокого мнения.

— Значит, вы не были на Балканах вместе с Куни?

— Нет, я познакомился с ним в Штатах, но он много писал мне о вашем кузене.

— Мило с его стороны. Только, знаете, Уолтер мне не кузен.

— Но мисс Фитч ведь ваша тетя?

— Нет. Я ни с кем из них не состою в родстве. Сестра Лавинии Эмма вышла замуж за моего отца, когда я была совсем маленькая. Только и всего. Если уж говорить начистоту, мама — то есть Эмма — практически взяла его приступом. Ему некуда было деваться. Понимаете, она вырастила Лавинию, и для нее было страшным ударом, когда Винни, не спросясь, задумала что-то и осуществила. Тем более что результатом ее затеи стала книга, которая шла нарасхват. Эмма огляделась по сторонам — кого бы прибрать к рукам, чтоб над ним кудахтать, и попался ей на глаза мой отец, с крошечной дочкой на руках, который, казалось, только и ждал, чтобы его заарканили. Так она стала Эммой Гарроуби и моей матерью. Я никогда не думаю о ней как о мачехе, потому что никакой другой матери я не помню. Когда отец умер, мама переехала в Триммингс к тете Лавинии, и, окончив школу, я стала работать у нее в качестве секретарши. Отсюда и распоряжение насчет ваших чемоданов.

— А Уолтер? Какое он имеет к вам всем отношение?

— Он сын их старшей сестры. Родители Уолтера умерли в Индии, и тогда тетя Лавиния взяла его на воспитание. Ему в то время было лет пятнадцать.

Некоторое время он молчал, очевидно пытаясь разобраться во всем этом.

Лиз сама себе удивлялась, зачем ей понадобилось все это ему рассказывать? Зачем она сказала ему, что ее мать была особой деспотичной, пусть даже она и подчеркнула, что деспотизм этот проявлялся в удивительно приятной форме? Неужели она разволновалась? Она, которая никогда не теряла душевного равновесия и никогда не отличалась болтливостью. И что тут, собственно, волноваться? Разве тот факт, что рядом сидит красивый молодой человек, — повод для волнения? И как Лиз Гарроуби, и как секретарше мисс Лавинии Фитч ей не раз приходилось иметь дело с красивыми молодыми людьми. И никогда (насколько хватало памяти) особого впечатления это на нее не производило.

Она свернула с черной отполированной магистрали на боковую дорогу. Еще не заживший шрам последних новшеств остался позади, и они оказались в совершенно ином мире. Коротенькие проселки, не имеющие ни названий, ни указателей, переходили один в другой, но Лиз, ни на секунду не задумываясь, выбирала нужный.

— Как вы в них разбираетесь? — спросил Сирл. — Все эти проселочные дороги, на мой взгляд, совершенно одинаковы.

— На мой тоже. Но я проделывала этот путь столько раз, что мои руки действуют сами. Точно так же, как пальцы сами находят нужные клавиши на пишущей машинке. Я никогда не смогла бы зрительно представить себе клавиатуру, а пальцы знают, где находится каждая клавиша. Вам знакомы эти места?

— Нет, я никогда здесь не бывал.

— Пейзаж тут довольно унылый. Невыразительный и бесцветный. Уолтер уверяет, что идет постоянная перестановка все тех же семи отличительных знаков: шесть деревьев и стог сена. Он говорит, что в полковом марше местной воинской части есть такая строка: «Шесть деревьев и стог сена», — она пропела ему эту фразу. — А вон там, за бугорком на дороге, — уже Орфордшир, и, начиная оттуда, места пойдут поприглядней.

Орфордшир и впрямь оказался вполне приглядным отрезком местности. В сгущающихся сумерках неясные картины, плавно переходящие одна в другую, сливались в нечто сказочное в своей завершенности. Немного погодя они остановились на краю равнины, откуда открывался вид на скопление крыш и россыпь деревенских огоньков.

— Сэлкот-Сент-Мэри, — оповестила Лиз, — некогда прелестная английская деревня, которая теперь является оккупированной территорией.

— Оккупированной кем?

— Теми, кого сохранившиеся еще аборигены называют «Эти самые артисты». В общем, им это очень не нравится, и я им искренне сочувствую. Тетю Лавинию они восприняли довольно спокойно, поскольку ей принадлежит «Большой дом», и она с ними почти не соприкасается. Да и живет она здесь уже так давно, что стала для них почти «своей». «Большой дом» уже последние лет сто деревни никак не касался, и никого особенно не интересовало, кто живет в нем. Беды их пошли, когда кто-то задумал купить пустующую мельницу и приспособить ее под заводик. Про это прослышала Марта Холлард и прямо из-под носа у целой компании юристов купила мельницу с целью превратить ее в жилой дом. Все были в восторге, увидев в этом свое спасение. Им не больно-то хотелось, чтобы на мельнице поселилась «актерка». Однако, если выбирать между актрисой и заводом, то первая была все-таки злом меньшим. Бедняги, если бы только они могли предвидеть, чем это обернется!

Она включила мотор и медленно повела машину по склону параллельно деревне.

— Представляю! Наверное, в шестимесячный срок протоптали от Лондона до деревни дорожку, — сказал Сирл.

— Как вы догадались?

— Я постоянно встречаюсь с этим на Побережье. Найдет кто-то хорошее тихое местечко и не успеет еще там канализацию проложить, как его уже просят принять участие в голосовании за мэра.

— Вот-вот! В каждом третьем доме живут теперь люди посторонние. Здесь представлены все степени достатка: от Тоби Таллиса — драматурга, обладателя чудесного старинного дома времен короля Иакова Первого, до Сержа Ратова, танцовщика, который живет в перестроенной под жилье конюшне. Все категории распутства: от Дикки Паддингтона, который никогда не привозит к себе на выходные одну девицу дважды, до бедных стареньких Атланты Хоуп с Бартом Хобартом, которые живут в грехе без малого тридцать лет. Все уровни таланта: от Сайласа Уикли, пишущего мрачные романы из деревенской жизни, где только и есть что дымящийся навоз и секущий дождь, до мисс Истон-Диксон, которая выпускает раз в год, для рождественского базара, книжку сказок.

— Звучит очаровательно, — сказал Сирл.

— А по-моему, это просто безобразие, — отозвалась Лиз, запальчивей, чем собиралась; и тут же снова удивилась — какая муха ее сегодня укусила? — Да, кстати о безобразии, — продолжала она, беря себя в руки, — боюсь что уже слишком темно для того, чтобы вы могли в полную меру оценить Триммингс, во всей красе вы увидите его утром. А пока полюбуйтесь контуром.

Она подождала, пока молодой человек рассматривал темные башенки и зубчатые стены, вырисовывающиеся на фоне вечернего неба.

— Особенно прелестна готическая теплица, которую при этом освещении не видно.

— Почему мисс Фитч остановила свой выбор на этом доме? — спросил Сирл в некотором недоумении.

— Потому что решила, Что он величествен, — сказала Лиз, и в голосе ее зазвучала нежность. — Видите ли, она выросла в доме приходского священника, — таком, какие строили в середине прошлого века. Так что к викторианской готике она привыкла. Даже теперь она искренне не понимает, что в нем такого плохого. Она знает, что люди смеются над ней, и относится к этому философски, но понять, почему, собственно, они смеются, не способна. Когда она впервые привезла сюда Кормака Росса, он сделал ей комплимент по поводу удачного названия[3], а она так и не догадалась, о чем это он.

— Лично я не в настроении наводить критику, даже по поводу викторианской готики, — сказал молодой человек. — Со стороны мисс Фитч было чрезвычайно любезно пригласить меня сюда, даже не заглянув в Биографический справочник. Надо сказать, в Штатах мы ждем от англичан большей осмотрительности.

— Что касается англичан, то тут дело не в осмотрительности, а скорее в хозяйственном расчете. Тетя Лавиния пригласила вас, ни на минуту не задумываясь, потому что ей не нужно прикидывать, может ли она себе это позволить. Она знает, что у нее найдется постельное белье, чтобы постелить лишнюю кровать, и что в доме достаточно еды, чтобы накормить гостя, и достаточно прислуги, которая сделает все, чтобы ему было удобно. Так что ей нет нужды задумываться. Вы не возражаете, если мы проедем прямо в гараж и внесем ваши вещи через боковую дверь? А то от служб до парадного входа еще идти и идти, поскольку миновать парадный холл, увы, невозможно.

— Кто его построил и почему? — спросил Сирл, обводя взглядом громаду дома, вдоль которого они шли.

— Насколько я понимаю, какой-то человек из Брэдфорда. На этом месте некогда стоял довольно красивый дом архитектуры восемнадцатого — начала девятнадцатого века, — в комнате для хранения охотничьих ружей сохранилась гравюра, — но ему он показался неказистым, и он его снес.

Итак, Сирлу пришлось тащить свои чемоданы по мрачноватым, слабо освещенным коридорам, о которых Лиз сказала, что они всегда напоминают ей интернат.

— Поставьте их тут, — сказала она, указав на черную лестницу, — кто-нибудь непременно отнесет их наверх. А вы проходите сюда, в относительную цивилизацию, обогрейтесь, выпейте что-нибудь и познакомьтесь с Уолтером.

Она толчком открыла обитую дверь и ввела его в парадную часть дома.

— Вы тут на роликах катаетесь? — спросил он, когда они пересекли никчемно просторный холл.

Лиз сказала, что такая мысль не приходила ей в голову, но что танцевать в этом холле просто прекрасно.

— Здешнее охотничье общество использует его раз в год, — прибавила она. — Возможно, вы останетесь другого мнения, но таких сквозняков, как на Хлебной бирже в Уикхеме, здесь нет.

Она отворила какую-то дверь, и, оставив позади сумрачные равнины Орфордшира и безрадостные, скупо освещенные коридоры, они очутились в тепле и уюте обжитой, с любовью обставленной комнаты, где горел камин и пахло пылающими дровами и нарциссами. Лавиния полулежала в кресле, поставив маленькие изящные ступни на стальную каминную решетку. Пышные волосы, выбившись из-под власти сдерживавших их шпилек, рассыпались по подушкам. Лицом к ней, в своей любимой позе, облокотившись о каминную доску и поставив одну ногу на решетку, стоял Уолтер Уитмор, и, увидев его, Лиз почувствовала прилив нежности и облегчения.

«Но почему облегчения?» — задала она себе вопрос, слушая, как они обмениваются приветствиями. Она же знала, что Уолтер будет здесь. Так почему же облегчение? Оттого, что теперь можно переложить светские обязанности на Уолтера?

Но те или иные светские функции ей приходилось выполнять ежедневно, и она давно перестала тяготиться ими. Да и вряд ли можно было воспринимать Сирла как обузу. Она редко встречала людей столь легких в обращении и нетребовательных. Почему же эта радость при виде Уолтера? Идиотское ощущение, что теперь все будет хорошо? Так чувствует себя маленький ребенок, побродивший неизвестно где, когда попадает в знакомую обстановку.

Уолтер обрадовался Сирлу и оттого стал ей еще милее. Он был обыкновенный человек со своими недостатками, на лице у него стали уже залегать морщины, а на лбу появляться залысины, но это был Уолтер, реально существующий, а не… некто, наделенный сверхъестественной красотой, объявившийся однажды на заре творения за пределами памяти человеческой.

Она с удовольствием отметила, что рядом с высоким Уолтером Сирл казался почти коротышкой и обувь на нем была хоть и дорогая, но — по английским меркам — недостаточно элегантная.

«Подумаешь, какой-то фотограф, — сказала она про себя и тут же сама себе удивилась: — Что это я?»

Неужели Лесли Сирл произвел на нее такое впечатление, что ей понадобилась чья-то защита? Да вовсе нет!

Среди северных народов такая запредельная красота не редкость, и ничего нет удивительного в том, что она наводит на мысль о жителях подводного царства.

Этот молодой человек просто американец скандинавского происхождения, не умеющий толком выбрать себе обувь, но умеющий талантливо использовать правильно выбранную линзу. Ей нет нужды осенять себя крестным знамением или бормотать заклинания.

Пусть так, но, когда Эмма спросила его за ужином, нет ли у него близких в Англии, она ощутила смутное удивление — неужели у него могут быть родственники, как у всех?

Оказалось, могут — одна кузина, больше никого.

— Мы с ней не в лучших отношениях. Она художница.

— Вы не одобряете ее творчества? — спросил Уолтер.

— Да нет. Мне ее картины скорее нравятся — те, что я видел. Просто мы друг друга раздражаем и потому стараемся встречаться пореже.

Лавиния спросила, что она рисует: портреты?

Лиз, не принимавшая участия в разговоре, подумала: интересно, писала ли она когда-нибудь своего двоюродного брата. Должно быть, очень приятно взять в руки кисть и палитру и запечатлеть ради собственного удовольствия красоту, которая иначе тебе никогда не принадлежала бы. Хранить ее, пока жив, и любоваться ею, когда захочется.

«Элизабет Гарроуби, — прикрикнула она на себя, — ты, кажется, вот-вот начнешь развешивать на стенах портреты актеров».

Отнюдь нет, дело вовсе не в этом. Чувство это не более предосудительно, чем восхищение скульптурами Праксителя. Если бы Пракситель когда-нибудь надумал увековечить бегуна, берущего барьер, то этот бегун непременно был бы похож на Сирла. Надо будет как-нибудь спросить у него, где он учился и участвовал ли когда-нибудь в беге с препятствиями.

Она слегка огорчилась, заметив, что матери ее Сирл не понравился. Разумеется, никто никогда не догадался бы об этом, но Лиз прекрасно знала свою мать, могла с максимальной точностью определить, как она будет реагировать в любой ситуации, и понимала, что за привычно невозмутимым фасадом клокочут сейчас недоверие и подозрительность. Точно так же, невидимая постороннему глазу, вскипает и клокочет лава за приветливыми склонами Везувия.

Тут, конечно, она была права. Лишь только Уолтер увел гостя показать ему его комнату, а Лиз отправилась к себе переодеться к обеду, миссис Гарроуби допросила сестру относительно неизвестного типа, которого она приволокла в дом.

— Откуда ты знаешь, что он вообще был знаком с Куни Уиггином? — спросила она.

— Если он не был с ним знаком, то Уолтер скоро это выяснит, — отозвалась рассудительно Лавиния. — Не тормоши меня, Эмма. Я устала. Прием был совершенно ужасный. Все орали, как сумасшедшие.

— Если Сирл задумал ограбить Триммингс, пожалуй, будет поздновато, когда Уолтер выяснит к завтрашнему утру, что он никогда не был знаком с Куни.

— Не понимаю, почему ты так подозрительно к нему относишься. Сколько раз к нам приезжали без всякого предупреждения люди, которых мы вовсе не знали…

— Что правда, то правда, — сказала Эмма хмуро.

— И до сих пор ни разу не было, чтоб кто-нибудь оказался не тем, за кого себя выдавал. Почему ты выбрала именно Сирла?

— Уж очень он миловиден. От такого добра не жди.

Тут была вся Эмма — воспользоваться маловыразительным словом, только бы не назвать кого-то красивым.

Лавиния заметила, что, поскольку мистер Сирл будет у них только до понедельника, больших бед натворить он просто не успеет.

— А если он настроился нас обворовать, его ждет большое разочарование, когда он обшарит Триммингс. Мне как-то сразу не приходит на ум, что имело бы смысл волочь хотя бы до Уикхема.

— А серебро?

— Мне не верится, что кто-то не поленился бы явиться на прием к Кормаку, назвался знакомым Куни, искал встречи с Уолтером — и все для того, чтобы завладеть парой дюжин вилок и несколькими ложками да подносом для визитных карточек. Не проще ли взломать ночью замок?

Но миссис Гарроуби, по-видимому, осталась при своем мнении.

— Всегда удобно иметь покойника, если хочешь набиться кому-то на знакомство, — сказала она.

— Да ну тебя, Эмма, — рассмеялась Лавиния не столько над фразой, сколько над чувствами, породившими ее.

Итак, миссис Гарроуби сидела насупившись, пряча за внешней любезностью тяжелую неприязнь. За серебро она, конечно, не опасалась. Она боялась того, что уклончиво назвала миловидностью молодого человека. Красота сама по себе не внушала ей доверия, а как потенциальную угрозу своей семье — она ее просто ненавидела.

Глава 3

Однако Эмма, вопреки предсказанию Марты, не выставила молодого человека из дому первым делом в понедельник утром. К утру понедельника обитателям Триммингса — всем, кроме самой Эммы, — казалось невероятным, что еще в предыдущую пятницу они о Лесли Сирле и слыхом не слыхали. Никогда еще Триммингс не видал гостя, который сумел бы так прижиться в доме, как Сирл. Не бывало и таких, кто сделал бы жизнь всех без исключения обитателей его столь содержательной.

Он гулял по ферме с Уолтером, восхищаясь новыми выстланными кирпичом дорожками, свинарником, сепаратором. Он в свое время проводил школьные каникулы на ферме, обладал некоторыми познаниями в сельском хозяйстве и ловил все на лету. Он терпеливо стоял на поросших травой тропинках, пока Уолтер заносил в записную книжку описание какого-то росточка живой изгороди или птичьей трели, которые могли пригодиться ему для передачи в следующую пятницу. Он фотографировал и добротность фермерского домика семнадцатого века, и сюрреалистическую нелепость Триммингса, умудряясь схватить сущность и того и другого. Правду сказать, снимая Триммингс, он так искусно сумел показать всю его несуразность, что Уолтер, рассмеявшийся было, испытал некоторое смущение. Этот милый молодой человек был значительно сложнее, чем можно было предположить после их беседы о сельском хозяйстве. Уолтер так усвоил роль старшего в их взаимоотношениях, что взгляд на эти фотографии привел его в полное замешательство, будто его собственная тень вдруг заговорила.

Но впечатление это мелькнуло и исчезло. Он не был склонен к самоанализу.

Для Лиз же, которая, напротив, была не прочь покопаться в себе, жизнь внезапно превратилась в сплошную забаву. В калейдоскоп. Где ничто не застывало на месте и не оставалось в горизонтальном положении дольше, чем на несколько секунд. Где вас кидало в водоворот мнимой опасности и вы вращались с головокружительной быстротой среди пестрых огней. Лиз влюблялась и разлюбляла более или менее регулярно, начиная с семи лет. Уолтер был первый, за кого ей захотелось выйти замуж. Потому что он был Уолтером и ни на кого похож не был. Но во всей этой веренице влюбленностей, начиная с булочника, привозившего им хлеб, и кончая Уолтером, ничье присутствие она не ощущала так остро, как присутствие Сирла. Даже присутствие Тино Треско, обладателя томных глаз и тенора, способного растопить, как льдинку, любое сердце. Находясь в одной комнате с Треско, самым безрассудным из ее увлечений, она порой забывала, что он рядом (что касается Уолтера, то, разумеется, ничего особенного в том, что они дышат одним воздухом, не было; просто он находился тут же, и это было приятно). Забыть же о том, что в комнате присутствует Сирл, было просто невозможно.

Почему? Не раз спрашивала она себя. Или так: а почему бы и нет?

Ничего общего с влюбленностью этот интерес, эта взвинченность чувств не имели. Если бы в воскресенье вечером, после двух дней, проведенных в его обществе, она услышала от него: «Уедем со мной, Лиз» — она громко рассмеялась бы над этим нелепым предложением. У нее не было ни малейшего желания уезжать куда-то с ним.

Тем не менее свет гас в комнате с его уходом и вновь вспыхивал, стоило ему вернуться. Она замечала каждый его жест — и то легкое движение указательного пальца, когда он выключал радио, и то, когда ногой подпихивал полено в камин.

Почему?

Она ходила с ним в лес, показывала ему деревню и церковь. И каждый раз его мягкая, манерно медлительная речь, несколько наигранная любезность, его серые глаза, которые, казалось, знали о ней больше, чем нужно, будоражили ее и повергали в смятение. Лиз делила всех американцев на две категории — тех, кто обращается с тобой просто как с представительницей слабого пола, и тех, кто обращается с тобой как с хрупкой старушкой. Сирл принадлежал ко второй категории. Он помогал ей подняться на приступок у изгороди, заслонял от всевозможных опасностей, подстерегающих людей на деревенской улице. В отличие от Уолтера, он прислушивался к ее мнению, что льстило ее самолюбию. Хотя бы для разнообразия это было приятно. Уолтер считал ее достаточно взрослой, чтобы самой печься о себе, однако не достаточно, чтобы с ней советовался Уолтер Уитмор — непререкаемый авторитет, ведущий радиопрограммы, известной на всю Британию и большую часть заморских стран. В этом смысле Сирл был приятной противоположностью.

Наблюдая, как он не спеша расхаживает по церкви, она думала, как приятно было бы иметь его своим другом, если бы не эта мучительная возбужденность, не это ощущение греховности.

Даже не слишком впечатлительная Лавиния, больше занятая своей последней героиней, чем окружающей жизнью, не осталась, как подметила Лиз, равнодушной к его загадочным чарам. В субботу после обеда Сирл остался с ней на террасе, а Уолтер с Лиз пошли в сад погулять. Эмма же занялась домашними делами. Каждый раз, когда, совершая новый круг по саду, они проходили под террасой, до них долетал негромкий, детский голосок тетки, журчащий, как ручеек, в надвигающихся сумерках при только что вышедшей луне. А в воскресенье утром Лавиния поведала Лиз, что никто еще никогда не заставлял ее почувствовать себя такой покинутой, как это сделал мистер Сирл. «Я уверена, что в Древней Греции он был кем-то очень гадким, — заключила она. И, хихикнув, прибавила: — Только не говори маме, что я так сказала!»

Оказавшись пред лицом сплоченной оппозиции, в которую входили ее сестра, племянник и дочь, миссис Гарроуби вряд ли сумела бы выставить молодого человека из Триммингса, но окончательное поражение нанесла ей мисс Истон-Диксон.

Мисс Истон-Диксон жила в крошечном коттедже на склоне горы, до которого не дотягивала деревенская улица. Коттедж был крыт соломой, из которой торчала одна-единственная труба. В нем было три окошка, асимметричные и сами по себе, и по отношению друг к другу, и вид у него был такой, что стоит кому-то поблизости как следует чихнуть, и вся конструкция тут же развалится и погребет под собой обитателей. Однако, при всей утлости домика, видно было, что кто-то заботится о нем, не покладая рук. Оштукатуренные, выкрашенные в кремовый цвет стены, зеленовато-желтые двери и оконные рамы, ослепительно чистые, туго накрахмаленные занавески, на совесть прометенные дорожки красного кирпича — все это создавало картинку, место которой по праву было в одном из сборников рождественских сказок, вышедшем из-под пера мисс Истон-Диксон.

В промежутках между сочинением ежегодных сказок мисс Истон-Диксон баловалась кустарными ремеслами. В школьные годы она истязала древесину раскаленным инструментом для выжигания. Когда вошли в моду рисунки пером, она усердно занялась этим, а затем перешла на макраме. После недолгого увлечения сургучом пришла очередь плетеной мебели, а затем и узорчатого плетения. Она и теперь время от времени бралась за эту работу. Однако по натуре она была не творцом, а преобразователем. Ни одна не занятая узором поверхность не была застрахована от посягательств мисс Истон-Диксон. Она могла взять банку из-под кольд-крема и надругаться над ее функциональной простотой, превратив банку в уродливое подобие мейсенского фарфора. Во времена, ставшие свидетелями исчезновения сперва чердаков, а затем кладовок, она стала истинной чумой для своих друзей, которые тем не менее ее любили.

Мисс Истон-Диксон была душой и опорой Сельской Женской Ассоциации, она щедро жертвовала призы для вещевых лотерей и самозабвенно начищала церковную утварь и, помимо всего прочего, была признанным знатоком Голливуда и всех его ответвлений. Каждый четверг в час дня она садилась в автобус, отходивший на Уикхем, и, уплатив один шиллинг и девять пенсов, проводила вторую половину дм в храме последователей Моисея, переоборудованном в кинематограф. Случалось так, что картина, которую показывали на данной неделе, не заслуживала ее одобрения — какие-нибудь страсти под гавайскую гитару, например, или испытания, выпавшие на долю беспорочной горничной. В таких случаях она вкладывала один шиллинг и девять пенсов, вместе с восемью пенсами за проезд, в фарфоровую свинку, стоявшую на каминной полке, и тратила эти деньги на поездку в Кроум, когда в этом сравнительно крупном городе показывали картину, которую ей давно хотелось посмотреть.

Каждую пятницу она брала в деревенском газетном киоске свой экземпляр «Новостей экрана», читала комментарии по поводу фильмов, которые пойдут на следующей неделе, отмечала стоящие и откладывала газету с тем, чтобы вернуться к ней позже. По обе стороны океана не было ни одного актера, ни одной актрисы, о которых мисс Истон-Диксон не могла бы сообщить ценных сведений. Она могла поведать вам, почему лучший гример перешел из «Гранд Континента» к «Вильгельму» и как именно это сказалось на профиле Мадлен Райс, если смотреть на нее справа.

В тот день бедная Эмма, направлявшаяся в церковь к вечерне и решившая по пути занести мисс Истон-Диксон корзиночку с яйцами, и не подозревала, что, идя по безупречно чистой кирпичной дорожке, она приближается к своему Ватерлоо.

Мисс Истон-Диксон спросила ее, как прошли торжества по поводу появления на свет «Любовника Морин» и юбилея Лавинии Фитч. Удался ли вечер?

Эмма считала, что да. Как, впрочем, и все приемы, устраиваемые Россом и Кромарти. Как говорится, — было бы вино, остальное приложится.

— Говорят, к вам гость очень красивый приехал? — сказала мисс Истон-Диксон, не потому, что ей это было действительно интересно, а потому, что, согласно ее представлению о хорошем тоне, разговору нельзя было давать затухать.

— Да, Лавиния привезла его с приема. Это некто Сирл.

— А-а, — любезно, но без большого интереса произнесла мисс Истон-Диксон, перекладывая яйца в дешевую белую миску, которую она разрисовала маками и пшеничными колосьями.

— Он американец. Назвался фотографом. Каждый, кто делает фотографии, может объявить себя фотографом, и никто не сможет это опровергнуть. Очень удобная профессия. Почти как «няня» когда-то, пока не ввели регистрацию и рекомендации.

— Сирл? — повторила мисс Истон-Диксон, застыв с яйцом в руках. — Случайно не Лесли Сирл?

— Да, — ответила Эмма несколько ошарашенно. — Его зовут Лесли. Так, по крайней мере, он говорит. А что?

— Вы хотите сказать, что Лесли Сирл находится здесь? В Сэлкот-Сент-Мэри? Уму непостижимо!

— А что тут такого непостижимого? — не сдавалась Эмма.

— Но это же знаменитость!

— Как и большая половина жителей Сэлкот-Сент-Мэри, — напомнила Эмма саркастически.

— Да, но они не снимают самых знаменитых людей в мире. Знаете ли вы, что голливудские звезды на коленях умоляют Лесли снять их? Это нечто, чего не купишь. Привилегия! Честь!

— И, насколько я понимаю, реклама, — сказала Эмма. — Как вы считаете, мы об одном и том же Лесли Сирле говорим?

— Ну конечно! Вряд ли на свете есть два Лесли Сирла, оба американцы и оба фотографы.

— Ничего не вижу в этом невероятного, — сказала Эмма, всегда готовая отстаивать свое мнение до последнего.

— Но, конечно, это должен быть тот самый Лесли Сирл. Если вы не боитесь опоздать к вечерне, мы могли бы тут же выяснить этот вопрос.

— Как?

— У меня где-то есть его фотография.

— Лесли Сирла?

— Да. В «Новостях экрана». Если вы не возражаете, я отыщу ее. Мигом. Это же так интересно! Вот уж не думала, что у нас, в Сэлкоте, можно встретить человека столь… столь необыкновенного, — она открыла дверцу желтого посудного шкафчика, расписанного стилизованными цветочками в баварском стиле, где хранились аккуратные стопки «Новостей». — Ну-ка, ну-ка. Это, должно быть, было года полтора тому назад. Может, два года, — привычным движением взяла пачку газет, пропустила ее между большим и указательным пальцем так, что в уголке каждой на миг мелькнула дата, и вытащила из стопки несколько экземпляров. — Оглавление они всегда дают на первой полосе, — пояснила она, перебирая газеты на столе, — так что можно моментально найти то, что вам нужно. Очень удобно, — и тут же, поскольку искомый номер сразу не обнаружился, прибавила: — Впрочем, если я вас задерживаю, Бога ради, не дожидайтесь и загляните ко мне на обратном пути. Я поищу ее, пока вы в церкви.

Но теперь уже Эмма ни за что не ушла бы из дому, не увидев фотографии.

— А-а, вот она! — сказала наконец мисс Истон-Диксон. — «Красотки в объективе», так называется статья. Наверное, за три пенса в неделю трудно ожидать и высокого стиля, и информативности. Однако, если я не ошибаюсь, статья заслуживала больше внимания, чем заголовок. Вот она. Тут есть образцы его работ — посмотрите, удивительно удачная фотография Лотты Марлоу, правда? А вот наверху страницы, видите, это его автопортрет. Это он, ваш гость, что вы скажете?

Снимок был сделан в каком-то странном ракурсе, на нем изобиловали какие-то странные тени; скорее композиция, чем «сходство» в привычном смысле. Но это безошибочно был Лесли Сирл. Тот самый Лесли Сирл, который занимал «башенную» спальню в Триммингсе. Разве что существовали близнецы, оба по имени Лесли, оба по фамилии Сирл, оба американцы и оба фотографы; но перед такой возможностью спасовала даже Эмма. Она пробежала статью, которая, по мнению мисс Истон-Диксон, была непредвзятым отчетом о молодом человеке и его творчестве и с равным успехом могла быть напечатана в ежемесячном журнале «Театральное искусство». В ней выражалось удовольствие по поводу того, что Сирл снова посетил Западное побережье, по-своему обыкновению, останется до конца года и, следовательно, — понятная зависть, — до начала следующего будет свободен как ветер. Приводились хвалебные отзывы о его последних портретах звезд, особенно превозносился портрет Дэнни Мински в костюме Гамлета. «Слезы смеха, вызванного Дэнни, всякий раз застилали нам глаза, и мы никогда не рассмотрели бы его великолепного профиля, если бы не Сирл», — говорилось там.

— Да, — ответила Эмма, — это тот самый… — Она чуть было не сказала «тип», но вовремя спохватилась: — Тот самый человек.

Нет, сказала она осмотрительно, она не знает, как долго он пробудет у них — ведь он гость Лавинии. Но, разумеется, мисс Истон-Диксон обязательно с ним познакомится, если не случится чего-нибудь непредвиденного.

— Ну а если не удастся, — сказала мисс Истон-Диксон, — пожалуйста, передайте ему, что я в восторге от его работ.

Вот этого Эмма делать никак не собиралась. Она решила вообще умолчать об этом маленьком эпизоде. Она отправилась в церковь. И уселась на скамью, отведенную обитателям Триммингса, с видом безмятежным и благожелательным, а на деле в полном смятении чувств. Этот тип был не только «миловиден», он кое-что из себя представлял, и это делало его тем более опасным. Насколько она понимала, имея такую репутацию, он отлично мог тягаться с Уолтером по части положения в обществе. Без всякого сомнения, деньги у него тоже были. Пока ей приходилось опасаться одной только его «миловидности», было плохо, но терпимо, а теперь вдруг выяснилось, что он к тому же еще и вполне приемлемая партия. Все преимущества были на его стороне.

Будь в ее власти наслать на него темные силы, она сделала бы это не задумываясь. Но она находилась в церкви и должна была довольствоваться средствами, имевшимися под рукой. Поэтому она стала призывать Господа и ангелов Его оградить Лиз от зол, могущих возникнуть на ее пути: иными словами, не допустить, чтобы состояние Лавинии досталось кому-то другому, когда настанет час.

«Лишь бы она осталась верна Уолтеру, — молилась Эмма, — и я непременно… — Она прикинула в уме, какую бы взятку предложить или епитимью на себя наложить взамен, но так ничего и не смогла придумать и только повторила: — Лишь бы она осталась верна Уолтеру!» И, не предлагая никаких компенсаций, положилась на волю Всевышнего, добрую и бескорыстную.

Однако то, что ей пришлось вскоре увидеть, отнюдь не способствовало ни поднятию ее духа, ни укреплению в вере, поскольку, подходя к Триммингсу, она наткнулась на свою дочь и Сирла, которые, повиснув на калитке, ведущей в сад, разговаривали и хохотали, как малые дети. Возвращаясь из церкви через поле, она подошла к ним со спины и остановилась, охваченная тревогой, — ее смутила прелесть, очарование, свойственное лишь юности, которые присутствовали в их веселости. Ничего подобного она никогда не замечала в отношениях Лиз с Уолтером.

— Что мне нравится, так это пара двориков эпохи Возрождения перед главным источником гордости — квадратной пограничной башней, — говорила Лиз.

По-видимому, они с увлечением предавались своему любимому занятию — издевались над дурацкими затеями брэдфордского магната.

— Как это его угораздило забыть про крепостной ров? — спросил Сирл.

— Может, он начал свою карьеру, копая канавы, и не хотел, чтобы что-то ему об этом напоминало.

— А по-моему, он просто пожалел денег на рытье ямы, годной только для того, чтобы наполнить ее водой. Ведь все они там янки, вы не думаете?

Лиз согласилась, что кровь жителей северных районов вряд ли сильно отличается от крови жителей Новой Англии. Тут Сирл заметил Эмму, поздоровался с ней, и они все вместе пошли к дому, ничуть не смущенные ее присутствием, не прекращая своей забавы, а напротив, стараясь втянуть ее в разговор и заставить посмеяться вместе с ними.

Она посмотрела на бледное, худенькое лицо Лиз и попыталась вспомнить, когда последний раз оно было таким радостным и оживленным. И немного погодя вспомнила. Это было много лет тому назад на Рождество, когда Лиз на протяжении одного короткого часа испытала прелесть и первого снега, и своей первой елки.

До сих пор Эмма ненавидела в Лесли Сирле его красоту. С этого момента она начала ненавидеть самого Лесли Сирла.

Глава 4

Эмма очень надеялась, что Сирл спокойненько покинет их дом, прежде чем семья обнаружит дальнейшие свидетельства его желанности; но и тут надежды ее не оправдались. Сирл не скрывал, что приехал в Англию в отпуск. Ни родственников, ни близких друзей, которых он мог бы навестить, у него не было. Был фотоаппарат и явное желание его использовать. И никакой видимой причины, почему бы ему не пожить в Триммингсе и не заняться там фотографией. Сирл, на которого почти ничем не испорченная прелесть Орфордшира произвела большое впечатление, поделился своим намерением найти хорошую гостиницу в Кроуме, оборудовать там себе штаб-квартиру и оттуда делать набеги на окрестные коттеджи и поместья в поисках подходящей натуры. Но это, как тут же возразила Лавиния, было глупо. Он может жить в Триммингсе, в кругу друзей и разъезжать повсюду точно так же, как если бы жил в Кроуме, и с не меньшим успехом. Зачем ему возвращаться каждый вечер в гостиничный номер и довольствоваться обществом случайных знакомых, когда у него есть возможность возвращаться домой, в свою уютную комнату в башне?

Сирл, несомненно, в любом случае принял бы приглашение. Но последней каплей оказалась высказанная кем-то мысль, что они с Уолтером могли бы написать вместе интересную книгу. Впоследствии никто не мог припомнить, кто первый это предложил, но, с другой стороны, такое предложение мог сделать кто угодно. До того как стать известным радиокомментатором, Уолтер был журналистом; без всякого сомнения, союз одного из самых знаменитых людей Британии и одного из самых замечательных фотографов Америки мог породить книгу, которая при удаче вызвала бы одинаковый интерес по обе стороны океана. Вдвоем они могли бы неплохо заработать.

Итак, вопрос об отъезде Сирла в понедельник утром, или во вторник, или в какой-то другой день в обозримом будущем отпал. По-видимому, он обосновался в Триммингсе надолго. И никто, кроме Эммы, не находил в этом ничего плохого. Лавиния предложила ему пользоваться в своих поездках по стране ее «роллс-ройсом» — все равно стоит без дела в гараже, пока она работает. Но Сирл предпочел арендовать дешевенькую машину у Билла Мэддокса, державшего гараж при въезде в деревню. «Если я буду рыскать по дорогам, которые не намного лучше, чем дно пересохшей речки, — не все, конечно, но некоторые, — мне нужен автомобиль, над которым я не буду трястись», — сказал он. Однако Лиз почувствовала в его словах просто вежливую форму отказа, отчего он стал ей еще симпатичней.

Билл Мэддокс отрекомендовал его так: «Парень простой, но и не дурак. Поднял капот и ну шуровать в моторе, будто всю жизнь этим делом занимался». Так что, когда он появился однажды вечером с Уолтером в «Лебеде», в Сэлкот-Сент-Мэри уже все о нем знали и готовы были принять его в свое общество, невзирая на возмутительную красоту. Заполонившие Сэлкот чужаки, разумеется, не усматривали в красоте ничего предосудительного и приняли его в свой круг без колебаний. Тоби Таллис только взглянул на него и тут же забыл про свои гонорары, про комедию, которую только что кончил, и про ту, которую только что начал, и про вероломство Кристофера Хэттона (и как это его угораздило довериться паршивцу, до такой степени самовлюбленному) и прямым ходом отправился к скамье, на которую Уолтер усадил Сирла, отправляясь за пивом.

— По-моему, я видел вас в городе, на приеме в честь Лавинии, — сказал он с самой милой из своих улыбок, — моя фамилия Таллис. Я пишу пьесы.

Скромность этой фразы всякий раз приводила его самого в умиление. Получалось так, как если бы владелец трансконтинентальной железной дороги сказал: «Я вожу поезда».

— Очень приятно, мистер Таллис, — сказал Лесли Сирл. — Какие пьесы вы пишете?

Наступило короткое молчание, пока Таллис с трудом справился с дыханием, а пока он подыскивал слова, подошел Уолтер с пивом.

— Так! — сказал он. — Я смотрю, вы уже успели познакомиться.

— Уолтер, — сказал Таллис, успевший самоопределиться в отношении своего дальнейшего поведения. Он наклонился к Уолтеру с подчеркнутой сердечностью: — Я встретил его!

— Встретил кого? — спросил Уолтер.

— Человека, который никогда обо мне не слыхал. Наконец-то я встретил его!

— Ну, и как это тебе? — спросил Уолтер, взглянув на Сирла и лишний раз придя к заключению, что Лесли Сирл не так прост, как кажется.

— Замечательно, голубчик, просто замечательно. Ни с чем не сравнимое чувство.

— Если тебя это интересует, его зовут Сирл. Лесли Сирл. Приятель Куни Уиггина.

Уолтер заметил, как в рыбьих глазах Тоби промелькнула тень сомнения, и отчетливо проследил его мысль. Если этот красивый молодой человек был приятелем пользовавшегося широкой международной известностью Куни, могло ли случиться, что он никогда не слыхал о Тоби Таллисе, пользующемся еще большей международной известностью? Может, он над ним просто подтрунивает?

Уолтер поставил пивные кружки, сел рядом с Сирлом и приготовился приятно провести время.

В другом конце пивной он увидел Сержа Ратова, который яростно сверкал глазами в направлении вновь составившегося ансамбля. В свое время Ратов был raison d’etre[4] и первым кандидатом на роль любовника в находившейся еще в зачаточном состоянии пьесе, которая должна была называться «После полудня» и где все действие развивалось вокруг Фавна. Увы, в процессе рождения пьеса претерпела значительные изменения, в конце концов превратилась в нечто под названием «Сумерки», и все действие в ней развивалось вокруг молодого официанта в Булонском лесу, сыграл которого новичок с австрийской фамилией и греческим темпераментом. Ратов так никогда и не оправился от «измены». Сперва он допился до безумной жалости к себе, затем стал пить, чтобы утишить боль от переполнявшей его в трезвые минуты жалости к себе; затем его прогнали, потому что на него уже нельзя было больше положиться как в отношении репетиций, так и в отношении спектакля, затем он достиг последней для артиста балета степени падения и даже перестал упражняться, так что его сухая поджарая фигурка медленно, но верно начала заплывать жиром. И только неистовые глаза по-прежнему пылали огнем. Взгляд его был все так же многозначителен и целеустремлен.

Когда Тоби перестал приглашать его к себе в Сэлкот, Ратов купил старую конюшню, приткнувшуюся с торцовой стороны к деревенскому магазинчику, и устроил там себе жилище. Неожиданным образом это поистине оказалось для него спасением, поскольку, в силу занимаемого им тактически важного пункта рядом с единственным в данном населенном пункте магазином, он из ничтожества, отвергнутого Тоби, превратился в одночасье в главного распространителя местных сплетен, а следовательно, в персону, имеющую вес. Местные жители, прельщенные некой детскостью его натуры, безоговорочно приняли Сержа, в отличие от прочих чужаков, на которых продолжали смотреть косо, и относились к нему с той же снисходительностью, что и к своим собственным «блаженненьким». Таким образом, он был единственным человеком в деревне, не зависимым ни от той, ни от другой части общества. Никто не знал, на что он живет и ест ли что-нибудь, — насчет того, что он пьет, сомнений ни у кого не было. В любое время дня его можно было застать в магазине у почтовой конторки, как всегда умопомрачительно грациозного, а по вечерам он пил в «Лебеде», как и все прочие.

В последние несколько месяцев между ним и Тоби наметилось некоторое сближение, и даже пошли слухи, что он, кажется, снова начал упражняться. Сейчас он яростно уставился на человека, неизвестно откуда явившегося в Сэлкот, этого заезжего красавца, ослепительного, неправдоподобного, без малейшего изъяна красавца, завладевшего вниманием Тоби. Несмотря на «предательство» и собственное падение, Тоби оставался его собственностью и его божеством.

Уолтера позабавила мысль о том, как возмутился бы бедный Серж, узнав, что позволяет себе этот чужой человек по отношению к его обожаемому Тоби. Сейчас Тоби уже, конечно, выяснил, что Лесли Сирл — фотограф, снимающий мировых знаменитостей, и потому укрепился в своей догадке, что Сирл отлично знал, кто он такой. Он был удивлен, если не сказать уязвлен. Уже лет десять никто никогда не грубил Тоби Таллису. Но актерская потребность нравиться перевешивала чувство обиды, и он пускал в ход весь свой шарм, силясь обворожить своего столь неожиданного антагониста.

Наблюдая процесс чарования, Уолтер раздумывал, как неискореним хам в человеческой натуре. Когда он был маленьким, мальчики в классе запросто могли назвать «хамом» человека, надевшего не подходящий к случаю воротничок. Но дело, разумеется, было не в этом. Дело было в складе ума. В грубости. Отсутствии чуткости. Это было нечто неизлечимое, какой-то духовный астигматизм. После всех прожитых лет Тоби Таллис так и остался хамом. Получалось нечто весьма странное. За исключением разве что Сент-Джеймского дворца, не было на свете такой двери, которая не распахнулась бы перед Тоби Таллисом. Он путешествовал как король, и ему предоставлялись чуть ли не дипломатические привилегии; он одевался у лучших в мире портных и сумел набраться светских манер у сливок мирового общества; во всем, кроме своей сути, он был хорошо воспитанным светским человеком. А по сути своей оставался хамом. Марта Холлард однажды сказала: «Все, что ни делает Тоби, получается чуть-чуть невпопад». Трудно было сказать точнее.

Наблюдая искоса, как воспринимает эти странные авансы попивавший пиво Сирл, Уолтер с удовольствием отметил в нем какую-то рассеянность. Степень рассеянности была отмерена безупречно: будь ее чуть больше, это могло быть воспринято как грубость, а сам он показался бы невежей. Чуть меньше — и это могло бы сойти незамеченным и, следовательно, не задеть Таллиса. А так Тоби был сбит с толку, явно перестарался, поставил себя в дурацкое положение. Он только что не жонглировал тарелками. Чтобы кто-то игнорировал Тоби Таллиса — нет, это было просто невыносимо! Он даже вспотел. Тогда как Уолтер продолжал улыбаться в свое пиво, а Лесли Сирл был мил, любезен и немного рассеян.

А Серж Ратов продолжал сверкать глазами, глядя на них с противоположной стороны помещения. Уолтер прикинул, что еще две порции алкоголя, и он будет готов закатить скандал, и подумал, не лучше ли им допить свое пиво и уйти, прежде чем Серж подойдет и обрушит на них поток малопонятной английской речи и немыслимых обвинений. Но подошел к ним не Серж, а Сайлас Уикли.

Уикли уже некоторое время наблюдал за ними с высокого табурета у бара, а затем перенес свое пиво к ним за столик. Уолтер не сомневался, что сделал он это по двум причинам: потому что был любопытен, как женщина, и потому что все красивое, вызывая в нем отвращение, вместе с тем привлекало его. Все знали, что Уикли не приемлет красоты, и вряд ли можно было поставить ему в вину то, что на неприятии ее он составил себе большой капитал. Неприятие было вполне искренним. В воспеваемом им мире не было, по словам Лиз, ничего, кроме «дымящегося навоза и хлещущих дождей». Даже остроумных пародий на его творения оказалось недостаточно, чтобы сокрушить его популярность. Поездки Уикли с лекциями по Америке имели головокружительный успех не только потому, что его усердные читатели в Пеории или Падьюке так уж обожали дымящийся навоз, а потому что внешность Сайласа Уикли хорошо соответствовала описываемым им сценам. Он был высокого роста, с темным изможденным лицом, говорил медленно, затрудненно, и в голосе его слышались свистящие нотки и безнадежность, ну и, конечно, всем добрым женщинам в Пеории и Падьюке страстно хотелось привести его к себе домой, как следует накормить и заставить посмотреть на мир более оптимистично. В этом они были значительно великодушней его английских коллег, которые считали, что он невыносимо скучен и к тому же глуп. Лавиния называла его не иначе как «Нудный тип, который вечно рассказывает всем, что образование он получил в школе-интернате» и уверяла, что он просто немного рехнулся. Он, в свою очередь, называл ее: «Особа, именуемая Фитч», словно речь шла об уголовнице.

Уикли пересел к ним, потому что не в силах был держаться в стороне от омерзительной красоты Лесли Сирла, и Уолтер подумал, а может, Сирл догадывается об этом. Потому что Сирл, проявлявший благодушное безразличие по отношению к неуемному Тоби, теперь занялся набрасыванием веревки на враждебно настроенного Сайласа. Уолтер, наблюдая его почти женскую сноровку, готов был поспорить, что минут через пятнадцать Сайлас окажется связанным по рукам и по ногам. Он взглянул на равнодушно тикающие часы над баром и решил засечь время.

Сирл управился за пять минут до отведенного срока. Десяти минут ему хватило на то, чтобы возмущенный, барахтающийся Уикли оказался в его тенетах. И сконфужен он был даже больше, чем Тоби. Уолтер с трудом сдержал смех.

И тут Сирл внес последний штрих. В тот момент, когда Сайлас и Тоби лезли из кожи вон, чтобы переплюнуть друг друга в занимательности, Сирл спокойно сказал, нарочито растягивая слова: «Прошу прощенья. Но там, я вижу, появился мой приятель». Встал и неспешно пошел к своему приятелю, стоящему возле стойки. Приятелем оказался Билл Мэддокс, владелец гаража.

Уолтер, прикрывшись пивной кружкой, с удовольствием созерцал лица своих приятелей. И только спустя некоторое время, мысленно смакуя этот эпизод, он вдруг смутно почувствовал какую-то неловкость. Шутка была так изящна, так мастерски проведена, что ее основное качество — бессердечность — осталось почти незамеченным.

В настоящий момент его просто забавляла типичная реакция двух жертв Сирла. Сайлас Уикли проглотил остатки своего пива, отпихнул с отвращением от себя кружку и вышел из пивной без единого слова. Он был похож на человека, бегущего от воспоминания о каком-то малопристойном свидании в темном закутке, человека, которому противно собственное грехопадение. Уолтер подумал, что, может, Лавиния и права, и Уикли был-таки не в своем уме.

Тоби Таллису, напротив, было незнакомо как отступление, так и недовольство собой. Он просто перегруппировывал силы для дальнейшей борьбы.

«Диковат» было последнее слово, которое Уолтер применил бы, говоря о Лесли Сирле, однако он понимал, что Тоби нужно как-то объяснить свое фиаско, пусть временное.

— Ты должен привести его как-нибудь посмотреть Хоромы.

«Хоромы» было красивое каменное строение, поражавшее взгляд в ряду сэлкотских розовых, кремовых и желтых домиков. Некогда это был трактир, на постройку которого, по рассказам, пошли камни, взятые с развалин старинного аббатства неподалеку. Теперь это был экспонат столь редкостный, что Тоби, каждые два года менявший места обитания (вряд ли можно было называть их «домом»), вот уже несколько лет отклонял все предложения продать его.

— Он надолго у вас?

Уолтер сказал, что они с Сирлом задумали вместе сделать книгу. Но пока еще не выбрали жанра.

— Кочевание по Орфордширу?

— Вроде того. Я расхваливаю, а Сирл иллюстрирует. Темы которая ляжет в основу, у нас пока тоже нет.

— Рановато, пожалуй, кочевать.

— Зато фотографировать хорошо, пока окрестности не утонут в зелени.

— Может, твой молодой друг хотел бы сфотографировать Хоромы? — сказал Тоби, беря с восхитительной небрежностью обе кружки и направляясь с ними к стойке.

Уолтер остался на месте и стал подсчитывать, сколько успел выпить Серж с тех пор, как он последний раз посмотрел на него. Насколько понимал Уолтер, тогда ему для того, чтобы затеять скандал, не хватало всего двух порций. Сейчас взрыв мог произойти в любую минуту.

Тоби поставил кружки на стойку, поговорил с хозяином, затем с Биллом Мэддоксом и совершенно естественно снова обратился к Сирлу. Проделано это было весьма тонко.

— Надо вам зайти ко мне и осмотреть Хоромы, — донеслись его слова до Уолтера. — Дом очень красив. Может, вам даже захочется поснимать его.

— А разве его еще не снимали? — спросил Сирл удивленно.

За этими словами ничего не крылось; действительно, трудно было поверить, что такая красота могла остаться незапечатленной. Но довел его вопрос до слушателей вот что: неужели возможно, чтобы какая-нибудь грань жизни Тоби Таллиса выпала из поля зрения агентов по рекламе!

Это была искра, от которой воспламенился Серж.

— Да-а! — заорал он, выскочив из своего угла, как петарда, и приблизив яростное маленькое личико почти вплотную к лицу Сирла. — Его снимали! Десятки тысяч раз снимали величайшие фотографы, известные во всем мире. И позволять делать это какому-то безмозглому дилетанту, явившемуся из украденной у индейцев страны, даже если у него профиль и крашеные волосы и никакой морали, это просто, просто…

— Серж! — прикрикнул на него Тоби. — Заткнись!

Но яростное словоизвержение продолжалось, не прерываясь ни на секунду.

— Серж! Хватит! Слышишь! — повторил Тоби и легонько толкнул его в плечо, отодвигая от Сирла.

Это была последняя капля. Из уст Сержа хлынул поток визгливой брани, подавляющая часть которой, к счастью, произносилась на нечленораздельном английском, щедро пересыпанном французскими и испанскими выражениями и разбросанными там и сям эпитетами и уточнениями, отличающимися завидной свежестью. Среди них «среднезападный Люцифер» был одним из лучших.

В тот момент, когда Тоби схватил его за шиворот, желая оттащить от Сирла, рука Сержа протянулась к полной кружке, дожидавшейся Тоби. Он дотянулся до нее на долю секунды раньше, чем хозяин пивной Рив, схватил ее и выплеснул содержимое Сирлу в лицо. Сирл инстинктивно дернулся, так что пивом залило ему только плечо и шею. Пронзительно заорав от бессмысленной ярости, Серж поднял над головой тяжелую кружку, готовясь швырнуть ее, но громадная рука Рива сомкнулась вокруг его запястья, кружка была изъята из судорожно сжатых пальцев, и Рив позвал:

— Артур!

Вышибалы в «Лебеде» не держали, поскольку нужды в нем никогда не было, но если возникала необходимость кого-то угомонить, обязанность эта возлагалась на Артура Тэббета. Артур работал скотником на ферме у Силверлэйсов, и был он большим, неторопливым, добрым существом, из тех, что мухи не обидят.

— Пойдемте, мистер Ратов, — приговаривал Артур, держа в своих могучих саксонских объятиях барахтающегося маленького космополита. — Зачем так горячиться из-за пустяков. Это все джин, мистер Ратов. Я вам и прежде говорил. Не мужской это напиток, мистер Ратов. А теперь пойдемте со мной, посмотрим, может, вам на свежем воздухе полегчает. Увидите, полегчает.

Серж не собирался с ним никуда уходить. Он хотел остаться и прикончить этого заезжего гастролера. Однако против приемов Артура не существовало достаточно убедительных аргументов. Артур просто обнимал тебя дружески и склонялся над тобой. Рука у него была как буковый сук, а давление, производимое ею, равнялось оползню. Уступая этому давлению, Серж пошел с ним к двери, и они вышли на улицу вместе. Однако Серж ни на секунду не приостановил поток ругательств и оскорблений и ни разу, насколько возможно было судить, не повторился.

Как только визгливый, невнятный голос стих за дверью, зрители вздохнули с облегчением и возобновили разговор.

— Господа, — сказал Тоби Таллис, — я прошу прощения от имени Театра.

Но сказано это было слишком серьезно. Вместо актера, умеющего весело сгладить любую неловкость, перед ними был Тоби Таллис, подчеркнувший, что он говорит от имени Театральной Общественности Англии. Как однажды сказала Марта: «Все, что ни делает Тоби, получается чуть-чуть невпопад». Послышались смешки, но, в общем, его выступление лишь осложнило отношения в деревне еще больше.

Хозяин вытер посудным полотенцем плечо Сирлу и пригласил его пройти в жилое помещение — хозяйка протрет ему костюм влажной чистой тряпочкой, чтобы снять с него пивной запах до того, как он просохнет. Но Сирл отказался. Эпизод он воспринял довольно благодушно, но было видно, что ему хочется поскорее уйти из пивной. Уолтеру показалось даже, что его немного тошнит. Они попрощались с Тоби, который, оправдывая Сержа, пытался объяснить особенности его характера длительным пребыванием в актерской среде, и вышли на свежий, напоенный ароматами воздух.

— И часто он такие дебоши устраивает? — спросил Сирл.

— Ратов? Да, случается. Но такой скандал он запалил впервые. Я никогда не слышал прежде, чтобы он чем-то швырялся.

По дороге им встретился Артур, возвращавшийся к своему недопитому пиву, и Уолтер спросил у него, что сталось с нарушителем спокойствия.

— Убежал домой, — ответил Артур с широкой улыбкой, — умчался как стрела, такой и зайца обставит. — И пошел к стойке.

— К обеду, пожалуй, еще рановато, — сказал Уолтер. — Давайте пройдемся вдоль реки, а оттуда полем по тропинке домой. Мне неприятно, что так получилось. Но полагаю, что по своей профессии вам не привыкать к разным темпераментам.

— Как сказать. Обзывали меня, естественно, по-всякому, но чтоб швыряться предметами — это впервые.

— Я готов голову дать на отсечение, что никому никогда не приходило на ум назвать вас среднезападным Люцифером. Бедный Серж, — дойдя до моста неподалеку от Милл-Хауса, Уолтер остановился, облокотился о перила и стал смотреть на отражение вечерней зари в водах Ратмира. — Может, старая поговорка права и действительно нельзя любить, не теряя рассудка. Когда человек кому-то предан так, как Серж Тоби Таллису, он неизбежно теряет здравый рассудок.

— Рассудок, — произнес Сирл резко.

— Да, реальность как бы смещается, что, как мне кажется, и является потерей рассудка.

Сирл довольно долго молчал, глядя на водную гладь, на то, как она медленно-медленно передвигается в сторону моста, подныривает под него и вдруг, впав в истерику, начинает кипеть и закручиваться воронками вокруг попадающихся на ее пути препятствий.

— Рассудок, — повторил он, не отрывая глаз от того места, где вода, перестав сопротивляться, втягивалась в кульверт.

— Я не утверждаю, что парень спятил, — сказал Уолтер, — просто он лишился способности мыслить здраво.

— А такое ли уж это ценное качество?

— Замечательное качество.

— Ничто великое никогда не произрастало из здравого смысла, — сказал Сирл.

— Напротив. Недостаток здравого смысла лежит в основе почти всех зол. Всех, начиная с войн и кончая нежеланием подвинуться в автобусе. Смотрите, в Милл-Хаусе одно окно светится. Наверное, Марта приехала.

Они посмотрели на бледную громаду дома. Он выступал в полутьме белесым светящимся цветком. Единственное золотистое пятно освещало сторону, обращенную к реке.

— Лиз любит такой свет, — сказал Сирл.

— Лиз?

— Она любит, когда при еще не совсем угасшем дневном свете вот так золотятся фонари. Пока еще тьма не успела обесцветить их.

Впервые Уолтер был поставлен перед необходимостью задуматься о Сирле в связи с Лиз. До сих пор он никогда не задумывался над тем, как они относятся друг к другу, поскольку никогда не воспринимал Лиз как свою собственность. Отсутствие собственнического инстинкта можно было бы отнести к разряду добродетелей, если бы в основе его не лежал тот факт, что он был совершенно уверен в ней. Если бы при помощи некоего метода гипноза можно было извлечь наружу глубинные слои его подсознания, то, вероятно, выяснилось бы, что, по мнению Уолтера, Лиз в жизни весьма посчастливилось. Но если бы в область сознания Уолтера проник хотя бы намек на подобную мысль, он скорее всего возмутился бы до глубины души. А поскольку склонностью к самоанализу он не страдал, как не страдал и излишней застенчивостью (качество, делавшее его способным вести радиопередачу, которая внушала такое отвращение Марте и возбуждала любовь к нему британской публики), ему просто казалось приятным и совершенно естественным, что Лиз его любит, — над прочим он не задумывался.

Он так давно знал Лиз, что ничем удивить его она не могла. Он не сомневался в том, что знает о Лиз все. Но такого простого фактика, что ей нравятся горящие днем фонари, он не знал.

А вот Сирл, человек посторонний, это узнал.

И более того, запомнил.

Легкая рябь пробежала по чистой глади Уолтерова самодовольства.

— Вы знакомы с Мартой Холлард?

— Нет.

— Надо это исправить.

— Я, разумеется, видел ее на сцене.

— Да? В чем?

— В пьесе, называющейся «Прогулка в сумерках».

— Да, она в ней отлично играет. Пожалуй, одна из лучших ее ролей, — сказал Уолтер.

Но не стал продолжать этот разговор. Ему не хотелось говорить о «Прогулке в сумерках». Может, прогулка в сумерках и ассоциировалась с Мартой Холлард, но она наводила его на воспоминания о Маргрит Мерриам.

— Может, мы могли бы заглянуть к ней сейчас? — сказал Сирл, глядя на освещенное окно.

— Скоро уже время обеда. И Марта не тот человек, чтоб к ней запросто заглянуть. Подозреваю, именно из-за этого она и остановила свой выбор на стоящем особняком Милл-Хаусе.

— Может, Лиз могла бы сводить меня к ней завтра и представить?

Уолтер чуть не спросил: «Почему Лиз?», но вовремя вспомнил, что сам он будет весь день в городе. По пятницам он делал свою радиопередачу. Сирл помнил, что его здесь завтра не будет, хотя сам он об этом забыл. И снова побежала легкая рябь.

— Да, конечно. Или можно пригласить ее на обед. Она любит вкусно поесть. Ну что ж, пошли, что ли.

Но Сирл не двигался с места. Он смотрел в сторону ивовой аллеи, граничащей со свинцовой гладью темнеющей реки.

— Придумал! — воскликнул он.

— Что придумали?

— Нашу тему. Соединяющее звено. Лейтмотив.

— Вы говорите о нашей книге?

— Ну да! Река. Рашмир. И как это мы сразу не подумали.

— Река! Конечно! Как же это мы? Может, потому, что это не совсем Орфордширская река. Но, конечно же, это лучшее решение. С Темзой не раз получалось, и с Северном. Не вижу, почему бы не попробовать и с рекой поменьше — с Рашмиром.

— А даст ли она нам необходимое для книги многообразие?

— Безусловно, — сказал Уолтер. — Лучше не придумаешь. Исток ее находится в гористой местности. Одни овцы, да отвесные скалы, да резкие очертания; затем следует картинка в пасторальных тонах с красивыми фермерскими домами и огромными амбарами, и тут же английские деревья в лучшем виде и сельские церкви, похожие на кафедральные соборы; и затем Уикхем — прекрасный образец ярмарочного городка, где крестьянин, который когда-то отправлялся в Лондон поговорить с королем Ричардом, — это тот же человек, который теперь подгоняет свою телку к вагону на ее пути в Аргентину, — рука Уолтера скользнула к нагрудному карману, где он держал записную книжку, но тут же опустилась. — Затем начинаются болота. Представляете? Стаи диких гусей на фоне вечернего неба. Громоздящиеся облачные пейзажи и трепещущие травинки. Затем порт! Самая настоящая гавань. Почти как в Голландии. Полная противоположность раскинувшемуся позади графству. Город с множеством красивых, непохожих друг на друга домов с пристанью, кишащей рыболовецкими и каботажными судами. Чайки, и отблески на реке, и фронтоны. Сирл, это замечательно!

— Когда приступим?

— Ну, во-первых, как мы это собираемся осуществить?

— Можно ли плыть по этой реке на лодке?

— Только на плоскодонке. Или на ялике, там где река становится шире, пониже моста.

— Плоскодонка, — сказал Сирл с сомнением. — Это что, с которых на уток охотятся?

— Приблизительно.

— Нет, это, пожалуй, не то. Лучше бы байдарка.

— Байдарка!

— Да. Вы умеете с ними обращаться?

— Раз в детстве пробовал. Объехал декоративный пруд. Вот, пожалуй, и все.

— Ну что ж. По крайней мере, у вас есть представление, что это такое. Ничего, вы сразу все вспомните. От какого места мы могли бы плыть на байдарках? Господи, это же замечательная мысль. А главное, у нас есть теперь готовое название. «Байдарки на Рашмире». Звучит! Не хуже, чем «Барабаны вдоль Мохоука»! Или «Керосин для фонарей Китая».

— Первый отрезок пути нам придется проделать пешком. Овцеводческий район. Приблизительно до Отли. Думаю, что от Отли байдарка уже сможет пройти. Хотя, видит Бог, боюсь, что в байдарке я вряд ли буду чувствовать себя как дома. От истока реки — это ручеек посреди поля, как мне всегда казалось, — и до Отли или Кэйпела нам придется нести небольшую поклажу, а уж оттуда до самого моря мы пройдем на байдарках. «Байдарки на Рашмире». Да, звучит недурно. Когда я завтра буду в городе, я забегу к Кормаку Россу и выложу ему наше предложение и посмотрю, что он сумеет нам предложить. Если он нашу идею должным образом не оценит, у меня есть с полдюжины кандидатов, которые ухватятся за нее обеими руками. Но Росс у Лавинии в руках, так что мы с успехом можем остановиться на нем, если он согласится.

— Конечно, согласится, — сказал Сирл. — Вас ведь тут чуть ли не на руках носят, насколько я понимаю.

Если в шутку было вложено какое-то чувство, это не было заметно.

— Собственно, мне нужно было бы предложить книгу Деббамсу, — сказал Уолтер. — Они издали мою повесть из жизни фермеров. Но я рассорился с ними из-за иллюстраций. Они были совершенно ужасны, и книга продавалась плохо.

— Насколько я понимаю, это произошло до того, как вы начали выступать по радио.

— Да! — Уолтер отошел от моста и двинулся к тропинке, ведущей к полю и к ужину. — Они не взяли моих поэм после книги о фермерах, и я могу использовать это как повод для развода.

— Вы и стихи пишете?

— А кто их не пишет?

— Я, например.

— Ну и глупо! — сказал Уолтер дружелюбно.

И они вернулись к обсуждению средств и способов своего плавания вниз по Рашмиру.

Глава 5

— Давайте съездим в город на встречу с Россом вместе, — предложил Уолтер за завтраком на следующее утро.

Но Сирлу хотелось остаться в деревне. По его словам, провести даже один день в Лондоне, когда английский пейзаж покрывается первой зеленью, было бы святотатством. К тому же он не был знаком с Россом. Было бы лучше, если б Уолтер сперва изложил Россу их план, а потом уж представил его.

И Уолтер, хотя и испытал некоторое разочарование, не стал задумываться над истинной причиной своего разочарования.

Однако по дороге в город мысли его гораздо меньше, чем обычно, были заняты радиопередачей и значительно чаще возвращались к Триммингсу.

Он встретился с Россом и выложил ему план будущей книги, которая предположительно будет называться «Байдарки на Рашмире». Росс пришел в восхищение и раскошелился на добавочные два с половиной процента к сумме договора. Но, конечно, окончательное решение будет принято, заметил Росс, только после того, как он посоветуется с Кромарти.

Бытовало мнение, что Росс взял Кромарти в компаньоны просто так — ему понравилось, как звучат в соединении их имена. Насколько можно было судить, он и сам отлично управлялся с делами и никакой очевидной необходимости связываться с компаньоном, тем более с таким бесцветным, как Кромарти, у него не было. Но в жилах Кормака Росса текло достаточное количество западношотландской крови для того, чтобы ему трудно было сказать «нет». Ему нравилось, чтобы его любили, и потому он использовал Кромарти как свою дымовую завесу. Когда писателя можно было принять с распростертыми объятьями, это были объятья Кормака Росса. Если же писателю приходилось отказывать, отказ объяснялся несговорчивостью Кромарти. Однажды Кромарти сказал Россу в припадке раздражения: «Ты мог бы, по крайней мере, давать мне посмотреть на книги, которые я отвергаю». Но то был чрезвычайный случай. Обычно Кромарти прочитывал книги, ответственность за отказ от которых ложилась на него.

Теперь, когда ему была предложена книга, написанная любимцем на текущий момент британской публики, Росс машинально произнес фразу о необходимости посоветоваться с компаньоном, хотя его круглая розовая физиономия светилась удовольствием; он потащил Уолтера обедать в ресторан и даже заказал в его честь бутылку «Романи-Конти», что не произвело на Уолтера должного впечатления, так как он предпочитал пиво.

Таким образом, согретый хорошим бургундским вином и надеждой на грядущие чеки, Уолтер отправился в студию, и тут память вновь начала шутить с ним шутки, возвращая его в Сэлкот, вместо того чтобы привычно наслаждаться пребыванием в студии.

Половину своего еженедельного эфирного времени Уолтер всегда проводил с гостем, с кем-нибудь, связанным с программой «На открытом воздухе», находка, которой он отдавал так много сил, что стал фактически монополистом в этой области. Уолтер вел программу «На открытом воздухе» в форме бесед — он беседовал с браконьером, с овцеводом из австралийской глубинки, с человеком, изучающим птиц в естественных условиях, с лесничим из Сатерланда, с усердной особой женского пола, сосредоточенно сгребавшей желуди к обочине дороги, с молодым и пока неопытным энтузиастом соколиной охоты, с кем угодно, кто оказывался под рукой и изъявлял готовность побеседовать. Вторую половину своего времени Уолтер просто говорил.

Сегодня его гостем был ребенок с ручной лисой, и Уолтер ужаснулся, заметив, что испытывает к этому маленькому паршивцу неприязнь. Уолтер любил своих гостей. Он относился к ним по-братски тепло и покровительственно и никогда не любил человечество так пламенно и искренне, как в свой получас, беседуя с очередным гостем. Он любил их чуть ли не до слез и теперь был огорчен, почувствовав, что Гарольд Диббс со своей дурацкой лисой был ему совершенно неинтересен и чем-то даже неприятен. У Гарольда был срезанный подбородок, что, увы, придавало ему самому сходство с лисой. Возможно, лиса осталась у него, почувствовав с ним родство. Уолтеру стало стыдно за подобные мысли, и он постарался искупить их, придав голосу преувеличенную теплоту, отчего в тоне его появилась натянутость. Гарольд со своей лисой были первой неудачей Уолтера.

Лекция тоже сошла не вполне успешно и не сгладила воспоминания о Гарольде. Он говорил на тему «о пользе дождевых червей для Англии». В этом «для Англии» было нечто типично уитморовское. Другие могли говорить о «месте Дождевого Червя в Природе», и при этом всем было глубоко наплевать и на природу и на червей. Уолтер же насадил своего червяка на шекспировский крючок и осторожненько закинул его так, что слушатели могли видеть исполненные слепой воли легионы, превращающие серые скалы, омываемые западным морем, в зеленые райские кущи, имя которым Англия. Конечно, назавтра первой же почтой с северной границы придет пятьдесят семь писем, в которых будет указано, что и в Шотландии есть свои дождевые черви. Но это будет только лишним доказательством популярности Уолтера. Ведя передачу, он непременно обращался к некоему определенному человеку. Прием этот помогал ему создавать непринужденную дружелюбную атмосферу, выгодно отличавшую его передачи от всех прочих… Таков был его обычай, о чем, впрочем, он не распространялся. В действительности такого человека не существовало, да Уолтер и не старался представить его себе. Он просто решал: сегодня буду говорить с «пожилой дамой из Лидса», или с «маленькой девочкой, которая лежит в больнице в Бриджуотере», или со «смотрителем маяка из Шотландии». Сегодня он впервые подумал, а почему бы ему не поговорить с Лиз. Лиз всегда слушала его передачи, и, следовательно, слушать его она будет. В то же время «воображаемый» слушатель был чем-то настолько нереальным, что прежде ему никогда и в голову не приходило взять на эту роль Лиз. Но вот сегодня смутное желание попрочнее привязать Лиз к себе, удостовериться, что она здесь и никуда не денется, вытеснило «воображаемого» слушателя и привело на его место Лиз.

Однако получилось все не так удачно, как хотелось. Воспоминание о Лиз увело его от текста лекции к вчерашнему вечеру на реке, к темнеющим ивам, к светившемуся золотистым светом окошку в Милл-Хаусе. Бледно-золотистым светом, как раз таким, как нравится Лиз… И он отвлекся и от червей, и от Англии и начал запинаться, путаться в словах, так что иллюзия непроизвольности нарушилась.

Озадаченный и слегка раздраженный, хотя и не очень обеспокоенный, он поставил свой автограф в книгах, присланных с этой целью в студию, решил, что должно быть сделано в случае: (а) Приглашения на крестины, (б) Просьбы выслать один из его галстуков, (в) Получения девятнадцати заявок на участие в его программе и (г) семи обращений за вспомоществованием; после чего отправился домой. Повинуясь некоему запоздалому рефлексу, он заехал в кондитерскую и купил для Лиз фунт шоколадных конфет.

Засунув коробку в карман на дверце машины, Уолтер подумал, что, кажется, прошло много времени с тех пор, как он покупал что-то для Лиз по дороге домой. Это хорошая традиция, надо чаще следовать ей.

Только когда движение стало не таким интенсивным и магистраль привычно вытянулась перед ним в своей римской прямизне, его мысли переключились с Лиз на объект, прятавшийся за ее образом, — на Сирла. Сирл среднезападный Люцифер в воображении бедняги Сержа! Интересно, почему Люцифер, подумал он. Люцифер, Князь Утра. Он всегда представлял себе Люцифера величественной яркой фигурой ростом шести с половиной футов. Совсем непохожего на Сирла. Что же в Сирле навело возмущенного Ратова на мысль о Люцифере? Люцифер! Падший ангел! Красота, обернувшаяся злом! Он представил себе Сирла, каким тот был, когда они вместе обходили ферму, с непокрытыми, растрепанными ветром белокурыми волосами, руками, глубоко засунутыми в карманы типично английских фланелевых брюк. Люцифер! Он чуть не рассмеялся вслух.

Однако в красоте Сирла действительно было что-то не то. Что-то… как бы это сказать — не поддающееся классификации. Несвойственное мужчинам. Возможно, именно это и навело Сержа с его извращенным умом на мысль о грехопадении. Во всяком случае, Сирл как будто бы неплохой парень, и они собираются вместе делать книгу, кроме того Сирл знает, что Уолтер помолвлен с Лиз, так что он не стал бы…

Уолтер не додумал до конца мысли — даже про себя. Ему и в голову не приходило задуматься над тем, что красота, навевающая мысли о падших ангелах, вполне может взволновать девушку, помолвленную с комментатором Би-Би-Си.

Доехав до дому быстрее, чем обычно, он поставил машину в гараж, достал любимые конфеты Лиз и вошел в дом с намерением вручить их и получить поцелуй за свою заботливость. Он также нес добрую весть о том, что Кормаку Россу понравилась их идея насчет книги и он готов хорошо заплатить за нее. Уолтеру не терпелось поскорее оказаться в гостиной. Он пересек парадный зал, где было холодно и тихо и пахло — несмотря на анахроничные, обитые сукном двери — брюссельской капустой и тушеным ревенем. В гостиной, как всегда теплой и приветливой, не было никого, кроме Лавинии, которая сидела, положив ноги на каминную решетку, со свежим еженедельником «Для избранных» на коленях.

— Странное дело, — произнесла она, выглядывая из-за «Уотчмена». — До чего, оказывается, аморально извлекать деньги из писательского труда.

— Привет, тетя Вин! А где остальные?

— Эта макулатура боготворила Сайласа Уикли до тех пор, пока он не сделал себе состояние. Эмма наверху, кажется. Остальные еще не вернулись.

— Не вернулись? Откуда?

— Не знаю. Они уехали после завтрака на этой паршивенькой машинке Билла Мэддокса.

— После завтрака?

— «Бездумное воспроизведение технического приема, не более утонченного, чем те, что употребляются при создании любого плаката»! Как тебе это нравится? Да, днем. Лиз мне была не нужна, поэтому они поехали гулять. День ведь был чудесный. Верно?

— Но до обеда осталось всего десять минут.

— Да, похоже, что они опаздывают, — отмахнулась Лавиния, поглощенная расправой над Сайласом.

Так, значит, Лиз не слышала передачу! Он разговаривал с ней, а она и не слушала. Уолтер был потрясен. Тот факт, что ни пожилая дама из Лидса, ни ребенок из больницы в Бриджуотере, ни смотритель маяка из Шотландии не слышали его, дела не менял. Лиз слушала всегда. Слушать ей было положено. Он, Уолтер, был ее жених, и, если он вещал миру, ей следовало слушать, и вот, пожалуйста, она уехала веселиться с Лесли Сирлом, предоставив ему вещать в пустоту. Уехала бездумно с Сирлом, уехала в пятницу, в день его радиопередачи, уехала с человеком, с которым знакома всего семь дней. И теперь еще неизвестно где шляется. Ее не оказалось на месте хотя бы для того, чтобы принять в подарок шоколад, который он не поленился купить для нее. Это было возмутительно!

Потом пришел викарий. Все и забыли, что он должен прийти к обеду. Такой это был человек. И Уолтеру пришлось посвятить червям еще пятнадцать минут, хотя они ему и так осточертели. Викарий слушал его передачу, был от нее в восторге и не мог говорить ни о чем другом.

Вошла миссис Гарроуби и, с похвальной выдержкой поздоровавшись с викарием, удалилась отдать распоряжение, чтобы к блюду, предшествующему жаркому, добавили консервированного горошка и не забыли залить кляром тушеный ревень.

К тому моменту, когда пропавшая пара опаздывала уже на двадцать минут и миссис Гарроуби решила их больше не ждать, у Уолтера совершенно изменилось настроение: он вдруг вообразил, что Лиз погибла. Она ни за что не опоздала бы к обеду. Нет, она лежит мертвая где-нибудь в кювете, может быть, под машиной. Сирл американец, а все знают, что американцы — безрассудные лихачи, которым не хватает терпения на английских проселках. Они могли столкнуться с кем-нибудь на крутом повороте.

Он копался со своим супом, слушая болтовню викария о демонологии, а на сердце у него становилось все темней и темней.

Когда-то он уже слышал все, что викарий имел сказать по поводу демонологии, но, по крайней мере, это давало ему шанс уйти от червей.

Как раз в тот момент, когда его сердце почернело настолько, что стало похоже на совсем старый гриб, из зала донеслись беззаботные голоса Сирла и Лиз. Они влетели — запыхавшиеся и сияющие; извинившись мимоходом за опоздание, похвалили семейство за то, что их не стали ждать с обедом. Представив Сирла викарию, Лиз не сочла нужным перемолвиться словом с Уолтером, перед тем как наброситься на суп с видом изголодавшейся беженки. По их словам, они побывали буквально всюду. Потом, встретив Питера Месси, поехали смотреть его лошадей и подвезли самого его в Кроум. Затем попили чаю в кафе «Звезда» в Кроуме и уж на пути домой наткнулись на кинотеатр, где показывали «Дерзкое ограбление в поезде» — ну а разве может кто-нибудь упустить возможность посмотреть такой фильм. Перед «Дерзким ограблением в поезде» им пришлось высидеть довольно длинные новости, из-за чего они и опоздали, но картина того стоила.

Пересказ «Дерзкого ограбления в поезде» длился почти все время, что они ели рыбу.

— Как прошла передача, Уолтер? — спросила Лиз, беря кусок хлеба.

Плохо было уже то, что она не сказала: «Я простить себе не могу, что пропустила твою передачу, Уолтер», но то, что она уделила передаче только ту часть сознания, которая не была занята пополнением запаса хлеба на своей тарелочке, оказалось последней каплей.

— Викарий расскажет, — сказал Уолтер, — он слушал.

И викарий принялся с удовольствием рассказывать.

Уолтер заметил, что ни Лиз, ни Лесли Сирл толком не слушали. Один раз во время рассказа, когда Лиз что-то передавала Сирлу, их взгляды встретились и на ее лице промелькнула дружеская улыбка. Они были очень довольны собой, друг другом и днем, проведенным вместе.

— Что сказал о нашей книге Росс? — спросил Сирл, когда викарий наконец выдохся.

— Идея наша ему очень понравилась, — ответил Уолтер, в душе мучительно сожалея, что он вообще затеял это дело в паре с Сирлом.

— Нет, вы слышали, что они затеяли? — спросила миссис Гарроуби, обращаясь к викарию. — Они собираются издать книгу о Рашмире. Описать реку от истока до самого устья. Уолтер будет писать, а Сирл иллюстрировать.

Викарий одобрил идею и сообщил, что форма выбрана чисто классическая, а потом спросил, будут ли они путешествовать на своих на двоих или возьмут ослов.

— Мы дойдем пешком примерно до Отли, — сказал Уолтер, — а дальше поплывем по реке.

— По реке? — удивился викарий. — Но ведь верховье Рашмира забито корягами.

Они сказали ему, что пойдут на байдарках. Викарий согласился, что байдарки вполне подходят для путешествия по такой реке, как Рашмир, но усомнился, что их можно будет раздобыть.

— Я сегодня разговаривал на эту тему с Кормаком Россом, — ответил Уолтер, — и он посоветовал мне обратиться к фирме «Килнер» в Мир-Харбор, которая занимается изготовлением лодок. Наверняка, говорит, у них что-нибудь да найдется. К ним как-никак идут заказы со всех концов земли. Именно Джо Килнер сконструировал складной тент для плоскодонки, на которой Менсель совершил свое последнее плаванье по Ориноко, и утверждал потом, что если бы вовремя подумать, то можно было сделать так, чтобы лодка превращалась еще и в планер. Я как раз хотел предложить Сирлу съездить вместе в Мир-Харбор к Килнеру — если, конечно, у него нет других планов.

— Прекрасная мысль, — сказал Сирл, — просто прекрасная.

Потом викарий осведомился у Сирла, занимается ли он рыбной ловлей. Оказалось, что Сирл не занимается, зато викарий это дело очень даже любит. Другим увлечением викария — не считая, конечно, демонологии — были искусственные мушки. Так что остаток обеда они провели, слушая лекцию викария на тему об этих мушках; с таким же интересом можно слушать о методах приготовления цемента, о жевании смолы или о вывязывании пятки на носках, то есть о вопросах, представляющих чисто научный интерес. И все присутствующие использовали свободную часть своего сознания по-своему.

Уолтер решил оставить коробочку шоколада на столике в холле, там, где положил ее на пути в столовую, до тех пор пока Лиз сама не спросит, что это такое. Тогда он небрежно скажет ей. Лиз, несомненно, станет стыдно, решил он, когда она узнает, что он думал о ней, тогда как она начисто о нем забыла.

Когда они выходили из столовой, Уолтер кинул взгляд на столик, желая убедиться, что коробочка еще там. Она, разумеется, была на месте. Но похоже, что и Лиз оставила кое-что на том же столике по пути в столовую. Это была огромная плоская коробка конфет из самой дорогой кондитерской в Кроуме. Фунта на четыре как минимум! На коробке на кремовом фоне было размашисто написано «КОНФЕКТЫ»; коробка была обмотана многими ярдами широкой ленты, завязанной сногсшибательным бантом. Уолтер счел название жеманным, а ленту прискорбно нуворишеской. Все это вместе указывало на полное отсутствие вкуса. Кто, кроме американца, мог позариться на что-то такое огромное и бьющее в глаза?! Да ему было просто тошно смотреть на это.

Дело было, конечно, не в конфетах.

Тошно ему было от чувства, существовавшего задолго до того, как были изобретены конфеты.

За кофе, наливая коньяк Сирлу, викарию и себе, он поискал, чем бы утешиться, и нашел-таки.

Сирл, конечно, мог дарить ей дорогие конфеты, но только он, Уолтер, знает, какие она любит.

Или… Может, Сирл знает и это. Может, просто в кондитерской не оказалось драже.

Он снова взялся за бутылку. Сегодня ему требовалась добавочная порция.

Глава 6

Если допустить, что Эмма Гарроуби вообще была способна порадоваться каким-то отношениям, возникшим между Лесли Сирлом и обитателями Триммингса, то это случилось, когда она узнала о плане написать книгу. Затея эта заставит его оторваться от дома на все время, которое он предполагал гостить в Орфордшире, а как только закончится его плавание по Рашмиру, он уедет домой, и больше они его не увидят. Насколько она могла судить, ничего непоправимого пока что не произошло. Лиз, разумеется, нравится общество этого несносного создания, потому что оба они молоды и им, по-видимому, кажутся смешными одни и те же вещи; ну и, естественно, еще и потому, что внешность у него действительно привлекательная. Однако было непохоже, что она серьезно увлечена им. Если ей нечего было ему сказать, она и не смотрела на него, не провожала его взглядом, как это делают влюбленные барышни, и в комнате никогда не усаживалась с ним рядом.

При всех своих опасениях Эмма Гарроуби отнюдь не была наблюдательной.

Как ни странно, что-то заметила и забеспокоилась Лавиния, человек несколько отстраненный от повседневной жизни. Беспокойство ее усиливалось и, облекшись в слова, выплеснулось наружу дней семь спустя. В этот день, диктуя Лиз, она явно делала это через силу. Такое настроение было настолько несвойственно ей, что Лиз удивилась. Обычно Лавиния писала свои книги с легкостью необычайной, будучи искренне заинтересованной судьбой героини настоящего романа. Позднее она могла и не вспомнить, кто повстречал свою любовь, собирая на острове Капри фиалки на утренней заре, — Дафни или Валери, но, пока длилось свидание, Лавиния Фитч не выпускала Дафни (или Валери) из поля своего зрения и пеклась о ней, как крестная мать. Однако в то утро она — чего за ней никогда не наблюдалось — была рассеянна и ей стоило большого труда вспомнить, как выглядела Сильвия.

— На чем я остановилась, Лиз, на чем я остановилась? — спрашивала она, шагая по комнате, заткнув один карандаш в ярко-рыжие, всклоченные волосы и яростно грызя другой мелкими острыми зубами.

— Сильвия возвращается из сада. Через — веранду.

— Ах да. «Сильвия остановилась на пороге. Ее стройная фигура четко вырисовывалась на фоне дверного проема, большие синие глаза смотрели на них с недоверием и опаской».

— Карие, — сказала Лиз.

— Что?

— Глаза ее. — Лиз пролистала назад несколько страничек блокнота. — Вот страница пятьдесят девятая. «Ее карие глаза, прозрачные, как дождевые капли, скопившиеся в увядшем листке».

— Ладно, ладно — «ее карие глаза смотрели на них с недоверием и опаской. Она решительно и очень грациозно шагнула в комнату; каблучки ее застучали по паркету».

— Не было каблучков.

— Что ты говоришь?

— Каблучков не было.

— Как не было?

— Она же только что играла в теннис.

— Могла она переодеться, в конце концов? — сказала Лавиния с несвойственной ей резкостью.

— Не думаю, — терпеливо возразила Лиз. — Ракетка все еще у нее в руках. Она шла по веранде, «помахивая ракеткой».

— Вот еще! — запальчиво сказала Лавиния. — Наверняка она и играть-то не умеет. Так, где же я? «Она вошла в комнату… Она вошла в комнату, ветер трепал подол ее белого платья…» Нет, нет, подожди… «Она вошла в комнату…» Да черт с ней, с Сильвией, — воскликнула она, кинув изгрызенный карандаш на письменный стол. — Кому какое дело, чем занимается эта дуреха! Пусть себе стоит за этой окаянной дверью и пропадает с голоду!

— В чем дело, тетя Вин?

— Я не могу сосредоточиться.

— Тетя Вин, тебя что-то беспокоит?

— Нет! Да! Нет! По крайней мере… Да, пожалуй. До некоторой степени.

— Могу я чем-нибудь помочь?

Лавиния пропустила пальцы сквозь свое воронье гнездо, нащупала там карандаш и, по-видимому, сразу успокоилась:

— Смотри-ка, мой желтый карандаш! — сказала она и сунула его обратно в прическу. — Лиз, дорогуша, пожалуйста, не подумай, что я сую нос куда не надо и так далее, ладно? Но ты, часом, не увлеклась немножко Лесли Сирлом?

До чего ж это в теткином духе, подумала Лиз, употребить столь устаревшее слово, как «увлеклась». Ей постоянно приходилось модернизировать словечки, которыми Лавиния любила щегольнуть.

— Если под словом «увлеклась» ты подразумеваешь «влюбилась в него», то могу тебя успокоить: нет, не влюбилась.

— Не уверена, что именно это я и подразумевала. Если на то пошло, разве кто-то любит магнит?

— Что? О чем ты?

— Дело не столько во влюбленности, сколько во влечении. Он пленил тебя. Да? — у нее это получилось как утверждение, не как вопрос.

Лиз встретила взгляд обеспокоенных детских глаз и попробовала увильнуть.

— С чего ты взяла?

— Вероятно, потому что я испытываю то же чувство, — сказала Лавиния.

Это прозвучало так неожиданно, что Лиз лишилась дара речи.

— Лучше было бы мне не приглашать его в Триммингс, — сказала Лавиния жалобным голосом. — Я понимаю, что он ни в чем не виноват, — дело не в том, что он делает, однако нельзя отрицать, что своим присутствием он вносит смуту. Возьми Сержа и Тоби Таллиса, которые перестали разговаривать друг с другом…

— Это не впервые.

— Да, но ведь после того раза они снова стали друзьями, и Серж вел себя вполне прилично и работал, а теперь…

— Вряд ли можно винить в этом Лесли Сирла. Рано или поздно это все равно случилось бы. Сама знаешь.

— А разве не было чрезвычайно странно видеть, как Марта увела его с собой на днях после обеда и продержала у себя Бог знает до какого часа. То, как она завладела им в качестве своего провожатого, не поинтересовавшись даже, какие планы у остальных.

— Но там же был викарий, чтобы проводить мисс Истон-Диксон, Марта это знала. Ему естественно было проводить мисс Диксон; им ведь в одну сторону.

— Дело не в этом — дело в том, как она его хапнула.

— Ты что, Мартиных барских замашек не знаешь?

— Ерунда. Она тоже это ощутила. Он привлек ее.

— Без сомнения, он чрезвычайно привлекателен, — сказала Лиз и тут же подумала, до чего бессилен этот штамп передать хотя бы одно из качеств Лесли Сирла.

— Он чем-то опасен, — грустно проговорила Лавиния, — другого слова не придумаешь. Ты сидишь, наблюдаешь, ждешь, что он еще выкинет, думая, что это будет знак, или предзнаменование, или откровение, или еще что-то, — она употребила местоимение в чисто грамматическом значении, но, поймав взгляд Лиз, бросила с вызовом: — А ты разве не ждешь?

— Да, — сказала Лиз. — Да, наверное, так оно и есть. Как будто… Как будто любой пустяк, исходящий от него, приобретает значимость.

Лавиния взяла со стола изгрызенный карандаш и стала чертить на промокашке какие-то закорючки. Лиз заметила, что она выписывает восьмерки. Лавиния и впрямь была чем-то очень обеспокоена. В хорошем настроении она чертила зигзаги.

— Странно как-то получается, — сказала Лавиния, словно продолжая свою мысль. — Его присутствие меня будоражит так, как если бы вместо него со мной в комнате находился известный преступник. Разумеется, он несравненно более приятен, но ощущение такое же, будто что-то не так, — она изобразила несколько яростных восьмерок. — Если бы сегодня ночью он исчез и кто-нибудь сказал мне, что он вовсе не человек, а обольстительный злой дух, я бы поверила. Честное слово, поверила бы!

После чего она швырнула карандаш на стол и произнесла с коротким смешком:

— Но в общем все это ужасно глупо. Посмотри на него и попробуй понять, что в нем такого особенного и что за этим кроется. А ничего. Ничего такого, ни с чем не сравнимого, нет! Верно я говорю? Гладкая, как у ребенка, кожа, белокурые волосы? Но у норвежца — корреспондента «Кларион» такая же кожа и такие же волосы. Для мужчины он чрезвычайно грациозен, но то же самое можно сказать и о Серже Ратове. У него приятный мягкий голос? Но такими же голосами обладает половина жителей Техаса и большая часть населения Ирландии. Перечисли все его достоинства и прикинь, что они дают? Я же тебе скажу, чего они не дают. А не дают они Лесли Сирла.

— Да, — сказала Лиз трезво, — действительно не дают.

— Изюминки-то определить нельзя. Как установить, что именно делает его не таким, как все? А? Знаешь, даже Эмма это чувствует.

— Мама?

— Только это имеет обратный эффект. Ей его необычность ненавистна. Она часто не одобряет людей, которых я приглашаю сюда; иногда она даже испытывает к ним неприязнь. Но Лесли Сирла она просто не выносит.

— Она тебе это говорила?

— Нет. В этом не было надобности.

Да, подумала Лиз. Надобности в этом не было. Лавиния Фитч — милая, добрая, рассеянная Лавиния — поставщик легкого чтения для тех, кто так и не вырос, была не лишена писательской интуиции.

— Я даже подумывала, что это оттого, что он немножко не в своем уме, — сказала Лавиния.

— Не в своем уме?

— Ну, разумеется, самую малость. Но почему-то люди, ненормальные в каком-то одном отношении, но вполне нормальные во всем остальном, вызывают у окружающих нездоровый интерес.

— Только если ты знаешь об их ненормальности, — возразила Лиз. — Для того чтобы почувствовать к кому-то нездоровый интерес, нужно заранее знать, на чем они свихнулись.

Лавиния обдумала ее ответ.

— Да пожалуй, ты права. Но это не имеет значения, поскольку я пришла к заключению, что в данном случае теория «безумия» неприменима. Я в жизни не встречала человека нормальнее Лесли Сирла. А ты?

Не встречала и Лиз.

— Тебе не кажется, — спросила Лавиния, избегая глаз племянницы и снова принимаясь выписывать свои закорючки, — что Уолтер начинает испытывать к Лесли неприязнь?

— Уолтер? — встрепенулась Лиз. — Нет, разумеется, нет. У них самые дружеские отношения.

Лавиния, в семь точных штрихов нарисовавшая домик, теперь снабдила его дверью.

— А почему это тебе в голову пришло? Я говорю об Уолтере, — спросила Лиз с некоторым вызовом.

Лавиния прибавила четыре окошка и трубу и теперь смотрела на рисунок оценивающим взглядом.

— Потому что он с ним так предупредителен.

— Предупредителен! Но Уолтер же всегда…

— Когда Уолтеру люди нравятся, он с ними не миндальничает, — сказала Лавиния, рисуя дым. — Чем больше ему человек нравится, тем меньше он с ним церемонится. Он и с тобой не больно-то церемонится, как ты, наверное, сама заметила. Еще совсем недавно он не церемонился и с Лесли Сирлом. А теперь вот все пошло по-другому.

Лиз задумалась.

— Если бы Уолтер переменился к Лесли, — произнесла она наконец, — он не поехал бы с ним по Рашмиру, отказался бы от книги. Разве не так? — прибавила она, смотря на Лавинию, которая, казалось, полностью сосредоточилась на выборе места для дверной ручки.

— На этой книге можно хорошо заработать, — сказала наконец Лавиния спокойно, разве что чуть суховато.

— Уолтер никогда не согласился бы работать с человеком, который ему неприятен, — без колебаний возразила Лиз.

— И к тому же Уолтеру было бы нелегко объяснить, почему он вдруг передумал и не собирается работать над книгой, — продолжала Лавиния, будто не слышала возражения Лиз.

— Зачем ты мне все это говоришь? — возмутилась Лиз, начиная злиться.

Лавиния перестала рисовать и произнесла с подкупающей улыбкой:

— Лиз, дорогуша, я и сама не знаю зачем, разве что в надежде, что ты найдешь способ успокоить Уолтера. Как ты у нас умеешь. Так сказать, не расставляя точки над «и», — и, поймав взгляд Лиз, продолжала: — Ты же у нас умница. Уолтеру далеко до тебя. Бедняга Уолтер не слишком умен. И лучшее, что когда-либо выпадало на его долю, — это то, что ты полюбила его, — она отодвинула от себя испачканную промокашку и снова улыбнулась. — А знаешь, на мой взгляд, было бы не так плохо, если бы у него вдруг появился соперник. Главное, чтобы все это не переросло в нечто серьезное.

— Разумеется, все это совершенно не серьезно, — сказала Лиз.

— Тогда давай выставим эту дуреху за дверь и закончим главу до завтрака, — сказала Лавиния и, подобрав карандаш, снова начала его грызть.

Но, продолжая записывать, на благо абонементных библиотек и управления налоговых сборов, злоключения дурехи Сильвии, Лиз никак не могла окончательно овладеть собой. До сих пор ей и в голову не приходило, что кто-то может догадываться, до чего взвинчена она бывает в присутствии Сирла. Теперь выяснилось, что Лавиния не только догадывается, но еще опасается, будто и Уолтер кое-что заметил. Но это же немыслимо! Как он мог? Лавиния догадалась потому, — она ведь откровенно призналась, — что сама подпала под обаяние Сирла. У Уолтера не было такого ключика.

И тем не менее Лавиния была абсолютно права. Первоначальную приветливость Уолтера действительно сменила естественная предупредительность хозяина к гостю. Смена произошла незаметно и тем не менее неожиданно. Когда и почему все так переменилось? Был этот злосчастный эпизод с неравноценными конфетами, но это вряд ли могло преломиться во взрослом мозгу в нечто обидное. У американцев принято дарить барышням конфеты. Они это делают не задумываясь, так же как пропускают в дверь перед собой. Вряд ли это могло возмутить Уолтера. Тогда как же Уолтер мог разгадать секрет, который разделяла одна Лавиния — такая же жертва, как она.

Лиз продолжала думать о Лавинии и о ее способности проникать в человеческие души. Она попробовала разобраться в единственном пункте, не попавшем в обвинительный акт, — оскорблении, нанесенном Тоби Таллису, — и так и не решила: оттого ли Лавиния не упомянула его, что не знала о нем, или оттого, что была совершенно безразлична к возможным страданиям Тоби. Вся деревня была в курсе, что муки Тантала были ничто по сравнению с тем, что приходилось терпеть Тоби. Сирл с очаровательной любезностью и полным безразличием отклонил приглашение посетить Хоромы, равно как и все последующие увеселения, которые Тоби намеревался организовать в его честь. Ни малейшего интереса не проявил он и к предложению съездить с ним в Стэнуорт и быть представленным там. Такого с Тоби никогда не случалось. Возможность запросто посещать великолепный Стэнуорт была его козырной картой. Он никогда прежде не разыгрывал ее зря. С американцами она брала наверняка — но, увы, не с этим. Сирлу ничего не было нужно от Тоби Таллиса, и он демонстрировал это все с той же безупречной вежливостью. Он наносил обиды с таким изяществом, что при всей их бессердечности интеллектуальный Сэлкот наблюдал происходящее с нескрываемым восхищением.

И именно это больше всего мучило Тоби.

Сносить пренебрежительное отношение Сирла было само по себе достаточно неприятно. Сознавать, что все вокруг в курсе дела, было непереносимо.

Что правда, то правда, думала Лиз, появление Лесли Сирла было не особенно счастливым событием для Сэлкот-Сент-Мэри. Из всех людей, с которыми он здесь столкнулся, пожалуй, одна только мисс Истон-Диксон осталась вполне довольна его приездом. Он был удивительно мил с мисс Диксон… Терпеливо и добродушно отвечал на ее бесконечные вопросы, словно сам по-женски интересовался сплетнями кинематографического мира, рассказывал ей закулисные интриги в студиях и обменивался с ней воспоминаниями о фильмах плохих и фильмах хороших, так что Лавиния сказала наконец, что они похожи на двух домашних хозяек, делящихся кулинарными рецептами.

Это произошло в тот вечер, когда Марта пришла к ним пообедать. Был в тот вечер один момент, когда Лиз, наблюдая его и мисс Диксон, вдруг страшно перепугалась, — а может, она и вправду медленно, но верно влюбляется в Сирла. Она до сих пор была благодарна Марте за то, что та ее в этом разуверила. Потому что именно в этот момент, когда Марта завладела им и увела с собой на ночь глядя, а она, Лиз, при виде того, как они удаляются вместе, не испытала ни малейшего укола ревности, ей стало ясно, что, как бы она ни ощущала очарование Сирла, никакие узы их не связывают.

Теперь, стенографируя похождения дурехи Сильвии, она решила последовать совету Лавинии и найти способ разуверить Уолтера, так, чтобы он отправился в эту поездку спокойно, не тая в сердце никаких обид против Сирла. Когда они вернутся из Мир-Харбора, где должны были приобрести две байдарки и договориться относительно их доставки в Отли, она непременно придумает что-нибудь, и они с Уолтером проведут некоторое время тет-а-тет. А то что-то очень уж часто последнее время у них получался треугольник.

Или, может, тет-а-тет, да не с тем.

Глава 7

Уолтер одобрил идею путешествия на байдарках не потому, что его прельщала перспектива изображать из себя складной нож в неприспособленной лодчонке, а потому, что на этом должно было строиться его повествование. Для того чтобы книга имела успех, «приключения» необходимы, а необычный способ передвижения был легчайшим способом их достижения. Передвижение пешком потеряло всякую ценность с тех пор, как стало обычной формой туризма. Уолтер, который исходил большую часть Европы с зубной щеткой и парой рубашек в кармане плаща, был бы рад пересечь долину Рашмира пешком, но чувствовал, что рассказ об этом не доставит никакого удовольствия современным энтузиастам. Его рубашечно-щеточный метод только озадачил бы мазохистов, которые, нагрузившись тюками, брели, трусили, карабкались в направлении той точки на горизонте, к которой были прикованы их подернутые пеленой глаза — глаза скорее атлантов, чем одиссеев. А втиснуть очерк о долине между двумя детскими передачами, может, и было достойно подражания, но тем не менее унизительно для человека, который являлся чуть ли не единственным хозяином радиопередачи «На открытом воздухе».

Итак, Уолтер приветствовал идею с байдарками. А на предыдущей неделе стал ее ревностным поборником уже по совершенно иной причине.

В машине или пешком, он проводил бы дни бок о бок с Лесли Сирлом. На байдарке же он будет практически свободен от него. Уолтер достиг той стадии, когда самый звук спокойного, немного тягучего голоса Сирла раздражал его до того, что ему приходилось срочно брать себя в руки. А смутная догадка, что он несколько смешон, отнюдь не действовала успокоительно. Последней каплей оказался момент, когда Лиз стала с ним ласкова. Он никогда не задумывался над тем, как относится к нему Лиз. Относится естественно — о чем тут думать. Иначе говоря, Лиз поставляла ничего не требующую взамен любовь, что после восьми месяцев общения с Маргрит Мерриам казалось ему в женщине идеальным.

А теперь Лиз стала с ним ласкова. «Снисходительна» — так он определил про себя ее отношение к себе. Если бы не его вдруг проснувшийся интерес к Лиз, он, возможно, не заметил бы перемены. Но Лиз выдвинулась на передний план в его мыслях, и он, обдумывая каждое ее самое невинное слово, мимолетную смену выражения лица, уловил, что она стала к нему снисходительна. Снисходительна! К нему. К Уолтеру Уитмору!

Ничего столь непоправимого, столь неуместного не произошло бы, если бы не присутствие Лесли Сирла. Уолтеру приходилось сильно сдерживать себя, когда он думал о Лесли Сирле.

Они предполагали, если позволит погода, ночевать на берегу, чему Уолтер тоже был рад. И не только потому, что это давало ему возможность созерцать Большую Медведицу сквозь ветви какого-нибудь дуба или описывать ночную жизнь полей и реки, но и освобождало от необходимости коротать вечер на каком-нибудь крошечном постоялом дворе. Убрести с бивуака одному, ничего не объясняя, можно, но, если вам захочется покинуть трактир, это потребует объяснения.

Байдарки были наименованы «Фил» и «Эмма», и миссис Гарроуби почему-то очень рассердилась, узнав, что «Эмма» досталась Сирлу. Но в еще большее смятение она пришла, сообразив, что от Сирла она так скоро не отделается. Выяснилось, что ее немножко обманули насчет путешествия. Для того, чтобы фотографировать ландшафт широким планом, нужен был аппарат большого размера, то есть такой, который довольно мудрено было уместить в байдарке, уже перегруженной спальным мешком и непромокаемой подстилкой, и было решено, что Сирл вернется сюда позже и на досуге сделает серию фотографий.

Несмотря на все подспудные бури, сотрясавшие Триммингс: дурные предчувствия Лавинии Фитч, недовольство Уолтера, чувство вины Лиз, ненависть Эммы — на поверхности жизнь шла гладко. Солнце светило с неуместной яркостью, — что часто бывает в Англии весной, перед тем как зазеленеют последние деревья; ночи стояли безветренные и теплые, как летом. Сирл, стоя как-то вечером на каменной террасе, даже заметил, что эта Англия вполне могла сойти за ту Францию.

— Напоминает Вильфранш летней ночью, — сказал он. — До сих пор это было для меня эталоном колдовских чар. Огоньки на воде, теплый воздух, запах герани и последняя лодка, спешащая по направлению к пароходу между часом и двумя ночи.

— К какому пароходу? — спросил кто-то.

— К любому, — лениво ответил Сирл. — Я не представлял, что и Коварный Альбион способен на колдовство.

— Колдовство! — воскликнула Лавиния. — Да ведь от нас оно и пошло.

Они посмеялись, все были настроены весело и дружелюбно.

И ничего не нарушало их дружелюбия вплоть до того момента, когда поздно вечером в пятницу Уолтер и Сирл отбыли вместе изучать английский ландшафт. Уолтер закончил свою обычную передачу, вернулся домой к обеду (который в дни его «бесед» подавался на полтора часа позже), и все выпили за успех «Байдарок на Рашмире». Затем благоуханным весенним вечером Лиз отвезла их на машине прямо в долину реки Рашмир; в двадцати милях оттуда они должны были погрузиться в байдарки. Ночь они собирались провести в «Жилище Грима» — пещере с видом на высокогорные пастбища, — где брала начало река. Уолтер считал, что лучше всего будет начать свое повествование из мест, где когда-то стояли древние поселения Англии, однако Сирл усомнился, что жилищные условия там будут доисторичнее тех, что ему уже пришлось повидать. Большая часть Англии, по его словам, не так уж далеко ушла от времен Грима, кто бы он ни был.

Тем не менее он был полностью за то, чтобы ночевать в пещере. Ему в свое время привелось поспать и в кузове грузовика, и в пустыне под открытым небом, и в ванне, и на бильярдном столе, и в гамаке, и в кабине колеса обозрения на ярмарке, а вот в пещере ночевать еще не случалось. Он был целиком и полностью за это.

Лиз довезла их до самого конца дороги и прошла оттуда вместе с ними сотню метров по заросшей травой тропинке, чтобы взглянуть на место их ночлега. Все они были очень веселы, все вкусно поели и хорошо выпили и были слегка пьяны от волшебной ночи. Они оставили в пещере продукты и спальные мешки и проводили Лиз назад к машине. Когда они на секунду умолкли, тишина зажала им уши так, что они остановились, пытаясь уловить хоть какой-то звук.

— Как мне не хочется возвращаться домой под родную крышу, — сказала Лиз в тишину. — В такую ночь так и чувствуешь древность.

Все же она пошла по избитой тропинке в сторону шоссе, туда, где фары ее машины отбрасывали ядовито-зеленые пятна на темную траву, оставив их наедине с тишиной и глубокой стариной.

С этого момента от двух исследователей остались одни голоса, доносившиеся по телефону.

Каждый вечер они звонили в Триммингс из какой-нибудь пивной или телефонной будки и докладывали о своем дальнейшем продвижении. Они благополучно дошли пешком до Отли, где их дожидались байдарки, и спустили их на воду. Лодки привели их в восторг. У Уолтера уже заполнилась первая записная книжка, а Сирл пришел в умиление от красоты Англии, еще только слегка припорошенной яблоневым цветом. Из Кэйпела он специально вызвал Лавинию, чтобы сообщить ей, как права она была насчет колдовства: Англия действительно была хранительницей секретов волхвования.

— Судя по голосу, они вполне довольны, — кладя трубку, сказала Лавиния с некоторым сомнением, но и с облегчением.

Ей очень хотелось поехать и повидать их, но, согласно уговору, они должны были оставаться чужестранцами, плывущими вниз по реке, мимо неизвестного им дотоле Сэлкот-Сент-Мэри.

— Ты испортишь мне всю перспективу, если приволочешь туда Триммингс, — сказал Уолтер. — Я должен видеть все это так, как если бы никогда не видел прежде; посмотреть на сельскую местность по-иному, новыми глазами.

Итак, каждый вечер в Триммингсе ждали их телефонных отчетов, слегка подсмеиваясь над выдуманной пропастью, отделяющей их.

А затем в среду вечером, через пять дней после того, как они пустились в плавание, Уолтер и Лесли пришли в пивную «Лебедь», где их приветствовали как новых рашмирских Стенли, после чего посетители все вместе и каждый в отдельности захотели с ними выпить. Они объяснили, что оставили лодки у деревни Пэтс-Хетч и там же собирались переночевать, однако не устояли перед желанием пройти полями до Сэлкота. По воде от Пэтс-Хетча до Сэлкота две мили, но, спасибо излучине, которую образует здесь Рашмир, посуху путь сокращается вдвое. В Пэтс-Хетче пивной не оказалось, потому-то они и отправились пешком в Сэлкот под крылышко к «Лебедю».

Поначалу разговор был общим, так как каждый новый посетитель считал своим долгом задать вопрос, как идут у них дела. Но вскоре Уолтер взял кружку пива и понес ее к своему любимому столику в углу; вскоре за ним последовал и Сирл. Несколько раз то один, то другой из толокшихся у стойки завсегдатаев порывался подойти к ним и снова втянуть в разговор, но всякий раз что-то в позах и в поведении этих двух людей, в том, как они смотрели друг на друга, смущало их и заставляло возвращаться на свое место. Не то чтобы они ссорились, но в их разговоре было что-то сугубо личное, что-то для обоих весьма насущное, отчего все остальные почти бессознательно предпочитали держаться от них подальше.

И вдруг Уолтер ушел.

Ушел незаметно, ни с кем не попрощавшись. И только звук хлопнувшей двери привлек внимание к его уходу. Звук был весьма красноречив, и в самом уходе было нечто окончательное, бесповоротное; очень выразительный уход!

Все с удивлением поглядывали то на дверь, то на недопитое пиво и опустевшее место Уолтера и в конце концов пришли к заключению, что Уолтер — как бы сердито он ни хлопнул дверью — еще вернется. Сирл сидел спокойно, прислонившись спиной к стене и чуть заметно усмехаясь, и Билл Мэддокс, убедившись, что сгустившееся в углу необъяснимое напряжение спало, пошел туда и подсел к нему. Они поговорили о подвесных моторах и обсуждали преимущества и недостатки различных видов обшивки, пока их кружки не опустели. Встав, чтобы снова наполнить их, Мэддокс кинул взгляд на выдохшуюся жидкость в кружке Уолтера и сказал:

— Надо бы прихватить еще одну для мистера Уитмора, а то это пиво уже пить нельзя.

— Да Уолтер спать пошел, — сказал Сирл.

— Но сейчас ведь только… — начал было Мэддокс, но спохватился, что лезет не в свое дело.

— Да, конечно, но он счел, что лучше не рисковать.

— Мистеру Уитмору нездоровится?

— Да нет, но, если бы он побыл здесь подольше, он мог бы меня задушить, — сказал Сирл дружелюбно, — а в школе, где воспитывался Уолтер, душить людей считалось неприличным. Вот он и ушел от соблазна. В полном смысле этого слова.

— Вы чем-то раздразнили бедного мистера Уитмора? — сказал Билл; у него было чувство, что он понимает молодого американца куда лучше, чем Уолтера Уитмора.

— Ужасно! — сказал Сирл, отвечая на улыбку Билла такой же улыбкой.

После этого разговор стал общим. Сирл оставался до закрытия, пожелал спокойной ночи Риву — хозяину пивной, запиравшему за ним дверь, и пошел вместе со всеми по деревенской улице. Дойдя до узкой улочки, вившейся между домами и убегающей затем в поля, он свернул. Вдогонку ему неслись шутливые выражения сочувствия по поводу того, что у него нет удобной кровати, а он в свою очередь отшучивался в том плане, что, укладываясь спать в душной комнате, они обрекают свои артерии на вялость и старение.

— Спокойной ночи, — крикнул он, удаляясь.

Это был последний раз, что кто-то в Сэлкот-Сент-Мэри видел Лесли Сирла.

Сорок восемь часов спустя Алану Гранту пришлось снова погрузиться в обстоятельства семьи, проживающей в Триммингсе.

Глава 8

Грант только что вернулся из Гемпшира, где дело, которое он вел, завершилось, к несчастью, самоубийством, и он непрестанно думал об этом, пытаясь понять, как следовало ему действовать, чтобы избежать подобного финала. Поэтому он слушал вполуха то, что его начальник говорил ему, пока наконец знакомое название не привлекло его внимание.

— Сэлкот-Сент-Мэри? — воскликнул Грант.

— А что? — спросил Брайс, прерывая свой рассказ. — Вы знаете это место?

— Я никогда не был там, но, конечно, я знаю о нем.

— Почему конечно?

— Это нечто вроде интеллигентского гетто. Туда постепенно стекаются люди творческого труда. Сайлас Уикли живет там и Марта Холлард, Лавиния Фитч. У Таллиса там дом. Кстати, это не Тоби ли Таллис пропал? — спросил он с некоторой надеждой.

— Увы, нет. Это некто по имени Сирл. Лесли Сирл. Молодой американец, насколько я понимаю.

На мгновение Грант вновь очутился в дверях переполненного зала на приеме у Кормака Росса, и у него в ушах зазвучал голос: «Я забыл свой мегафон». Итак, молодой красавец исчез.

— В Орфордширском отделении говорят, что они хотят это дело переложить на нас не потому, что считают задачу для себя непосильной, а потому, что нам будет проще брать показания у местных шишек, и если потребуется кого-то арестовать, они предпочли бы, чтобы этим занялись мы.

— Арестовать? Они что, предполагают, что это убийство?

— Насколько я понимаю, они склоняются к этой версии. Но, как поведал мне местный инспектор, произнесенная вслух, она будет звучать настолько нелепо, что они предпочитают не называть имени.

— Какого имени?

— Уолтер Уитмор.

— Уолтер Уитмор! — Грант даже чуть присвистнул. — Ничего удивительного, что им не хочется произносить его вслух. Уолтер Уитмор! И что же, по их мнению, он сделал с Сирлом?

— Они понятия не имеют. Все, чем они располагают, — это намеки на какую-то ссору, предшествовавшую исчезновению. По-видимому, Уолтер Уитмор с Сирлом плыли на байдарках вниз по Рашмиру и…

— На байдарках?

— Да, такая вот штука. Уитмор собирался писать об этом книгу, а Сирл — ее иллюстрировать.

— Он что, художник?

— Нет, фотограф. Каждую ночь они останавливались на ночлег, а в ночь на среду устроили привал на берегу в миле от Сэлкота. В тот вечер они пришли вдвоем в пивную в Сэлкоте выпить по стаканчику. Уитмор ушел рано — как говорят, в плохом настроении. Сирл оставался до закрытия, и люди видели, как он пошел по тропинке, ведущей к реке. С тех пор его никто не видел.

— Кто сообщил об его исчезновении?

— Уитмор, на следующее утро. Когда проснулся и обнаружил, что Сирл а нет в его спальном мешке.

— Он не видел Сирла в среду ночью, после того как ушел из пивной?

— Нет, он говорит, что заснул, и хоть и просыпался ночью, но был уверен, что Сирл вернулся и спит; к тому же было так темно, что разглядеть что-то было невозможно. И только когда рассвело, он понял, что Сирла на привале нет.

— И естественный вывод, надо полагать, что он свалился в реку.

— Да. Ребята в Уикхеме взялись за поиски тела, даже реку протралили. Но, как они говорят, в отрезке реки между Кэйпелом и Сэлкот-Сент-Мэри течение очень быстрое, вода мутная, так что они не больно удивились, никого там не найдя.

— Ничего странного, что они не желают браться за это дело, — сказал Грант сухо.

— Да. Как-никак дело деликатное. Никаких вразумительных предположений, кроме несчастного случая. И все же — знак вопроса.

— Да, но Уолтер Уитмор! — возразил Грант. — Что-то в этом есть изначально нелепое. Ну зачем было этому любителю зайчиков впутываться в убийство?

— Вы прослужили в полиции достаточно долго, чтобы знать, что именно такие любители зайчиков и совершают убийства, — оборвал его шеф. — Как бы то ни было, все идет к тому, что вам придется просеивать всю эту артистическую шайку через мелкое сито, до тех пор пока не останется что-то, что не пройдет сквозь него. Поезжайте лучше на машине. Уикхем, говорят, находится в четырех милях от станции, да еще с пересадкой в Кроуме.

— Отлично. Вы не возражаете, если я возьму с собой сержанта Уильямса?

— В качестве шофера или как?

— Нет, — ответил Грант вежливо. — Просто чтобы он там освоился, и тогда, если вы вдруг решите перекинуть меня на что-то более срочное — как вы имеете обыкновение поступать, — Уильямс сможет продолжить работу.

— Надо же, насочинять столько оправданий, и все для того, чтобы поклевать носом в машине.

Грант совершенно справедливо воспринял его слова как капитуляцию и вышел, чтобы забрать с собой Уильямса. Ему нравился Уильямс, нравилось работать с ним. Уильямс был его полной противоположностью и вместе с тем дополнял его. Он был большой и розовощекий, двигался медленно и не читал почти ничего, кроме вечерней газеты, но у него были качества терьера, бесценные для охотника. Ни один терьер у крысиной норы не проявил бы большего терпения и настойчивости, чем Уильямс, когда брал след. «Я бы очень не хотел иметь тебя у себя на хвосте», — не раз говорил ему Грант за годы их совместной работы.

С другой стороны, для Уильямса Грант был воплощением блеска и непредсказуемости. Он пылко восхищался Грантом и по-доброму завидовал ему. Уильямс не был честолюбив, и чужие успехи сна и аппетита его не лишали.

— Вы даже не представляете, сэр, как вам повезло, что вы не похожи на полицейского, — говаривал Уильямс. — А вот мне стоит только зайти в бар, и все сразу видят: мент явился! А на вас они посмотрят и подумают — военный в штатском, и тут же про вас забудут. В нашей работе, сэр, это большое преимущество.

— Но у тебя, Уильямс, есть преимущества, которых мне не хватает, — возразил ему как-то Грант.

— Уж прямо? — сказал Уильямс недоверчиво.

— Тебе достаточно сказать: «Катись отсюда!» — и человека как сдунет. Когда я говорю кому-нибудь: «Катись отсюда!», он скорее всего скажет: «А ты, собственно, кто такой, чтоб со мной так разговаривать?»

— Господь с вами, сэр, — сказал Уильямс. — Да вам стоит только взглянуть на человека, и он тут же начинает вспоминать свои грешки.

Грант тогда рассмеялся и сказал: «Надо будет как-нибудь попробовать». Однако он отнюдь не возражал против такой оценки своих достоинств Уильямсом, а главное, он сам высоко ценил в Уильямсе его надежность и упорство.

— Ты как, слушаешь передачи Уолтера Уитмора? — спросил он, когда Уильямс вез его по извечной дороге, которую легионеры завидели впервые тысячи лет тому назад.

— Не могу сказать, сэр. Я не большой любитель деревни. Родиться в деревне и вырасти там большой минус.

— Минус?

— Да. Будто вы не знаете, как беспросветна деревенская жизнь.

— Знаю, причем больше по Сайласу Уикли, чем по Уолтеру Уитмору.

— Насчет Сайласа Уикли я не знаю, а вот что рассказывает нам этот Уолтер Уитмор… — Он задумался и немного погодя прибавил: — Да он пижон. Возьмите хотя бы это плавание по Рашмиру.

— Взял.

— Ну что ему дома с теткой не сидится? Катался бы в машине и изучал долину реки сколько душе угодно, как христианину положено. Рашмир не такая уж длинная река. Но нет, для него это слишком просто, ему байдарку подавай и прочие штуки.

Упоминание о тетушке Уитмора подсказало Гранту следующий вопрос.

— Ты, я полагаю, никогда не читал Лавинию Фитч?

— Я нет, а Нора читала.

Нора была жена Уильямса и мать Анжелы и Леонарда.

— Ну и как? Нравится она Норе?

— То есть очень даже нравится. Она говорит, что для того, чтобы почувствовать себя уютно, ей нужно три вещи: грелка, четверть фунта шоколада и новая книжка Лавинии Фитч.

— Кажется, если б мисс Фитч не существовало, ее следовало бы выдумать.

— Наверное, денег у нее куры не клюют, — сказал Уильямс. — Уитмор ее наследник?

— Во всяком случае предполагаемый. Но исчезла-то не Лавиния.

— Не Лавиния. А что Уитмор мог иметь против того парня Сирла?

— Может, ему просто фавны не нравятся.

— Кто?

— Я видел Сирла однажды.

— Видели?!

— Да, и поговорил с ним мимоходом на одном приеме с месяц назад.

— И какой он?

— Надо сказать, очень красивый молодой человек.

— Гм, — задумчиво вымолвил Уильямс.

— Нет, — сказал Грант.

— Что нет?

— Американец, — произнес Грант не к месту. И затем, вспоминая тот вечер, прибавил: — Как я теперь припоминаю, он, кажется, заинтересовался Лиз Гарроуби.

— Кто это такая?

— Невеста Уолтера Уитмора.

— Да? Интересно!

— Но не будем торопиться с выводами, пока не получим каких-нибудь доказательств. Я не могу поверить, чтоб Уолтер Уитмор мог распалиться до такой степени, чтоб огреть кого-то по башке, а потом спихнуть в реку.

— Да, — сказал Уильямс, подумав. — Такой куда угодно без мыла пролезет, а чтоб убивать, это едва ли.

Замечание это привело Гранта в хорошее расположение духа на весь оставшийся путь.

В Уикхеме их встретил местный инспектор Роджерс: худой, нервный человек, явно невыспавшийся. Тем не менее он производил впечатление человека неглупого, осведомленного и был предупредителен. Он даже заказал две комнаты в «Лебеде» в Сэлкоте и две в «Белом Олене» в Уикхеме, предоставив Гранту возможность выбирать. Он повел их завтракать в «Белый Олень», где Грант подтвердил заказ на комнаты и попросил, чтобы заказ в Сэлкоте был аннулирован. Нельзя было дать понять, что Скотланд-Ярд заинтересовался делом об исчезновении Лесли Сирла, а заниматься сбором информации, живя в Сэлкоте, было невозможно, не взбаламутив всю деревню.

— Я бы все-таки хотел повидаться с Уитмором, — сказал Грант. — Думаю, он уже вернулся в… забыл, как он называется, в общем, в дом, принадлежащий мисс Фитч.

— Триммингс. Только он ведь сегодня в Лондоне, ведет свою передачу.

— В Лондоне? — переспросил Грант, слегка удивившись.

— Об этом было договорено еще до того, как они отправились в свое путешествие. Контракт мистера Уитмора предусматривает месячный отпуск в августе, поскольку на радио это мертвый сезон; поэтому он не имел основания пропустить свое выступление на этой неделе только потому, что собрался прокатиться по Рашмиру. Они рассчитали время так, чтобы быть в Уикхеме сегодня и переночевать здесь. Заказали себе две комнаты в «Ангеле». Это одна из достопримечательностей Уикхема. Старинный дом. Очень хорошо получается на открытках. А потом вдруг эта история. Но, поскольку мистер Уитмор ничем здесь помочь не мог, он отправился в Лондон на свою получасовую передачу, так же как поступил бы, если бы они вдвоем добрались до Уикхема.

— Понятно. А он вернется сегодня?

— Если только не исчезнет.

— Кстати об исчезновении. Уитмор признал, что между ними произошла размолвка?

— Я не задавал ему такого вопроса. Это то, для чего… — инспектор осекся.

— Это то, что возлагается на меня, — докончил за него фразу Грант.

— Примерно так, сэр.

— Откуда пошла эта версия о «размолвке»?

— Из «Лебедя». У всех, кто был там в среду вечером, осталось впечатление, что у них какие-то нелады.

— Не открытая ссора?

— Нет, ничего такого. Если бы это было так, то я мог бы предъявить ему обвинение. А всего-то было, что мистер Уитмор ушел рано, не попрощавшись, а Сирл сказал, что он чем-то недоволен.

— Сирл сказал?! Кому?

— Местному владельцу гаража. Его зовут Мэддокс. Билл Мэддокс.

— Вы говорили с ним?

— Я говорил с ними со всеми. Я побывал в «Лебеде» прошлым вечером. Вчерашний день мы провели, траля реку, на тот случай, если он упал в нее, и опрашивая окрестных жителей, на тот случай, если он потерял память и заблудился. Никакого тела мы не нашли, и никто не видел ни его и никого другого, кто отвечал бы его описанию. День я закончил в «Лебеде» и повидал почти всех, кто был там в среду вечером. Это единственная здесь пивная, очень пристойное заведение; заправляет им некто Джой, отставной сержант морской пехоты. Там встречается вся деревня. Все они старательно избегали бросать тень на мистера Уитмора…

— Его здесь любят?

— Да, в известной степени. Возможно, он выигрывает на общем фоне. Здесь живет довольно странная компания, не знаю, слышали ли вы об этом.

— Да, слышал.

— Так вот, они старались не навредить Уолтеру Уитмору. Однако им пришлось дать объяснения, почему два приятеля вернулись в свой лагерь порознь. И, сломавшись и заговорив, они оказались единодушны в том, что у тех были какие-то разногласия.

— Мэддокс сам вызвался рассказать свою историю?

— Нет, за него это сделал местный мясник. Мэддокс рассказал им об этом в среду, после того как они распрощались с Сирлом у поворота. Мэддокс это подтвердил.

— Ну что ж, я схожу и повидаюсь с Уитмором, когда он вернется сегодня. Послушаю, что он скажет. А пока давайте пойдем и осмотрим место, где они останавливались на ночлег в среду.

Глава 9

— Мне не хотелось бы сейчас появляться в Сэлкоте, — сказал Грант, когда они выехали из Уикхема. — Есть какая-нибудь другая дорога к реке?

— Собственно говоря, туда вообще нет дороги. От Сэлкота до места, где они находились, около мили полями. Но мы могли бы с тем же успехом добраться туда от шоссе Уикхем — Кроум через поля или же свернуть с шоссе на проселок, ведущий к Пэтс-Хетчу, и оттуда пешком спуститься к реке. Они стояли в четверти мили от Пэтс-Хетча вниз по течению.

— Вообще-то я предпочел бы пройти пешком прямо от шоссе. Интересно бы узнать, сколько туда ходу. И что это за деревня — Пэтс-Хетч?

— Это и не деревня вовсе. Просто развалившаяся мельница да несколько домишек, в которых некогда жили занятые там рабочие. Потому-то Уитмор с Сирлом и отправились пить пиво вечером в Сэлкот.

— Понятно.

Всегда обстоятельный Роджерс вытащил из кармана на дверце машины дюймовую топографическую карту и принялся изучать ее. Поле, напротив которого они остановились, на взгляд Гранта, городского жителя, ничем не отличалось от тех полей, мимо которых они проезжали, покинув Уикхем, однако инспектор сказал:

— Я думаю — где-то напротив этого места. Да, именно здесь они и были, а мы сейчас — вот где.

Он показал план Гранту. С севера на юг тянулось шоссе, соединяющее Уикхем с Кроумом. К западу от него тек Рашмир, скрытый от глаз в своей долине, устремляясь к Уикхему, где он вплотную подходил к шоссе. Там, где они сейчас находились, река сворачивала в обратном направлении, образуя большую петлю в своей пойме. Уитмор и Сирл остановились на ночлег на том месте, где река впервые делала поворот. С противоположной стороны долины, как раз напротив них, находилась деревня Сэлкот-Сент-Мэри. И место их стоянки, и деревня были на одном и том же берегу реки, так что их разделяла какая-то миля наносной земли.

Когда они втроем дошли до третьего по счету от дороги поля, внизу перед ними открылась долина Рашмира, точно так, как было обозначено на карте Роджерса: зеленая пойма — и более темная лента реки, петляющая по ней; скопление крыш и садов на дальней стороне, там, где, утопая в зелени, стоит Сэлкот-Сент-Мэри; а одинокая кущица деревьев — в стороне, к югу вверх по течению — это Пэтс-Хетч.

— Где здесь железная дорога? — поинтересовался Грант.

— Ближе Уикхема здесь железной дороги нет, то есть нет ни одной станции. А линия проходит по ту сторону шоссе Уикхем — Кроум, а вовсе не через долину.

— На шоссе Уикхем — Кроум много автобусов?

— Да, разумеется. Вы что, хотите сказать, что этот парень просто взял да смылся?

— Я не исключаю такой возможности. В конце концов, что мы о нем знаем? Согласен, что есть и более правдоподобные варианты.

Роджерс повел их по пологому спуску к реке. Там, где она сворачивала на юго-запад, два больших дерева, высокая ива и ясень, нарушали ровный ряд подстриженных ив. Под ясенем были причалены две байдарки, а трава все еще, оставалась примятой.

— Вот это место, — сказал Роджерс. — Мистер Уитмор расстелил свой спальный мешок под той большой ивой, а Сирл устроился с той стороны ясеня, там, где углубление между корнями образует естественное укрытие. Таким образом, вполне понятно, почему мистер Уитмор не знал, что Сирл не вернулся.

Грант подошел туда, где предположительно должен был спать Сирл, и посмотрел на воду.

— Какова здесь скорость течения? Если бы он споткнулся в темноте о корни и упал в воду, чем бы это могло кончиться?

— Рашмир — река коварная, тут двух мнений быть не может. Сплошные водовороты да стремнины. А ее дно начальник полиции называет «доисторическими грязями». Но Сирл плавать умел, по крайней мере так утверждает Уолтер Уитмор.

— Он был трезв?

— Абсолютно.

— Тогда, если он упал в воду по какой-то случайности, где бы вы стали искать его тело?

— Между этим местом и Сэлкотом. В зависимости от выпавших дождей. У нас за последнее время их было так мало, что река должна была бы обмелеть, но во вторник в Танстолле в лучших английских традициях внезапно хлынул ливень, и Рашмир превратился в бурный поток.

— Ясно. А что стало с вещами?

— Уолтер Уитмор распорядился доставить их в Триммингс.

— Надо полагать, что личные вещи Сирла до сих пор в Триммингсе.

— Думаю, да.

— Пожалуй, мне стоило бы просмотреть их сегодня вечером. Если там и были вещи, которые могли бы быть интересны для нас, они к настоящему времени уже пропали, но и остальное может навести на кое-какие размышления. Вы не знаете, с другими обитателями Сэлкота Сирл был в хороших отношениях?

— Как вам сказать. Я слышал, что недели две назад произошел небольшой скандал. Какой-то плясун запустил в него кружкой пива.

— По какой причине? — спросил Грант, без труда определив, о каком «плясуне» идет речь: Марта была добросовестным летописцем Сэлкота.

— Как говорят, ему не понравилось, что Тоби Таллис слишком много внимания уделяет Сирлу.

— А как Сирл?

— Да никак, если верить слухам. — На озабоченном лице Роджерса появилась и тотчас исчезла ироническая улыбка.

— Значит, и Таллис не может быть от него в восторге?

— Пожалуй, что да.

— Я полагаю, у вас до алиби еще руки не дошли?

— Не дошли. Мы только к вечеру сообразили, что здесь нечто большее, чем просто человек, пропавший без вести. Сначала мы считали, что все, что от нас требуется, это протралить реку и поискать хорошенько. Узнав же, чем это пахнет, мы поняли, что своими силами нам не справиться, и послали за вами.

— Хорошо, что вы сделали это сразу. Всегда лучше быть на месте, когда следствие только начинается. Ну, я думаю, нам здесь больше делать нечего. Давайте лучше вернемся в Уикхем и я приму дела.

Роджерс довез их до гостиницы и уехал, заверив в своей готовности оказать любую посильную помощь.

— Мне он понравился, — заметил Грант, когда они взбирались по лестнице, чтобы осмотреть свои находившиеся под самой крышей комнаты, оклеенные обоями в цветочек, с вышитыми гарусом изречениями из Священного Писания на стенах. — Ему бы в Скотланд-Ярде служить.

— Странная получается история, — сказал Уильямс, решительно останавливая свой выбор на комнате поплоше. — Фокус-покус на английском лугу. Как по-вашему, сэр, что с ним случилось?

— Насчет фокуса-покуса не знаю, но ловкость рук тут налицо. Давно известный фокус с отвлечением внимания. Ты когда-нибудь видел, как распиливают пополам женщину, Уильямс?

— Много раз.

— Эта история сильно отдает распиленной женщиной. Неужели ты этого не чувствуешь?

— У меня нет вашего нюха, сэр. Мне ясно только то, что дело это темное. Весенняя ночь в Англии, и вот молодой американец исчезает с концами на территории между рекой и деревней, то есть в пределах мили. Вы серьезно думаете, что он мог просто вот так смыться, сэр?

— Я не могу придумать для этого достаточно веской причины. Надеюсь, Уитмор сможет.

— Полагаю, он очень постарается, — сухо заметил Уильямс.

Как ни странно, Уолтер Уитмор не проявил ни малейшего желания строить по этому поводу какие-либо догадки. Напротив, осмеял эту версию и сказал, что мысль о добровольном исчезновении Сирла граничит с глупостью. Не говоря о том, что он был своей жизнью вполне доволен, ему предстояла очень выгодная сделка. Он был в восторге от задуманной книги, над которой они вместе работали, так что предположение, что он мог, вот так просто, взять и уйти, — совершенно нелепо.

Грант появился в Триммингсе после обеда и при этом, будучи человеком тактичным, принял во внимание, что в дни радиопередачи обед скорее всего подают позднее обычного. Он послал спросить, не согласится ли мистер Уитмор принять Алана Гранта, но не сообщил о цели своего визита, пока не оказался лицом к лицу с Уолтером.

Первое, о чем он подумал при встрече, это что Уолтер Уитмор выглядит намного старше, чем можно было предположить. Интересно, сильно ли он постарел со среды? Гранту он показался растерянным, сбитым с толку. Видимо, произошло с ним что-то такое, что выходило за рамки известного ему и признаваемого им мира.

Тем не менее, когда Грант представился, Уолтер реагировал спокойно.

— Я почти ждал вас, — сказал он, предлагая сигареты. — Разумеется, не вас лично. А просто кого-нибудь из Лондона.

Грант попросил рассказать об их путешествии вниз по Рашмиру, чтобы вызвать его на разговор. Если суметь как следует разговорить человека, он, как правило, теряет свои защитные свойства. Уитмор затягивался слишком глубоко, но речь его была вполне свободна. Когда он в своем рассказе вплотную приблизился к их посещению пивной «Лебедь» в среду вечером, Грант перевел разговор. Еще не пришло время расспрашивать о том вечере.

— Вы ведь почти не знали Сирла, не так ли? — заметил он. — Хоть что-нибудь вы слышали о нем до того, как он появился на приеме у Росса?

— Нет, но в этом нет ничего удивительного. Фотографов ведь пруд пруди. Почти как и журналистов. Почему бы я должен был знать о нем?

— А у вас были основания полагать, что он не тот, за кого себя выдает?

— Разумеется, нет. Я, возможно, и имени его никогда не слышал, но вот мисс Истон-Диксон, та, безусловно, слышала.

— Мисс Истон-Диксон?

— Одна из наших местных писательниц. Пишет сказки и обожает кино. Она не только слышала о Сирле, у нее даже есть его фотография.

— Фотография? — Грант был приятно удивлен.

— В одном из киножурналов. Сам я ее не видел. Мисс Диксон говорила об этом, когда обедала у нас.

— Она познакомилась с Сирлом, когда была у вас, и узнала его?

— Да, и они провели вечер в свое удовольствие. Сирл фотографировал некоторых ее любимых актеров, репродукции их портретов у нее тоже есть.

— Значит, вы не сомневаетесь, что Сирл тот, за кого он себя выдает?

— Я заметил, что вы употребили настоящее время, инспектор. Это меня воодушевляет, — но в его тоне чувствовалась скорее ирония, нежели воодушевление.

— Мистер Уитмор, что думаете лично вы по поводу того, что случилось?

— Ничего не могу придумать, если не считать огненных колесниц или ведьм на помеле. Нечто совершенно непостижимое.

Грант поймал себя на мысли, что Уолтер Уитмор тоже не чужд теории «ловкости рук».

— Мне кажется, — продолжал Уолтер, — скорей всего можно предположить, что он, заблудившись в темноте, упал в реку в каком-то другом месте, где никто не мог его услышать.

— А тогда почему же вы не считаете это объяснение верным? — в тон Уитмору спросил Грант.

— Ну, во-первых, у Сирла были глаза как у кошки. В этом я убедился, переночевав с ним четыре раза на открытом воздухе. Просто поразительно, как хорошо он видел в темноте. Во-вторых, он отлично ориентировался на местности. В-третьих, — и это подтверждают все — он был совершенно трезв, покидая пивную. В-четвертых, кратчайший путь от Сэлкота до места нашего ночлега на берегу реки лежит вдоль живой изгороди. Там невозможно заблудиться, потому что, если отклониться от изгороди, непременно попадешь на распаханное поле, или на всходы, или еще на что-нибудь. И последнее, хоть это и с чужих слов, Сирл был отличным пловцом.

— Мистер Уитмор, есть ли хоть доля истины в разговоре о том, что вы поссорились с Сирлом в среду вечером?

— Я так и думал, что рано или поздно мы доберемся до этого, — сказал Уитмор, вдавив недокуренную сигарету в пепельницу так, что она превратилась в бесформенный окурок.

— Итак? — попробовал подтолкнуть его Грант, чувствуя, что Уолтер хочет поставить на этом точку.

— У нас произошла небольшая размолвка. Я был слегка раздосадован, не более того.

— Он раздражил вас настолько, что вы решили уйти один, оставив его в пивной?

— Я люблю иногда побыть один.

— И вы уснули, не дождавшись его возвращения.

— Да. Я не хотел с ним больше разговаривать в тот вечер. Он меня довел, смею вас уверить. Я подумал, что, возможно, к утру приду в лучшее настроение, да и он, может, к утру одумается и станет вести себя менее вызывающе.

— А он вел себя вызывающе?

— Да, иначе не назовешь.

— На какую тему?

— Я предпочел бы этого не говорить.

— Вы вообще можете мне не отвечать, мистер Уитмор.

— Да, разумеется. Я знаю. Но все, что я могу сделать, чтобы помочь, я сделаю. Видит Бог, я хочу, чтобы это дело прояснилось как можно скорее. Просто наша размолвка носила чисто личный характер и не имела никакого отношения к случившемуся с Сирлом в среду вечером. Разумеется, я не поджидал его на дороге, не сталкивал в реку и не применял к нему физического насилия.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы сделать это?

Уитмор ответил не сразу, возможно, думая о Серже Ратове.

— Только не так, — сказал он в конце концов.

— Что вы имеете в виду?

— Не из-за угла.

— Понятно. Просто дать в зубы, и дело с концом. А что вы можете сказать по поводу инцидента с Сержем Ратовым?

— Каждого, кто, близко соприкоснувшись на своем жизненном пути с Сержем Ратовым, сумеет избежать скандала, можно считать ненормальным, — сказал Уолтер.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы иметь зуб на Сирла?

— В Сэлкоте — никого. Я понятия не имею о его друзьях и недругах в других местах.

— Вы не возражаете, если я просмотрю вещи Сирла?

— Я — нет, но Сирлу это могло бы не понравиться. Что вы рассчитываете найти, инспектор?

— Ничего конкретного. Но, как мне пришлось убедиться, вещи человека раскрывают его сущность. Я просто ищу какую-нибудь зацепку, которая вывела бы нас на след в этой очень запутанной ситуации.

— Тогда я проведу вас наверх… Конечно, если у вас больше нет вопросов ко мне.

— У меня нет, благодарю вас. Вы очень помогли мне. Жаль, что вы не доверяете мне настолько, чтобы рассказать о причине вашей ссоры.

— Ссоры никакой не было, — отрезал Уитмор.

— Прошу прощения. Я имел в виду… чем именно Сирл рассердил вас. Это сказало бы мне больше о Сирле, нежели о вас, но, конечно, трудно было бы надеяться, что вы меня поймете.

Уитмор стоял у двери, обдумывая слова Гранта.

— Нет, — произнес он медленно. — Разумеется, я понимаю, что вы имели в виду. Но сказать вам означало бы… Нет, едва ли я смогу сказать вам.

— Я понимаю, что вы не можете. Давайте пойдем наверх.

В тот момент, когда из библиотеки, где происходил разговор, они вышли в парадный зал, туда же из гостиной вошла Лиз, направлявшаяся к лестнице. Увидев Гранта, она остановилась, и ее лицо засветилось от радости.

— Ой! — воскликнула она. — Неужели вы принесли нам новости о нем!

Когда Грант сказал, что новостей у него, увы, нет, Лиз даже опешила.

— Но как же, ведь это вы представили нам его, — настаивала она. — Помните, тогда на приеме.

Это было новостью для Уитмора, и Грант почувствовал его удивление. Почувствовал он и его неудовольствие от той вспышки радости на лице Лиз.

— Лиз, дорогая, — сказал он холодным, слегка неприязненным тоном. — Это инспектор Грант, из следственного отдела Скотланд-Ярда.

— Ярда! Но вы же были на том приеме…

— Бывает, что и полицейские интересуются искусством, — рассмеялся Грант. — Но ведь…

— Господи! Да я совсем не это хотела сказать.

— Я просто заехал туда за одной своей знакомой. Сирл стоял у дверей и выглядел потерянным, так как не знал мисс Фитч в лицо. Поэтому я подвел его к ней и представил. Вот и все.

— И теперь вы пришли сюда, чтобы… расследовать…

— Расследовать его исчезновение. У вас есть какие-нибудь предположения на этот счет, мисс Гарроуби?

— У меня? Нет. Никаких предположений. Все это просто непостижимо. Абсолютно непостижимо.

— Если еще не слишком поздно, можно мне задать вам несколько вопросов, после того как я просмотрю вещи Сирла?

— Конечно. Еще совсем не поздно, даже десяти нет, — голос ее звучал устало. — С тех пор, как это произошло, время тянется и тянется. Как будто куришь гашиш, что ли. Вы ищете что-то определенное, инспектор?

— Да, — ответил Грант. — Вдохновение. Но сомневаюсь, что найду его.

— Я буду в библиотеке, когда вы спуститесь. Надеюсь, вы найдете что-нибудь, что вам поможет. Ужасна эта неопределенность, словно на ниточке болтаешься.

Перебирая вещи Сирла, Грант думал о Лиз Гарроуби — «славной милой Лиз», по словам Марты, и ее отношениях с Уитмором, человеком, по определению Уильямса, пронырливым, но отнюдь не агрессивным. Никто никогда еще не сумел определить, чем может привлечь женщину мужчина, а Уитмор как-никак был знаменитостью и, кроме того, потенциально хорошим мужем. Что он и сказал Марте, уходя с того приема. Но до чего же права была Марта, говоря о способности Сирла вносить смуту. В какой мере Лиз Гарроуби ощутила обаяние Сирла? В какой мере ее оживление и приветливость при встрече с ним в зале можно отнести за счет радости, которую она испытала, вообразив, что Сирл жив, а в какой — за счет облегчения от того, что теперь отпадут подозрения и рассеется мрак в доме?

Его руки быстро и умело перебирали вещи Сирла, в то время как в уме он пытался решить, много или мало вопросов задать Лиз Гарроуби, когда они снова встретятся внизу.

Сирл занимал комнату на втором этаже башни эпохи Тюдоров, возвышающейся слева от парадной двери так, что ее окна выходили на три стороны дома. Комната, просторная и высокая, была обставлена вполне современной дорогой мебелью, правда, ярковатой и несколько вульгарной, мало соответствующей викторианской пышности помещения. Она была безлика, и Сирл явно ничего не предпринял, чтобы оставить здесь свой след. Это показалось Гранту странным. Ему редко приходилось видеть, чтобы комната, в которой человек прожил какой-то срок, оказывалась совершенно необжитой. На столе лежали щетки, у постели — книги, но все это было абсолютно безлично.

Разумеется, в комнате было подметено и прибрано с тех пор, как шесть дней назад в ней в последний раз кто-то жил. И все же. Все же.

Это чувство было настолько сильным, что Грант прервал свое занятие, чтобы оглядеться и подумать. Он вспомнил все комнаты, которые когда-либо обыскивал. Все они, даже гостиничные номера, говорили о своих последних владельцах. Здесь же не было ничего, кроме пустоты. Безликий пробел. Сирл хранил свою индивидуальность про себя.

Грант заметил, — так же как и Лиз в тот первый день, — насколько дороги были его одежда и чемоданы. Перекладывая носовые платки в верхнем ящике, он обратил внимание на отсутствие на них метки прачечной. Это его заинтересовало. Возможно, их стирали дома. Рубашки и белье были с метками, но метки были старыми и, по всей вероятности, американскими.

Кроме двух кожаных чемоданов, в комнате находился покрытый черным лаком жестяной сундучок, похожий на громадный ящик для красок. На крышке его было белыми буквами выведено: «Л. Сирл». Сундучок был снабжен замком, но оказался незапертым. Грант с некоторым любопытством поднял крышку, только затем, чтобы обнаружить, что он заполнен фотографическими принадлежностями Сирла. Сундучок был сделан по принципу ящика для красок со съемным верхним лотком. Грант отстегнул крючки верхнего лотка, откинул его и осмотрел отделение, находившееся под ним. Нижнее отделение было заполнено, если не считать продолговатого прямоугольного углубления, откуда что-то вытащили. Опустив верхний лоток, Грант принялся разворачивать принесенное с реки лагерное снаряжение. Ему хотелось узнать, что соответствовало бы этому прямоугольному углублению.

Но ничего подходящего не нашлось.

В тюке оказались два маленьких фотоаппарата и несколько катушек пленки. Ни вместе, ни по отдельности они в точности не соответствовали пустому пространству в жестяном сундучке. То же самое относилось ко всем остальным предметам из тюка.

Вернувшись к сундучку, Грант постоял немного, изучая пустое пространство в лотке. Какой-то предмет размером около 10 дюймов на 3 ½ и на 4 был изъят. И изъят уже тогда, когда сундучок находился на своем теперешнем месте. Любое его перемещение вызвало бы сдвиг с места остальных предметов, и впадина бы исчезла.

Нужно будет спросить об этом, когда он спустится вниз.

Тем временем, совершив быстрый осмотр всей комнаты, Грант перешел к детальному ее обследованию, но даже тут он чуть было не пропустил одну очень важную деталь. Просмотрев ящик с неряшливо сложенными носовыми платками и галстуками, он уже собрался закрыть его, когда что-то лежащее среди галстуков привлекло его внимание. То, что он вытащил, оказалось женской перчаткой. Очень маленькой.

Размер ее мог соответствовать руке Лиз Гарроуби.

Грант поискал вторую перчатку, но ее не оказалось. Это был обычный трофей влюбленного.

Значит, молодой красавчик был увлечен настолько, что стащил перчатку своей возлюбленной. Гранту это показалось необычайно трогательным. Почти викторианский жест. В наши дни поклонение кумирам принимало формы куда более зловещие.

Итак, о чем бы ни говорила эта перчатка, одно было вне сомнений — Сирл предполагал вернуться. Предметы, украденные у любимых, как правило, не оставляют в отделении для галстуков, доступными безразличному глазу постороннего человека.

Нужно будет выяснить: чья это перчатка и что она даст следствию.

Грант сунул перчатку в карман и спустился вниз. Лиз, как и обещала, ждала его в библиотеке, но, как он заметил, провела это время не одна. Вряд ли можно было в одиночку выкурить столько сигарет, сколько лежало окурков в пепельнице. Грант заключил, что Уолтер Уитмор советовался с ней по поводу расследования, проводимого полицией, и допроса.

Но Лиз не забыла, что она еще и секретарь, ответственный за официальный прием посетителей в Триммингсе, и позаботилась о напитках. Грант, поскольку он находился при исполнении служебных обязанностей, пить отказался, оценив, однако, ее заботу.

— Надо думать, это только начало, — сказала Лиз, указывая на лежащую на столике «Уикхем Таймс» (газету, выходящую раз в неделю по пятницам). «Исчезновение молодого человека» — гласил скромный, не привлекающий внимания заголовок. А Уолтер фигурировал как мистер Уолтер Уитмор из Триммингса, Сэлкот-Сент-Мэри, известный радиокомментатор.

— Да, — сказал Грант. — Завтра это будет во всех ежедневных газетах. Завтра, причем на первой полосе, появится: «Утонул компаньон Уитмора», «Тайна Уитмора», «Друг Уитмора исчезает».

— Уолтеру это сильно повредит.

— Да. Гласность неизбежно порождает инфляцию слова. Ее власть совершенно несоразмерна с тем, чего она стоит в действительности.

— Как вы думаете, инспектор, что с ним случилось? С Лесли?

— Как вам сказать, какое-то время я думал, что он мог исчезнуть по собственному желанию.

— Умышленно! Но зачем?

— Этого я не могу сказать, не узнав о Лесли Сирле подробнее. Кстати, не замечали ли вы за ним склонности к мистификациям?

— Боже упаси! Конечно нет. Это совсем не в его духе. Он очень воспитанный человек, сдержанный. Я просто не представляю, чтобы он мог находить в подобных шутках что-то забавное. Кроме того, куда он мог пропасть, когда его вещи здесь. Ведь он же остался в чем был.

— Да, насчет этих вещей. Вам не случалось когда-нибудь заглядывать в лакированный сундучок, принадлежащий ему?

— Сундучок для фотографических принадлежностей? Я, по-моему, заглянула в него однажды. Потому что, помню, я еще подумала, до чего же у него все аккуратно уложено.

— Из нижнего отделения что-то было взято, и я никак не могу найти ничего, что соответствовало бы по форме и по размеру образовавшейся пустоте. Как вы думаете, вы могли бы определить, чего тут не хватает?

— Уверена, что нет. Я не помню никаких подробностей. Только то, что все было ужасно аккуратно. Там лежали какие-то реактивы, диапозитивы и тому подобное.

— Сирл держал его запертым?

— Я знаю, что сундучок запирался. Некоторые реактивы были ядовиты. Но не думаю, что он был заперт постоянно. А сейчас он заперт?

— Нет, иначе я бы не знал о том пустом пространстве.

— А я думала, полицейские могут открыть что угодно.

— Мочь-то могут, да не имеют права.

Она чуть заметно улыбнулась и сказала:

— Я в школе долго не знала разницы между «могу» и «можно» — за что часто приходилось расплачиваться.

— Кстати, вы узнаете эту перчатку? — спросил он и достал ее из кармана.

— Да, — ответила Лиз без особого интереса. — Похоже, это моя. Где вы нашли ее?

— У Сирла, в отделении для платков.

Как будто притронулся к улитке, подумал он. Мгновенный уход в себя. Только что она держалась открыто и непринужденно, а тут сразу насторожилась и замкнулась.

— Как странно, — проговорила она натянуто. — Должно быть, он подобрал ее и собирался вернуть мне. Я держу в машине в кармане для мелочей приличную пару, а за рулем пользуюсь старыми. Возможно, одна из перчаток от хорошей пары как-нибудь выпала.

— Возможно.

— Эта, несомненно, одна из тех, что я держу в машине. В таких и в гости можно сходить и по магазинам, но в то же время они вполне годятся на каждый день.

— Вы не возражаете, если я на некоторое время оставлю ее у себя?

— Конечно нет. Она что, будет «вещественным доказательством»? — Доблестная попытка казаться непринужденной.

— Не совсем. Но все, что находилось в комнате Сирла, может теперь оказаться весьма ценным.

— Думаю, инспектор, что эта перчатка скорее заведет вас не туда, чем поможет. Но в любом случае оставьте ее у себя.

Он оценил это проявление воли и был рад, что она быстро взяла себя, в руки. Ему никогда не нравилось дразнить улиток.

— Смог бы мистер Уитмор определить, чего не хватает в ящике?

— Сомневаюсь, но мы можем проверить. — Она направилась к двери позвать Уолтера.

— Или, может, кто-нибудь еще из домашних?

— Только не тетя Лавиния. Она никогда не знает, что творится в ее собственных ящиках. И не мама, потому что она никогда и близко не подходит к комнате в башне, разве только заглянет удостовериться, что кровать застелена и пыль вытерта. Но можно спросить у прислуги.

Грант поднялся вместе со всеми в спальню в башне и показал, что он имел в виду, говоря о пустом пространстве. Что же находилось в этом продолговатом углублении?

— Какой-нибудь использованный химический реактив? — предположил Уолтер.

— Я думал об этом, но все необходимые реактивы на месте, и похоже, что ими почти не — пользовались. Попробуйте вспомнить, не видели ли вы его с предметом в руках, который мог бы соответствовать этой впадине?

Вспомнить никто не смог, в том числе и горничная Элис. Никто, кроме нее, никогда не убирал в комнате мистера Сирла, сказала она. Некая миссис Клэмп ежедневно приходила из деревни помогать с уборкой, но спален она не касалась. В ее ведении были только лестницы, коридоры, служебные помещения и так далее.

Грант всматривался в их лица и думал. Уитмор был непроницаем; у Лиз на лице читалось отчасти любопытство, отчасти тревога; у Элис — опасение, как бы ее не посчитали виновной в пропаже из ящика какой-то вещи.

Он так ничего и не добился.

Уитмор проводил его до парадной двери и, вглядываясь в темноту, спросил:

— А где ваша машина?

— Я оставил ее дальше по аллее, — ответил Грант. — Доброй ночи, и спасибо за помощь.

Скрывшись в темноте, он подождал, чтобы Уолтер закрыл дверь, а затем, обойдя дом, подошел к гаражу. Гараж все еще был открыт, и в нем стояли три машины. Грант проверил отделения для мелочей всех трех, но парной перчатки не было ни в одном. Ни в одном из них вообще не было никаких перчаток.

Глава 10

Уильямс сидел за угловым столиком общей столовой, поедая свой поздний ужин, когда хозяин гостиницы поднялся, чтобы поздороваться с Грантом, и пошел распорядиться насчет ужина для него.

Весь день и вечер прошли у Уильямса в бесконечных, утомительных и, увы, бесплодных попытках своими и местной полиции силами подтвердить гипотезу Гранта, сводившуюся к тому, что Сирл мог скрыться по каким-то своим личным причинам. К десяти часам, успев поговорить уже с двадцать третьим кондуктором автобуса и с последним из остававшихся на вокзале носильщиков, он посчитал, что на сегодня хватит, и вот теперь благодушествовал за кружкой пива и сосисками с пюре.

— Ровным счетом ничего, — ответил он на вопрос Гранта. — Ни одного хоть сколько-нибудь на него похожего. А вам что-нибудь удалось?

— Ничего, что хоть немного помогло бы прояснить ситуацию.

— Ни одного письма среди его вещей?

— Ни единого. Вероятно, все они находятся в его бумажнике, если вообще существуют. Кроме пачек снимков — ничего.

— Снимков? — Уильямс навострил уши.

— Сделанных им по приезде сюда.

— Ясно. А нет ли среди них фотографий невесты Уолтера Уитмора?

— Есть. Сколько угодно.

— Серьезно? Портретные?

— Нет же, Уильямс, нет. Скорее поэтические. Например, ее головка на фоне яркого неба и над ней ветка цветущего миндаля. Вот в таком роде.

— Она фотогенична, как вы считаете? Блондинка?

— Отнюдь нет. Невысокая, темноволосая, нельзя сказать, чтоб красивая, но с приятным лицом.

— А тогда чего же ради он ее без конца фотографировал? Влюблен, что ли?

— Да, любопытно, — согласился Грант и умолк, дожидаясь, чтоб слуга подал ему ужин и оставил их в покое.

— На этот раз я бы очень вам посоветовал, сэр, попробовать вон тех маринованных огурчиков, — сказал Уильямс. — Просто замечательные.

— В пятьсот седьмой раз повторяю тебе, что я не ем маринадов. У меня обостренное восприятие вкусовых ощущений, Уильямс, а это бесценное качество. И я не намерен растрачивать его на твои маринады. Итак, среди вещей Сирла я обнаружил кое-что гораздо более интересное, чем какая-то фотография, нечто наводящее на размышления.

— Что именно, сэр?

— Перчатку известной особы, — сообщил Грант и подробно рассказал, где и как она была найдена.

— Ничего себе, — пробормотал Уильямс и после короткого молчаливого обдумывания этого сообщения прибавил: — Пожалуй, не так уж далеко это и зашло.

— Ты о чем?

— Я — насчет интрижки. Если он все еще пребывал в стадии охоты за перчатками. Ей-Богу, сэр, дожив до своих лет, я при всем желании не могу представить себе, что, на худой конец, можно довольствоваться и одной перчаткой.

Грант расхохотался:

— Я же говорил тебе, что девица эта очень мила. Как по-твоему, Уильямс, какой предмет можно уместить в пространстве десять дюймов на три с половиной и на четыре?

— Скажем, брусок мыла, — не раздумывая, предположил Уильямс.

— Не пойдет. А еще?

— Блок сигарет?

— Нет. Речь идет о человеке некурящем.

— Из продуктов что-нибудь? Плавленый сыр в упаковке подходящей формы?

— Едва ли.

— Револьвер? Я имею в виду револьвер в футляре?

— Все может быть. Только зачем ему мог понадобиться револьвер?

— Послушайте, сэр, что за пространство вы пытаетесь заполнить? — поинтересовался Уильямс, и Грант описал сундучок для фотографических принадлежностей и пустое пространство в туго набитом отделении.

— Находившийся там предмет был определенно плотным и тяжелым, потому что остались отчетливые контуры. Ничего из обнаруженного до сих пор в его личных вещах не заполнило бы этой пустоты. Значит, либо сам он изъял этот предмет, либо он почему-то был изъят кем-то уже после исчезновения его обладателя.

— Это означало бы, что кто-то в Триммингсе попытался скрыть вещественные доказательства. А вы, сэр, по-прежнему считаете, что Уитмор не таков?

— Не таков?

— Ну, не из тех, кто может укокошить при необходимости.

— Я думаю, Уитмор из тех, кто скорее надолго затаит обиду, чем придет в бурную ярость.

— Но для того, чтобы утопить Сирла, ему совсем не обязательно было приходить в ярость. Обида могла привести к тому, что он спихнул его в реку, а в темноте, возможно, не сумел ничего сделать для его спасения. А потом скорее всего просто потерял голову и решил сделать вид, что ничего об этом не знает. Видит Бог, такое случается постоянно.

— То есть ты считаешь, что сделал это Уитмор, но непреднамеренно?

— Я не знаю, кто именно это сделал, но я, сэр, твердо убежден, что Сирл до сих пор находится в реке.

— Инспектор Роджерс клянется, что он прочесал все дно.

— Начальник Уикхемского полицейского участка уверяет, что ила из русла Рашмира хватило бы, чтобы выстлать дорогу почти до самой Австралии.

— Да, слышал. Как я понимаю, старший констебль сделал то же наблюдение, только выразился не столь красочно.

— В конце концов, — не слушая его, продолжал Уильямс, — что могло с ним случиться, если допустить, что он не утонул? Если верить отзывам, он был из тех людей, которые запоминаются с первого взгляда.

Это было совершенно справедливо. Грант вспомнил молодого человека, остановившегося на пороге зала россовской конторы, и отметил про себя, как мало официальные описания пропавшего отражают личность человека, которого ищут.

«Молодой человек двадцати с небольшим лет, рост — 5 футов и 8 ½ — 9 дюймов, стройный, белокурый, с широкими скулами, глаза серые, нос прямой, рот большой. Был одет в макинтош с поясом, серый твидовый пиджак, серый свитер, голубую спортивную рубашку и серые фланелевые брюки. На ногах — коричневые американские ботинки без шнурков, на пряжке. Голос негромкий, говорит с американским акцентом».

Едва ли кто-нибудь, прочитав такое описание, представил бы себе живого Лесли Сирла. С другой стороны, редко кто, случайно встретив Сирла, мог удержаться от того, чтобы не оглянуться на него. Трудно было не запомнить его, увидев однажды.

— Помимо всего прочего, зачем, собственно, ему понадобилось исчезать? — гнул свое Уильямс.

— Не имея о нем достаточных сведений, я не могу судить об этом. Завтра мне придется обратиться в Скотланд-Ярд по этому поводу. Где-то в Англии проживает его двоюродная сестра, но сейчас меня больше интересуют его американские корни. Не могу избавиться от мысли, что к услугам наемных убийц в Калифорнии прибегают все-таки чаще, чем на Би-Би-Си.

— Но ни один из жителей Калифорнии не мог бы вытащить из сундучка Сирла какой-то неизвестный предмет, — напомнил Уильямс.

— Верно, — задумчиво согласился Грант и начал перебирать в уме жителей Триммингса. Надо бы завтра заняться сбором алиби. Безусловно, Уильямс был прав. Предположение, что Сирл мог таким вот образом исчезнуть по своей воле, неправдоподобно, чтобы не сказать большего. В разговоре с Лиз Гарроуби он ввернул предположение, что Сирл решил подшутить над Уолтером, но Лиз такое предположение с негодованием отвергла. Тем не менее, даже допустив, что Лиз ошибается, — как Сирл умудрился бы это осуществить?

— Однако случайного автомобилиста сбросить со счетов нельзя, — заметил он вслух.

— Простите, сэр?

— Мы опрашивали только работников общественного транспорта; а до случайных шоферов, один из которых, кстати, отлично мог подвезти его, пока что не добрались.

Уильямс, ублаготворенный сосисками с пивом, снисходительно улыбнулся:

— Вам бы, сэр, в британской пехоте служить.

— В пехоте?

— Да, с вашим-то упорством. Никак не расстанетесь со своей теорийкой насчет самовольного устранения.

— Я все еще думаю, что он мог пойти от того места, где дорога сворачивает на запад, через поле выйти к Уикхем-Кроумскому шоссе и проголосовать, чтоб его кто-нибудь подвез. Утром попрошу Брайса сделать запрос об этом по радио.

— Ну а после того, как его подвезли, сэр? Дальше что? Ведь все его чемоданы остались в Триммингсе.

— Этого мы не знаем. Нам вообще ничего не известно о нем до момента, когда он появился на приеме у Росса. Единственное, что нам известно точно, это что он — фотограф. По его словам, у него в Англии есть одна кузина и больше никого. Но как знать, на самом деле у него может быть с полдюжины мест, где остановиться, и с дюжину жен.

— Допустим, но почему было не поступить по-людски? Дождался бы, чтоб их экспедиция закончилась. Ведь, наверное же, он рассчитывал получить денежки за книгу, которую они вместе делали. К чему вся эта таинственность?

— Возможно, для того, чтобы насолить Уолтеру.

— Вы так думаете? Но зачем, спрашивается?

— Вероятно, затем, что я и сам не прочь был бы Уолтеру насолить, — усмехнулся Грант. — А может, я просто принимаю желаемое за действительное.

— Да уж, для Уитмора это может обернуться большими неприятностями, — согласился Уильямс, без видимого, впрочем, сожаления.

— Конечно! Как бы дело гражданской войной не кончилось.

— Войной?

— Именно. Верные уитморовцы против маловеров.

— Вы считаете, он тяжело воспринимает случившееся?

— Вряд ли он успел сообразить, чем это может для него обернуться. Возможно, так и будет пребывать в блаженном неведении, пока завтра утром не заглянет в газеты.

— А разве пресса на него еще не накинулась?

— Нет, пока не успела. Насколько я знаю, репортер от «Кларион» прибыл на место сегодня в пять часов пополудни и, потерпев неудачу в Триммингсе, отправился за информацией в пивную «Лебедь».

— Можно не сомневаться, что «Кларион» был первым. Не знаю, кто к нему приезжал, но Уитмор зря его не принял. Интересно, почему он этого не сделал?

— По его словам, он ждет из города адвоката.

— Кто же приехал от «Кларион»? Вы, случаем, не знаете?

— Джемми Хопкинс.

— Джемми! Я б, пожалуй, предпочел попасть под прицел огнемета, чем под руку Джемми Хопкинса. У него о совести нет ни малейшего понятия. Если ему не удастся узнать подробностей, он их из пальца высосет. Я, кажется, начинаю жалеть беднягу Уитмора. Он, видно, и впрямь о Джемми не подумал, иначе не спешил бы спихивать Сирла в реку.

— Так кому же из нас место в британской пехоте? — отозвался Грант.

Глава 11

Утром Грант позвонил шефу, но не успел он открыть рот, как Брайс прервал его:

— Это вы, Грант? Вот что: немедленно верните назад своего Пятницу. Прошлой ночью Бенни Сколл очистил сейф в спальне Поппи Пламбр.

— Я думал, Поппи держит свои драгоценности у Дядика.

— Держала, пока не завела себе нового папашу.

— Вы уверены, что это Бенни?

— Абсолютно уверен. Почерк, несомненно, его. Телефонный звонок, чтобы убрать с дороги швейцара, отсутствие отпечатков пальцев, традиционный ужин — стакан молока и кусок хлеба с вареньем, смылся по черному ходу. Только что не расписался в книге посетителей.

— Что поделаешь! Как только преступники научатся разнообразить свои приемы, нам придется закрывать свою лавочку.

— Я хочу, чтобы Бенни взял Уильямс. Он знает Бенни как облупленного. Так что посылайте его обратно. А как у вас дела?

— Не слишком.

— Нет? Почему?

— Трупа нет. Следовательно, имеются две возможности: Сирл погиб — в результате несчастного случая или злого умысла — или просто исчез по личным соображениям.

— Каким таким соображениям?

— Ну, например, решил над кем-то подшутить.

— Не советовал бы ему играть подобные штучки с нами.

— Конечно, это могла быть и просто амнезия.

— Да уж лучше бы так.

— Мне нужно две вещи, сэр. Во-первых, радиосигнал с просьбой о помощи и, во-вторых, какие-нибудь сведения от полиции в Сан-Франциско относительно Сирла. Мы работаем в потемках, не зная о нем ровно ничего. Его единственная родственница в Англии — художница, двоюродная сестра, с которой он на этот раз еще не встречался. По крайней мере, так он говорил. Возможно, она свяжется с нами, прочитав утренние газеты. Но она сможет сообщить о нем очень мало.

— А вы думаете, полиция в Сан-Франциско сообщит нам больше?

— Ну, насколько я понимаю, зимние месяцы он проводил на Побережье и Сан-Франциско был его штаб-квартирой, значит, они могут раскопать какие-нибудь сведения о нем. Хорошо бы знать, не был ли он замешан в какой-нибудь истории и нет ли кого-нибудь, кто имел бы основания его ухлопать.

— Охотники ухлопать фотографа, я думаю, всегда найдутся, и в немалом количестве. Ладно, сделаем.

— Спасибо, сэр! А как насчет радио?

— Би-Би-Си не любит обременять свои изящные радиопередачи полицейскими обращениями. Что вы хотели передать?

— Да вот хотел попросить автомобилистов, которым случилось в среду вечером на шоссе между Уикхемом и Кроумом подвезти на своей машине незнакомого молодого человека, связаться с нами.

— Ладно, распоряжусь. Полагаю, все регулярные службы уже охвачены?

— Полностью, сэр. И нигде никаких следов. А незаметным его не назовешь. Разве что его поджидал в условленном месте самолет, — что случается, насколько я знаю, только в книжках для мальчиков, — а так, на мой взгляд, единственно, как он мог выбраться из тех мест, это пересечь пешком поле и проголосовать, добравшись до шоссе.

— Никаких оснований думать, что это убийство?

— Пока никаких. Но я проверю сегодня же утром алиби местных жителей.

— Прежде всего отправьте в город Уильямса. Как только будут получены сведения из Сан-Франциско, я пошлю их вам на полицейский участок в Уикхеме.

— Прекрасно! Благодарю вас.

Грант повесил трубку и пошел к Уильямсу.

— Вот же проклятый Бенни, — сказал Уильямс. — Только мне начал нравиться этот кусочек страны. Да и вообще, момент неподходящий с Бенни воевать.

— Он что, парень рисковый?

— Бенни? Не то слово! Он просто жуткий. Ты его только тронь, и он тут же начнет вопить, что мы травим его, что не успеет он выйти из кутузки и начать новую жизнь — это Бенни-то начнет новую жизнь! — как мы тут как тут, вызываем его для дачи показаний, и где уж тут исправляться, ну и так далее и тому подобное. Мне от него просто тошно. Если бы Бенни вдруг представилась возможность хотя бы денек честно поработать, он, наверное, бежал бы от нее без оглядки. Но уж вопить-то он умеет. Добился даже, что как-то в парламенте делали запрос по поводу его. Удивляться надо, как это у этих парламентариев хватает мозгов самим взять у себя в городишке билет на поезд. А мне что, тоже поездом ехать?

— Думаю, Роджерс даст тебе машину до Кроума, а оттуда ты поедешь до Лондона скорым, — сказал с улыбкой Грант, его позабавило выражение ужаса, отразившееся на лице Уильямса при мысли о путешествии поездом.

Сам же он пошел к телефону и позвонил Марте Холлард в Милл-Хаус, в Сэлкот-Сент-Мэри.

— Алан! — сказала она. — Как приятно тебя слышать. Ты где?

— В гостинице «Белый Олень» в Уикхеме.

— Бедняжка!

— Ну, тут не так уж и плохо.

— Ах, какие мы гордые! Я же прекрасно знаю, что условия там первобытные, на уровне исправительных домов. Кстати, ты слышал о нашей последней сенсации?

— Слышал. Из-за этого я и нахожусь в Уикхеме.

Воцарилась тишина.

Потом Марта спросила:

— Ты хочешь сказать, что гибель Сирла вызвала интерес Скотланд-Ярда?

— Назовем это исчезновением Сирла.

— Ты хочешь сказать, что в сплетнях по поводу его ссоры с Уолтером есть доля правды?

— Знаешь, это не телефонный разговор. Я хотел узнать, будешь ли ты дома сегодня вечером и можно ли мне приехать.

— Ты должен приехать и остановиться у меня. Не можешь же ты оставаться в этом ужасном месте. Я скажу миссис…

— Сердечно благодарю, но принять приглашение не имею возможности. Я должен быть здесь, в Уикхеме, в центре событий. Но если ты угостишь меня обедом…

— Конечно, угощу. Ты получишь прекрасный обед, мой милый. Один из моих омлетов и цыпленка, зажаренного по одному из рецептов миссис Трапп. И к тому же бутылку вина из моего погреба, оно отобьет у тебя привкус пива, которым поят в «Белом Олене».

Несколько приободрившись от перспективы провести вечер в цивилизованных условиях, Грант отправился выполнять программу дня. Начать он решил с Триммингса. Раз уж полагалось проверить алиби, уместно было предоставить обитателям Триммингса право отчитаться первыми.

Утро было чудесное, голубое, уже оправившееся после предрассветных заморозков — Уильям был прав: непростительно тратить такой день на всяких Бенни, однако вид Триммингса, беззастенчиво красовавшегося на солнце, только прибавил ему хорошего настроения. Накануне вечером он видел лишь его выступающую из темноты освещенную дверь, теперь же дом обнаружился во всей своей нахальной самоуверенности, так что Грант невольно нажал ногой на тормоз и, остановив машину на повороте, уставился на него как зачарованный.

— Прекрасно понимаю ваши чувства, — произнес чей-то голос рядом.

Это была Лиз. Глаза ее немного припухли, но она была по-прежнему спокойна и приветлива.

— Доброе утро, — сказал он. — Сперва я был слегка удручен тем, что не могу бросить все дела и поехать на рыбалку. Но сейчас уже немного отошел.

— Красиво, правда? — сказала она. — Просто не верится, что он существует на самом деле. Кажется, что никто не мог бы придумать такого. Он просто сам возник.

Мысли ее переключились с дома на причину его появления. Он видел, что ей хочется задать ему вопрос.

— Простите, что докучаю вам, но сегодня утром мне пришлось заняться освобождением этого дела от подлеска.

— От подлеска?

— Да, я хочу освободиться от всех, кто не может иметь к нему никакого отношения.

— Понятно. Вы собираете алиби?

— Да, — он открыл дверцу, приглашая подвезти ее до дома.

— Что ж, надеюсь, что у нас у всех непрошибаемое алиби. Хотя лично у меня, к сожалению, нет никакого. Впервые я подумала об этом, когда узнала, кто вы. Странно, не правда ли, что ни в чем не повинный человек начинает чувствовать себя виноватым, не зная, как отчитаться в своих действиях в такой-то день и такой-то час. Вам нужны алиби всех нас? Тети Лавинии, меня и всех остальных?

— И прислуги тоже. Всех, кто имел какое-то отношение к Лесли Сирлу.

— Ну что ж, в таком случае лучше всего начать с тети Вин. Прежде чем она засядет за свою утреннюю работу. Каждое утро она два часа диктует мне и любит быть пунктуальной.

— А где были вы, мисс Гарроуби? — спросил он, когда они подходили к двери.

— В указанное время?

Он подумал, что, отвечая ему, она держится нарочито хладнокровно. В это «указанное» время скорее всего и погиб Лесли Сирл — вряд ли она забыла об этом.

— Да, в среду вечером.

— Я, как пишут в детективах, «удалилась в свою комнату». И, пожалуйста, не говорите мне, что «для удаления» было еще рановато. Я и сама знаю. Но я люблю рано подниматься к себе. В конце дня мне всегда хочется побыть одной.

— Вы читаете?

— Никому не говорите, инспектор, но я пишу.

— И вы тоже?

— Я вас разочаровала?

— Скорее заинтересовали. Что же вы пишете… или это неуместный вопрос?

— Этим путем я вытравляю из себя разных незадачливых героинь, вот и все.

— Например, судомойка Тильда с заячьей губой и садистскими наклонностями как противоположность Морин.

Она с минуту молча смотрела на него и затем сказала:

— Вы какая-то весьма странная разновидность полицейского.

— Наверное, не страннее вашего представления о полицейских, — быстро парировал Грант. — Пожалуйста, скажите вашей тете, что я здесь.

Но докладывать о нем не понадобилось. Когда Лиз взбежала вверх по лестнице, Лавиния уже ждала ее на площадке и голосом скорее удивленным, чем недовольным, сказала:

— Лиз, ты уже на пять минут опаздываешь! — и, увидев поднимавшегося следом за ней Гранта, прибавила: — Ну конечно же, они были правы! Мне сказали, что никто и никогда не принял бы вас за полицейского. Входите, инспектор! Мне так хотелось познакомиться с вами. Познакомиться, так сказать, официально. Нашу прошлую встречу вряд ли можно назвать знакомством, вы не находите? Проходите в эту комнату, я здесь работаю по утрам.

Грант извинился, что помешал утренней диктовке, но она объявила, что даже рада отложить хотя бы на десять минут общение с этой «несносной девчонкой». Грант догадался, что «несносная девчонка» — это не кто иной, как героиня романа, который она в настоящее время пишет.

Как выяснилось, мисс Фитч удалилась на покой в среду вечером рано. В половине десятого, если уж быть точной.

— Если семья проводит целый день вместе, всем хочется пораньше разойтись по своим комнатам, — сказала она.

А сама она послушала пьесу по радио и какое-то время лежала в постели прислушиваясь — в ожидании возвращения сестры. Как только та вернулась, она почти сразу уснула.

— Возвращения? — повторил Грант. — Значит, миссис Гарроуби куда-то уходила?

— Да, она была на собрании женского кружка.

Тогда он стал расспрашивать ее о Сирле. Что она думает о нем? На что он был способен и на что не способен? К его удивлению, она отозвалась о нем очень сдержанно, взвешивая, как ему показалось, каждое слово, и эта ее осторожность его заинтересовала.

Когда он спросил: «Как по-вашему, Сирл не был влюблен в вашу племянницу?», мисс Фитч растерялась и слишком поспешно и категорично ответила:

— Нет, разумеется!

— И он не оказывал ей знаков внимания?

— Знаете, мой милый, — сказала мисс Фитч, — каждый американец будет уделять внимание молоденькой девушке. Это условный рефлекс. Для него это так же естественно, как дышать.

— Значит, по-вашему, он не был серьезно ею увлечен?

— Совершенно уверена, что нет.

— Ваш племянник сказал мне вчера, что они с Сирлом звонили вам каждый вечер в продолжение всего своего плавания по реке.

— Это так.

— И все ваши домашние знали, о чем вы говорили тогда, в среду вечером? То есть были в курсе того, где они собираются делать привал?

— Полагаю, что да. Члены семьи, безусловно, знали; ну а прислуга очень интересовалась тем, как протекает их путешествие, так что, наверное, знали все.

— Благодарю вас, мисс Фитч. Вы были очень любезны.

Она позвала Лиз, которая проводила Гранта к своей матери, а затем вернулась в кабинет регистрировать проделки очередной Морин.

Не оказалось алиби и у миссис Гарроуби. Она ходила на собрание женского кружка при деревенской управе и ушла оттуда, когда собрание закончилось, в половине десятого. Часть пути домой она шла вместе с мисс Истон-Диксон и рассталась с ней на перекрестке, откуда их дороги разошлись. Вернулась она домой около десяти, может, немного позже. Она шла медленно — уж очень хороша была ночь — и, вернувшись, заперла парадную дверь. Черный ход всегда запирала экономка — она же кухарка — миссис Брет.

Эмме Гарроуби ни на минуту не удалось ввести Гранта в заблуждение. Ее дубликатов он перевидал достаточно. Спокойная внешность, под которой скрывался собственнический инстинкт по отношению к своим детям, жестокий и бескомпромиссный. Может быть, Сирл нарушил планы, которые она строила для своей дочери?

Он спросил ее о Сирле, и она ответила сразу, нисколько не взвешивая свои слова. Это был обаятельный молодой человек. На редкость обаятельный. Они все очень полюбили его и просто потрясены случившимся.

Грант испытал сильное желание выругаться.

От присутствия миссис Гарроуби ему стало душно, и он обрадовался, когда она ушла искать Элис.

Элис в среду вечером пошла прогуляться с помощником садовника и вернулась домой в четверть одиннадцатого, после чего миссис Брет заперла на ночь входную дверь, а затем они выпили по чашке какао и разошлись по своим комнатам в крыле, где жила прислуга. Элис была потрясена, узнав, что случилось с Лесли Сирлом. Никогда еще ей, сказала она, не приходилось прислуживать такому любезному молодому человеку. Она встречала их много — и джентльменов и прочих, — которых весьма интересовали женские ножки, но из всех, кого она знала, только мистер Сирл мог подумать о женских ступнях.

— Ступнях?

Она и миссис Брет это сказала, и горничной Эдит. Он говорил ей: «Вы можете сейчас сделать это — или вон то — и вам тогда не придется снова подыматься сюда. Разве не так?» Из чего она заключила, что это американский обычай — англичанам, встречавшимся на ее пути, было глубоко наплевать, подымешься ты еще раз по лестнице или нет.

Эдит тоже была опечалена тем, что произошло с Лесли Сирлом, — не потому, что он думал о ее ступнях, а потому что он был так хорош собой. Эдит оказалась девицей надменной и утонченной. И прогуливаться в обществе помощника садовника считала ниже своего достоинства. Она ушла к себе в комнату послушать по радио ту же пьесу, которую слушала ее хозяйка. Она слышала, как миссис Брет и Элис прошли к себе, но помещение, где живет прислуга, находится далеко от хозяйских покоев, так что проследить приход миссис Гарроуби она при всем желании не могла.

Не могла этого сделать и миссис Брет. По словам миссис Брет, никто никогда после обеда прислугу не беспокоил. Эдит ставила на стол всякие напитки; после этого дверь, ведущая вниз, обычно не открывалась до следующего утра. Миссис Брет уже девять лет работала у мисс Фитч, и мисс Фитч могла доверять ее умению руководить прислугой и следить за порядком.

Выйдя через парадную дверь и направляясь к машине, Грант наткнулся на Уолтера Уитмора, который стоял на террасе, прислонившись спиной к стене. Он поздоровался с Грантом и выразил надежду, что с алиби у всех в порядке.

Гранту показалось, что Уолтер Уитмор заметно изменился к худшему. Даже за те несколько часов, что прошли с прошлого вечера. Интересно, подумал Грант, насколько чтение утренних газет способствовало ослаблению его лицевых мускулов.

— Репортеры уже начали за вами охоту? — спросил он.

— Они явились сразу же после завтрака.

— Вы разговаривали с ними?

— Я принял их, если вы это хотите знать. Сказать им я мало что мог. Они найдут гораздо больше материала в «Лебеде».

— Ваш адвокат уже здесь?

— Да, он спит.

— Спит!

— Он выехал из Лондона в половине шестого и присутствовал при разговорах с репортерами. Выезжать ему пришлось спешно, и он работал до двух, приводя в порядок остальные свои дела. Так что сами понимаете.

Грант покинул его с облегчением, логического объяснения которому найти не мог, и отправился в «Лебедь». Он въехал в мощенный кирпичом дворик за домом и постучал в боковую дверь.

Кто-то с грохотом нетерпеливо отодвинул болт, и в приотворенной двери показалось лицо Рива.

— Зря стараешься! — сказал он. — Подождешь до открытия.

— Как полицейский, грубость считаю заслуженной, — сказал Грант. — Тем не менее я хотел бы войти и немного потолковать с вами.

— Вас можно скорее принять за военного, чем за полицейского, — сказал со смешком бывший морской пехотинец, вводя Гранта в небольшой зал. — Вы — вылитый майор, который нами командовал, когда мы в Па-де-Кале воевали. Ванделэр его фамилия была. Встречались когда-нибудь?

Нет, Грант никогда не встречал майора Ванделэра.

— Ладно, чем же я могу быть вам полезен, сэр? Вы насчет Сирла, я полагаю.

— Да! А полезны вы мне можете быть вот в чем: мне нужно ваше взвешенное мнение — именно взвешенное — относительно того, в каких отношениях находились в тот вечер Уитмор и Сирл, — это во-первых. И, во-вторых, мне нужен список всех, кто был в пивной в тот вечер, и время ухода каждого из них.

Рив относился ко всякого рода происшествиям вполне беспристрастно, как и пристало военному человеку. У него не было стремления что-то приукрасить или прибавить от себя, что свойственно натурам артистическим. Грант облегченно вздохнул. Ощущение было, что он слушает доклад одного из своих подчиненных. Никакой неприязни между Уитмором и Сирлом не наблюдалось, сообщил Рив. Он вообще не обратил бы на них никакого внимания, если бы не то, что они как бы отделились от всех остальных, и никто из стоявших у стойки не сделал попытки к ним подсесть. Будь все в порядке, кто-нибудь обязательно подошел бы к ним продолжить разговор, начатый у стойки. Но в ту среду окружающие, казалось, для них не существовали, и те, естественно, держались на расстоянии.

— Знаете, как собаки иногда ходят кругами, одна вокруг другой? Вот и они так же, — сказал Рив. — Ссоры еще нет, а настроение ощущается… Ссора может вспыхнуть в любой момент. Ну, вы, наверное, понимаете, как это бывает.

— Вы видели, когда уходил Уитмор?

— Никто этого не видел. Ребята спорили, кто в каком году играл в крикет за Австралию, и вдруг остановились, услышав, как хлопнула дверь. Билл Мэддокс увидел, что Сирл сидит один, и подошел к нему поговорить. Мэддокс держит гараж на краю деревни.

— Спасибо. И теперь, пожалуйста, имена тех, кто находился тогда в пивной.

Грант записал их: все больше имена местных жителей, бытующие в графстве чуть ли не со времен короля Артура. Уже выходя из пивной, чтобы сесть в машину, он спросил:

— Кто-нибудь из репортеров остановился у вас?

— Трое, — ответил Рив. — От «Кларион», «Морнинг Ньюс» и «Пост». Бегают сейчас по деревне, из свидетелей соки выжимают.

— В забеге также участвует Скотланд-Ярд, — кисло пошутил Грант и поехал к Биллу Мэддоксу.

На краю деревни стояло высокое деревянное строение. Выцветшая вывеска на нем гласила: «УИЛЬЯМ МЭДДОКС И СЫН, ПЛОТНИЦКИЕ РАБОТЫ И СУДОСТРОЕНИЕ». На одном из углов дома красовался свежий черно-желтый плакат, на котором стояло одно слово «ГАРАЖ».

— Насколько я понимаю, вам удалось наилучшим образом объединить век ушедший и век настоящий, — сказал он Биллу Мэддоксу, мотнув головой в сторону плакатика.

— Ну, «МЭДДОКС И СЫН» — это отцовское дело. Не мое.

— Я считал, что «СЫН» — это вы.

— Что вы! — сказал Билл с довольной усмешкой. — «СЫНОМ» был дед. А основал дело еще прадед. И до сих пор по части столярных работ в этой половине графства нас еще никто не переплюнул, хотя, может быть, кто-нибудь со мной и не согласен. Вы, видимо, спросить что-то хотите, инспектор?

Грант получил от Мэддокса все имеющиеся у того сведения, и, когда он уже уходил, Мэддокс спросил:

— Вы часом не знаете репортера по фамилии Хопкинс?

— Хопкинса из «Кларион»? Да, мы знакомы.

— Он тут все утро толокся, и, знаете, этот тип убежден, что все это просто рекламный трюк, чтобы лучше продавалась книга, которую они задумали написать.

Типично хопкинсовское восприятие события в сочетании с озадаченным лицом Билла! Это было уже слишком. Прислонясь к машине, Грант захохотал.

— Журналистская жизнь развращает, — сказал он. — А Джимми Хопкинсу самой природой назначено быть испорченным, как выразился бы один мой друг.

— Вот оно что? — сказал Билл, не переставая удивляться. — Глупо, по-моему. Просто глупо.

— Кстати, где я могу найти Сержа Ратова — вы не скажете?

— Он скорей всего дрыхнет, но если встал, то, наверное, уже подпирает почтовую конторку. Почтовая конторка у нас в магазине. Чуть дальше по улице. А Серж живет в пристройке рядом.

Но Серж еще не занял своего обычного положения у почтовой конторки. Он шел по улице от газетного киоска с газетой под мышкой. Грант никогда прежде не видел его, но достаточно хорошо разбирался в профессиональных признаках, чтобы усмотреть танцовщика на деревенской улице. Мешковатая одежда на кажущемся худосочным теле, впечатление постоянного недоедания, апатичности — все это заставляло думать, что и мускулы его вялы, как ослабевшая резинка. Гранта никогда не переставало удивлять, что искрометные молодые люди, без малейших усилий — разве что чуть скрипнув зубами — швырявшие туда-сюда балерин, оказавшись за кулисами, превращались в полуголодных мальчишек, торгующих вразнос.

Поравнявшись с Сержем, он остановил машину у обочины и окликнул его:

— Мистер Ратов?

— Это я.

— Разрешите представиться — инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда Грант. Могу я поговорить с вами пару минут?

— Все со мной разговаривают, — сказал самодовольно Серж. — Чем вы хуже других.

— Я насчет Лесли Сирла.

— Ах да. Он ведь утонул. Отлично!

Грант выступил было с похвалой сдержанности.

— Ха, сдержанность! — протянул Серж. — Буржуазный предрассудок.

— Насколько я понимаю, у вас с Сирлом произошла ссора.

— Вовсе нет.

— Но…

— Просто я плеснул ему пивом в физиономию.

— И по-вашему, это не ссора?

— Разумеется, нет. Ссорятся люди одного уровня, равные, одного ранга, так сказать. Порядочные люди со всякой шушерой не ссорятся. Мой дед в России просто приказал бы его выпороть. Но мы находимся в Англии, к тому же эпохи упадка, так что я просто плеснул в него пивом. Это хотя бы жест.

Когда впоследствии Грант передал этот разговор Марте, она сказала: «Не могу себе представить, что бы он делал без своего русского деда. Родители увезли Сержа из России, когда ему было всего три года, он ни слова по-русски не знает и к тому же наполовину неаполитанец, но все его завиральные идеи зиждутся на этом дедушке из России».

— Поймите, — терпеливо произнес Грант, — полиции приходится просить всех, кто знал Сирла, дать подробный отчет о том, что они делали в среду вечером.

— Неужели? Ведь так от скуки можно пропасть. Все по регламенту. Все так ограниченно. Так примитивно, — Серж превратился в семафор: двигая руками, как марионетка, он стал пародировать движения полицейского, регулирующего уличное движение. — Скучно! Очень скучно! Просто и ясно, но искры Божьей не требуется.

— Где вы были в среду вечером с девяти часов и далее? — спросил Грант, решив, что косвенные вопросы — пустая трата времени.

— Я танцевал.

— В сельской управе?

Серж выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок.

— Вы предполагаете, что я, Серж Ратов, мог принять участие в их топтании?

— Где же вы тогда танцевали?

— У реки.

— Что?

— Я создаю хореографию для нового балета. Весенним вечером у реки меня просто разрывает от идей. Они бьют из меня фонтанами. Там удивительный воздух — я от него просто пьянею. И способен создать нечто гениальное. Сейчас у меня появилась чудесная идея — сочетать шум реки с музыкой Машако. Начинается это с…

— В каком месте реки?

— Что?

— Где находится это место?

— Откуда я знаю. Воздух везде одинаков.

— Ладно, тогда скажите — было это вверх по реке от Сэлкота или вниз?

— Вверх. Вне всякого сомнения.

— Почему «вне всякого сомнения»?

— Мне нужны простор и ровная поверхность, чтобы танцевать. Вниз по реке от деревни сплошь крутые берега и унылые поля, засеянные корнеплодами. Корни! Грубые, пакостные штуковины. Они…

— Могли бы вы опознать место, где танцевали в среду вечером?

— Опознать?

— Указать мне его.

— Но как я могу? Я же никогда не помню, где это было.

— Не видели ли вы кого-нибудь, пока находились там?

— Никого, стоящего упоминания.

— Стоящего упоминания?

— Бывает, что я спотыкаюсь о парочку, лежащую в траве, но они — как это говорится — входят в пейзаж. Не стоят упоминания.

— Тогда, может, вы помните, в котором часу вы ушли с берега в среду вечером?

— О да! Это я отлично помню.

— Когда же это было?

— Когда упала звезда.

— В котором это было часу?

— Почем я знаю! Я терпеть не могу падающие звезды. Меня с души воротит, когда я на них смотрю. Хотя в тот раз у меня мелькнула мысль, что неплохо бы завершить мой балет падучей звездой. Знаете, прыжком «Spectre de la Rose»[5]. Это всколыхнет Лондон. Покажет им, что я еще способен…

— Мистер Ратов, скажите мне, как, по-вашему мнению, мог очутиться в реке Лесли Сирл?

— Очутиться? Упал в нее, наверное. Такая жалость. Произошло загрязнение среды. Река прекрасная, и ее нужно беречь для прекрасного. Офелия! Шэллот! Как по-вашему, можно поставить балет «Шэллот»? Передать в танце все, что она видит в зеркале? Неплохая мысль, а?

Грант махнул рукой.

Он оставил машину на прежнем месте и пошел по улице туда, где, нарушая гармонию розовых, желтеньких и светло-зеленых коттеджей, высился облицованный гладким камнем фасад Хором. Дом стоял в ряду с остальными, но к парадной двери нужно было подняться на три ступеньки. Впечатление было, что он в силу врожденного достоинства слегка отстраняется от повседневных забот. Потянув за ручку до блеска начищенного бронзового звонка, Грант не преминул помянуть добрым словом человека — каким бы он ни был, — по воле которого было восстановлено это строение. Он сохранил здание, не делая попыток вернуть ему первоначальный вид и, таким образом, превратить в музейный экспонат. И в то же время повесть прошедших веков, начиная со стертого подошвами всадников камня у подъезда и кончая вот этим бронзовым звонком, была у всех на виду. На то, чтобы вернуть ему былое величие, было, очевидно, истрачено очень много денег, и Грант подумал, что, быть может, Тоби Таллис уже тем оправдал свое существование, что спас от разрушения Хоромы.

Дверь открыл слуга, который вполне мог сойти за персонаж пьесы Тоби. Он стоял в дверях, вежливый, но неприступный — заграждение на дороге в облике человека.

— Мистер Таллис не принимает до завтрака, — сказал он в ответ на вопрос Гранта. — По утрам он работает. Прессе назначено на два часа, — и повел рукой к двери.

— Разве я похож на репортера? — резко спросил Грант.

— Да нет… сэр, не сказал бы.

— А вам не полагается иметь такой вот маленький подносик? — осведомился Грант неожиданно вкрадчивым тоном.

Слуга покорно повернулся и взял со старинного поставца серебряный поднос для визитных карточек.

Грант положил на поднос свою визитную карточку и сказал:

— Засвидетельствуйте мое почтение мистеру Таллису и скажите ему, что я буду благодарен, если он уделит мне три минуты своего времени.

— Конечно, сэр, — сказал слуга, старательно отводя глаза от карточки. — Проходите, пожалуйста, в холл. Я сию минуту вернусь.

Он скрылся в глубине дома; из приотворенной двери одной из комнат на миг вырвались звуки оживленной беседы, мало похожей на деловой разговор. Слуга сразу же вернулся.

— Пожалуйте, инспектор Грант, будьте любезны. Вот сюда, прошу вас. Мистер Таллис будет очень рад видеть вас.

Комната в задней части дома выходила окнами в большой сад, отлого спускавшийся к реке. Это был совершенно иной мир, не имевший ничего общего с деревенской улицей, по которой он только что шел. Грант вошел в гостиную, обставленную великолепной мебелью — подобных «предметов» ему еще никогда не приходилось видеть за стенами музеев. Тоби в каком-то удивительном халате сидел за столом, сверкавшим серебром кофейного сервиза; а за его спиной, переминаясь с ноги на ногу, стоял зеленый юнец в безукоризненном костюме, с блокнотом в руке. Судя по нетронутому виду блокнота, он служил скорее эмблемой его деятельности, нежели орудием труда.

— Вы скромны, инспектор, — сказал Тоби, поздоровавшись.

— Скромен?

— Три минутки! Даже репортеры запрашивают десять.

Сказано это было в качестве комплимента Гранту, а прозвучало как напоминание о том, что Тоби приходится давать интервью чаще, чем кому бы то ни было в англоязычном мире, и что его время на вес золота. Как всегда, все, что ни делал Тоби, получалось чуть-чуть невпопад.

Он представил молодого человека — своего секретаря Джайласа Верлена — и предложил Гранту чашку кофе. Грант сказал, что для него это одновременно и рано и поздно, но что, ради Бога, пусть мистер Таллис продолжает свой завтрак. Что Тоби и сделал.

— Я веду следствие в связи с исчезновением Лесли Сирла, — сказал Грант. — И это, как я опасаюсь, может доставить некоторое беспокойство людям, имевшим к нему чисто случайное отношение. Мы должны просить всех обитателей Сэлкота, встречавшихся с Сирлом, дать подробный отчет о том, как они провели вечер среды, по возможности точно указывая время.

— Вы предлагаете мне счастливейшую возможность, инспектор, о которой я и не мечтал. Мне всегда ужасно хотелось, чтобы меня спросили, что я делал в пятницу тринадцатого в девять часов пополудни, но я даже надеяться не смел, что это может случиться со мной на самом деле.

— Теперь, когда это случилось, я надеюсь, ваше алиби будет действительно бесспорным.

— В нем, по крайней мере, есть прелесть простоты. Мы с Джайласом провели несколько часов того чудесного вечера, обсуждая действие второе, явление первое. Достаточно прозаично, инспектор, но никуда не денешься. Я человек деловой.

Грант перевел взгляд с делового человека на Джайласа и решил, что на теперешней стадии своего апостольства молодой человек, чтобы угодить Тоби, по всей вероятности, признался бы и в убийстве. Что уж там говорить о таком пустяке, как подтверждение алиби.

— И мистер Верлен, конечно, готов это подтвердить? — спросил Грант.

— Да, ну да! Разумеется… разумеется, я подтверждаю. О да! — затараторил Джайлас, расточая утверждения, потребные его патрону.

— Как это трагично. Ведь надо же, взять и утонуть, — сказал Тоби, отхлебывая кофе. — Сумма красоты в мире не столь велика, чтобы ею швыряться. Конец в духе Шелли, разумеется, и как таковой уместен. Видели ли вы памятник Шелли в Оксфорде, инспектор?

Грант знал памятник, который напоминал ему разварившуюся курицу, однако он почел за лучшее о своем впечатлении умолчать. Тем более что Тоби не ожидал ответа.

— Как это чудесно — утонуть. Безусловно, лучший способ уйти из жизни.

— После близкого знакомства с большим количеством трупов, вытащенных из воды, не могу с вами согласиться.

Тоби скосил на него рыбий глаз и сказал:

— Не разрушайте моих иллюзий, инспектор. Вы хуже Сайласа Уикли. Сайлас постоянно талдычит о мерзости жизни. Кстати, вы уже имеете его алиби?

— Нет еще. Насколько я понимаю, он почти не знал Сирла.

— Это для Сайласа не помеха. Я бы не удивился, если бы он совершил убийство, чтобы подкрепить свою теорию «местных нравов».

— Местных нравов?

— Ну да! По утверждению Сайласа, деревенская жизнь — это клоака, в которой есть все: изнасилования, убийства, кровосмешения, аборты, самоубийства, и, возможно, Сайлас решил, что пришла пора и Сэлкот-Сент-Мэри начать жить в соответствии с его представлениями. Вы читаете нашего Сайласа, инспектор?

— Боюсь, что нет.

— Не извиняйтесь. Вкус к чтению его книг нужно воспитывать. По поступающим сведениям, даже его жена такового еще в себе не воспитала. Но и то сказать, бедняжка так занята — то грудью кормит, то терпит родовые муки, у нее, наверное, и времени нет на отвлеченные размышления. У Сайласа насчет плодовитости, безусловно, пунктик. Он считает, что главное назначение женщины — это производство потомства. Вам не кажется, что женщину должно ужасно деморализовать сознание, что ее уравнивают с крольчихой, в соревновании с которой она все равно проиграет? Жизнь, в основе которой лежит всемерное воспроизведение безобразия! Такой видит ее Сайлас. Он ненавидит красоту. По его мнению, красота оскорбительна. Он должен пройтись по ней бороной, унавозить и заставить плодоносить. Без сомнения, он не совсем в своем уме, бедняга, но это весьма прибыльная форма безумия, так что исходить слезами по этому поводу необязательно. Один из секретов жизненного успеха — это найти способ извлекать доход из своей ненормальности.

Грант не смог сразу определить, была ли то обычная болтовня Тоби, или же он пытался науськать его на Сайласа Уикли. Там, где все внешние проявления (иными словами, фасад) человека служат — как в случае Тоби Таллиса — сокрытию его внутренней сущности, трудно определить, какая часть этого фасада непреодолимый барьер, а какая просто доска для рекламных объявлений.

— Вы совсем не видели Сирла в среду вечером? — спросил он.

Нет, Тоби его не видел. В пивную он заходил перед ужином, а не после.

— Я не хочу лезть не в свое дело, инспектор, но мне непонятно, отчего вся эта кутерьма? Ну, утонул человек, ну и что?

— Почему же утонул?

— А разве нет?

— У нас нет никаких доказательств того, что Сирл утонул, и довольно убедительные доказательства обратного.

— Обратного? Какое же вы имеете доказательство того, что он не утонул?

— Мы протралили реку в поисках тела.

— Ах, это…

— А расследуем мы, мистер Таллис, исчезновение человека в Сэлкот-Сент-Мэри в среду вечером.

— Вам надо бы обратиться к викарию. У него есть для вас прекрасное объяснение.

— Да? Какое?

— Наш глубокоуважаемый викарий убежден, что никакого Сирла здесь вообще не было. Он настаивает на том, что Сирл — это всего лишь нечистая сила, принявшая ненадолго человеческое обличье. А потом, когда шутка начала ей надоедать, так сказать, потеряла остроту, она взяла и исчезла.

— Очень интересно.

— Вы, по всей вероятности, никогда не видели Сирла, инспектор?

— Да нет. Я встречался с ним.

Это настолько удивило Тоби, что Гранту даже стало смешно.

— Перед самым приездом в Сэлкот этот нечистый побывал на приеме в Блумсбери, — сказал он.

— Дорогой инспектор, вам непременно нужно повидать викария. Его взгляд на нечистую силу и ее происки представляет собой бесценный интерес для исследователя.

— Почему вы спросили меня, видел ли я когда-нибудь Сирла?

— Потому что он в точности отвечает обывательскому представлению о дьяволе во плоти.

— Вы о его красивой внешности?

— А разве дело было только в красивой внешности? — в словах Тоби слышались насмешка и отчасти вызов.

— Нет, — сказал Грант. — Разумеется, нет.

— А может, он немного того? — спросил Тоби как-то вдруг по-простецки, видимо забыв на миг про фасад.

— На этот счет у нас никаких данных нет.

— О Боже! — с деланным вздохом произнес Тоби, возвращаясь к привычному тону. — Глухая стена бюрократической бдительности! Я уже пережил свои желания, инспектор, но одно — страстное — у меня все же остается: узнать, что такое Лесли Сирл?

— Если только я выясню это когда-нибудь, бюрократическая стена раздвинется достаточно, чтобы позволить мне сообщить вам об этом, — сказал Грант, поднимаясь, чтобы уйти.

Он постоял с минуту, глядя в окно на нарядный сад, на поблескивавшую в дальнем его конце реку.

— Можно подумать, что отсюда до ближайшего жилья идти и идти, — заметил он.

Тоби сказал, что в этом главная прелесть Хором, хотя большинство коттеджей, расположенных по эту сторону улицы, тоже имели сады, спускающиеся прямо к реке, многие из них были впоследствии поделены на участки или проданы садоводам. «А территория вокруг Хором кажется такой просторной из-за того, что у нас тут нет ничего, кроме газонов и деревьев».

— Река же образует границу, не портя пейзажа, — прибавил Тоби. — Хотя река наша — счастье, увы, весьма относительное.

— Комары заедают?

— Нет, время от времени на нее нападает неодолимое желание проникнуть в дом. И приблизительно раз в шесть лет она его осуществляет. Мой управляющий проснулся в одно прекрасное утро оттого, что в окно к нему стучится лодка.

— У вас есть лодка?

— Да. Держу на всякий случай. Небольшой ялик, в котором приятно бывает полежать летним полднем.

Грант поблагодарил его за содействие, еще раз извинился за то, что вторгся не вовремя, и стал прощаться; Тоби, по-видимому, хотелось показать ему дом, но Грант уклонился от этого по трем причинам: его ждала работа, он уже видел большую часть дома на страницах иллюстрированных путеводителей, и, наконец, трудно сказать почему, но ему не хотелось, чтобы лучшие образцы мирового искусства ему показывал прохиндей вроде Тоби Таллиса.

Глава 12

Коттедж Сайласа Уикли стоял у дороги, ведущей к дальней извилине реки. Или, вернее, там, где дорога, свернув, направлялась к реке. Упершись в поля, она круто сворачивала вправо, огибала деревню, еще раз сворачивала и вновь соединялась с деревенской улицей. В общем, за пределы данной местности не выходила. В коттедже, за которым начинались поля, и жил Сайлас Уикли, и Грант, явившийся туда как представитель полиции, был крайне удивлен нищенским видом его жилища. И не только потому, что книги Уикли расходились без задержки и, следовательно, он мог позволить себе дом поприглядней. Ни малейших стараний хоть как-то приукрасить свое жилище там не наблюдалось. Клеть маляра ни разу не коснулась его стен, чтобы окрасить их в яркие или пастельные тона, так радовавшие взоры прохожих в Сэлкот-Сент-Мэри; окна были завешены Бог знает чем, и цветы на подоконниках отсутствовали. Это была самая настоящая трущоба, с этой местностью совершенно не вяжущаяся.

Дверь коттеджа стояла настежь, и младенческий плач, сливавшийся с ревом ребенка постарше, выплескивался наружу в солнечное утро. На крыльце стоял эмалированный таз с грязной водой; скопившиеся на ее поверхности мыльные пузырьки обреченно лопались один за другим. На полу валялась замызганная до неузнаваемости мягкая игрушка, некогда изображавшая какого-то зверька. В комнате никого не было, и Грант постоял с минутку, с любопытством оглядываясь. Обстановка комнаты была весьма убога, и беспорядок в ней не поддавался никакому описанию.

Рев, доносившийся из одной из задних комнат, не умолкал, и Грант, вернувшись на крыльцо, снова громко постучал. На вторичный стук издалека отозвался женский голос.

— Оставьте на крыльце, пожалуйста.

И только когда он постучал еще раз и подал голос, откуда-то из темноты появилась женщина и подошла к нему.

— Миссис Уикли? — спросил Грант с некоторым сомнением.

Наверное, когда-то она была хорошенькая. Хорошенькая и неглупая. И независимая. Грант слышал однажды от кого-то, что до свадьбы жена Сайласа Уикли преподавала в начальной школе. На ней был ситцевый халатик, фартук из мешковины и стоптанные туфли, из тех, которые женщины с готовностью приспосабливают для домашней работы. Она не потрудилась надеть чулки, и на подъеме остался от туфли грязный налет. Непромытые волосы были стянуты сзади в тугой некрасивый узел, а слишком короткие передние прядки, выбившись, свисали по обе стороны лица. Лицо было удлиненное и очень усталое.

Грант сказал, что ему нужно поговорить с ее мужем.

— Да? — она, казалось, не сразу сообразила, чего от нее хотят, — мысли ее, по-видимому, были заняты плачущими детьми. — Извините за наш беспорядок! — продолжала она как-то рассеянно. — Моя служанка сегодня не явилась. Она живет в деревне и часто манкирует своими обязанностями. У нее все зависит от настроения. А с детьми так трудно… Боюсь, что с утра я просто не имею права беспокоить мужа. — «Неужто она воображает, что дети его не беспокоят?» — подумал Грант. — Видите ли, по утрам он обычно пишет.

— Понимаю, но если вы передадите ему мою карточку, он, по всей вероятности, выйдет ко мне.

— Вы из издательства?

— Нет, я…

— Потому что мне кажется, лучше будет подождать и не тревожить его. Не мог бы он встретиться с вами в «Лебеде»? Скажем, перед завтраком?

— Боюсь, что я должен видеть его безотлагательно. Понимаете, это вопрос…

— Очень важно не тревожить его. Это нарушает течение его мыслей, и ему потом бывает трудно… вернуться к исходной точке. Он пишет очень медленно… очень тщательно, я бы сказала. Иногда всего по параграфу в день, так что… сами понимаете…

— Миссис Уикли, — довольно неучтиво перебил ее Грант. — Будьте добры, передайте эту карточку вашему мужу и скажите ему, что мне непременно нужно видеть его, чем бы занят он ни был.

Миссис Уикли взяла визитную карточку двумя пальцами, даже не взглянув на нее. Казалось, она лихорадочно ищет, как бы убедить его. И вдруг он понял: она боится нести карточку мужу. Боится ему помешать.

Желая помочь ей, он сказал, что при том, как орут дети, сосредоточиться, пожалуй, просто невозможно. Едва ли что-то еще может помешать ее мужу.

— Да он не здесь работает, — возразила она. — То есть не в доме. У него флигелек в глубине сада.

Грант взял у нее карточку и твердо сказал:

— Покажите-ка мне дорогу, миссис Уикли.

Она молча провела его через темную кухню, где на полу сидел, раскорячив ноги, годовалый ребенок и самозабвенно ревел, тогда как лежавший в коляске младенец заходился от крика. За дверью во дворе, залитом солнцем, мальчик лет трех подбирал с дорожки гальку и швырял в деревянную дверь сарая — занятие довольно-таки непродуктивное, однако производимый шум доставлял ему, по-видимому, большое удовольствие.

— Прекрати, Фредди, — машинально сказала мать, но Фредди столь же машинально продолжал бросать камушки в дверь.

Двор был невелик — узкая полоска земли, примыкавшая к дорожке, и в самом конце ее, довольно далеко от дома, стояла деревянная постройка. Миссис Уикли указала на нее пальцем и сказала:

— Может, вы войдете к нему сами и представитесь? Скоро дети прибегут из школы завтракать, а у меня еще ничего не готово.

— Дети? — переспросил Грант.

— Да, трое старших. Пожалуйста… если вы не возражаете.

— Нет, нет, конечно, я не возражаю, — ответил Грант.

По правде говоря, мало что могло бы доставить ему больше удовольствия, чем возможность нарушить покой Великого Уикли в то утро, однако от того, чтобы поделиться этой мыслью с женой Сайласа Уикли, он воздержался.

Он дважды стукнул в дверь хибарки — весьма опрятной хибарки, надо сказать, — и, не получив ответа, отворил дверь.

Сидевший за письменным столом Сайлас Уикли резко повернулся.

— Как ты смеешь входить ко мне, когда… — начал он, но, увидев Гранта, умолк. Очевидно, он счел, что нарушителем его покоя была жена. — Кто вы такой? — спросил он крайне нелюбезно. — Если журналист, то скоро поймете, что нахальством здесь ничего не добьетесь. Это частная собственность, вы нарушаете ее границы.

— Я старший инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда, — сказал Грант, следя за тем, какое впечатление произведут его слова.

Сайласу понадобилось секунды две, чтобы справиться с вдруг задрожавшей нижней челюстью.

— И что же вам нужно, хотел бы я знать? — потуга на язвительность не удалась.

Грант предложил уставную фразу: относительно дела об исчезновении Лесли Сирла и о своей обязанности выяснить, где находились в определенное время люди, знавшие его; одновременно незанятым полушарием мозга он отметил, что чернила на листе бумаги, лежавшей перед Уикли, не только высохли, но и успели потемнеть, из чего следовало, что запись-то вчерашняя. Этим утром, хотя было уже за полдень, Уикли не написал еще ни строчки. При имени Сирла Уикли разразился обличительной тирадой против богатых бездельников, что, принимая во внимание доходы самого Уикли и итоги его утренней работы, было, по мнению Гранта, не совсем уместно. Он оборвал Уикли и спросил, что тот делал в среду вечером.

— А если я откажусь отвечать на этот вопрос?

— Я зарегистрирую ваш отказ и удалюсь.

Уикли не понравилось, как это прозвучало, и он пробормотал что-то насчет того, что он подвергается травле со стороны полиции.

— Я всего лишь обращаюсь к вам как к гражданину за содействием, — подчеркнул Грант. — Как я уже говорил, вы имеете право отказать мне в содействии.

Сайлас хмуро сказал, что в среду вечером после ужина он писал.

— У вас есть свидетели? — спросил Грант, решив, что хватит с ним деликатничать.

— Моя жена, разумеется.

— Она была здесь с вами?

— Конечно нет. Она находилась в доме.

— А вы оставались здесь один?

— Оставался.

— Благодарю вас, и до свиданья! — выходя из хибарки, Грант решительно прихлопнул за собой дверь.

Утренний воздух был чист и свеж. Неприятный запах срыгнутого ребенком молока и плохо прополосканных кухонных тряпок, развешанных повсюду, был пустяком по сравнению с удушливым запахом в комнате, где работал Сайлас, исходившим от недовольного и неудовлетворенного человечества, порождаемого его фантазией. Идя обратно к дому, Грант вдруг отчетливо понял, какой исковерканный, безрадостный мозг порождает на сегодняшний день литературные «шедевры» Англии. Он не стал заходить в унылый дом, откуда доносился возбужденный грохот кухонной посуды. «Ничего себе аккомпанемент», — подумал он и, обогнув его, вышел к калитке. Фредди шел за ним.

— Привет, Фредди, — сказал Грант.

Томящийся от скуки одинокий мальчишка вызывал сочувствие.

— Привет! — равнодушно ответил Фредди.

— Неужели тебе нечем больше заняться, кроме как швырять камнями в дверь сарая?

— Нечем! — ответил Фредди.

— А может, все-таки найдется, если поискать хорошенько?

— Нет! — холодно сказал Фредди тоном, не допускающим возражения.

Грант постоял с минутку, присматриваясь к нему.

— Знаешь, Фредерик, — сказал он. — Пожалуй, насчет того, кто твой отец, сомнений ни у кого и никогда не возникнет, — и зашагал по дороге к тому месту, где оставил машину.

По этой самой дорожке удалялся в среду вечером Лесли Сирл, время от времени оборачиваясь и выкрикивая что-то на прощание людям, стоявшим на деревенской улице. Миновав коттедж Уикли, он вышел к тропинке, пересекавшей первое из полей, лежащих между деревней и излучиной реки.

Так, по крайней мере, все считали.

Он, конечно, мог пойти по огибавшей деревню дорожке, но в этом вряд ли был какой-то смысл. Никто в деревне его больше не видел. Он вступил во тьму, сомкнувшуюся над тропинкой, и исчез.

«Ненормальный», — сказал Таллис о Сайласе Уикли. Но Сайлас Уикли отнюдь не произвел на Гранта впечатления сумасшедшего. Скорее садиста. Вот мания величия просматривается безусловно. Человек с уязвленным тщеславием. Но только не сумасшедший.

А может, психиатр вынес бы другой диагноз. Один знаменитый английский психиатр сказал ему как-то, что написать книгу — значит обязательно выдать себя с головой. (Кто-то другой высказал ту же мысль более сжато и остроумно, только кто это был, он никак не мог сейчас вспомнить.) Психиатр утверждал, что человек бессознательно выдает себя каждой строчкой. Интересно, думал Грант, какой вердикт вынес бы психиатр, прочитав поток злобных излияний Сайласа Уикли? Пришел бы к заключению, что это откровения мелкой личности, распаленное тщеславие? Или же признание в собственном безумии?

Он хотел вернуться в «Лебедь» и позвонить оттуда в Уикхемский полицейский участок, но подумал, что в «Лебеде» сейчас, наверное, полным-полно народа, а телефон у них висит на проходе. Лучше вернуться в Уикхем, позавтракать там; это даст ему возможность спокойно поговорить с инспектором Роджерсом и забрать телефонограммы из Главного управления, которые могли поступить за это время.

Оказалось, что высшее начальство Уикхемского полицейского участка собирается провести выходные дни в тишине и покое, тогда как нижние чины готовятся к обычному для субботней ночи наплыву работы. Разговор с Роджерсом мало что дал — Роджерс вообще был неразговорчив, а никаких сообщений он не получал. После того как утренние газеты сообщили об исчезновении Сирла, Уикхем только об этом и говорит, сказал он, но до сих пор никто не приходил с заявлением, что видел его.

— Ну хоть бы псих какой пришел и признался, что убийца — он.

— Что ж, это уже перемена к лучшему, — сказал Грант.

— Еще объявится, обязательно объявится, — коротко сказал Роджерс и пригласил Гранта к себе домой позавтракать.

Но Грант предпочел поесть в «Белом Олене».

Он сидел в столовой «Оленя», поедал простой, но обильный завтрак, стоявший перед ним, когда музыка, льющаяся из репродуктора в кухне, умолкла и голос диктора, звучавший на фоне перестука ножей и вилок удивительно светски, объявил:

— Прежде чем начать новости, передаем следующее обращение полиции: «Просим всех, кто в среду вечером подвозил на своей машине незнакомого молодого человека на отрезке шоссе между Уикхемом и Кроумом в графстве Орфордшир или где-то поблизости, связаться со Скотланд-Ярдом…»

— Телефон: Уайтхолл один-два-один-два! — весело пропела кухня всем составом.

И тут же взволнованно защебетала — не могла же кухня пройти мимо такой сенсации. Грант без всякого удовольствия доел поданный ему вкусный пудинг и снова вышел на залитое солнцем крыльцо. Улицы, кишевшие, когда он приехал завтракать, субботними покупателями, совсем опустели, и все лавки закрылись. Он выехал из города и снова подумал, как славно было бы ехать сейчас на рыбалку. И как это его угораздило выбрать профессию, лишающую возможности располагать своим временем в субботу после полудня? Добрая половина человечества может позволить себе бездельничать и наслаждаться солнцем и теплом, а он в это время должен таскаться по разным адресам, приставая к людям с пустыми вопросами.

Назад в Сэлкот он ехал в расстройстве чувств, и только Дора Сиггинс слегка развеселила его. Дору он подобрал на длинном скучном отрезке дороги, зажатой с двух сторон живой изгородью.

Покинув город, дорога с милю бежала параллельно реке. Вдалеке виднелась бредущая фигурка, и сначала Грант решил, что это парнишка, несущий чемоданчик с набором инструментов. Однако, когда он затормозил, увидев поднятый большой палец, оказалось, что это молоденькая девушка в хлопчатобумажных штанах с хозяйственной сумкой для покупок. Она непочтительно улыбнулась ему и сказала:

— Вы мне жизнь спасли, это уж точно. Я на автобус опоздала, туфли покупала, чтоб на танцы сегодня сходить.

— Да? — сказал Грант, глядя на пакет, который она, по-видимому, так и не смогла запихнуть в набитую сумку.

— Хрустальные?

— Вот еще! — сказала она, захлопывая дверцу и устраиваясь поудобнее на сиденье. — Я не из тех, кому надо домой попасть до полуночи. Кроме того, туфелька-то вовсе и не хрустальная была, а меховая. По-французски так, кажется. Это мы еще в школе узнали.

Интересно, сохраняются ли у современной молодежи какие-то иллюзии? Во что превратится мир, лишенный фантазии? А может, чудесная иллюзия, что самое главное в жизни — это он сам, заменяет современному ребенку ранние, более отвлеченные фантазии? Эта мысль существенно исправила ему настроение.

Однако в сообразительности современным деткам не откажешь. Кинематограф, наверное. Завсегдатаи дешевых мест сразу ухватывали суть, в то время как зрители, занимавшие дорогие места, все еще силились разобраться, в чем дело. Его пассажирка мгновенно поняла замечание насчет бальной туфельки.

Она оказалась забавной девчонкой, и, хотя утомление после недели работы и пропущенный автобус в субботний полувыходной должны были поубавить ей бодрости, она безо всякого поощрения с его стороны весело рассказала ему все о себе. Зовут ее Дора Сиггинс, работает в прачечной. Есть у нее «друг», который работает в гараже в Сэлкоте, и они собираются пожениться, как только этот друг получит прибавку, что, по их расчетам, должно произойти к Рождеству.

Посылая спустя довольно долгое время Доре Сиггинс коробку шоколада «от неизвестного» в знак благодарности за помощь, которую она, сама того не ведая, ему оказала, он искренне надеялся, что это не послужит поводом к размолвке между ней и ее другом, который так твердо рассчитывал на прибавку к Рождеству.

— Вы коммивояжер? — спросила она, когда рассказывать о себе было больше нечего.

— Нет, — сказал Грант, — я полицейский.

— Так я и поверила, — сказала она, но вдруг ее осенило, что, может, он сказал правду, и она уже более внимательно огляделась в машине.

— Ой! — хихикнув, продолжала она. — Извиняюсь! Конечно же, так оно и есть.

— Из чего это ты заключила? — с любопытством осведомился Грант.

— Надраено, начищено, — ответила она. — У кого на это есть время? Только у пожарных да у полицейских. А я думала, полицейским не разрешено подвозить посторонних.

— Ты, наверное, спутала с почтой. Ну, вот и Сэлкот видно. Где ты живешь?

— В коттедже, перед которым растет дикая вишня. До чего ж я рада, что мне не пришлось шагать все четыре мили. Вы что, решили покататься на казенной машине?

— Нет! — сказал Грант и спросил, что навело ее на такую мысль.

— Ну, хотя бы то, что вы в штатском. Я подумала, может, вы решили отдохнуть денек и поразвлечься. Но вот знаете, что бы вам стоило завести себе — ту штуку, которая имеется на всех американских полицейских машинах.

— Какую еще штуку? — спросил Грант, останавливая машину у коттеджа с вишневым деревом.

— Сирену, чтобы выла, когда вы по дороге катите.

— Упаси Бог! — сказал Грант.

— Я всю жизнь мечтала промчаться по улицам с сиреной и смотреть, как люди разбегаются передо мной во все стороны.

— Не забудь свои туфли, — сухо сказал Грант, указывая на пакет, лежащий на сиденье.

— Ой, что вы! Спасибо, что напомнили! И огромное спасибо за все. Теперь уж я слова никогда не скажу против полиции. До самой смерти.

Она побежала по дорожке, ведущей к коттеджу, остановилась помахать ему и исчезла.

А Грант поехал дальше в деревню продолжать свои опросы.

Глава 13

Входя без четверти семь в Милл-Хаус, Грант подумал, что Сэлкот-Сент-Мэри он просеял через очень частое сито, а в сите не осталось ровным счетом ничего. Правда, ему довелось понаблюдать широкий срез английской провинциальной жизни, и это, несомненно, много ему дало. Что же до дела, которое ему поручили расследовать, тут он не продвинулся ни на шаг.

Увидев Марту, услышав ее чудесное мягкое контральто, он сразу же почувствовал, как спадает дневное напряжение, а скоро и вовсе успокоился. Окна гостиной Милл-Хауса выходили на реку, и днем зыбкий зеленоватый подводный свет, отбрасываемый ею, создавал впечатление, будто все вокруг чуть-чуть колышется и плывет куда-то. Но сегодня вечером Марта задвинула шторы, не дожидаясь, чтобы солнце село, и полностью отгородилась от неверного речного свечения; она создала прибежище тепла и покоя, и Грант, усталый и сбитый с толку, был благодарен ей за это.

— Я рада, что это не Уолтер исчез, — сказала она, характерным свободным жестом указывая ему на кресло, и стала наливать в рюмку херес.

— Рада? — переспросил Грант, вспомнив, как Марта отзывалась об Уолтере.

— Если бы исчез Уолтер, я оказалась бы в числе подозреваемых, вместо того чтобы оставаться сторонним наблюдателем.

Грант подумал, что заставить Марту держаться сторонним наблюдателем было бы задачей трудноосуществимой.

— А так я могу издали наблюдать, как крутятся колеса правосудия. Ну а ты, мой дорогой, как всегда на высоте?

— Знаешь, я чувствую себя, как баран перед новыми воротами, — нелюбезно сказал Грант, но Марта отнеслась к его словам вполне спокойно.

— Ты просто устал и голоден и еще, по всей вероятности, страдаешь несварением желудка после того, как два дня питался в «Белом Олене». Сейчас я оставлю тебя с бутылкой хереса, а сама схожу вниз за вином. Охлажденный «мозель». Кухня находится под этой комнатой, а погреб под кухней, и вино поступает оттуда холодное, как проточная вода. О Господи, ведь обещала же я себе больше сегодня о проточной воде не думать; даже шторы нарочно задернула, чтобы не видеть реки; я теперь уже не люблю ее, как прежде. Может, хлебнув мозельского, мы почувствуем себя лучше. Вернувшись из погреба, я приготовлю тебе омлет, — знаешь, мой особенный, и тогда нам станет легче. Садись поудобней и постарайся думать о чем-нибудь, что возбуждает аппетит. Если херес недостаточно сух для тебя, в буфете ты найдешь немного «Тио Пепе», только, по-моему, я за него явно переплатила.

Она ушла, и Грант был благодарен ей за то, что она не стала приставать к нему с вопросами, без сомнения одолевавшими ее. Она не только ценила хорошую еду и хорошие вина, но к тому же еще обладала врожденным здравым смыслом, который сродни доброте. Нигде она не представала перед ним такой милой, как в этом причудливом деревенском жилище.

Он поудобней устроился в кресле под лампой и вытянул ноги к камину. В комнате было тепло и тихо. Плеска воды сюда не доносилось. Рашмир тихая речка. Ни звука, кроме легкого потрескивания дров в камине. На диване напротив лежала газета, за диваном стояла книжная полка, но он слишком устал, чтобы встать и достать себе что-нибудь почитать. Рядом с креслом стояла полка со всякими справочниками. Он стал лениво читать названия, пока не наткнулся на Лондонскую телефонную книгу. Вид знакомых томов направил его мысль в новое русло. Когда он разговаривал вечером со Скотланд-Ярдом, ему сообщили, что двоюродная сестра Сирла пока что не сочла нужным связаться с ними. Ничего удивительного, разумеется: известие распространилось только сегодня утром, а кузина-художница могла находиться где угодно, начиная с островов Силли и кончая ранчо в Камберленде. Да она, возможно, и газет-то никогда не читает. Если уж на то пошло, ее, возможно, нисколько не интересует судьба брата. В конце концов, Сирл говорил вполне откровенно, что он и его двоюродная сестра не питают друг к другу теплых чувств.

И все же Грант по-прежнему хотел поговорить с кем-то, кто знал происхождение и ближайшее окружение Сирла, кто хотя бы приблизительно знал его прошлое. Сейчас, впервые за два дня чувствуя себя отдохнувшим и располагая свободным временем, он протянул руку и достал с полки том, помеченный буквой «С» — не исключено ведь, что она живет в Лондоне, что их отцы были братьями и, следовательно, носили одну фамилию. Среди прочих Сирлов он обнаружил некую мисс Сирл, живущую на улице Холли-Пэйвмент, что сразу привлекло его внимание. Холли-Пэйвмент находилась в Хэмпстеде и была известна тем, что там проживает много художников. Поддавшись внезапному импульсу, он взял телефон и попросил связать его с Лондоном.

— Ждите в течение часа. Вам позвонят, — отозвался торжествующий голос на другом конце провода.

— Внеочередной вызов, — сказал Грант и сообщил свои полномочия.

— А-а? — в голосе прозвучало легкое разочарование, но и готовность действовать. — Хорошо, я посмотрю, что смогу сделать.

— Наоборот, — сказал Грант. — Это я посмотрю, что вы сможете сделать.

Он поставил телефонную книгу на место и, желая скоротать время в ожидании звонка, вытащил «Кто есть кто в Театре». Читая, он моментами чувствовал себя очень старым. Актеры и актрисы, о которых он никогда не слышал, имели на своем счету длинные перечни блистательных успехов. Достижения тех, кого он знал, исчислялись страницами и были уже отмечены печатью прошлого. Он начал искать знакомых, как это делаешь, просматривая указатель имен в чьей-то автобиографии. Тоби Таллис — сын Сиднея Таллиса и его жены Марты (Спек). Трудно было себе представить, что такой непременный атрибут государственности, как Тоби Таллис, был некогда зачат и произведен на свет общепринятым способом. Он обратил внимание на то, что начало актерской карьеры Тоби скромно пряталось за словами «Одно время был актером». Грант знал, что люди, когда-то работавшие вместе с ним, с жаром утверждали, что актером его никогда, даже с натяжкой, назвать было нельзя. С другой стороны, Грант, вспоминая сегодняшнее утро, подумал, что в общем-то вся жизнь Тоби была игрой. Он сам создал для себя роль и с тех пор играл ее бесперебойно.

Не менее удивительно было узнать, что Маргрит Мерриам (дочь Джеффри Мерриама и его жены Бренды (Мэтсон) своей девичьей хрупкостью вводила всех в заблуждение, будучи значительно старше, чем можно было подумать. Проживи она подольше, может, и утратилось бы это качество, а с ним угасла бы и ее способность разбивать сердца зрителей. По-видимому, это и имела в виду Марта, когда говорила, что, проживи Маргрит еще с десяток лет, некрологи ее печатались бы не на первых, а на последних страницах газет.

Марта (дочь Джервеса Уинг-Стратта, знаменитого хирурга, члена Королевского научного общества, и его жены Анны (Холлард) в соответствии с традициями своего круга училась в лучших учебных заведениях и пробралась на сцену через заднюю дверь, которую ей удалось отпереть — как и многим ее предшественникам из хороших семейств — ключиком, именуемым «дикция». Грант надеялся, что, когда в следующем издании «Кто есть кто в Театре» — или в крайнем случае в следующем за ним — после имени Марты появятся буквы D.B.E.[6], это поможет Джервесу Уинг-Стратту и его жене Анне забыть наконец обиду, нанесенную четверть века назад дочерью, сумевшей оставить их в дураках.

Он еще не сумел оценить в полной мере удовольствия, которое сулило ему чтение этого увлекательного справочника, когда зазвонил телефон.

— На проводе Лондон, — услышал он, — говорите, пожалуйста.

— Алло! — сказал Грант. — Могу я поговорить с мисс Сирл?

— Я у телефона, — ответил ему приятный голос, чуточку излишне уверенный.

— Мисс Сирл, извините, пожалуйста, за беспокойство, но нет ли у вас двоюродного брата по имени Лесли Сирл?

— Есть, но, если он занял у вас деньги, не теряйте времени попусту — я их вам не возмещу.

— Нет, нет. Дело вовсе не в том. Ваш кузен гостил у своих друзей в деревне и исчез, и мы надеемся, что вы сможете помочь нам напасть на его след. Моя фамилия Грант. Я инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда.

— Ах, вот оно что? — сообщение было воспринято с вниманием, но, по-видимому, не встревожило мисс Сирл. — Только я не вижу, чем я могу помочь вам. У нас с Лесли всегда было мало общего. Я от него не была в восторге, а он, естественно, от меня.

— Вы могли бы нам помочь, если бы разрешили мне приехать к вам и поговорить о нем. Может быть, вы позволите мне заехать к вам завтра во второй половине дня?

— Видите ли, я собираюсь завтра на дневной концерт в Альберт-Холл.

— Понятно. А если я сумею заехать к вам перед завтраком? Это устроило бы вас?

— Для работника Скотланд-Ярда вы очень сговорчивы, — заметила она.

Но только не в глазах преступников, — возразил он.

— А я думала, что главная цель Скотланд-Ярда — это печься о жизни и быте преступного мира. Ладно, инспектор, я не поеду на концерт. К тому же он не такой уж хороший.

— И вы будете дома, если я заеду?

— Да, я буду дома.

— Весьма любезно с вашей стороны.

— Скажите, а этот хваленый фотограф, сматывая удочки, не прихватил с собой чьих-то семейных драгоценностей?

— Нет! Нет, нет, он просто исчез.

Она тихонько фыркнула. Было ясно, рассказывая ему о своем двоюродном брате, мисс Сирл не станет из ложной скромности что-то замалчивать или скрывать какие-то факты.

Не успел Грант положить трубку, как вошла Марта в сопровождении маленького мальчика, который нес охапку дров для камина. Он положил поленья в камин и с благоговейным страхом уставился на Гранта.

— Томми хочет о чем-то попросить тебя, — сказала Марта. — Он знает, что ты детектив.

— В чем дело, Томми?

— Вы не покажете мне ваш револьвер, сэр?

— Показал бы, будь он со мной. Но боюсь, что он заперт в ящике моего стола в Скотланд-Ярде.

По выражению лица Томми было видно, что он ранен в самое сердце.

— А я-то думал, что он у вас всегда при себе. Американские полицейские без них не выходят. А стрелять-то вы умеете, сэр?

— Ну конечно! — сказал Грант и, чтобы как-то успокоить мальчика, в глазах которого сквозило отчаяние, прибавил: — Знаешь что, когда ты в следующий раз приедешь в Лондон, приходи в Скотланд-Ярд, и я покажу тебе свой револьвер.

— Мне можно будет прийти в Ярд? Ой, спасибо! Спасибо вам, сэр. Это ж просто блеск!

Он вежливо пожелал им спокойной ночи и удалился, так и сияя от восторга.

— А родители еще воображают, будто можно излечить мальчишек от страсти к смертоносному оружию, стоит только не покупать им оловянных солдатиков, — сказала Марта, ставя омлет на стол. — Садись за стол и ешь!

— Я должен тебе за междугородный телефонный звонок. В Лондон.

— Я думала, ты собираешься передохнуть.

— Я так и собирался, но мне вдруг пришла одна мысль, благодаря которой удалось сделать первый шаг к распутыванию этого дела.

— Отлично, — сказала она. — По крайней мере, теперь ты доволен и можешь сосредоточиться на пищеварении.

У камина был накрыт круглый столик; горящие свечи придавали комнате дополнительный уют. Они сидели тихонько вдвоем, наслаждаясь вкусным ужином. Миссис Трапп, принесшая жареную курицу, была представлена Гранту и рассыпалась в благодарностях за Томми. После этого уже ничто не нарушало их покоя. За кофе разговор коснулся Сайласа Уикли, его семейства и их странного уклада жизни.

— Сайлас гордится тем, что живет так, как положено рабочему классу, — правда, что он под этим подразумевает, непонятно. Он не допустит, чтобы кто-то из его детей начал жизнь в лучших условиях, чем начинал ее он сам. Он до смерти надоел всем своими рассказами о начальной школе, откуда он «родом». Можно подумать, что до него никто еще из начальной школы в Оксфорд не попадал с самого его основания. Классический пример снобизма, вывернутого наизнанку.

— Куда же он девает деньги, которые зарабатывает?

— Кто его знает. Может, прячет под половицей в лачуге, где работает. Никого никогда туда не впускают.

— Я его опрашивал в этой самой лачуге, не далее как сегодня утром.

— Алан! Да ты ж у нас молодец! И что оказалось там внутри?

— Знаменитый писатель, не обременяющий себя работой.

— Я думаю, он работает над своими сочинениями до кровавого пота. Он же начисто лишен воображения. То есть он не может представить себе, что творится в чужой голове. Поэтому ситуации и реакция его персонажей так стереотипны. А спрос его книги имеют потому, что людям нравится его «приземленность», его «первобытная сила», прости Господи! Давай отставим стол и сядем поближе к огню.

Она открыла буфет и, отлично изображая мальчишек, торгующих с лотков на вокзалах, начала перечислять: драмбуи, бенедиктин, стрега, гран-Марнье, болз, шартрез, сливовица, арманьяк, коньяк, ракия, кюммель, всевозможные сиропы французского производства, несказанно сладкие, и, наконец, творение рук миссис Трапп — крепкий имбирный напиток!

— Ты что, задалась целью выведать служебные тайны следственного отдела Ярда?

— Нет, дорогой, я воздаю должное ценителю тонких вин. Ты — один из немногих моих знакомых, который может считать себя таковым.

Она поставила на поднос бутылку шартреза и ликерные рюмочки и устроилась поудобнее на кушетке, вытянув длинные ноги.

— А теперь расскажи мне.

— Но мне нечего рассказать, — возразил он.

— Я не о том. Я хочу, чтобы ты поговорил со мной. Вообрази, что я твоя жена — от чего упаси нас Бог, — и просто отнесись ко мне как к своей аудитории. Например, не думаешь же ты, что этот болван Уолтер Уитмор мог когда-нибудь так распалиться, чтобы ахнуть Сирла по голове? Ведь не думаешь?

— Нет, пожалуй! Сержант Уильямс уверен, что это не тот человек. Такой своего добивается тихой сапой, и я с ним согласен.

— Как добивается?

Грант объяснил, и Марта сказала:

— Твой сержант Уильямс совершенно прав. И вообще Уолтера давно пора снять с программы.

— Если он в своих действиях не отчитается, это скорей всего произойдет автоматически.

— Да, этому болвану сейчас не позавидуешь. Сплетни в маленькой деревушке бьют наповал. Да, кстати, кто-нибудь отозвался на ваш призыв? Я слышала его в час дня.

— Нет, во всяком случае, когда я без четверти семь разговаривал с Ярдом, еще ничего не поступало. Я дал им твой номер и просил в течение ближайших двух часов звонить сюда. Надеюсь, ты не возражаешь?

— А почему вы решили, что кто-то мог подвезти Сирла?

— Потому что, если его нет в реке, значит, он шел в обратном от нее направлении.

— Сам по себе? Но это было бы с его стороны более чем странно.

— Он мог страдать потерей памяти. Вообще существует пять версий.

— Пять?

— В среду вечером Сирл ушел по той дорожке вполне здоровый и трезвый, и с тех пор его никто не видел. Первая версия — он нечаянно упал в воду и утонул; вторая — был убит и сброшен в реку; третья — по какой-то одному ему известной причине решил уйти оттуда; четвертая — убрел куда-то, забыв, кто он и куда идет; пятая — его похитили.

— Похитили?

— Мы ведь ничего не знаем о его жизни в Америке. Этого нельзя не учитывать. Допускаю, что он мог приехать сюда, чтобы на какое-то время исчезнуть из Соединенных Штатов. Это — если повезет — мы узнаем, когда получим сообщение с Тихоокеанского побережья. Скажи мне, что ты думаешь о Сирле?

— В каком смысле?

— Ну, например, не показалось ли тебе, что это любитель каких-то странных мистификаций?

— Вот уж нет!

— Так! То же говорит и Лиз Гарроуби. По ее мнению, он не нашел бы в мистификации ничего смешного. А как ты думаешь, Лиз Гарроуби произвела на него сильное впечатление? Ты ведь недавно обедала у них?

— Достаточное, чтобы заставить Уолтера не на шутку заревновать.

— Да ну?

— Лесли и Лиз отлично спелись. Они очень подходили друг другу. Чего никак не скажешь про Уолтера с Лиз. Не думаю, чтобы Уолтер понимал Лиз, и в то же время мне кажется, что Лесли Сирл понимал ее прекрасно.

— Он понравился тебе при первом знакомстве? Ты ведь в тот вечер увела его с собой после обеда?

— Да! На оба вопроса отвечаю утвердительно. Он мне понравился, но с некоторой оговоркой.

— То есть?

— Как бы это тебе объяснить… Я от него глаз не могла отвести. Мне он казался каким-то… ненастоящим.

— Ты хочешь сказать, что подметила в нем какую-то фальшь?

— Не в общепринятом смысле. Ясно было, что он тот, за кого себя выдает. Во всяком случае, как ты, вероятно, знаешь, мисс Истон-Диксон засвидетельствовала это.

— Да, я разговаривал сегодня о нем с мисс Истон-Диксон. Его фотография, которую она мне показала, может оказаться очень полезной. О чем вы с Сирлом разговаривали в тот вечер, когда он провожал тебя домой?

— О всякой всячине. О людях, которых он фотографировал. Об общих знакомых. О тех, с кем он хотел бы познакомиться. Мы долго дружно восхищались Дэнни Мински и так же долго яростно спорили о Маргрит Мерриам. Как и все остальные, он считает, что Маргрит гениальна, и слова против слышать не желает. Я так рассердилась, что сообщила ему несколько горьких истин относительно нее. Мне было стыдно потом. Гадко ломать детские игрушки.

— Думаю, это пошло ему на пользу. Он вышел из того возраста, когда от детей нужно скрывать правду жизни.

— Ты, говорят, сегодня занимался сбором алиби.

— Как ты это узнала?

— Как я все обычно узнаю. Миссис Трапп мне сказала. Кто же те несчастные, у которых алиби не оказалось?

— В сущности говоря, вся деревня, включая мисс Истон-Диксон.

— Нашу Дикси можно вычеркнуть сразу. Кто еще?

— Мисс Лавиния Фитч.

— Милая Лавиния! — При одной мысли, что мисс Фитч может оказаться в списке подозреваемых в убийстве, Марта искренне рассмеялась.

— Лиз Гарроуби?

— Бедная Лиз переживает, наверное, неприятные минуты. Мне кажется, она слегка влюбилась в этого мальчика.

— Миссис Гарроуби?

Марта задумалась:

— Знаешь, я допускаю такую возможность. Она убьет и глазом не моргнет, потому что сумеет убедить себя, что так надо. Она даже сходила бы в церковь попросить у Бога благословения на это.

— Тоби Таллис?

— Не-ет. Едва ли. Тоби нашел бы какой-нибудь другой способ свести счеты. Что-нибудь не столь рискованное для самого Тоби и в то же время не менее сладостное. Что касается мелких пакостей, Тоби неистощим. Я думаю, ему нет нужды убивать кого-то.

— Сайлас Уикли?

— Не знаю, не знаю. Да, я думаю, Сайлас способен убить. Особенно, если книга, над которой он в указанный момент работает, не клеится. Книги для Сайласа — это средство освободиться от ненависти. Если критика ее обругает и публика не примет, он может и убить. Кого-нибудь, кто покажется ему богатым, счастливым и незаслуженно удачливым.

— По-твоему, Уикли сумасшедший?

— Безусловно. Возможно, не настолько, чтобы посадить его в сумасшедший дом, но он определенно человек неуравновешенный. Да, кстати, находит ли подтверждение слух о ссоре между Уолтером и Сирлом?

— Уитмор отрицает, что это была ссора. Он говорит, что просто у них произошла «размолвка».

— Значит, все-таки отношения у них были не самыми дружелюбными?

— Никаких свидетельств на этот счет у нас нет. Минутное раздражение и неприязнь совсем не одно и то же. Мужчины, встретившись вечером в баре, могут сильно повздорить, не испытывая при этом друг к другу особой враждебности, разве нет?

— Ты невыносим. Враждебность между ними, несомненно, была, и мы знаем, на какой почве. Из-за Лиз.

— Не будучи специалистом в области четвертого измерения, не берусь судить, — намекая на ее склонность к поспешным выводам, сказал Грант. — Уитмор утверждает, что Сирл вел себя «вызывающе». Что можешь сказать мне ты со своей колокольни — с чего это он повел бы себя вызывающе?

— Может, он сказал Уолтеру, что тот недооценивает Лиз и что, если Уолтер не исправится, он у него Лиз отобьет, и еще, если Уолтер считает, что ему это не под силу, то он глубоко ошибается: Сирл уговорит Лиз собрать свои вещички и уехать с ним не позднее чем через неделю, в будущий вторник. И под конец объявил: «Ставлю пять фунтов, что так оно и будет». На что, надувшись от обиды, Уолтер заявил, что в Англии мужчины по поводу возможного женского благоволения пари не заключают — во всяком случае, среди джентльменов это не принято — и что поставить пять фунтов на Лиз просто оскорбительно. Уолтер ведь начисто лишен чувства юмора, отчего ему так и даются эти его радиопередачи. В этом же и причина его успеха у старых дам, которые боятся деревни, как чумы, а королька даже с близкого расстояния от воробья не отличат. И тут Лесли, возможно, сказал, что если, по его мнению, пяти фунтов мало, то он готов удвоить ставку и, поскольку Лиз уже чуть ли не целый год обручена с таким брюзгой, как Уолтер, и ей, наверное, неймется поскорее изменить свое положение, десять фунтов сами идут ему в руки. И вот тут-то Уолтер выскочил из пивной, хлопнув на прощание дверью.

— Откуда ты знаешь, что он хлопнул дверью?

— Голубчик, к настоящему времени весь Орфордшир об этом знает. Именно поэтому Уолтер и является «подозреваемым номер один». Кстати, твой список «не имеющих алиби» им исчерпывается?

— Нет. Еще есть Серж Ратов.

— Да? Что же Серж делал?

— Танцевал в потемках на лугу у реки.

— Это, по крайней мере, звучит правдоподобно.

— Почему? Ты что, видела его?

— Нет. Но это как раз в его духе. Он по-прежнему одержим мечтой вернуться на сцену. До этой истории с Лесли Сирлом он хотел вернуться, чтобы порадовать Тоби; теперь он хочет «доказать» Тоби.

— Откуда у тебя все эти секретные данные?

— Играя двадцать пять лет на сцене, я ведь руководствовалась не только режиссерскими указаниями.

Грант посмотрел на нее, элегантную и красивую, освещенную живым огнем горящего камина, и подумал, в каких только ролях не повидал ее за эти годы: куртизанок и обиженных жизнью старух, карьеристок и робких, безответных жен. Это правда, что актеры обладают даром постижения — им понятны человеческие побуждения, недоступные пониманию обыкновенных людей. И дело тут вовсе не в интеллекте и не в образовании. Если говорить об уровне развития, то Марта не пошла дальше одиннадцатилетнего подростка средних способностей; внимание ее автоматически отключалось, стоило ей столкнуться с чем-то, что не входило в круг ее непосредственных интересов, результатом чего явилось прямо-таки детское невежество. Ему случалось наблюдать подобное в медицинских сестрах и у переутомленных практикующих врачей. Однако стоило ей ощутить в руках рукопись пьесы, как из некоего данного ей от Бога запаса знаний она начинала выстраивать задуманный автором характер.

— Если допустить, что это действительно убийство, — сказал он, — и основываясь исключительно на внешних данных участников заезда и формы, в которой они на данный момент находятся, скажи — на кого бы ты поставила?

Она ненадолго задумалась, вертя в пальцах пустую ликерную рюмку и ловя ею отблески догорающего камина.

— На Эмму Гарроуби, наверное, — ответила Марта наконец. — Могла бы Эмма сделать это? Я хочу сказать, имела ли она на то физическую возможность?

— Безусловно. В среду вечером она распрощалась с мисс Истон-Диксон на развилке дорог и с тех пор имела полную свободу действий. Никто не знает, когда она вернулась в Триммингс. Остальные пошли спать, вернее, разошлись по своим комнатам. Запирает же парадную дверь миссис Гарроуби сама.

— Да! Времени достаточно. От Триммингса до речной извилины не так уж далеко. Интересно, как выглядели Эммины туфли в четверг утром? Или она чистит их сама?

— Можешь быть уверена, что, если б на них оставались малейшие следы подозрительной глины, она отчистила бы их сама. Но почему твой выбор пал на Эмму Гарроуби?

— Видишь ли, я считаю, что убивает обычно человек, страдающий мономанией. Или тот, кем завладела вдруг одна-единственная идея. Пока у тебя есть много разнообразных интересов, ты не способен сосредоточиться ни на одной из них настолько, чтобы пойти на убийство. Вот когда ты ставишь все на одну карту или когда тебе просто не на что больше поставить, тогда ты теряешь чувство меры. Достаточно ли ясно я выражаюсь, инспектор Грант?

— Вполне.

— Отлично. Выпей еще шартреза. Так вот, из всех тех, на кого может пасть подозрение, Эмма кажется мне наиболее сосредоточенной. Серж, например, может сосредоточиться только на чем-то заинтересовавшем его сию минуту. Он постоянно затевает бурные ссоры, но еще никогда не проявлял намерения кого-то убить. Максимум, на что он способен, это запустить в человека тем, что под руку подвернется.

— Если, конечно, у него нет плетки, — заметил Грант и рассказал ей о своем разговоре с Сержем. — А как насчет Уикли?

— Если исходить из спортивной формы — я пользуюсь твоей великолепной метафорой, — Сайлас отстает от Эммы всего на полголовы, но все-таки отстает. У Сайласа есть успех, у него есть семья, книги, которые он собирается написать в будущем (пусть это будут всего лишь его прежние мотивы, спетые на новый лад). В отличие от Эммы интерес Сайласа не направлен в определенное русло. Сайласу могло бы прийти в голову прикончить Лесли разве что в припадке безумия или возненавидев его за что-то. Это относится и к Тоби. Жизнь Тоби — это сплошные блестки и минуты. Тоби никогда не решился бы убить кого-то. Как я уже говорила, у него есть много других способов рассчитаться с кем надо. Но вот Эмма… У Эммы нет ничего, кроме Лиз.

Она снова задумалась, и Грант не стал нарушать молчание.

— Ты бы видел Эмму в тот момент, когда Уолтер и Лиз объявили о своей помолвке, — сказала она наконец, — она прямо засияла вся. Стала похожа на ходячую рождественскую елку. Она всегда мечтала об этом, и, вопреки всему, мечта сбылась. Уолтер, знавший всех красивых умных женщин нашего времени, вдруг влюбился в Лиз, и они решили пожениться. Со временем Уолтер унаследует Триммингс и состояние Лавинии, и, если даже публика потеряет к нему интерес, все равно они будут жить в достатке до конца своих дней. Одним словом, волшебная сказка стала былью. Она ног под собой от радости не чуяла. И тут явился Лесли.

Марта, актриса, подождала, чтобы вернулась тишина, и, будучи еще и художником в душе, нарушать ее не стала.

Дрова в камине, потрескивая, меняли положение, все новые язычки пламени вырывались наружу, а Грант все лежал не шевелясь в своем кресле и думал об Эмме Гарроуби.

И еще о двух обстоятельствах, неизвестных Марте.

Странно, что та, на кого падало подозрение Марты, оказалась пространственно связанной с двумя необъяснимыми моментами дела: с перчаткой, найденной в ящике Сирла, и пустотой в ящике для фотографических принадлежностей.

Эмма. Эмма Гарроуби. Женщина, воспитавшая младшую сестру и, когда та высвободилась из-под ее крылышка, вышедшая замуж за вдовца с ребенком; она направляла все свои мысли и чувства вглубь на единственный объект так же естественно, как Тоби Таллис рассредотачивал свои интересы вширь. Она так и сияла, превратилась в «ходячую рождественскую елку», узнав об обручении; и с того момента (с тех пор прошло пять месяцев, как он случайно выяснил, а вовсе не двенадцать) ее первоначальный восторг разросся, умножился и перешел в нечто гораздо более внушительное — сознание выполненного долга, уверенность в завтрашнем дне. Помолвка их выдержала проверку временем и легкими душевными встрясками. Неизбежные в течение этих пяти месяцев легкие удары не возымели никакого действия на их отношения, и Эмма, по-видимому, привыкла к мысли, что никакая опасность им не грозит.

И тут, как сказала Марта, явился Лесли Сирл.

Сирл с его обаянием, неизвестно откуда взявшийся. Сирл, казавшийся совсем не похожим на других. Этот современный баловень судьбы ни у кого не мог бы вызвать такого мгновенного неприятия, как у Эммы Гарроуби.

— Что могло бы заполнить пространство в десять с половиной дюймов на три с половиной и на четыре? — спросил он.

— Щетка для волос, — ответила Марта.

Грант вспомнил, что у психологов была такая забава — на заданный вопрос испытуемый должен произнести первое, что придет в голову. В общей сложности может неплохо сработать. Прежде с тем же вопросом он обратился к Биллу Мэддоксу, и тот, не задумываясь, сказал «гаечный ключ», совсем как Марта, ответившая «щетка для волос». Уильямс, в свою очередь, предложил кусок мыла.

— А еще что?

— Набор домино. Коробочка с конвертами? Нет, пожалуй, маловато. Несколько колод карт? Достаточно карт, чтобы обосноваться на необитаемом острове. Ножи и вилки. Серебряные ложки? А что, кто-то позарился на фамильное серебро?

— Нет. Просто меня интересует одна вещь.

— Если это триммингсовское серебро, то плюнь! На аукционе за него и тридцати шиллингов не дадут, — она непроизвольно окинула взглядом столик у себя за спиной и самодовольно отметила изысканную простоту собственной старинной столовой утвари.

— Скажи мне, Алан, это не будет нарушением профессиональной этики, если ты ответишь на один мой вопрос — кто у тебя фаворит? Кого ты прочишь на эту роль?

— Какую роль?

— Убийцы.

— Это было бы нарушением профессиональной этики. Но я не считаю, что с моей стороны будет так уж нескромно сказать тебе, что, по-моему, такового не существует.

— Что! Ты правда думаешь, что Лесли Сирл все еще жив? Почему?

«И действительно, почему?» — спросил он себя. Что именно во всей этой ситуации дало ему ощущение, что он присутствует на спектакле? Ощущение, что он отодвинут в партер и от настоящей жизни его отделяет оркестровая яма? Помощник комиссара сказал ему однажды в редкую минуту откровенности, что, по его мнению, он обладает самым ценным для своей работы качеством — интуицией. «Только не поддавайтесь ей безоглядно, Грант, — сказал он. — Не забывайте о доказательствах». А может, в этом случае он как раз и поддался безоглядно своей интуиции? Девяносто девять шансов из ста, что Сирл упал в реку. Все говорит за это. И, не будь той ссоры с Уитмором, Грант никогда и не взялся бы за это дело; оно рассматривалось бы как самый обыкновенный случай в полицейской практике: «Пропал без вести — по всей вероятности, утонул».

И все же. И все же. Вот так видишь, вот так не видишь — приговаривали старые фокусники, показывая фокус. Эта приговорка не давала ему покоя.

Полубессознательно он повторил ее вслух.

Марта посмотрела на него.

— Фокус? — сказала она. — Кто показал? Какой?

— Не знаю. Я не могу отделаться от чувства, что меня дурачат.

— Ты думаешь, что Лесли просто ушел?

— Или что кто-то нарочно подстроил, чтобы так оно выглядело. Что-то в этом роде. В общем, кого-то пилят пополам.

— Ты слишком много работаешь, — сказала Марта. — Ну где, по-твоему, мог скрыться Лесли? Разве что вернуться в деревню и притаиться до времени?

Грант сбросил остатки сна и с восхищением посмотрел на Марту.

— Как ни странно, — усмехнулся он, — эта мысль ни разу не приходила мне в голову. Ты думаешь, что его мог спрятать Тоби, чтобы насолить Уолтеру?

— Нет. Я не вижу в этом смысла. Но никакого смысла нет и в твоем предположении, что он ушел куда-то. Куда он мог уйти среди ночи, ничего не имея при себе, кроме того, что было на нем?

— Может, я что-нибудь узнаю об этом завтра после того, как увижусь с его двоюродной сестрой.

— У него есть двоюродная сестра? Какая неожиданность! Как если бы узнать, что у Меркурия есть теща. Кто она?

— Художница, насколько я знаю. Очаровательное создание, которое согласилось пожертвовать воскресным концертом в Альберт-Холле ради встречи со мной. Я назначил ей свиданье, воспользовавшись твоим телефоном.

— И ты полагаешь, что она знает, почему Лесли среди ночи удалился куда-то, не взяв с собой ничего и даже не переодевшись?

— Я полагаю, что у нее могут быть какие-то соображения насчет того, куда он мог направить свои стопы.

— Воспользовавшись бессмертной фразой мальчика, вызывающего актеров на сцену, скажу тебе: «Удачи вам, мисс!»

Глава 14

Обратно в Уикхем Грант ехал отдохнувший и повеселевший.

И всю дорогу его не покидала Эмма Гарроуби.

Интуиция могла подсовывать ему какие угодно соблазнительные решения, но Эмма оставалась в центре его мыслей, там, куда поместила ее Марта, и она была слишком увесиста, чтобы посредством ловкости рук отделаться от нее. Версия с Эммой не была лишена смысла. За то, что это Эмма, говорил опыт и многочисленные прецеденты. Классический образец жестокости вполне могла явить хорошая семьянинка. Взять хотя бы Лиззи Бордонс. Если уж на то пошло, Эмма пришла из глубины веков. Женская особь, защищающая свое потомство. Чтобы докопаться до причины, почему Лесли Сирл задумал скрыться, нужно было как следует подумать; чтобы найти причину, почему Эмме Гарроуби понадобилось убить его, не требовалось никакой работы ума.

Собственно говоря, было нелепо снова и снова возвращаться к мысли, что Сирл мог просто взять и смыться. Грант так и слышал слова помощника комиссара, вздумай он явиться к нему с подобной теорией. Факты, Грант! Где факты, которые навели вас на такие размышления? Здравый смысл, Грант, здравый смысл! Не поддавайтесь интуиции безоглядно, Грант, не поддавайтесь! Решил скрыться? Благополучный во всех отношениях молодой человек, который мог оплачивать счета в «Уэстморленде», дорого одеваться и дарить дорогие конфеты? Путешествовать по всему миру за чужой счет? Молодой человек, наделенный поразительной красотой, способный каждому встречному вскружить голову или хотя бы заставить его обернуться? Обаятельный молодой человек, которому так понравилась некрасивая маленькая Лиз, что он взял на память ее перчатку? Молодой человек, добившийся таких успехов в своей профессии, работающий к тому же над книгой, которая принесет ему и деньги, и почет, и славу?

Здравый смысл, Грант! Факты, Грант! Не поддавайся интуиции безоглядно!

Сосредоточься на Эмме Гарроуби, Грант. У нее была возможность. У нее был повод. А что касается готовности, то силы воли ей, наверное, не занимать. Она знала, где в ту ночь они остановятся на ночлег.

Но она не знала, что они пошли в Сэлкот выпить пива.

Утонул он не в Сэлкоте.

Она не могла знать, что застанет его одного. Они по чистой случайности расстались в ту ночь.

Кто-то застал его одного. Почему бы не Эмма?

Как могло это произойти?

Может, она организовала это?

Эмма? Каким образом?

А тебе не кажется, что Сирл нарочно раздразнил Уолтера, чтобы тот ушел?

Нет! Каким образом?

Нарывался на ссору Сирл. Это он довел Уолтера до того, что тот уже ни минуты не мог терпеть его присутствие. Ему оставалось или уйти, или же устроить скандал. В тот вечер Сирл намеренно спровадил Уолтера.

Зачем ему это было нужно?

Затем, что у него было назначено свидание.

Свидание? С кем?

С Лиз Гарроуби.

Но это же чушь! Нет никаких доказательств, что эта девушка была серьезно заинтересована в…

Но ведь это же не Лиз послала Сирлу записку, что хочет встретиться с ним.

Нет? Тогда кто же?

Эмма.

Ты хочешь сказать, что Сирл пошел на свидание с кем-то, предполагая, что встретится с Лиз?

Да. Если вдуматься, он вел себя как влюбленный мальчишка.

То есть?

Вспомни, как он прощался со своими новыми знакомыми? Его шуточки насчет того, что в такую чудесную ночь они завалятся дома спать. Его оживление. Приподнятость.

Он только что выпил несколько кружек пива.

Его собутыльники тоже. А некоторые из них гораздо больше. Но разве они распевали по этому поводу душещипательные романсы? Нет! Все они кратчайшим путем отправились домой. Включая самых молодых.

Ну, это только теория.

Больше того. Теория, которая согласуется с фактами.

Факты, Грант, факты!

Нельзя безоглядно поддаваться интуиции!

И все время, пока он ехал по темным дорогам между Сэлкот-Сент-Мэри и Уикхемом, Эмма была с ним. Она осталась с ним, даже когда он пошел спать.

Спал он прекрасно — наверное, оттого, что очень устал, хорошо пообедал и увидел впереди какой-то просвет. И когда, проснувшись утром, увидел перед глазами слова «ВОТ НАСТУПАЕТ ЧАС», вышитые крестиком красным гарусом, он воспринял текст скорее как обещание, а не как предостережение. Он с удовольствием думал о возвращении в Лондон, видя в том хотя бы некое внутреннее очищение после погружения в атмосферу Сэлкот-Сент-Мэри. После этого можно будет вернуться и уже здраво оценить происшедшее. Нельзя по-настоящему почувствовать вкус, если есть без разбора все подряд. Он не раз задумывался над тем, как женатые люди умудряются совмещать семейную жизнь с неотступными требованиями полицейской службы. Сейчас ему впервые пришло в голову, что супружество представляет прекрасные возможности для всякого рода передышек. Что может быть лучше, чем провести какое-то время с подрастающим Бобби, объясняя ему алгебраическую задачу, чтобы затем, на свежую голову, заняться проблемами расследуемого в данный момент преступления.

Ну, и во всяком случае, привезу запас чистых рубашек, подумал он. Грант сложил свои вещи в чемодан и повернулся, намереваясь спуститься вниз позавтракать. Правда, было воскресенье и час довольно ранний, но что-нибудь у них для него найдется. Открывая дверь, он услышал телефонный звонок.

Единственной уступкой прогрессу в «Белом Олене» были стоявшие на ночном столике телефоны. Грант пересек комнату и взял трубку.

— Инспектор Грант? — услышал он голос хозяина гостиницы. — Одну минутку, пожалуйста! С вами хотят говорить.

На мгновение воцарилось молчание, и затем тот же голос продолжил:

— Говорите, пожалуйста. Связь установлена.

— Алло?

— Алан? — донесся до него голос Марты. — Это ты, Алан?

— Да, я! Что это ты так рано?

— Слушай, Алан. Что-то произошло. Ты должен немедленно приехать.

— Приехать? В Сэлкот, ты хочешь сказать?

— В Милл-Хаус. Что-то произошло. Очень важное, иначе я не позвонила бы тебе так рано.

— Но что произошло? Ты не могла бы…

— Ты ведь говоришь из гостиницы?

— Да.

— Мне кажется, лучше не стоит. Нашелся один предмет. И это все меняет. Вернее, меняет… меняет, так сказать, всю твою концепцию.

— Ага! Хорошо. Я сейчас приеду.

— Ты завтракал?

— Нет еще.

— Я тебе что-нибудь приготовлю.

Замечательная женщина, подумал он, кладя трубку. Он всегда считал, что главное в жене — это ум, и теперь окончательно убедился в этом. В его жизни не было места для Марты, так же как, увы, и в ее для него. Женщина, которая могла сообщить о неожиданном повороте в расследовании дела об убийстве, не выбалтывая ничего по телефону, уже была наградой, но если она к тому же могла осведомиться, позавтракал ли ты уже, и, если нет, пообещать накормить, то она была истинной драгоценностью.

Теряясь в догадках, он пошел за машиной. Что же такое, в конце концов, могла откопать Марта? Какую-нибудь вещь, забытую Сирлом в тот вечер, когда он провожал ее домой? Или просто до нее дошли какие-то деревенские разговоры?

Одно можно было сказать с уверенностью — речь шла не о теле. В противном случае Марта — будучи Мартой — сумела бы сообщить ему об этом, дабы он мог привезти с собой людей и все необходимое, чтобы распорядиться такой находкой.

День был ветреный, то и дело на небе появлялась и пропадала радуга. Тихие, безветренные и солнечные дни, радующие Англию в начале весны, когда на дороги ложится первая пыль, прошли. Внезапно весна стала неустойчивой и буйной. Сверкающие дождевые струи косо обрушивались на землю. Тяжелые тучи, возникавшие на горизонте, разметывали по небу шумные шквалы. Деревья никли, приосанивались и снова никли.

Селенья словно обезлюдели. Не из-за погоды, а потому, что сегодня было воскресенье. Он заметил, что шторы в некоторых коттеджах все еще были опущены. Люди, всю неделю встававшие с рассветом и не имевшие животных, которые будили бы их по воскресеньям, были рады поспать подольше. Он, случалось, ворчал, когда служебные обязанности вторгались в его частную жизнь (так сказать, ворчал ради удовольствия поворчать, поскольку имел возможность выйти в отставку уже несколько лет назад, после того как тетка оставила ему свое состояние), но поставить свою жизнь в зависимость от потребностей животных казалось ему обидной для свободного человека тратой времени.

Когда он подъехал к Милл-Хаусу со стороны дороги, где была входная дверь, навстречу ему вышла Марта. Живя в деревне, Марта никогда не наряжалась «под пейзанку», как делали многие ее коллеги. Она относилась к деревне, как относятся к ней сами сельчане — как к месту, где находится ее дом, и не считала нужным щеголять в ярких или подчеркнуто небрежных туалетах. Если у нее замерзали руки, она надевала перчатки. Она не считала, что должна выглядеть как цыганка только потому, что живет в Милл-Хаусе, в Сэлкот-Сент-Мэри. А потому и в это утро она предстала перед ним одетая изысканно и элегантно, как будто встречала его на ступенях «Стэнуорта». Но ему показалось, что вид у нее потрясенный. Собственно, выглядела она так, будто совсем недавно ее долго рвало.

— Алан, ты представить себе не можешь, как я обрадовалась, услышав твой голос по телефону. Я боялась, что ты уже успел уехать в город, несмотря на такую рань.

— Что же это за неожиданная находка? — спросил он, направляясь к двери, но она повела его кругом и вниз по ступенькам, к кухонной двери, находившейся с другой стороны дома.

— Нашел это твой почитатель Томми Трапп. Томми страстный рыболов. И часто отправляется на рыбалку еще до завтрака — очевидно, это лучшее время. — До чего типично это «очевидно» для Марты. Сколько лет она прожила у реки и до сих пор лишь понаслышке знает, в какое время рыба лучше клюет. — По воскресеньям он обычно берет что-нибудь с собой и уже не возвращается, — я хочу сказать, берет что-нибудь поесть, — но сегодня утром он уже через час был дома, потому что он… потому что он вытащил нечто весьма странное.

Она открыла ярко-зеленую дверь и ввела его в кухню. В кухне находились Томми Трапп и его мать. Миссис Трапп стояла согнувшись над плитой, и впечатление было, что и ее тошнит. Никто не сказал бы этого о Томми. Томми преобразился. Другой мальчик стоял перед Грантом. Он стал выше всех ростом и был увенчан венком, сплетенным из молний.

— Посмотрите, сэр! Вы только посмотрите, что я выудил, — сказал он, не дожидаясь объяснений Марты, и потянул Гранта к кухонному столу. На столе на нескольких аккуратно сложенных пухлых газетах, предохраняющих тщательно выскобленную деревянную поверхность, стоял мужской ботинок.

— Я никогда больше не смогу раскатывать тесто на этом столе, — простонала миссис Трапп, не оборачиваясь.

Грант взглянул на ботинок и вспомнил составленное полицией описание одежды пропавшего человека.

— Это ботинок Сирла, насколько я понимаю, — сказал он.

— Да, — сказала Марта.

Коричневый ботинок не шнуровался, а застегивался на пряжку. Он промок насквозь и был очень грязен.

— Где ты его выудил, Томми?

— Ярдах в ста от большой излучины вниз по течению.

— Ты, наверное, не подумал отметить то место?

— Я б да не отметил?! — обиженно сказал Томми.

— Молодец! Немного погодя ты должен будешь показать его мне, а пока что подожди здесь. Ладно? Не выходи и ни с кем не разговаривай об этом.

— Хорошо, сэр. Не буду. Никто об этом не будет знать, кроме меня и полиции.

Приободрившись немного после разговора с Томми, Грант пошел наверх в гостиную позвонить по телефону инспектору Роджерсу. После небольшой задержки, вызванной тем, что звонить пришлось Роджерсу домой, его соединили, он сказал, что придется еще раз пройтись драгой по дну реки, и объяснил почему.

— О Господи! — простонал Роджерс. — А мальчишка сказал, где именно он вытащил этот ботинок?

— Около ста ярдов вниз по течению от большой излучины, если это что-то вам говорит.

— Говорит! Это приблизительно в двухстах ярдах ниже того места, где они останавливались на ночь. Этот отрезок мы прочесали частым гребешком. А вы не думаете, что… По виду ботинка можно подумать, что он пролежал в воде со среды?

— Безусловно.

— Ну, что ж. Я распоряжусь. И надо ж было вытащить его именно в воскресенье!

— Постарайтесь проделать это как-нибудь незаметней. Чем меньше будет зрителей, тем лучше.

Он положил трубку, и тут вошла Марта с подносом и стала накрывать на стол.

— Миссис Трапп все еще «тянет», как она выражается, и я решила приготовить тебе завтрак сама. Как тебе сделать яйца? Глазунью?

— Если тебе действительно хочется знать, я люблю яйца, приготовленные следующим образом: яйца варят в мешочек, выпускают на сковородку и сильно взбивают вилкой.

— Щегольская! — радостно воскликнула Марта. — Такой я еще не видела. Мы все ближе узнаем друг друга, правда? Наверное, я единственная из всех живущих женщин, за исключением твоей домоправительницы, которая знает, что на завтрак ты предпочитаешь яичницу в полоску. Или я не единственная?

— Когда-то я признался в этом одной женщине в деревне неподалеку от Амьена. Только вряд ли она об этом помнит.

— Она, наверное, на твоем рецепте сделала состояние, перевернув заодно представление французов о «яйцах по-английски». Черный хлеб или белый?

— Черный, пожалуйста. Придется мне задолжать тебе еще за один междугородный разговор.

Он взял трубку и назвал номер домашнего телефона Уильямса. Дожидаясь, пока его свяжут с Лондоном, он позвонил в Триммингс и попросил к телефону экономку. Когда подошла слегка запыхавшаяся миссис Брет, он спросил, кто в Триммингсе обычно занимается чисткой обуви, и узнал, что это входит в число обязанностей судомойки Полли.

— Не могли бы вы узнать у Полли, имел ли мистер Сирл обыкновение расстегивать пряжки у своих коричневых ботинок перед тем, как снять их, или он всегда снимал их в застегнутом виде?

Да, конечно, она сделает это с удовольствием, но, может быть, инспектор предпочел бы поговорить с Полли сам?

— Нет, благодарю вас. Позже я, безусловно, проверю все, что она скажет. Но, по-моему, будет лучше, если вы мимоходом спросите ее об этом, чем если ей будет задавать вопросы по телефону незнакомый человек. От этого она только разволнуется, а мне нужно, чтобы она ответила на него спокойно, не задумываясь. Я хочу знать ее непосредственную, естественную реакцию на вопрос — были ли ботинки застегнуты или расстегнуты, когда она чистила их?

Миссис Брет поняла, чтó от нее хотят. Подождет ли инспектор у телефона?

— Нет, я жду важного звонка. Но в ближайшее время снова позвоню вам.

Тут его соединили с Лондоном и послышался не слишком любезный голос Уильямса, говорившего связистам: «Ладно, ладно, я уже пять минут как готов».

— Это ты, Уильямс? Грант говорит. Слушай! Сегодня я должен был приехать в город, чтобы встретиться с двоюродной сестрой Лесли Сирла. Да, я выяснил, где она живет. Фамилия ее Сирл. Мисс Сирл. И живет она в переулке Холли-Пэйвмент, номер девять, в Хэмпстеде. Это вообще скопление художников. Вчера вечером я разговаривал с ней по телефону и уговорился, что приеду к ней сегодня днем часа в три. Получилось так, что я не смогу это сделать. Один мальчишка выудил из реки ботинок Лесли Сирла. Ладно, радуйся! Значит, нам придется снова начинать тралить, и я должен быть здесь. Можешь ты сходить к мисс Сирл вместо меня, или мне позвонить в Ярд, чтобы они послали кого-нибудь еще?

— Нет, нет, я схожу, сэр. О чем я должен буду спросить у нее?

— Узнай все, что ей известно о Лесли Сирле. Когда она видела его в последний раз? Имена его друзей в Англии. Все, что она может сказать тебе о нем.

— Прекрасно. Когда мне позвонить вам?

— Ты должен быть у нее без четверти три и уйдешь приблизительно через час — следовательно, часа в четыре.

— В полицейский участок в Уикхеме?

— Нет, пожалуй, не туда. Боюсь, что они порядком провозятся с драгой, лучше позвони мне в Милл-Хаус в Сэлкоте. Сэлкот — номер пять.

Уже положив трубку, он спохватился, что забыл спросить Уильямса, чем окончилось его посещение Бенни Сколла.

Вошла Марта с его завтраком, и пока она наливала ему кофе, он снова позвонил в Триммингс.

Миссис Брет успела поговорить с Полли, и у Полли не было никаких сомнений на этот счет. Мистер Сирл всегда выставлял свои коричневые ботинки за дверь с расстегнутыми ремешками. Она точно знает, потому что ей всегда приходилось застегивать пряжки, иначе ремешки болтались и мешали ей. Она застегивала ботинки, чтобы ремешки держались на месте, а кончив чистить, снова расстегивала.

Вот так-то!

Он приступил к завтраку, а Марта налила себе чашку кофе и села напротив, медленно попивая его. Она была бледна и казалась продрогшей, но он не мог удержаться, чтобы не задать ей вопрос:

— Ты не заметила ничего странного в этом ботинке?

— Заметила. Он не был расстегнут.

Удивительная женщина. Наверное, у нее должны быть какие-то недостатки, уравновешивающие такое количество совершенств, но представить, что это могли быть за недостатки, было не в его силах.

Глава 15

От реки веяло холодом. Озябшие ивы дрожали, поверхность отливавшей свинцом воды попеременно то морщил налетавший ветер, то как оспинками изрывал проливающийся ливень. По мере того, как медленно проходил час за часом, обычно живое, пытливое выражение лица Роджерса сменилось меланхоличным, и кончик носа, выглядывавший из-под поднятого воротника непромокаемого плаща, порозовел и стал совсем унылым. Пока что их вахта протекала спокойно, не привлекая любопытных. С обитателей Милл-Хауса было взято обещание не разглашать тайну, и свое обещание они блюли без труда. Миссис Трапп, которую не переставало «тянуть», улеглась в постель, а Томми, на правах помощника полиции, входил в команду тральщиков. Широкое пространство, заключенное в излучине реки, протекающей в глинистых берегах, находилось далеко от дороги, даже тропинки вблизи не пролегало. Жилищ поблизости тоже не было, а следовательно, не было и прохожих, которые могли бы постоять, посмотреть, а затем продолжить свой путь, разнося по окрестностям новость.

Здесь у реки был их отдельный от всех мир, где не существовало ощущения времени и уюта.

Грант и Роджерс давно исчерпали все известные им случаи из области судебной медицины и погрузились в молчание. Теперь это были просто два одиноких человека, застрявших на широком лугу промозглым весенним днем. Они сидели рядышком на пне поваленной ивы. Грант следил за медленным продвижением поисковой драги, Роджерс смотрел вдаль на привольно раскинувшуюся равнину.

— Все это заливается каждый год в зимнее половодье, — сказал он. — Если, конечно, не думать о неизбежном ущербе, картина получается красивая.

Все залито теперь, не видно ни травинки,

И только зеркало воды ласкает глаз, —

продекламировал Грант.

— Что это такое?

— Стихи, которые мой армейский друг написал по поводу наводнения.

Где по весне так радовали нас

Из-под земли спешащие былинки.

Все залито теперь, не видно ни травинки,

И только зеркало воды ласкает глаз.

— Славно! — сказал Роджерс.

— Стихи безнадежно старомодные, — возразил Грант. — Я бы назвал их потугой на поэзию, что считается пороком непростительным.

— Длинное стихотворение?

— Всего две строфы и нравоучение.

— И каково оно?

О, красота водой залитых мест,

Прекраснее тебя и нет и не бывает,

И пусть краса поплоше погибает —

У нас к тебе больших претензий нет.

Роджерс подумал.

— А это хорошо, — сказал он, — просто хорошо. Ваш армейский друг знал, о чем говорил. При виде сборников стихов мне всегда становится скучно, а вот в журналах иногда помещают стихи — если, например, рассказ не дотягивает до конца страницы и остается пустое место. Знаете, как бывает?

— Знаю.

— Вот их я много прочитал. И иногда попадаются даже очень хорошие. Одно я до сих пор наизусть помню. Собственно, это и не стихотворение было, рифмы никакой, но за душу взяло. Вот, послушайте.

Да, я свою судьбу связал с материком,

Вдали от шумных пристаней

И криков чаек.

И я,

Узнавший голос моря с малых лет,

Теперь обязан слушать журчание реки,

Бегущей весело зеленым лугом,

И пташек пересуды

В темных кронах.

— Понимаете, я ведь вырос у моря, в Мир-Харборе, и до сих пор не привыкну жить вдалеке от него. Простору не хватает. И воздуха. Но я никак не мог выразить свои чувства словами, пока не прочитал эти стихи. Я прекрасно представляю себе, что чувствовал тот парень — «пташек пересуды…».

Пренебрежение и досада, зазвучавшие в его голосе, показались Гранту смешными, но тут же возникшая мысль развеселила его еще больше, и он расхохотался.

— Что тут смешного? — слегка ощетинился Роджерс.

— Я просто подумал — вот-то возмутились бы авторы детективных романов, увидев двух инспекторов полиции, сидящих на пне поваленной ивы и читающих друг другу стихи.

— А, эти! — сказал Роджерс тоном, за которым в низших слоях общества обычно следует плевок. — Вы когда-нибудь подобное читаете?

— Почитываю иногда.

— У моего сержанта это любимое занятие. Собирает самые знаменитые. Пока что скопил девяносто две книги. В одном романе, он называется «Боги на выручку…» — он замолчал, вглядываясь в даль. — Какая-то женщина идет сюда. Ведет под уздцы велосипед.

Грант присмотрелся.

— Это не женщина, — сказал он. — Это богиня, спешащая на выручку, — к ним приближалась несокрушимая Марта с термосами, полными горячего кофе, и бутербродами на всех.

— Без велосипеда я б их никак не дотащила, — объяснила она, — но это было нелегко, потому что большинство калиток стоят на запоре.

— И как же ты проникла через них?

— Приходилось разгружать велосипед, перетаскивать его на другую сторону и затем снова нагружать.

— Вот вам дух, создавший Империю.

— Не спорю, но на обратном пути Томми должен пойти со мной и помочь.

— О чем разговор, конечно, я пойду, мисс Холлард, — сказал Томми с полным ртом.

С реки подошли остальные полицейские и были по очереди представлены Марте. Грант забавлялся, наблюдая панибратство тех, кто, совершенно очевидно, никогда о ней не слыхал, и пиетет тех, кто слышал.

— Боюсь, что новость просочилась-таки, — сказала Марта. — Сегодня мне позвонил Тоби и спросил, правда ли, что реку снова тралят?

— Ты не сказала ему — почему?

— Нет! Конечно нет, — сказала Марта.

При воспоминании о ботинке лицо ее снова омрачилось.

К двум часам пополудни вокруг них собралось порядочно народу. А к трем часам небольшой кусочек суши превратился в настоящую ярмарку, и местному констеблю пришлось приложить поистине героические усилия, чтобы установить хоть какой-то порядок.

В половине четвертого, когда тральщики дошли почти до самого Сэлкота, так ничего и не обнаружив, Грант вернулся в Милл-Хаус и застал там Уолтера Уитмора.

— С вашей стороны было очень любезно, инспектор, известить нас, — сказал он. — Мне следовало бы быть на реке, но я просто не мог себя заставить.

— Никакой надобности в этом не было.

— Марта сказала, что к чаю вы будете здесь, и я решил дождаться вас. Есть… какие-нибудь результаты?

— Пока что нет.

— Вы спрашивали сегодня утром насчет ботинка — почему?

— Потому, что он оказался застегнутым, когда его вытащили. Меня интересовало, как снимал их Сирл обычно — в застегнутом виде или расстегнутом. Очевидно, он всегда их расстегивал.

— А как же… как оказалось, что ботинок был застегнут?

— Или его смыло с ноги течением, или он сам сбросил его, чтобы легче было плыть.

— Ясно, — сказал Уолтер тоскливо.

Он отказался от чая и ушел, понурый и совершенно растерянный.

— Я понимаю, что он должен вызывать жалость. Мне стыдно, что я не испытываю к нему должного сочувствия, — сказала Марта. — Китайского или индийского?

Грант успел выпить три большие чашки обжигающего чаю («ты же внутри себе все сожжешь», — заметила Марта) и к тому времени, как позвонил Уильямс, снова чувствовал себя человеком.

Доклад, несмотря на все старания Уильямса, был скуден. Мисс Сирл недолюбливала своего двоюродного брата и не делала из этого секрета. Она тоже американка, но родились они в противоположных концах Америки и впервые встретились уже взрослыми. И, по-видимому, сразу же начали ссориться. Приезжая в Англию, он иногда звонил ей, но на этот раз нет. Она и не знала, что он в Англии.

Уильямс спросил ее, часто ли ее не бывает дома, можно ли допустить, что Сирл заезжал к ней или звонил и не застал ее. Она ответила, что ездила в Шотландию на этюды и что, возможно, Сирл неоднократно звонил ей, об этом ей ничего не известно. Когда она уезжает, в студии никого не остается, и на телефонные звонки отвечать некому.

— Ты видел ее картины? — спросил Грант. — Которые она привезла из Шотландии?

— Да. Вся квартира заставлена ими.

— На что они похожи?

— На Шотландию. Даже очень похожи.

— Написаны в традиционной манере?

— Я не разбираюсь. А так все больше западная часть Сатерленда и Ски.

— А как насчет его приятелей в Англии?

— Говорит, ей странно слышать, что у него вообще могут быть приятели.

— Она не говорила тебе, что за ним какие-нибудь грешки водятся?

— Нет, сэр. Ничего такого она не говорила.

— И она не догадывается, почему он мог вот так внезапно исчезнуть и куда он мог деться?

— Нет, сэр. Не догадывается. У него нет никого близких, это она мне сообщила. Родители умерли, а он был единственным ребенком. Относительно же его друзей она, по-видимому, ничего не знает. Во всяком случае, он сказал правду, что в Англии у него была только одна двоюродная сестра.

— Что ж, большое спасибо, Уильямс. Да, утром я совсем позабыл спросить тебя — ты нашел Бенни?

— Бенни? Как же. Без труда.

— Плакался он на этот раз?

Из трубки донесся смех Уильямса.

— Нет, на этот раз он выкинул новое коленце. Симулировал обморок.

— И что он с этого имел?

— Три рюмки коньяка за чужой счет и сочувствие толпы. Как вы, конечно, догадываетесь, мы были в баре. После второй рюмки он начал приходить в себя и стонать, что подвергается преследованиям, и тут же получил третью. Ко мне же отнеслись скорей отрицательно.

Грант счел, что это прекрасный образец заниженной оценки происходившего.

— Хорошо еще, что это был вест-эндский бар, — сказал Уильямс. В переводе это должно было означать, что попыток силой помешать ему выполнять свои обязанности не было.

— Он согласился пойти с тобой для дачи показаний?

— Он сказал, что пойдет, если ему дадут сперва возможность позвонить по телефону. Я сказал, что он прекрасно знает, что, согласно правилам Главного почтамта, телефоном можно пользоваться в любое время дня и ночи, но, если разговор у него вполне невинный, он, надеюсь, не будет возражать против моего присутствия в телефонной будке в качестве «жучка»?

— И он согласился?

— Он прямо затащил меня в будку. И как вы думаете, кому позвонил этот сукин сын?

— Своему депутату?

— Нет, думаю, что депутаты с недавнего времени стали от него шарахаться. Он злоупотребил их доверчивостью. Нет, он позвонил своему знакомому парню, который печатается в «Уотчмене», и пошел петь Лазаря. Мол, не успел он выйти «на волю», как за ним по пятам рванули полицейские, которым обязательно надо было загнать его в Скотланд-Ярд давать показания. Трудно ожидать, что человек не собьется с прямого пути, если каждый раз, как он соберется пропустить в баре с приятелями пару стакашек, какой-то тип в штатском, в котором за версту видно детектива, подкатывается к нему с какими-то разговорами… и так далее, и тому подобное. И затем отправился со мной, весьма довольный собой.

— Была от него польза Ярду?

— От него нет, а вот от его сожительницы была.

— Выболтала что-нибудь?

— Нет, но у нее в ушах были серьги Поппи. Поппи Пламбр.

— Не может быть!

— Если бы мы на какое-то время не изъяли Бенни из обращения, она бы сама с ним расправилась. Прямо осатанела баба. Она жила с ним недолго и уже собиралась от него уходить, потому Бенни и «приобрел ей бриллианты в уши». Такой уровень интеллекта, как у Бенни, даже божью коровку едва ли обременил бы.

— Тебе удалось вернуть остальные вещицы Поппи?

— Да, Бенни пришлось признаться. У него не хватило времени все попрятать.

— Отлично сработано. А как с «Уотчменом»?

— Я-то хотел, чтобы «Уотчмен» сам расхлебывал кашу, которую заварил. Да вот шеф не позволил. Говорит, что, если можно избежать неприятностей, их нужно избегать, даже если мы имеем возможность лицезреть, как «Уотчмен» свалял грандиозного дурака. Так что пришлось мне позвонить ему и объяснить, что и как.

— Но хоть какое-то удовольствие ты от этого разговора получил?

— О да! Да! И немалое! Я говорю ему: «Мистер Риттер, докладывает младший детектив Уильямс. В моем присутствии Бенни Сколл звонил вам несколько часов назад». — «В вашем присутствии? — он даже оторопел. — Но ведь он именно на вас и жаловался тогда!» — «Ну и что, говорю я, мы ведь в свободной стране живем». — «Для кого свободной, а для кого и нет, — говорит он, — вы как-никак тащили его на допрос в Скотланд-Ярд». Я ответил, что предложил ему сопровождать меня. Он мог этого и не делать.

Тут он пустился рассказывать мне старую басню про травлю людей, отбывших наказание, сказал, что Бенни Сколл уже расплатился с обществом за свои ошибки и мы не имеем права преследовать его: он снова свободный гражданин своей страны. Ну и так далее.

— Вы опозорили его перед друзьями, — заявил мистер Риттер, — и снова заставили почувствовать всю безысходность своего существования. Что выиграл сегодня Скотланд-Ярд, заставив дать показания беднягу Бенни Сколла?

— Две тысячи фунтов стерлингов, — ответил я.

— Что? — закричал он. — Что вы несете?

— В такую сумму оценены драгоценности, которые в пятницу вечером он украл из квартиры Поппи Пламбр.

— Откуда вы знаете, что это был именно он? — спросил Риттер.

Я сказал, что Бенни сам лично вернул награбленное добро, за исключением сережек с крупными бриллиантами, красовавшихся в ушах особы, с которой он в настоящее время сожительствует. После этого я тихонько и ласково, тоном ведущей «Детского часа», пожелал ему: «Доброй вам ночи!» — и повесил трубку. Знаете, он, наверное, уже успел настрочить статью по поводу бедного безвинного Бенни — так он расстроился. Писатель, должно быть, чувствует себя довольно глупо, написав что-нибудь, что никому не нужно.

— Вот погоди, ограбят его квартиру, — сказал Грант, — и примчится к нам мистер Риттер, требуя голову преступника.

— Тут вы правы, сэр. Забавно все-таки. Когда что-то случается с кем-нибудь из них, тут уж держись! Есть что-нибудь из Сан-Франциско?

— Пока что нет, но сообщения можно ждать с минуты на минуту. Хотя сейчас это, наверное, не так уж важно.

— Нет, конечно. Как тут не вспомнить записную книжку, которую я заполнил интервью с уикхемскими автобусными кондукторами! Только на выброс и годится.

— Никогда не выбрасывай никаких записок, Уильямс.

— Хранить семь лет, для чего-нибудь да пригодятся?

— Если хочешь, храни их для своей автобиографии, но храни обязательно. Я очень хотел бы, чтобы ты вернулся сюда, но в настоящее время оснований для этого нет. Вся моя работа заключается в том, что я мерзну у реки.

— Надеюсь, сэр, что до вечера что-нибудь обнаружится.

— Надеюсь и я. В буквальном смысле!

Грант повесил трубку и снова пошел на берег. Толпа слегка поредела; люди стали расходиться по домам, где их ждал воскресный ужин с чаем, но довольно большая группа тех, кто с удовольствием посидит голодным, лишь бы увидеть, как из реки вытаскивают мертвое тело, еще оставалась. Грант смотрел на их посиневшие кретинические лица и в который раз, с тех пор как стал полицейским, задумался над тем, что, собственно, возбуждает у людей нездоровое любопытство. В одном он был совершенно уверен: если завтра возобновятся публичные казни, число зрителей превзойдет все ожидания.

Роджерс уехал обратно в Уикхем, но тут появились газетчики: и местный репортер, и представитель в Кроуме нескольких ежедневных газет. Всех интересовало, почему реку тралят вторично. Явился также Старейший Житель. Нос и подбородок у него сошлись настолько, что непонятно было, как он бреется. Старик был глуп и хвастлив, но здесь, среди этих людей, его слово было весомо. Он олицетворял Народную Память! И, естественно, требовал к себе почтения.

— Никакого толка тралить ниже деревни, — сказал он Гранту тоном старшего садовника, отдающего распоряжения младшим.

— Никакого?

— Да. Никакого. Она там все утягивает на дно. В ил.

Под словом «она», очевидно, подразумевалась река.

— Почему?

— Ход она там замедляет. Устала будто. И роняет все. А поворот сделает на полдороге к Уикхему и снова будто с цепи срывается, все будто ей легко и весело. Да! Вот она как себя ведет. Сначала сбросит все, что несла, в ил, потом недолго течет себе спокойно, по сторонам посматривает — заметили люди, что она сотворила, или нет, а потом — гоп! И скорей вперед к Уикхему, — глядя на Гранта, старик прищурил на удивление ясный голубой глаз. — Хитрюга! — сказал он. — Вот она кто — хитрюга!

Роджерс еще раньше говорил, что не стоит тралить реку ниже Сэлкота, и Грант принял суждение местного обитателя, не спрашивая объяснений. И вот теперь получил его — от Народной Памяти.

— И вообще-то в этом тралении не много толку, — заявила Народная Память, пренебрежительным жестом смахивая с конца носа капельку.

— Почему? Вы не верите, что тело там?

— Ну, как… Тело, конечно, там. Но вот ил, он если и отдаст что-нибудь, так только когда сам захочет.

— А как по-вашему, когда это может произойти?

— Ну и через тысячу лет, а может, и завтра. Он ведь знаешь как затягивает. Как трясина. Когда мой прадедушка еще мальчонкой был, у него барашек сбежал с берега в воду. Там совсем мелко, его видно было, да только прадедушка побоялся войти в реку и вытащить его. Побежал домой. Дом-то рукой подать от реки. Попросил отца выйти помочь. А ил-то уж засосал барашка. Засосал, не успел он обернуться. И следа от него не осталось. Они грабли принесли, прогребли это место — и ничего. Ил уже утащил его. Каннибал этот ил, вот он кто. Каннибал, и все тут.

— Но вы говорите, иногда он возвращает свои жертвы?

— Что? Да. Случается.

— Когда? Во время наводнения?

— Не-ет. В наводнение она просто разливается. Грустит чего-то и еще больше ила наносит. Не-ет. Но бывает, что ее и врасплох захватит.

— Врасплох?

— Ага! Вроде как неделю назад. Налетела туча, в горах повыше Отли начался ливень, вода скопилась, прорвалась и ка-ак хлынет в реку, будто кто-то там наверху из ванны затычку вынул. У нее времени не было тихонечко по полям разлиться. Неслась по своему руслу, все сметая на своем пути, грязная, вспененная. Вот в таких случаях, бывает, она и отпустит что-то из ила.

Малозаманчивая перспектива, думал Грант, ждать следующего ливня, чтобы получить обратно тело Сирла. День становился все пасмурней, темнота угнетала его; через пару часов придется кончать. Тем более что к тому времени они дойдут до Сэлкота, и, если ничего так и не обнаружится, вряд ли можно на что-то надеяться. У него было отвратительное чувство, что весь день они занимались тем, что бороздили поверхность «доисторических грязей». Если и повторное траление ничего не даст — что тогда? Никакого дознания, никакого судебного дела! Ничего!

К тому времени, как лучи влажного заката начали омывать пейзаж бледным светом, до конца их маршрута оставалось ярдов пятьдесят. И в этот момент снова появился Роджерс; он достал из кармана конверт.

— Донесение из Соединенных Штатов. Пришло, когда я был на вокзале.

Никакой срочности не было, но Грант все же вскрыл конверт и начал читать.

В полицейском управлении Сан-Франциско не имелось никакого досье с порочащими Лесли Сирла данными. Обычно он появлялся на Побережье зимой. Остальную часть года путешествовал по другим странам, занимаясь фотографированием. Жил хорошо, но очень тихо. Никаких данных относительно того, что он устраивает роскошные приемы или позволяет себе сумасбродные выходки, у них нет. Женат он не был. Нет и сведений о каких-либо бурных увлечениях. В управлении сан-францисской полиции не имелось данных относительно его происхождения, но они обратились в отдел рекламы «Гранд Континента», для которого Сирл снимал Лотту Марлоу и Дэнни Мински — первых звезд современности. Согласно «Гранд Континента», Сирл родился в городе Джоблинге, штат Коннектикут. Единственный ребенок Дарфи Сирл и Кристины Мэтсон. Полицейское управление Джоблинга на запрос о Сирлах ответило, что они покинули город более двадцати лет назад и поселились где-то на юге. Дарфи Сирл был по образованию химик и увлекался фотографированием — это все, что помнили о нем в городе.

Отчет не представлял никакого интереса. Скучный набор мало что дающих фактов. Никаких сведений насчет того, что интересовало Гранта больше всего, а именно дружеских связей Сирла в Штатах. Никаких соображений относительно того, что представляет собой Сирл. Но что-то в этом отчете шевельнуло его мысль, он как-будто услышал предупреждающий щелчок в мозгу, подобный тому, что издают часы, готовясь отбивать время.

Он перечел ответ, однако на этот раз щелчка не последовало.

В недоумении он перечел отчет еще раз, теперь уже медленно. Что же все-таки было причиной предупреждающего щелчка? Но так и не определил. Все в том же недоумении он сложил отчет и сунул его в карман.

— Мы, как вы, наверное, знаете, закончили, — сказал Роджерс, — теперь уж ничего не найдешь. В Сэлкоте из воды еще никто ничего не доставал. Здесь даже сложилась поговорка: когда кто-то хочет сказать — «забудь об этом», «махни на это рукой!», говорят: «Кинь это с моста в Сэлкоте».

— Почему они не очистят дно реки и не избавятся от этого ила? — раздраженно сказал Грант. — Если бы они это сделали, их жилища не затопляло бы зимой каждые два года.

Добродушная, чуть насмешливая улыбка смягчила длинное лицо Роджерса:

— Если бы вы понюхали, как пахнет ведро Рашмирского ила, вы бы хорошенько подумали, прежде чем решились нагружать ею телеги и возить по улицам. Можно сказать им, чтобы кончали?

— Нет! — упрямо ответил Грант. — Пусть продолжают тралить, пока не стемнеет. Кто знает, может, мы впишем наши имена в историю, первыми заставив реку в Сэлкоте вернуть что-нибудь. Да я и вообще никогда не верил всяким деревенским басням.

Тральщики продолжали работу, пока не стемнело, но река так ничего и не отдала им.

Глава 16

— Подвезти вас до Уикхема? — спросил Роджерс Гранта, но Грант ответил, что его машина осталась в Милл-Хаусе; он дойдет дотуда пешком и заберет ее.

Марта, вышедшая навстречу ему в сумеречный, продуваемый ветром сад, взяла его под руку.

— Ничего? — спросила она.

— Ничего.

— Входи и грейся.

Она молча вошла с ним в дом и налила ему двойную порцию виски. Толстые стены не пропускали внутрь завывания ветра, и в комнате было по-вчерашнему тихо и тепло. Из кухни доносился легкий запах кэрри.

— Чуешь, что я готовлю для тебя?

— Кэрри. Но не можешь же ты брать на свое пропитание отделение полиции?

— Нет ничего лучше кэрри после того, как целый день понаслаждаешься прелестями нашей английской весны. Конечно, ты можешь вернуться в «Белый Олень» и получить там традиционный воскресный ужин, состоящий из холодной тушенки, двух ломтиков помидора, трех кусочков свеклы и съежившегося листочка салата.

Грант непритворно содрогнулся. Мысль о «Белом Олене» в воскресенье вечером привела его в ужас.

— Кроме того, завтра меня здесь не будет, следовательно, не будет и обеда для тебя. Я не могу дольше оставаться в Милл-Хаусе. Поживу в городе, пока не начнутся репетиции «Слабого сердца».

— В сущности, твое присутствие здесь спасло мне жизнь, — сказал Грант. Он вытащил из кармана полученное из Америки сообщение и сказал: — Прочитай это, хорошо? И скажи мне, не щелкнуло ли при чтении у тебя что-то в мозгу?

— Нет, — ответила она, кончив читать, — ничего не щелкнуло. А должно было?

— Не знаю. Когда я читал первый раз, мне почудился щелчок, — с минуту он задумчиво смотрел на сообщение, затем отложил его.

— Когда мы оба вернемся в Лондон, — сказала Марта, — я бы хотела познакомиться с твоим сержантом Уильямсом. Привел бы ты его как-нибудь ко мне пообедать.

— С превеликим удовольствием, — сказал Грант, ему было приятно слышать это. — Что послужило причиной вспышки любви к неведомому тебе Уильямсу?

— Собственно, причины у меня две. Во-первых, человек, обладающий врожденным чувством юмора, сумевший разгадать, что Уолтер Уитмор пронырлив, но отнюдь не агрессивен, достоин того, чтобы хотеть с ним познакомиться. И, во-вторых, — единственный раз, когда ты развеселился сегодня, был во время разговора с сержантом Уильямсом по телефону.

— А, ты про это, — заметил он и рассказал ей про Бенни Сколла, журналиста из «Уотчмена» и про Уильямса, поставившего на место малосведущего доброхота.

Так что ужин у них прошел вполне весело, чему немало способствовали рассказы Марты о разных пасквилях, печатавшихся в «Уотчмене» театральным критиком. И только когда он уже совсем собрался уходить, она спросила его, что он намерен делать теперь, после того как вторичная попытка найти тело Сирла не увенчалась успехом.

— Завтра утром закончу кое-какие дела в Сэлкоте, — сказал он, — и поеду назад в Лондон докладывать шефу.

— И что тогда?

— Будет совещание, на котором мы решим, что делать дальше и нужно ли вообще делать что-то.

— Понятно. Так вот, когда ты приведешь свои дела в порядок, позвони мне, хорошо? Узнаем, когда сержант Уильямс свободен вечером, и соберемся у меня.

До чего же хорошо, думал он, отъезжая от ее дома, просто удивительно хорошо. Ни одного вопроса, ни одного намека, никаких попыток по-женски выведать что-то. В ее восприятии обстоятельств было что-то, свойственное сильным мужчинам. Может быть, это нежелание от кого-то в чем-то зависеть и отпугивало мужчин?

Он поехал обратно в «Белый Олень», вызвал полицейский участок узнать, не было ли для него телефонограмм, подобрал с буфета в столовой меню и проверил, оправдался ли прогноз Марты относительно ужина (она пропустила тушеный ревень и заварной крем — не забыть сказать ей), и в последний раз пошел спать в свою маленькую комнатку под крышей. Цитата из Библии ничего хорошего сегодня не сулила. Действительно: «ВОТ НАСТУПАЕТ ЧАС». Сколько свободного времени имели когда-то женщины! Сейчас они питаются исключительно консервами и не имеют ни минутки свободного времени.

Нет, дело, конечно, вовсе не в этом. Дело в том, что в наши дни женщины не тратят свободного времени, вышивая гарусом цитаты из Библии. Они идут смотреть Дэнни Мински и, купив билет за один шиллинг и два пенса, смеются до упаду его остротам. Без сомнения, это лучший способ отдохнуть от работы по дому, чем вышивая крестиком никому не нужные узоры. Он свирепо посмотрел на цитату, наклонил лампу так, чтобы тень скрыла слова, и улегся, забрав с собой в постель записные книжки.

Утром он заплатил по счету, делая вид, что не замечает удивления, отразившегося на лице хозяина гостиницы. Все знали, что траление реки не принесло никаких результатов, все знали также, что причиной траления был предмет одежды, извлеченный из реки.

Насчет того, что это был за предмет, мнения расходились, и хозяин никак не ожидал, что Скотланд-Ярд решит покинуть место происшествия при таких обстоятельствах. Разве что нашелся ключ к разгадке, о котором никто еще не знал.

— Вы вернетесь, сэр?

— Не сразу, — сказал Грант, как по писаному читая его мысли и не особенно довольный тем, что печать неудачи прочно легла в этот момент на его имя.

Затем он отправился в Триммингс.

Утро, улыбаясь сквозь туман, вежливо просило извинения за вчерашнее. Ветер утих. Блистали на солнце листья, и дымились дороги. «Уж не взыщите, дорогие, просто я позабавилась немного», — говорила, казалось, английская весна промокшим и продрогшим людям, поверившим ей.

Машина с мягким урчанием катила под уклон по направлению к Триммингсу, а он смотрел на раскинувшийся в долине Сэлкот-Сент-Мэри и думал, до чего же странно — еще три дня назад это было всего лишь название, изредка упоминаемое Мартой в разговоре. И до чего же прочно засело оно у него в голове теперь.

Хорошо бы Бог помог и название это не превратилось в занозу, засевшую там навсегда.

В Триммингсе его встретила изысканная Эдит, которая при виде его потеряла на миг самообладание, так что на лице ее отразился совершенно естественный испуг, когда он осведомился, дома ли Уолтер. Она провела его в нетопленую библиотеку, откуда его вызволил Уолтер.

— Пойдемте в гостиную, — сказал он, — там тепло, горит камин, и мы проводим в ней большую часть времени, — Грант тут же поймал себя на неблагодарной мысли, что неизвестно еще, о чьем комфорте печется Уолтер — своем собственном или гостя? И почему это Уолтер пробуждает у людей такие мысли, подумал он.

— Я возвращаюсь сегодня утром в город, — сказал Грант, — и мне хочется прояснить два-три вопроса, прежде чем я представлю доклад начальству.

— А именно? — Уолтер был настроен нервно, впечатление было, что он не спал всю ночь.

— Когда я расспрашивал вас о плавании вниз по Рашмиру, вы сказали, что, предварительно договорившись с несколькими почтовыми конторами, забирали там свои письма по пути.

— Совершенно верно.

— В понедельник почты не бывает, но во вторник и в среду вы, по всей вероятности, забрали то, что было получено. Не припомните ли, не было ли среди вашей почты писем, адресованных Сирлу?

— Тут и вспоминать нечего, инспектор. Сирл никогда не получал никаких писем.

— Никогда?

— Я, во всяком случае, не знал такого случая. Но вам нужно спросить Лиз. Почту обычно разбирает она.

Непонятно, как мог он не задать ей этого вопроса.

— Даже писем из его отеля или банка?

— Повторяю, я таких случаев не знаю. Может, они просто копились где-то. Некоторые люди по своему складу относятся к письмам безразлично.

В этом он был прав, и Грант не стал настаивать.

— И еще, насчет ежедневного звонка по телефону, — сказал он. — В воскресенье вечером вы звонили из Танстолла, в понедельник вечером из Кэйпела, во вторник — с Фрайдей-стрит, а в среду откуда?

— В Пэтс-Хетче есть общественный телефон. Мы, собственно, хотели сделать привал в Пэтс-Хетче, но тамошние развалины мельницы произвели на нас очень уж удручающее впечатление. Я вспомнил об одном укромном местечке — там, где река сворачивает на юг, и мы отправились туда.

— Вы сообщили в Триммингс, где собираетесь ночевать?

— Да, конечно. Я уже говорил вам об этом.

— Да, я помню. Я вовсе не пытаюсь поймать вас на чем-то. Просто хотел узнать, с кем вы разговаривали тогда по телефону из Пэтс-Хетча?

Уолтер подумал.

— Так, — сказал он, — сначала я разговаривал с мисс Фитч — она была поблизости от телефона, поджидая звонка; затем с ней говорил Сирл. Потом подошла тетя Эм — миссис Гарроуби — и немного поговорила с Сирлом, а последним говорил я опять же с миссис Гарроуби. Лиз тогда еще не вернулась — исполняла какое-то поручение, — так что ни один из нас в среду с ней не говорил.

— Понимаю. Спасибо! — Грант выждал немного и затем сказал: — Я полагаю, вы не находите возможным для себя сказать мне, из-за чего вы… поссорились в среду вечером? — и, поскольку Уолтер продолжал молчать, продолжал: — Вы не хотите говорить на эту тему, потому что вопрос касается мисс Гарроуби?

— Я не хочу, чтобы ее имя трепали в связи с этим, — ответил Уолтер, и Грант невольно подумал, что этот штамп вырвался у него вовсе не потому, что он возмутился, просто был убежден, что в подобных обстоятельствах англичанин отвечает именно так.

— Как я уже говорил, я задаю эти вопросы главным образом для того, чтобы возможно яснее понять, что представляет из себя Лесли Сирл, а вовсе не для того, чтобы ловить вас на чем-то. Оставив в стороне ту часть разговора, которая касается мисс Гарроуби, скажите, может быть, вы предпочли бы не обсуждать со мной и другие затронутые в нем вопросы?

— Нет, конечно нет! Только то, что касается Лиз. Это был чрезвычайно глупый разговор.

Грант безжалостно усмехнулся:

— Мистер Уитмор, полицейский постигает абсолют глупости, не прослужив в полиции и трех лет. Если вам просто не хочется, чтобы глупость была зарегистрирована в протоколе, мужайтесь. Мне, возможно, она покажется чуть ли не мудростью.

— Мудрого в нашем разговоре ничего не было. Сирл весь вечер был настроен очень странно.

— Странно? Вы хотите сказать — подавленно?

Не хватает начать под конец рассматривать еще и возможность самоубийства, подумал Грант.

— Нет! Впечатление было, что его одолевает неуместная веселость. Пока мы шли с реки, он начал поддразнивать меня, насмехаться, говорить, что я не достоин Лиз. Моей невесты. Я попытался переменить тему разговора, но он не унимался. В конце концов я разозлился. Он начал перечислять, что он знает о ней и чего не знаю я. Какие-то свои наблюдения. И говорил: «Пари держу, что вы этого о ней не знаете».

— О чем-то хорошем?

— О да! — не задумываясь, ответил Уолтер. — Да, конечно! Прелестном даже. Но все это было совершенно ни к чему, говорилось с целью раздражить.

— Намекал он, что на вашем месте ценил бы ее больше?

— Не только это, он мне прямо сказал, что, поставив себе такую цель, он в две недели отбил бы ее у меня! Вот что он сказал.

— А пари он не предлагал заключить? — не удержавшись, спросил Грант.

— Нет, — ответил Уолтер несколько удивленно.

Не забыть сказать Марте, что в одной детали она ошиблась, подумал Грант.

— И вот, когда он сказал, что отобьет ее у меня, — продолжал Уолтер, — я почувствовал, что терпеть его дольше в тот вечер не могу. Меня возмутило вовсе не то, что он нелестно сравнивал меня с собой. Возмутило меня — и я надеюсь, инспектор, вы меня поймете правильно, — что косвенно он чернил Лиз. Мисс Гарроуби. Намекал, что она не устоит ни перед кем, кто захочет пустить в ход свои чары.

— Я понимаю, — серьезно сказал Грант. — Благодарю вас за то, что вы мне это сказали. Значит, вам кажется, что Сирл умышленно провоцировал ссору.

— Я как-то не думал об этом. Я просто считал, что он настроен вызывающе. Не как обычно.

— Понимаю. Спасибо! Могу я сказать два слова мисс Фитч? Я не задержу ее.

Уолтер проводил его в кабинет, где мисс Фитч, воткнувшая в свое рыжее воронье гнездо желто-красный карандаш — второй такой же она держала во рту — металась взад и вперед по комнате, как рассерженный котенок. Увидев Гранта, она остановилась, вид у нее был усталый и немного грустный.

— Вы привезли нам какие-нибудь новости? — спросила она. Минуя ее взглядом, Грант увидел Лиз и заметил страх, отразившийся в ее глазах.

— Нет, я пришел задать вам один вопрос, мисс Фитч. Больше я не буду надоедать вам. И прошу извинить меня за беспокойство. В среду вечером вы ждали, что вам позвонит ваш племянник и расскажет о том, как проходит их путешествие.

— Да.

— Значит, вы говорили с ним первая. Я хочу сказать, первая из всех обитателей Триммингса. Продолжайте, пожалуйста.

— Вы хотите знать, о чем мы говорили?

— Нет, я хотел бы знать, кто говорил с кем.

— А! Звонили они из Пэтс-Хетча — это, наверное, вы знаете, — и я разговаривала сначала с Уолтером и затем с Лесли. Оба они были настроены очень весело.

Голос ее дрогнул:

— Затем я позвала Эмму — свою сестру, — и она тоже поговорила с ними обоими.

— Вы присутствовали при их разговоре?

— Нет, я пошла в свою комнату слушать по радио пародии Сьюзан Склендерс. Она выступает раз в месяц в среду, и передача длится десять минут. Я считаю, что она удивительно талантлива, и слушать ее под разговор Эммы мне совсем не хотелось.

— Понимаю. А мисс Гарроуби?

— Лиз чуточку запоздала, возвращаясь из деревни, и не смогла поговорить с ними.

— В котором часу это было?

— Точно я не помню. Наверное, минут за двадцать до обеда. Мы в тот вечер обедали рано, потому что сестра собиралась на собрание женского кружка. Обед в Триммингсе никогда не бывает в одно и то же время — вечно кто-то куда-то идет или возвращается откуда-то.

— Большое спасибо, мисс Фитч. А теперь нельзя ли мне еще раз осмотреть комнату Сирла, после этого больше не буду вас беспокоить?

— Ну конечно!

— Я провожу инспектора наверх, — сказала Лиз, не считаясь с тем, что естественнее сделать это было бы Уолтеру, который так и не ушел из комнаты.

Прежде чем мисс Фитч могла предложить другое решение, она поднялась из-за машинки и вместе с Грантом покинула комнату.

— Скажите, инспектор, вы уезжаете потому, что пришли к какому-то заключению, или потому, что не можете прийти к нему? Или я не должна это спрашивать? — спросила она, когда они поднялись наверх.

— Я уезжаю, потому что таков порядок. Старшие чины полиции обязаны представить доклад начальству, которое, взвесив все представленные им факты, решает, к какому заключению можно прийти на их основании.

— Но вы, без сомнения, сами взвешиваете их сперва?

— Часто обнаруживая при этом, что они ни о чем не говорят, — сухо сказал он.

Сухость тона не ускользнула от нее.

— Все в этом деле непонятно, — продолжала она. — Уолтер говорит, что нечаянно свалиться в реку Лесли не мог. А получается, что свалился. Каким-то образом.

Она задержалась на площадке перед башенной комнатой. Площадка освещалась слуховым окном, и каждая черточка ее повернутого к нему лица была отчетливо видна.

— Во всей этой неразберихе, — сказала она, — единственно, в чем можно быть уверенной, — это что Уолтер никакого отношения к смерти Лесли не имеет. Прошу вас, инспектор, поверьте мне. Я защищаю Уолтера не потому, что он Уолтер и я собираюсь выйти за него замуж. Я знала его всю свою жизнь и знаю, на что он способен и на что не способен. Так вот, он не способен совершить физическое насилие. Верьте мне, пожалуйста! Для этого у него… у него не хватит характера.

Даже будущая жена считает, что он предпочтет добиваться своего тихой сапой, подумал Грант.

— И еще, инспектор, пусть та перчатка не вводит вас в заблуждение. Пожалуйста, поверьте, скорей всего Лесли подобрал ее и сунул себе в карман, намереваясь позже отдать мне. Я поискала парную перчатку в отделении для мелочей автомобиля, но не нашла, наверное, они обе выпали, а Лесли нашел одну и подобрал.

— Почему же он сунул ее себе в карман, а не обратно в отделение для мелочей?

— Откуда мне знать, почему люди поступают так, а не эдак? Положить что-то в карман можно совершенно непроизвольно. Суть в том, что он никогда не оставил бы ее себе просто потому, что ему захотелось иметь мою перчатку. Таких чувств ко мне Лесли вовсе не испытывал.

Суть вовсе не в том, был ли Лесли влюблен в Лиз, подумал Грант, а в том, чтобы заставить Уолтера поверить, что Лиз влюблена в Лесли.

Ему хотелось спросить Лиз, что случается с молодой девушкой, обрученной с человеком, не способным к физическому насилию, когда рядом возникает задержавшийся на земле небожитель, чудом спасшийся обитатель Атлантиды, демон в людской одежде. Однако ответ на этот вопрос, несмотря на всю свою уместность, вряд ли мог что-нибудь дать. Вместо этого он спросил Лиз, получал ли Сирл какие-нибудь письма за время жизни в Триммингсе, и она ответила, что, насколько ей известно, нет. Затем она пошла вниз, а он вошел в башню. В аккуратную комнатку, где Сирл оставил все, кроме ответа на вопрос, что он за человек.

Прежде он не бывал здесь днем и сейчас постоял какое-то время, смотря на сад и на долину, вид на которые открывался из трех огромных окон. Если спокойно относиться к тому, как будет впоследствии выглядеть ваш дом, можно прорубать окошки там, откуда открывается наилучший вид. Затем он снова занялся разборкой вещей Сирла. Терпеливо перекладывал один за другим предметы одежды в тщетной надежде обнаружить среди них что-то, что привело бы его к разгадке тайны. Он сидел в низком кресле, вглядываясь в сундучок с фотографическими принадлежностями, стоявший на полу у него между ногами, и перебирал в уме вещи, которые могут понадобиться фотографу в его работе, но так и не мог решить, чего из химикалий или приспособлений недостает в этом наборе. Сундучок стоял там же, где и в прошлый раз, и пустое место сохраняло контуры предмета, извлеченного из него.

Вполне безобидная пустота. Из набитых чемоданов постоянно достаются какие-то предметы, и очертания их какое-то время сохраняются среди прочих вещей. Нет никакой причины предполагать, что изъятая вещь имеет в данном случае какое-то значение. Но, скажите на милость, почему никто так и не смог определить, что это была за вещь?

Он еще раз попробовал вложить в углубление небольшой фотографический аппарат, заранее зная, что он не войдет. Он даже сложил вместе ботинки Сирла и попытался всунуть их. Ботинки оказались длиннее на целый дюйм, подошвы торчали, выбиваясь из общего ряда, так что нельзя было задвинуть ящик и опустить крышку. Да и зачем, собственно, класть обувь в специальный сундучок для фотографических принадлежностей, когда имелось достаточно места в предназначенных для этого чемоданах? Но, что бы ни лежало в углублении, положили эту вещь туда не случайно и не в спешке. Ящик был упакован аккуратно и методично.

И это давало право предположить, что вещь была положена, туда специально, исходя из того, что сундучок будет распаковывать Сирл сам, и никто другой.

На этом, выражаясь элегантно, он решил поставить точку.

Аккуратно, в том же порядке сложил все вещи обратно в ящик, еще раз окинул взглядом Рашмирскую долину и решил, что с него хватит. Затем закрыл за собой дверь комнаты.

Глава 17

День в Лондоне был серый, но после залитых водой равнин Рашмира эта серость казалась уютной. Молодая листва в Вестминстере на темном фоне полыхала ярко-зеленым. До чего же приятно было снова очутиться среди своих, мысленно отпустить вожжи, перейти на иносказательный, всем в Главном управлении понятный, язык.

Но не так уж приятно было думать о предстоящем разговоре с Брайсом. Интересно — хороший у него сегодня день или ему «не по себе». У шефа один день «не по себе» приходился в среднем на три хороших, следовательно, шансы были три против одного в пользу Гранта. С другой стороны, погода сегодня сырая, а в такие дни ревматизм обычно разыгрывается.

Брайс курил трубку. Значит, день хороший (в скверные он закуривал сигареты и, не успев задуть спичку, тушил их в пепельнице).

Грант не знал, с чего начать. Не мог же он сказать: «Четыре дня тому назад вы поручили мне расследование этого дела, но что касается меня, то за эти четыре дня оно не продвинулось ни на шаг». И тем не менее, если говорить начистоту, все обстояло именно так.

Спас его Брайс. Он вперил в Гранта маленькие проницательные глаза и сказал:

— Никогда еще я не видел, чтобы на чьем-то лице было так отчетливо написано: «Простите, сэр, но вина тут не моя», как сейчас на вашем.

Грант расхохотался.

— Вы правы, сэр, положение невероятно трудное, — он выложил на стол свои записные книжки и уселся с противоположной его стороны на стул, носивший в управлении название: «Место подозреваемого».

— Значит, вы не считаете, что сделал это любитель зайчиков Уитмор?

— Нет, сэр! Я считаю это маловероятным; нелепо даже предполагать такое.

— Несчастный случай?

— Любитель зайчиков так не думает, — усмехнулся Грант.

— Не думает, вот как! Ему что, в голову не приходит, что это дает ему возможность избежать крупных неприятностей?

— В некоторых отношениях он достаточно простодушен. Не допускает мысли, что это мог быть несчастный случай, и откровенно говорит об этом. У него, очевидно, не укладывается в голове, что версия несчастного случая очень облегчила бы его положение.

— Имеются альтернативы?

— Ну, как сказать, имеется человек, у которого были для этого возможность, основание и к тому же средства для достижения цели.

— Чего же мы ждем? — беспечно сказал Брайс.

— К несчастью, недостает четвертой составной части.

— Нет доказательств?

— Ни малейших.

— Кто же это?

— Мать невесты Уолтера Уитмора. Вернее, мачеха. Она воспитывала Лиз Гарроуби с младенческих пор и фантастически привязана к ней. Я бы не сказал, что это собственнический инстинкт, но…

— Все лучшее для нашей Лиз!

— Да. Она была страшно рада, что ее падчерица выходит замуж за ее племянника и, таким образом, все остается в семье, и, как мне кажется, она опасалась, что Сирл может испортить музыку. У нее нет алиби на тот вечер, и она запросто могла добраться до места их привала. Где это место, она знала, так как каждый вечер они звонили в Триммингс — это поместье Фитчей, — сообщали, как проходит их путешествие, и вечером в среду подробно описали место, где будут ночевать.

— Но ведь она не могла знать, что у них возникнет ссора и они вернутся к реке порознь. Как она надеялась осуществить свое намерение?

— Видите ли, что-то в этой ссоре непонятно. По всем отзывам, Сирл был удивительно уравновешенным человеком, и в то же время спровоцировал ссору именно он! Во всяком случае, так говорит Уитмор, и у меня нет оснований не верить ему. Он дразнил Уитмора, утверждая, что тот недостоин Лиз Гарроуби, и хвастался, что отобьет ее у него в недельный срок. Он был совершенно трезв, следовательно, если он вел себя несоответственно своему характеру, для этого должна была быть какая-то скрытая причина.

— Вы думаете, что в тот вечер он подстроил это возвращение порознь? Но почему?

— Я допускаю, что он хотел встретиться где-то с Лиз Гарроуби. В тот вечер, когда эти двое звонили, Лиз не было дома; вместо нее с ними разговаривала миссис Гарроуби. Она могла использовать этот разговор, чтобы от имени дочери условиться с Сирлом о чем-то.

— Например: «Лиз спрашивает, не могли бы вы встретить ее возле третьего дуба за старой мельницей»?

— Что-то в этом роде.

— А там его поджидает разъяренная мать с дубинкой в руке и затем сталкивает мертвое тело в реку. Как прекрасно было бы, если бы вам удалось выловить тело.

— То есть просто замечательно. Не имея трупа, мы связаны по рукам и по ногам.

— Да и труп еще не доказательство.

— Нет, конечно. Но меня лично утешило бы, если бы я знал состояние черепной коробки. Это хоть что-то прояснило бы.

— А есть какие-нибудь доказательства того, что Сирл был увлечен этой девушкой?

— Он хранил ее перчатку в ящике, где лежат его рубашки.

— Я думал, что подобные поступки отошли в вечность вместе с любовными посланиями, — проворчал Брайс, бессознательно повторив реплику сержанта Уильямса.

— Я показал ей перчатку, но она восприняла это спокойно. Сказала, что, наверное, он подобрал ее с пола и хотел отдать.

— Позвольте не поверить… — заметил шеф.

— Она хорошая девочка, — мягко сказал Грант.

— А разве Медлин Смит не была хорошей? Есть еще фавориты в забеге подозреваемых?

— Нет. Остальные ведут борьбу на равных. Люди, у которых не было причин любить Сирла, у которых была возможность и нет убедительного алиби.

— И их много? — удивился Брайс.

— Тоби Таллис, например, который до сих пор не может пережить пренебрежительного отношения Сирла к себе. Таллис живет на берегу реки, и у него есть лодка. Его алиби подтверждено преданным учеником. Серж Ратов, танцовщик, который возненавидел Сирла из-за того, что Тоби оказывал ему слишком много внимания. Серж, по его собственным словам, танцевал в среду вечером на зеленой лужайке у самого берега. Есть еще Сайлас Уикли, известный английский писатель, он живет на улочке, идя по которой Сирл скрылся в среду вечером из поля зрения людей. У Сайласа с красотой свои счеты и непреодолимое желание изничтожить ее. В тот вечер он работал в своей хибарке в конце сада, так, по крайней мере, он говорит.

— Желания поставить на кого-то из них у вас нет?

— Не-ет, не думаю. На худой конец, можно было бы поставить на Уикли. Мне кажется, он способен в любой момент переступить границу дозволенного и провести остаток своих дней за машинкой в Броадмурской тюрьме, вполне довольный жизнью. Таллис никогда бы не стал рисковать достигнутым ради какого-то глупого убийства. Он слишком хитер. Что касается Ратова, я представляю, что он мог отправиться убивать кого-то, но уже на полпути его осенила бы еще какая-то замечательная мысль и он напрочь забыл бы, что, собственно, намеревался сделать.

— Эта деревня что — населена психами?

— К своему несчастью, она была «открыта». Аборигены вполне нормальные люди.

— Что ж, полагаю, ничего предпринять, пока не найдется тело, мы не можем.

— Если оно вообще найдется.

— Обычно они все же всплывают со временем.

— Мне говорили тамошние полицейские, что за последние сорок лет в Рашмире утонуло пять человек. Это, не включая Мир-Харбор и гавань. Двое утонули выше Сэлкота и трое ниже по течению. Те трое, что утонули ниже Сэлкота, всплыли в последующие два дня. Но те двое, которые утонули выше деревни, так никогда и не нашлись.

— Мрачная перспектива для Уолтера Уитмора, — заметил Брайс.

— Да, — подумав, согласился Грант. — Утро принесло ему мало хорошего.

— Вы говорите о газетах? Да уж! Все чрезвычайно вежливы и осторожны, но читать, что они пишут, по всей вероятности, очень неприятно. Ужасное положение. Никто его ни в чем не обвиняет, и, следовательно, возможность защищаться отсутствует. Хотя вряд ли такая возможность у него вообще есть, — прибавил Брайс.

С минуту он молчал, постукивая трубкой по зубам, — знак того, что он серьезно обдумывает положение.

— Что ж, полагаю, в данный момент ничего больше предпринять мы не можем, — повторил он. — Напишите лаконичный, толковый доклад, и подождем, что скажет комиссар. Сам я просто не вижу, что мы еще можем сделать. Смерть через утопление, но пока что никаких доказательств, позволяющих решить — несчастный это случай или нечто другое. Ведь вы к этому заключению пришли? Да?

И, так как Грант сразу не ответил, он посмотрел на него и резко повторил:

— Да?

Вот так видишь, вот так не видишь.

Что-то порочное во всей ситуации.

Нельзя поддаваться интуиции безоглядно, Грант!

В чем-то чувствуется фальшь.

Вот так видишь, вот так не видишь!

Скороговорка фокусника.

Фокус, построенный на умении отвлечь внимание.

Отвлекая внимание, можно кому угодно запудрить мозги.

В чем-то тут чувствуется фальшь.

— Грант!

Он очнулся. До него дошло, что Брайс смотрит на него с изумлением. Что же ответить шефу? Согласиться, хоть и не хочется, а там будь что будет? Строго придерживаться фактов и свидетельских показаний, не рисковать?

И тут же, к сожалению, услышал словно издалека свой собственный голос:

— Вы когда-нибудь видели распиленную пополам женщину, сэр?

— Видел, — сказал Брайс неодобрительно, с подозрением поглядывая на него.

— Мне кажется, что это дело сильно отдает распиленной женщиной, — сказал Грант и вспомнил, что уже использовал эту метафору в разговоре с Уильямсом.

Однако реакция Брайса сильно отличалась от реакции сержанта.

— О Господи! — простонал он. — Не собираетесь ли вы снова разыграть с нами карту Ламонта? А, Грант?

Несколько лет назад Грант отправился в погоню за преступником в отдаленный район Шотландии и привез его обратно в Лондон. Привез преступника и все выверенные до мелочей доказательства против него, так что оставалось только вынести приговор; однако, передавая его в руки Ярда, заметил, что вообще-то, по его мнению, они ошиблись и арестовали не того, кого следовало (что впоследствии подтвердилось). Ярд не мог забыть этого случая, и с тех пор, стоило кому-то высказать оригинальное, противоречащее имеющимся доказательствам мнение, его обвиняли в том, что он разыгрывает «карту Ламонта».

Неожиданное упоминание Джерри Ламонта подбодрило Гранта — думать, вопреки несокрушимым доказательствам, что Джерри Ламонт невиновен, было еще глупее, чем считать, что дело об утопленнике попахивает распиленной женщиной.

— Грант!

— Есть что-то очень странное в этой ситуации, — упрямо сказал Грант.

— Что именно?

— Если бы я знал, я бы отметил это в своем докладе. Тут дело не в отдельном положении, а во всей ситуации. В самой атмосфере. Мне не нравится, как она пахнет.

— Не могли бы вы объяснить заурядному трудяге-полицейскому, что именно пахнет скверно в этом деле?

Не обращая внимания на нарочитую тяжеловесность фразы, Грант сказал:

— В нем все фальшиво с начала и до конца, как вы не видите! Явившийся неизвестно откуда Сирл оказывается на приеме. Да, я знаю, что нам все о нем известно. Что он тот, за кого себя выдает, и так далее. Мы даже знаем, что в Англию он приехал действительно тем путем, как говорил. Через Париж. Заказав билет в конторе «Америкэн Экспресс» в городе Медлин. Но это не меняет моего убеждения, что во всей этой истории есть что-то странное. Похоже ли на правду, что ему так не терпелось познакомиться с Уолтером только потому, что оба они были приятелями Куни Уиггина?

— Откуда мне знать? А что думаете вы?

— Зачем ему понадобилось знакомиться с Уолтером?

— Может, он загорелся этим желанием, послушав его передачи?

— И еще. Он не получал никаких писем.

— Кто не получал?

— Сирл. За все время, что он был в Сэлкоте, он не получил ни одного письма.

— Может быть, клей на конвертах вызывает у него аллергию. Ну и потом, я слышал, что некоторые люди предпочитают, чтобы их письма копились в банке, откуда они их впоследствии и забирают.

— Дело не в этом. Ни один из известных американских банков, ни одно из агентств о нем не слышали. Кроме того, есть один пустячок, который привел меня в недоумение, никак не соразмерное своему истинному значению. Я хочу сказать, значению для этого дела. У Сирла был с собой жестяной сундучок с выдвижными ящиками, похожий на те, в которых держат набор красок, только размером значительно больше обычного. В нем лежали его фотографические принадлежности. Что-то из этого сундучка исчезло, что-то размером десять на три с половиной на четыре дюйма. Лежала эта вещь в нижнем ящике, более глубоком, чем верхний. Ни одна из принадлежащих Сирлу вещей не укладывается в сохранившейся впадине, и никто не может определить, что это могла быть за вещь.

— Что ж тут такого странного? Наверное, существуют сотни предметов, которые могли бы в ней уместиться.

— Что, например, сэр?

— Ну, так сразу я не могу сказать, но их должны быть десятки.

— В других его чемоданах оставалось много места, он мог бы уложить туда все, что душе угодно. Следовательно, это не предмет одежды или личного пользования. Какая бы вещь ни лежала в жестяном сундучке, она была положена специально туда, где никто, кроме него, не стал бы рыться.

Эти слова привлекли внимание Брайса.

— Теперь вещь эта исчезла. Никакого определенного значения для данного дела она не представляет. Возможно, вообще не имеет никакого значения. Просто некая странность, перестать думать о которой я тем не менее не могу.

— Как по-вашему, что ему понадобилось в Триммингсе? Хотел кого-то шантажировать? — наконец-то с интересом спросил Брайс.

— Не знаю. Я как-то не подумал о возможности шантажа.

— Что могло лежать в ящике такое, за что можно получить деньги? По размеру не письма. Может, документы? Сверток документов.

— Не знаю. Да, возможно. Против шантажа говорит то, что он производил впечатление богатого человека.

— Шантажисты, как правило, богаты.

— Все это так, но Сирл имел профессию, приносившую ему прекрасный доход. Только очень жадный человек мог позариться на что-то еще. А он не произвел на меня впечатления жадюги.

— Ну что вы, Грант, прямо как маленький. Сосредоточьтесь и вспомните шантажистов, с которыми вам приходилось иметь дело, — и, увидев, что попал в точку, сухо сказал: — Вот именно! — и продолжал: — Как по-вашему, кто в Триммингсе мог быть объектом шантажа? Может быть, у миссис Гарроуби было что-то в прошлом, как вы думаете?

— Возможно, — сказал Грант, пытаясь представить себе Эмму Гарроуби в этом новом свете. — Да, мне кажется, это вполне возможно.

— Что ж, значит, выбор не так уж велик. Не думаю, чтобы Лавиния Фитч когда-либо вела разгульный образ жизни.

Грант представил себе милую заботливую мисс Фитч, копну волос, из которой торчали карандаши, и улыбнулся.

— Так что, как видите, выбор действительно невелик. Я полагаю, что если он действительно намеревался кого-то шантажировать, то это могла быть только миссис Гарроуби. Значит, вы считаете, что причина убийства Сирла не имеет никакого отношения к Лиз Гарроуби, — и, поскольку Грант сразу не ответил, прибавил: — Вы ведь верите, что он был убит, разве нет?

— Нет!

— Нет?

— Я не верю, что он мертв.

Наступило молчание. Затем Брайс перегнулся через стол и, проявляя удивительную выдержку, сказал:

— Послушайте, Грант. Интуиция интуицией. И вам не возбраняется иметь некоторую долю ее, но, когда вы следуете ей, и только ей, — это уж слишком. Ради всего святого, сократитесь немного. Вчера вы целый день тралили реку, стараясь найти утопленника, а теперь имеете нахальство сказать мне, что, по-вашему мнению, он вовсе и не утонул. Куда ж, по-вашему, он девался? Ушел куда-то босиком? Или уковылял, притворяясь одноногим калекой, опираясь на костыли, которые наскоро смастерил из дубовых сучьев? Как по-вашему, куда он направился? На что он собирался жить? Честное слово, Грант, вам пора в отпуск. Почему, скажите мне, ну почему эта мысль взбрела вам в голову? Как мог вышколенный мозг детектива мгновенно переключиться с ясных, не имеющих иного толкования обстоятельств дела «пропал без вести, по всем данным утонул» на какую-то дикую фантазию, не имеющую к делу никакого отношения?

Грант молчал.

— Но послушайте, Грант. Я вовсе не с подковыркой говорю. Я действительно хочу знать. Почему, найдя в реке ботинок человека, вы могли решить, что он вовсе не утонул? Как же тогда ботинок очутился в реке?

— Если бы я это знал, сэр, мне не надо было бы ломать голову.

— У Сирла была с собой вторая пара ботинок?

— Нет, только те, что на нем.

— Один из которых вы нашли в реке?

— Да, сэр.

— И вы все-таки думаете, что он не утонул?

— Да.

Снова наступило молчание.

— Не знаю, что меня больше восхищает, Грант, ваше хладнокровие или ваше творческое воображение.

Грант ничего не ответил. А что можно было сказать на это? Он с горечью подумал, что и так сказал слишком много.

— Есть у вас какое-нибудь — пусть сумасбродное — предположение, как могло случиться, что он жив?

— Одно предположение у меня есть. Его могли похитить, а ботинок швырнуть в реку в доказательство того, что он утонул.

Брайс разглядывал его с подчеркнутой почтительностью.

— Вы ошиблись, определяя свое призвание, Грант. Вы прекрасный детектив, но как автор детективных романов вы сделали бы состояние.

— Вы потребовали от меня объяснения, сэр, и я предложил теорию, не идущую вразрез с фактами, — мягко сказал Грант. — Я же не говорю, что сам верю в нее.

Брайс несколько остыл:

— Вы достаете эти теории, как фокусник кроликов из шляпы. Теории на все вкусы и все размеры! Покупать необязательно! Подходите! Подходите! — он замолчал и некоторое время внимательно всматривался в невозмутимое лицо Гранта, потом медленно откинулся в кресле и улыбнулся: — Никогда по лицу не узнаешь, что вы думаете, черт бы вас подрал, — дружелюбно сказал он, шаря в кармане в поисках спичек. — Знаете, Грант, чему я в вас завидую? Вашему самообладанию. Сам я постоянно срываюсь с нарезок, то по одному поводу, то по другому, и в этом нет ничего хорошего, ни для меня и ни для кого другого. Жена говорит, это потому, что я не уверен в себе и боюсь, что не смогу настоять на своем. Она прослушала в Морли Колледже курс лекций по психологии — шесть всего, — и теперь человеческий мозг для нее открытая книга. Из всего этого вытекает, что за вашей всегдашней любезностью и уравновешенным характером кроется жуткая самоуверенность.

— Право, не знаю, сэр, — сказал довольный Грант. — Идя сегодня к вам на доклад и зная, что могу доложить лишь, что положение ничуть не изменилось с тех пор, как четыре дня назад вы поручили мне заняться этим делом, я испытывал какие угодно чувства, но только не самоуверенность.

— И тут вы сказали себе: «Интересно, как у старика с ревматизмом сегодня? Можно к нему подступиться или надо идти на четвереньках?» — маленькие слоновьи глазки весело поблескивали. — Ладно, мы представим комиссару ваш стройный доклад, в котором будут изложены все имеющиеся факты, и оставим его в неведении относительно изощренных полетов вашей фантазии.

— Очень хорошо, сэр, не могу же я объяснить комиссару, что у меня все время сосет под ложечкой.

— Нет, конечно. И послушайтесь моего совета — перестаньте прислушиваться к бурчанью собственного желудка и сосредоточьтесь на том, что творится у вас в голове. У нас, у полицейских, в ходу выражение: «Согласно имеющимся доказательствам». Повторяйте его, как молитву, шесть раз в день до и после еды, глядишь, это поможет вам не заноситься и не закончить свои дни, воображая, что вы Фридрих Великий, или ежик, или еще кто-то.

Глава 18

Еще в школьные годы Грант понял — если задача не решается, нужно на время отложить ее. Проблема, казавшаяся неразрешимой накануне вечером, наутро оказывалась простой и понятной. Этим правилом он впоследствии руководствовался и в своей личной жизни и в работе. Стоило ему зайти в тупик — и он моментально переключал свое внимание на что-то другое. Так и сейчас, не вняв, правда, совету Брайса читать несколько раз в день ритуальное заклинание, слова его относительно «бурчанья собственного желудка» он учел. Поскольку дело Сирла явно зашло в тупик, он сосредоточил свое внимание и мысли на «мальчике с пальчик» — так на их жаргоне назывались обыкновенные мошенники. Очередной «мальчик с пальчик», выдававший себя за главу одного из арабских государств, прожил две недели в Стрэнд-отеле и скрылся, забыв исполнить одну формальность, — а именно, уплатить по счету.

Повседневные служебные обязанности, выходящие за пределы возможностей исполняющих их людей, засосали его в свой водоворот, и Сэлкот-Сент-Мэри перестал занимать главное место в его мыслях.

Но вот шесть дней спустя утром деревня эта снова ворвалась в стройный ход этих мыслей.

Грант шел по южному тротуару Стрэнда, намереваясь позавтракать на Мейден-Лейн, довольный докладом, который, вернувшись в Ярд, он сделает Брайсу, подивившись мимоходом обилию дамских туфель в витринах магазинов на этой редко посещаемой женщинами улице. Вид дамских туфель напомнил ему о Доре Сиггинс и о купленных ею туфлях, и, сходя с тротуара, чтобы пересечь улицу, он улыбнулся про себя, вспоминая ее живость, ее болтовню, их дружелюбную пикировку. Под конец она чуть не забыла в машине свои туфли; и это после того, как пропустила автобус домой, чтобы купить их! Они остались лежать на сиденье — не влезли в набитую сумку для покупок, и ему пришлось напомнить ей о них. Неряшливый пакет в коричневой оберточной бумаге, и каблуки…

Он резко остановился. Таксист с лицом, искаженным яростью и страхом, заорал что-то ему в ухо. Взвизгнули тормоза грузовика, остановившегося вплотную к нему. Услышав скрежет тормозов и брань, полисмен не спеша, но решительно направился к месту происшествия. Однако Грант Не стал дожидаться. Он бросился к проезжающему мимо такси, резко повернул ручку и сказал шоферу:

— Скотланд-Ярд, живо!

— Только бы выставиться! — проворчал тот и покатил в сторону набережной Виктории.

Но Грант не слышал его. Его мысли сосредоточились на старой, досуха, казалось бы, выжатой проблеме, которая вдруг предстала в совершенно новом свете и полностью завладела им. Приехав в Ярд, он отыскал Уильямса и сразу же спросил его:

— Уильямс, помнишь, ты сказал мне как-то по телефону, что записи, которые ты делал в Уикхеме, годятся только на выброс. А я тебе сказал, что никогда никаких записей уничтожать не надо.

— Как же, помню, — ответил Уильямс, — это когда я в городе брал Бенни Сколла, а вы в Сэлкоте тралили реку.

— Ты случайно не последовал моему совету?

— Конечно, последовал. Я всегда следую вашим советам, сэр!

— И у тебя есть где-то эти записи?

— Они у меня здесь, в столе.

— Могу я взглянуть на них?

— Ну конечно, сэр. Хотя я не уверен, что вы что-нибудь из них поймете.

Это действительно было непросто. Отчеты свои Уильямс писал всегда четким, идеально ровным почерком прилежного ученика, но, записывая что-то для себя, прибегал к стенографии собственного изобретения.

Грант перелистывал странички блокнота в поисках нужного ему места. «9.30 из Уикхема в Кроум, — бормотал он, — 10.5 из Кроума в Уикхем. 10.15 из Уикхема в Кроум». «М.М.» «Дорожка, ведущая к ферме; старый… старый кто-то и мальчишка?»

— Старый рабочий и мальчик. Я не описывал подробно людей, которые сели в автобус на начальной остановке. Только тех, которые садились по дороге.

— Да, да, конечно! Я понимаю. Перекресток и остановка «Длинный Ров». Где это?

— Это лужайка на окраине Уикхема. Там еще стоят всякие ярмарочные аттракционы. Карусели, качели, все такое.

— Вспомнил. «Два случайных пассажира, известны». Я правильно прочел: «известны»?

— Да, кондуктор знал их по другим поездкам.

— «Женщина, ехавшая до Уоррен-Фарм. Изв.». Что следует за этим, Уильямс?

Уильямс расшифровал ему то, что следовало за этим.

Интересно, что подумал бы Уильямс, если бы он вдруг заключил его в объятия, как это принято у футболистов после забитого гола.

— Можно, я ненадолго возьму эту страничку? — спросил Грант.

Уильямс ответил, что он может взять ее насовсем. Не похоже, чтобы она могла еще пригодиться. Если, конечно… если, конечно…

Ясно было, он начинает догадываться, что внезапное внимание к его записям вызвано отнюдь не научным интересом его начальника, однако Грант не стал дожидаться, пока будет задан неизбежный вопрос. Он пошел к Брайсу.

— Я прихожу к убеждению, — сказал Брайс, пристально глядя на него, — что некоторые чины в этом учреждении нарочно затягивают решение гостиничных дел, чтобы иметь возможность посидеть в задней гостиной с управляющим и выпить за его счет.

Грант никак не реагировал на содержащийся в шутке поклеп.

— Это что, обычный доклад перед тем, как отправиться в ресторан и усесться за приятный неспешный завтрак, или же у вас есть что сообщить мне?

— Думаю, что сообщу вам нечто такое, что порадует вас, сэр.

— Как вы, возможно, успели заметить, порадовать меня сегодня будет не так-то легко.

— Я выяснил, что он обожает вишневый ликер.

— Очень интересно! Я бы сказал, завораживающе интересно! И что это нам дает, разрешите узнать…. — Внезапно его бесцветные маленькие глазки вспыхнули и взгляд, устремленный на Гранта, засветился пониманием. — Не может быть! — сказал он. — Гамбург Вилли? Нет!

— Очень похоже на то, сэр. Все приметы совпадают. А при его еврейском профиле из него мог получиться отличный араб.

— Гамбург! Просто слов нет! Что он с этого мог иметь, чтобы так рисковать?

— Сладко пожил две недели и повеселился в придачу.

— Веселье обойдется ему дорого. Полагаю, никакого представления о том, куда он махнул, у вас нет?

— Ну, я вспомнил, что он находился в связи с Мэбс Хенки. Этой весной Мэбс гастролирует в «Акации» в Ницце, так что я провел большую часть утра за телефоном и выяснил, что наш Вилли — или тот, кого я принимаю за нашего Вилли, — живет там же под именем мсье Гужон. Только я вот о чем хочу попросить вас, сэр: теперь, когда дальнейшее — дело техники, кто-нибудь другой мог бы заняться вопросом экстрадиции и всем остальным и освободить меня дня на два, чтобы я мог заняться другим делом.

— Каким это делом вы собираетесь заняться?

— У меня появилась новая мысль в связи с делом Сирла.

— Но послушайте, Грант, — в голосе Брайса звучало предостережение.

— Она слишком нова, — «и слишком абсурдна», прибавил он про себя, — чтобы заводить о ней разговор сейчас, но мне очень хотелось бы потратить на нее немного времени и выяснить, стоит она чего-то или нет.

— Ну что ж, полагаю, что после вишневого ликера я вряд ли имею право отказать вам.

— Благодарю вас, сэр!

— Но если у вас не создастся впечатления, что вы напали на верный след, я надеюсь, вы прекратите этим заниматься. У нас здесь слишком много дел, чтобы бросаться искать сказочный горшочек с золотыми монетами.

Итак, Грант покинул кабинет шефа и отправился на поиски горшочка с золотыми монетами. Первым долгом он пошел в свой кабинет и достал из ящика донесение сан-францисской полиции относительно Сирла. Он довольно долго изучал его, а потом послал вежливый запрос в полицейское управление Джоблинга, штат Коннектикут.

Только тут он вспомнил, что так до сих пор и не позавтракал. Ему хотелось посидеть в тишине и подумать, и, положив в бумажник драгоценную страничку, он отправился в свой любимый бар — наплыв посетителей, наверное, уже закончился, но что-нибудь поесть они ему наскребут. Он так до сих пор и не понял, что именно в том донесении касательно жизни Сирла в Америке заставило щелкнуть что-то у него в мозгу при первом чтении, но где-то в глубине догадка уже забрезжила.

Выходя из бара после завтрака, он уже точно знал, что могло этот щелчок вызвать.

Он вернулся в Ярд и взял справочник.

Да, так оно и есть.

Достал донесение из Сан-Франциско и сравнил с записью в справочнике.

Сравнив их, он возликовал.

Он узнал что-то очень важное. Получил так нужное ему подтверждение. Ухватил то, что связывало Сирла и Уолтера Уитмора.

Он позвонил Марте Холлард и узнал, что она находится в «Критерионе» на репетиции «Слабого сердца» и пробудет в театре вторую половину дня.

Испытывая дурацкое ощущение, что его раздувает, как воздушный шар — Господи помилуй, мелькнула мысль, не принял бы кто-нибудь меня за мяч, — он поплыл к станции метро «Пикадилли-серкус». Наверное, так же чувствовал себя Томми Трапп в прошлое воскресенье утром, думал он. Вдвое больше, чем всегда, с венком из огненных стрел на голове.

Но «Критерион» в своих репетиционных муках творчества быстро сократил его до прежних размеров и заставил опуститься на землю.

Он пересек фойе, перешагнул через символический барьер в виде толстого шнура и так никем и не остановленный спустился вниз. Может, я выгляжу как автор, подумал он. Интересно, кто написал «Слабое сердце»? Никто никогда не знает фамилии драматурга. Согласно статистике, в одном только случае из пятидесяти пьеса держится на сцене дольше трех недель, но даже в этом случае никто не запоминает имя ее автора, указанное в программке.

И только в одном случае из тысячи — или что-то в этом роде — пьеса доходит до стадии репетиций. Интересно, знает ли автор «Слабого сердца», что ему выпало стать одним из тысячи, или у него не было никаких сомнений на этот счет?

Побродив по коридорам, он наткнулся на элегантное небольшое помещение, оказавшееся зрительным залом «Критериона», выглядевшим в холодном свете незатененных электрических ламп чуть призрачно, но весьма аристократично. Несколько неясных фигур сидели в креслах партера, но никто не шелохнулся и не спросил его, что ему нужно.

На сцене находились Марта и молодой человек с испуганным лицом и стояла старомодная, набитая конским волосом кушетка.

— Я должна лежать на кушетке, Бобби, милый, — говорила Марта, — иначе мои ноги пропадут зря. От колен вниз все люди смотрятся совершенно одинаково.

— Да, конечно, Марта, ты совершенно права, — сказал Бобби.

Им оказался плохо различимый в темноте человек, беспокойно ходивший взад и вперед перед оркестровой ямой.

— Я вовсе не хочу менять твой замысел, Бобби, но я считаю…

— Ну конечно же, Марта, дорогая, ты права, конечно, ты права. Конечно, это не имеет никакого значения. Уверяю тебя. Право же. Великолепная сцена.

— Безусловно, это может создать некоторые трудности для Нигеля…

— Нет, нет. Нигель может обойти вокруг и стать за тобой прежде, чем он подаст свою реплику. Попробуй, Нигель, сделать так.

Марта красиво разлеглась на кушетке, а испуганный мальчик ушел за кулисы и вновь появился. Выход он повторил десять раз.

— Ладно, сойдет, — сказал Бобби, отпустив его после десятого.

Кто-то из сидевших в креслах людей вышел и вернулся, неся несколько чашек с чаем.

Нигель произнес свою реплику, склонясь над кушеткой, стоя справа от кушетки, слева от кушетки и вообще отойдя от нее.

Кто-то пришел и собрал пустые чашки.

Грант подошел к слонявшемуся без дела человеку и спросил его:

— Как вы думаете, когда я смогу поговорить с мисс Холлард?

— Этого никому не удастся, если она будет продолжать работать с Нигелем.

— У меня к ней важное дело.

— Вы костюмер?

Грант сказал, что он личный друг мисс Холлард и должен сказать ей несколько слов. Он задержит ее несколько минут, не более.

— А?

Туманная фигура, крадучись, отошла и пошепталась о чем-то с другой, не менее туманной. Все это выглядело как ритуал.

Вторая фигура отделилась от группы теней и подошла к Гранту. Она отрекомендовалась режиссером и спросила, что, собственно, нужно Гранту. Грант попросил, чтобы при первом удобном случае кто-нибудь сообщил мисс Холлард, что Алан Грант находится в театре и не сможет ли она уделить ему одну-две минуты?

Режиссер оказался достаточно любезным; во время следующей паузы он прокрался на сцену и, почтительно склонившись над Мартой, тихонько проворковал ей что-то.

Марта встала с кушетки, подошла к рампе и, заслонив глаза от света, стала вглядываться в темный зрительный зал.

— Ты там, Алан? — спросила она. — Проходи через боковую дверь. Кто-нибудь покажите ему, где она.

Она вышла ему навстречу к боковой двери и была явно рада видеть его.

— Пойдем, выпьем чашку чая за кулисами, пока юные любовники не отработают свою сцену. Слава Богу, мне больше не грозит быть юной возлюбленной. Из театральных условностей эта самая скучная. Ты еще никогда не приходил на репетицию, Алан. Чем вызвано твое появление?

— Я был бы рад ответить, что вызвано оно интеллектуальной любознательностью, но, к сожалению, это всего лишь дело. Думаю, что ты можешь помочь мне.

Она очень помогла ему и ни разу не спросила, почему он задает эти вопросы.

— Мы так и не пообедали с твоим сержантом Уильямсом, — сказала она, уходя обратно на сцену, где при первых ее словах юные любовники неминуемо должны были почувствовать себя дилетантами и пожалеть, что они не избрали в качестве профессии сельское хозяйство.

— Подожди с недельку, думаю, что тогда мы с сержантом Уильямсом сможем рассказать тебе кое-что интересное.

— Чудесно! Мне кажется, я это заслужила. Вела себя примерно и никого ни о чем не спрашивала.

— Ты вела себя замечательно, — сказал он, прощаясь, и вышел через заднюю дверь на дорожку, вновь чувствуя легкий прилив ликования, испытанного, когда он пришел сюда.

Подкрепленный полученными от Марты сведениями, он отправился в Кадоган-Гарденс и побеседовал там с хозяйкой меблированных комнат.

— Как же, как же, помню, — сказала она. — Они часто бывали вместе. Нет, она здесь не жила. Это комнаты для неженатых. Я хочу сказать, для одиноких. Но приходила сюда она часто.

К этому времени магазины в Лондоне уже начали закрываться. Пока из Джоблинга не придет ответ на посланный им запрос, делать было нечего. Поэтому, в конто веки вернувшись домой рано, он легко поужинал и лег в постель. И долго лежал, пытаясь найти ответ на многие вопросы. Перебирая в голове подробности. Стараясь понять — с какой целью.

Тоби Таллис желал знать, что двигало Лесли Сирлом; вот и Грант, часами не меняя положения, лежал, уставившись в потолок, и думал о том, что заставило Лесли Сирла поступить так.

Глава 19

Сообщение из Джоблинга, штат Коннектикут, было получено только через сорок восемь часов, и в течение этого времени Грант несколько раз порывался поехать к той женщине в Хэмпстеде и выколотить из нее правду. Но он умел брать себя в руки. Ждать оставалось недолго. Очень скоро она узнает, что вся ее тонкая игра, ее ложь раскрыты.

Нужно дождаться донесения.

И когда донесение наконец пришло, оказалось, что ждал он его не зря.

Грант одним махом пробежал бумагу глазами, а затем откинулся на спинку кресла и расхохотался.

— Если я кому-нибудь понадоблюсь в течение дня, — сказал он сержанту Уильямсу, — скажешь, что я в Сомерсет-Хаусе.

— Слушаюсь, сэр, — смиренно ответил Уильямс.

Грант вгляделся в почему-то поскучневшее лицо Уильямса — тот явно был немного обижен тем, что Грант на этот раз действует в одиночку, — и что-то вспомнил.

— Кстати, Уильямс, с тобой очень хочет познакомиться мисс Холлард. Она просила меня привести тебя как-нибудь пообедать у нее.

— Меня? — покраснел Уильямс. — С чего это?

— Наслушалась рассказов о том, какой ты замечательный, и вот просила меня выяснить, когда у тебя будет свободный вечер. А у меня такое предчувствие, что к субботе у нас с тобой появится повод кое-что отпраздновать, и, по-моему, праздновать стоило бы вместе с Мартой. Суббота тебя устроит?

— Да как сказать, обычно мы с Норой ходим по субботам в кино, но если я занят на дежурстве, она идет с Джен. С сестрой своей. Не вижу, почему бы ей не сходить с Джен и на этой неделе.

— Когда она узнает, что ты отправился обедать к Марте Холлард, она, пожалуй, подаст на развод.

— Это Нора-то? Вот уж нет! Она спать не ляжет до моего прихода, только бы узнать, как была Марта Холлард одета, — добродушно ответил Уильямс.

Грант позвонил Марте, спросил, можно ли ему привести сержанта Уильямса в субботу вечером, и отправился в Сомерсет-Хаус.

Этой ночью у него не было бессонницы. Он был как ребенок, который спешит уснуть, чтобы приблизить завтрашний день. Завтра один недостающий кусочек встанет на свое место и головоломка будет решена.

А если этот кусочек не подойдет? Значит, картинки не получится. Но Грант не сомневался, что он подойдет.

За короткий промежуток времени с того момента, как он потушил свет, и до того, как уснул, перед его умственным взором прошли «рядовые участники» дела. Когда завтра тот маленький кусочек встанет на место, жизнь для многих из них изменится к лучшему. И в первую очередь для Уолтера. Даже тени не останется от подозрения, лежавшего на нем. Вздохнет с облегчением Эмма Гарроуби — ее Лиз отныне будет вне опасности. А как насчет Лиз? Она испытает неизъяснимое облегчение. Испытает облегчение и мисс Фитч, только к нему примешается и легкая грусть. Но уж она-то сумеет описать это чувство в очередном романе.

И у Тоби найдется, с чем себя поздравить, подумал Грант и расхохотался. А Серж Ратов утешится.

Сайлас Уикли и внимания не обратит.

Он вспомнил слова, оброненные как-то Мартой, насчет того, что Лесли и Лиз отлично спелись. У них сложились такие хорошие естественные отношения, сказала она. А может, Лиз станет обидно, когда этот маленький кусочек встанет на свое место завтра? Он надеялся, что нет. Ему нравилась Лиз Гарроуби. Он предпочел бы думать, что никакого значения Сирл для нее не имел. Что она испытает лишь радость и облегчение, узнав, что с ее Уолтера снимается подозрение.

Как это сказала Марта? «По-моему, Уолтер ничего не знает о Лиз, а вот Лесли Сирл, мне кажется, знает о ней многое». Поразительно, как это поняла Марта, не подозревая, что лежит в основе проницательности Сирла. Не так-то уж важно, думал Грант, что Уолтер многого не знает о Лиз. Зато Лиз — и в этом он был уверен — знает об Уолтере абсолютно все, и это было уже хорошим фундаментом для счастливой супружеской жизни.

Он все старался решить, компенсирует ли потерю свободы брак с таким милым, умным, очаровательным существом, как Лиз Гарроуби.

Вереница собственных влюбленностей — в большинстве своем, романтических увлечений — отступала куда-то вдаль, по мере того как он погружался в забытье.

Но на следующее утро в его мыслях присутствовала только одна женщина. Та, которая жила в Хэмпстеде.

Никогда, даже в самые юные годы, не испытывал он такого нетерпения, идя на свиданье, как в это утро на пути к Холли-Пэйвмент. И был неприятно удивлен, когда, сойдя с автобуса и направив шаги в сторону нужной ему улицы, вдруг почувствовал сердцебиение. Он уже и не помнил, когда сердце его билось учащенно по причинам иным, кроме физических.

Черт бы побрал эту особу, думал он, черт бы ее побрал.

Холли-Пэйвмент оказался мирным, залитым солнцем переулочком, таким тихим, что даже важно разгуливающие по мостовой голуби, казалось, производили шум. Номером 9 был обозначен двухэтажный дом, верхний этаж которого был, очевидно, перестроен в ателье художника. На дощечке, прибитой к двери, были две кнопки звонка и против каждой аккуратная деревянная табличка; на верхней значилось: «Мисс Ли Сирл», на нижней: «Нэт Гансэдж. Фурнитура».

Интересно, что это за фурнитура такая, подумал Грант, нажимая верхнюю кнопку, и вскоре услышал женские шаги, спускающиеся по лестнице вниз. Открылась дверь, и перед ним предстала она.

— Мисс Сирл? — услышал он свой голос.

— Да, — ответила она, выжидательно глядя на него, освещенная солнцем, невозмутимая, но слегка недоумевающая.

— Я старший инспектор Грант из следственного отдела Скотланд-Ярда, — недоумение ее, как он заметил, при этих словах несколько усилилось. — Мой коллега сержант Уильямс приходил к вам вместо меня неделю тому назад, поскольку я был занят, но, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с вами сам.

«Только попробуйте возразить, черт вас подери», — сказал он про себя, негодуя на свое расходившееся сердце.

— Да, конечно, — спокойно сказала она, — проходите, пожалуйста, я живу наверху.

Она закрыла за ним дверь и повела его по лестнице наверх в свою мастерскую. В помещении стоял крепкий запах кофе — хорошего кофе, и, приглашая его войти, она сказала:

— Я как раз завтракаю. Договорилась с мальчиком, который приносит газеты, что он будет покупать мне каждое утро булочку и оставлять внизу вместе с газетами. Вот и весь мой завтрак. Но кофе много. Выпьете чашку, инспектор?

В Ярде шутили, что у Гранта две слабости: кофе и еще раз кофе. Пахнул он отлично. Но он не собирался распивать что бы то ни было с Ли Сирл.

— Спасибо. Я только что пил.

Она налила себе вторую чашку, он посмотрел на ее руку — ничуть не дрожит. Вот же чертова баба! Еще немного, и он начнет восхищаться ею. Сотрудник из нее был бы первоклассный.

Ли Сирл была высокого роста, хороша собой — худоба ее не портила — и совсем еще молода на вид. Голову ее обвивала толстая коса. На ней был длинный, до полу, халат блекло-зеленого цвета, вроде того, что носила Марта; длинные, как у Марты, ноги придавали ее облику элегантность.

— У вас очень большое сходство с Лесли Сирлом, — сказал он.

— Да, нам об этом часто говорили, — резко ответила она.

Он обошел комнату, разглядывая картины с видами Шотландии, они все еще были выставлены на обозрение. Традиционные зарисовки традиционных пейзажей, но выполнены они были с какой-то неукротимой самоуверенностью, с яростью даже. Они, казалось, во все горло кричали на вас с холстов. Не представлялись зрителю, а нападали на него. «Смотри на меня, я — Сюильвен!» — орал Сюильвен, очертания горы на картине были еще причудливей, чем в реальности; Кулин — зеленовато-синий бастион на фоне бледного утреннего неба — был воплощением высокомерия; даже в спокойных водах Киршорна таился дерзкий вызов.

— Вы специально заказывали хорошую погоду? — спросил Грант и тут же, чтобы не показаться слишком уж нелюбезным, прибавил: — На западе Шотландии постоянно идут дожди.

— Только не весной. Сейчас там лучшее время года.

— А как вы нашли тамошние гостиницы? Говорят, они не слишком комфортабельны.

— Я гостиницы своим присутствием не обременяла. Спала в машине.

Тонко, подумал он, очень тонко.

— О чем вы хотели поговорить со мной?

Но он не спешил. Эта женщина стоила ему очень большого труда и неприятностей. Нет, он не намерен торопиться.

От картин он перешел к книжным полкам.

— Вас, насколько я понимаю, интересуют всякого рода аномалии?

— Аномалии?

— Например, полтергейсты. Сыпавшаяся с неба рыба. Стигматы. Что-то в этом роде.

— Мне кажется, что всех художников, вне зависимости от их средств самовыражения, интересуют отклонения от нормы. Вы так не думаете?

— О трансвестизме[7] у вас, кажется, ничего нет.

— Почему вы о нем вспомнили?

— Значит, термин вам знаком?

— Разумеется.

— Но это явление вас не интересует?

— Насколько я знаю, литература на эту тему весьма скудна. Так, какие-то научные брошюрки и статьи в «Ньюс оф ди Уорлд».

— Вам следует написать монографию на эту тему.

— Мне?

— Но вам же нравятся отклонения от нормы, — невозмутимо сказал он.

— Я ведь художница, инспектор, а не писательница. Кроме того, вряд ли кого-то заинтересует в наши дни книга о женщинах-пиратах.

— Пиратах?

— Ведь все они были пиратами, моряками или солдатами.

— Вы считаете, что мода на них прошла одновременно с модой на Фиби Хессель? Да ни в коем случае! Она возникает снова и снова. Как раз на днях в Глостере умерла женщина, которая проработала более двадцати лет грузчиком, таскала бревна и уголь, и даже врач, лечивший ее во время ее последней болезни, не догадывался, что она не мужчина. Да я сам занимался не так давно одним делом. Молодой человек, живший в окрестностях Лондона, попался на воровстве. Обыкновенный молодой человек, имевший много приятелей. Хорошо играл на бильярде, был членом мужского клуба и ухаживал за одной из местных красавиц. Однако после медицинского обследования выяснилось, что он вполне нормальная молодая женщина. Раз в один-два года это обязательно где-нибудь случается. В Глазго, в Чикаго, в Данди. В Данди молодая женщина жила в меблированных комнатах, где, кроме нее, проживали еще десять мужчин, и ни у кого никогда не возникало никаких вопросов. Вам неинтересно?

— Вовсе нет. Меня интересует только, ставите ли вы подобные аномалии в один ряд с полтергейстами и стигматами?

— Нет, ни в коем случае! Безусловно, есть женщины, которые чувствуют себя лучше в мужской одежде. Но многие наряжаются в нее из любви к приключениям, кое-кто из экономических соображений. А есть и такие, которые только этим путем могут осуществить свой замысел.

Она попивала кофе, слушала его — любезная хозяйка, занимающая незваного гостя, терпеливо дожидающаяся, когда он наконец сообщит ей о цели своего визита.

Да, подумал Грант, она могла бы быть надежным союзником.

Сердце его утихомирилось и билось сейчас в привычном ритме. Все это были ходы в игре, вести которую он научился уже давно: состязание двух умов. Его интересовала ее реакция на его ходы. Наступление с флангов она отразила. Сумеет ли отбить лобовую атаку?

Он отошел от полки с книгами и сказал:

— Мисс Сирл, вы были очень дружны с…

— С Лесли? Но я же уже…

— Нет. С Маргрит Мерриам?

— Мар… Не понимаю, о чем вы.

Явная промашка. Задумавшись хотя бы на секунду, она непременно сообразила бы, что никаких оснований отрицать свое родство с Маргрит у нее нет. Но столь неожиданно прозвучавшее в его устах имя привело ее в замешательство, и она потеряла бдительность.

— Настолько дружны, что не способны были трезво оценить ее?

— Говорят вам…

— Не надо. Не говорите мне ничего. Я сам скажу вам кое-что, что, безусловно, облегчит в дальнейшем наш с вами доверительный разговор, мисс Сирл. Я познакомился с Лесли Сирлом на приеме в Блумсбери. На одном из сборищ литераторов. Он пожелал быть представленным Лавинии Фитч, и я согласился познакомить их. Когда мы пробивались через толпу, нас сдавили так, что мы оказались прижатыми друг к другу. У полицейских специально развивают наблюдательность, но я и без того заметил бы любой маленький дефект с такого расстояния. У Лесли Сирла были красивые серые глаза и на радужной оболочке левого глаза просматривалась коричневая крапинка. Я потратил очень много времени, усилий физических и умственных, пытаясь выяснить все, что касалось исчезновения Лесли Сирла, и, благодаря врожденной находчивости и большой доле везения, достиг той стадии, когда мне недоставало всего одной крошечной детали, чтобы подтвердить свою версию. Коричневой крапинки. Я нашел ее сегодня внизу на пороге вашего дома.

Он умолк. Она сидела, держа на коленях чашку с кофе, и, опустив голову, смотрела в нее. В наступившей тишине тиканье стенных часов казалось томительным и громким.

— Странная вещь — половой инстинкт, — сказал Грант, — когда нас в тот день сдавили в толпе и вы засмеялись, глядя на меня, я вдруг смутился. Почувствовал замешательство. Знаете, как иногда бывает с собаками, когда они чувствуют, что над ними смеются. Я понимал, что никакого отношения к вашему смеху оно не имеет, но так и не мог уяснить себе причину своего смущения. В прошлый понедельник днем, приблизительно без четверти час, я начал постепенно догадываться, в чем дело, и в результате чуть не угодил под такси.

Выслушав его, она подняла глаза.

— Вы что, звезда Скотланд-Ярда? — спросила она без большого интереса.

— Что вы! — сказал Грант. — Нас, таких, дюжинами считают.

— Вы мне показались человеком недюжинным. Мне, по крайней мере, таких встречать никогда не приходилось. И вряд ли дюжинный полицейский сумел бы докопаться до того, что случилось с Лесли Сирлом.

— Ну, это не моя заслуга.

— Нет? Так чья же?

— Доры Сиггинс.

— Доры… А кто это?

— Она забыла свои туфли на сиденье у меня в машине. Аккуратно упакованные в бумагу. Но в прошлый понедельник без четверти час, как раз когда я очутился прямо под носом у такси, они превратились в пакет нужного размера.

— Какого размера?

— Размера пустого пространства в вашем сундучке для фотографических принадлежностей. Я пытался уложить на это место пару ботинок Сирла — будьте уверены, на это сообразительности мне хватило — но согласитесь, ни одному дюжинному детективу-трудяге не могла прийти в голову мысль, что в пакете завернуты вещи столь экзотические, как дамские туфли и яркий шелковый головной платок. Да, кстати, в описании женщины, которая вошла в автобус на перекрестке у базара, мой сержант указывает: «свободный габардиновый плащ».

— Правильно. На мне было выворотное непромокаемое пальто.

— Специально для этого случая приобретенное?

— Нет. Я купила его давным-давно, чтобы разъезжать налегке. В нем я могла ночевать на открытом воздухе, а днем, вывернув, съездить на званый чай.

— Мне немного досадно, что именно я со своим стремлением помочь незваному гостю, оказавшемуся среди незнакомых людей, способствовал успеху вашей мистификаций. Отныне я пальцем не пошевелю ради незнакомого человека.

— Вы это так восприняли? — медленно сказала она. — Как мистификацию?

— Давайте не будем торговаться из-за слов и вернемся к сути дела. Я не знаю, как воспринимаете свой поступок вы сами. Но это самая настоящая мистификация, причем достаточно жестокая. У меня сложилось такое впечатление — у вас был замысел или выставить Уолтера Уитмора дураком, или поставить его в очень трудное положение.

— Ничего подобного, — сказала она просто. — Я замышляла убить его.

Эти слова прозвучали так искренне, что Грант даже встал.

— Убить его? — повторил он, внимательно вглядываясь в нее, забыв легкий тон.

— Мне казалось, что такие люди не должны жить, — сказала она.

Она приподняла стоявшую у нее на коленях кофейную чашку, чтобы поставить ее на стол, но рука ее так дрожала, что ей это не удалось.

Грант подошел к ней, осторожно взял чашку и поставил на место.

— Вы возненавидели его за то, что, как вам казалось, он позволял себе по отношению к Маргрит Мерриам? — спросил он.

Она кивнула. Пытаясь утишить дрожь лежащих на коленях рук, она изо всех сил стиснула их.

Он помолчал. Как странно думать, что эта хитрая затея, принятая им за остроумный способ покончить с маскарадом, была на самом деле хорошо продуманной операцией по заметанию следов преступления.

— И что же заставило вас передумать?

— Как ни странно, началось все с одной пустяшной фразы, сказанной Уолтером. Это было в тот вечер, когда Серж Ратов закатил скандал в пивной.

— Какой фразы?

— Уолтер сказал, что, обожая кого-то так, как Серж, человек теряет рассудок. Это заставило меня слегка задуматься, — она помолчала. — И потом, мне понравилась Лиз. Она оказалась совсем не такой, как я ее себе представляла. Я видела в ней девушку, укравшую у Маргрит Уолтера. А в действительности Лиз совсем не такая. И это тоже немного смутило меня. Но по-настоящему остановило меня… это то… это то…

— Вы узнали, что той, кого вы так любили, на самом деле не существовало.

На мгновение она задержала дыханье.

— Не представляю, как вы догадались, — сказала она наконец.

— Но так это или не так?

— Да, да! Я узнала… Видите ли, никто не знал о нашем с ней родстве, и люди говорили о ней в моем присутствии свободно. Особенно Марта. Марта Холлард. Как-то раз после обеда я провожала ее домой. И то, что я услышала от нее, просто потрясло меня. Я всегда знала, что Маргрит распущенная и своенравная… Но человеку гениальному это простительно, и, кроме того, она казалась… такой ранимой, что все это вы невольно прощали…

— Да, я понимаю.

— Но та Маргрит, которую знали Марта и другие, была мне совершенно незнакома. Вряд ли я привязалась бы к ней так, если бы… Помню, я наконец сказала — «По крайней мере она жила», на что Марта возразила: «Беда в том, что она другим жить не давала. Она создавала вокруг себя водоворот такой силы, — сказала Марта, — что люди, ее окружавшие, попадали в безвоздушное пространство и либо гибли от удушья, либо разбивались насмерть, налетев на первую же каменную стену». Так что, понимаете, мне уже расхотелось убивать Уолтера. Но я продолжала ненавидеть его за то, что он ее бросил. Этого я простить ему не могла. Забыть, что он ушел от нее, а она из-за этого покончила с собой. Да, я знаю, знаю, — отмахнулась она, видя, что он хочет ее перебить. — Не потому, что так сильно любила его. Теперь я это понимаю. Но, если бы он остался с ней, она и сейчас была бы жива, живы были бы ее гений, ее красота, ее веселое очарование. Он мог бы подождать…

— Пока ей не надоест? — вставил Грант, более сухо, чем хотел, и она поморщилась.

— Долго ждать не пришлось бы, — сказала она печально и искренне.

— А что, если я скажу, что передумал, и попрошу у вас чашку кофе? — сказал Грант.

Она взглянула на свои непослушные руки и сказала:

— Только налейте себе сами. Хорошо?

Она внимательно смотрела, как он наливает кофе, а затем сказала:

— А вы все-таки какой-то не такой полицейский.

— Когда Лиз Гарроуби поделилась со мной таким же наблюдением, я ответил, что скорей всего она сама как-то не так представляет себе полицейских.

— Будь у меня сестра как Лиз, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Но у меня не было никого, кроме Маргрит. И, узнав, что она покончила жизнь самоубийством, я какое-то время была как помешанная. А откуда вы узнали о Маргрит и обо мне?

— Мы получили донесение от полиции в Сан-Франциско, и в нем была указана фамилия вашей матери — Мэтсон. Через какое-то время — излишне долгое, я бы сказал, — я вспомнил, что как-то вечером в ожидании телефонного звонка стал, чтобы скоротать время, читать «Кто есть кто в Театре». Я обратил внимание на то, что имя матери Маргрит Мерриам тоже Мэтсон. И поскольку я старался выяснить, не существует ли какой-то связи между вами и Уолтером, я решил, что надо узнать, не кузина ли вам Маргрит.

— Кузина. И даже более того. Мы обе были единственными детьми. Наши матери были норвежками, только одна вышла замуж за англичанина, а другая — за американца. Когда мне было пятнадцать лет, мама взяла меня с собой в Англию и там я впервые встретилась с Маргрит. Она почти на год старше меня, но выглядела моложе. Она уже тогда была блистательна. И все вокруг нее, все, что она ни делала, сверкало. Мы раз в неделю писали друг другу, и каждый год до того, как мои родители умерли, мы ездили летом в Англию, и я встречалась с ней.

— Сколько лет вам было, когда умерли ваши родители?

— Семнадцать. Они умерли во время эпидемии испанки. Аптеку я продала, но фотографическое оборудование сохранила — мне нравилось это дело, и я оказалась способна к нему. Но мне хотелось путешествовать, фотографировать мир и все, что есть в нем прекрасного. Поэтому я села в машину и поехала на Запад. В то время я ходила в брюках, потому что они стоили дешевле и в них было удобней; кроме того, раз уж рост ваш один метр восемьдесят — или около того, — женская одежда не так уж вас и красит. Я никогда не относилась к брюкам как к камуфляжу, но вот однажды произошел случай, заставивший меня задуматься: я стояла, склонившись над машиной, и копалась в двигателе, когда ко мне подошел какой-то человек и спросил: «Эй, парень, спички есть?» Я дала ему прикурить, он кивнул мне, бросил: «Спасибо, парень» — и пошел себе дальше, даже не оглянувшись. Это заставило меня задуматься. Одинокая девушка всегда рискует попасть в неприятную историю — в Соединенных Штатах, во всяком случае, это так — даже девушка моего роста. И девушке гораздо труднее проникнуть в среду профессионалов, между которыми существует жестокая конкуренция. Я решила попробовать. Попытка удалась. Удалась на славу. На Побережье я начала хорошо зарабатывать. Начала фотографировать тех, кто мечтал о карьере киноактера затем снимала самих киноактеров. Но каждый год я ненадолго приезжала в Англию в своем подлинном облике. Лесли мое настоящее имя, но обычно меня называли Ли. Она всегда звала меня Ли.

— Значит, по паспорту вы женщина?

— О да! Под именем Лесли Сирл я живу только в Штатах. Да и то не все время.

— Так что, перед тем как отправиться в Уэстморленд, вам всего лишь понадобилось заскочить в Париж, с тем чтобы оставить там след Лесли Сирла, на случай, если кто-то окажется излишне любопытным.

— Да. Какое-то время я прожила в Англии. Но, по правде говоря, я не думала, что этот след мне понадобится. Я хотела покончить заодно и с Лесли Сирлом. Найти способ убрать из жизни одновременно и Уолтера, и его. Так, чтобы это не выглядело убийством.

— Вне зависимости от того, намеревались ли вы совершить убийство или просто — как это вышло на деле — поставить Уолтера в трудное положение, развлечение обошлось вам довольно дорого.

— Дорого?

— Вы теряете профессию, приносившую вам хороший доход, несколько мужских костюмов на все случаи жизни от лучших портных, дорогой набор туалетных принадлежностей и шикарных чемоданов. Да, кстати, это не вы украли перчатку Лиз Гарроуби?

— Нет, я украла пару. Из кармана на дверце машины. Сначала я не подумала о перчатках, но вдруг мне пришло в голову, что женские перчатки весьма убедительный штрих. То есть в том случае, когда речь идет о половой принадлежности. Почти такой же убедительный, как губная помада. Кстати, вы забыли упомянуть, что в том маленьком пакетике была еще и моя помада. Вот я и взяла пару перчаток Лиз. Они бы мне, конечно, не налезли, и я решила, что буду ими просто помахивать. Я услышала, что Уолтер идет по коридору, а тут еще он окликнул меня и спросил — скоро ли я? Я заторопилась, схватила перчатки из отделения для воротничков и только потом увидела, что у меня только одна. А другая, значит, так и осталась там?

— Осталась. И в какой-то степени еще больше запутала следствие.

— Да? — сказала она. Впервые на лице ее промелькнула легкая улыбка. Подумав немного, она прибавила: — Теперь уж Уолтер больше никогда не будет так твердо уверен в Лиз. Одно хорошее дело я все-таки сделала. Есть какая-то высшая справедливость в том, что сделать это должна была женщина. Непостижимо, как вы сумели догадаться, что я женщина, всего лишь по внешним очертаниям небольшого пакета.

— Вы мне льстите. Мне никогда не приходило в голову, что вы могли оказаться женщиной. Я просто думал, что Лесли Сирл скрылся, переодевшись в женское платье. Я предполагал, что, возможно, это были ваши вещи и что он поехал к вам. Но то, что Сирл отказался от всего, что достиг в жизни, и бросил все свое имущество, несколько озадачило меня. Он никогда не сделал бы этого, если бы не мог тут же воплотиться в другую личность. Именно тут у меня впервые мелькнула мысль, а не мистификация ли это, может, он вовсе и не мужчина. Мысль не показалась мне такой уж дикой, потому что незадолго до того я имел возможность проследить дело, где арест за воровство привел к столь же неожиданным результатам. Я видел, как в общем-то легко все это проделать. А тут и вы появились. Предстали во весь рост, так сказать. Личность, в которую без малейшего промедления мог воплотиться Сирл. Личность, спокойно пребывавшая «на этюдах» в Шотландии, пока Сирл околпачивал интеллигенцию в Орфордшире, — он перевел глаза на расставленные по комнате картины. — Вам пришлось взять их напрокат или вы сами писали их?

— Да нет. Я писала их сама. Я обычно уезжаю на лето в Европу и пишу там картины.

— Вы когда-нибудь были в Шотландии?

— Нет.

— Вам непременно надо туда съездить. Грандиозная страна. Но откуда же вы тогда узнали, что у Сюильвена такой заносчивый вид?

— Именно таким он выглядел на открытке. Вы шотландец? Ведь Грант, кажется, шотландская фамилия?

— Шотландец-отступник. Мой дед родом из Стратспи, — он оглядел сомкнутые ряды полотен-доказательств и улыбнулся: — Такого прелестного, основательного и убедительного алиби я еще никогда не видел.

— Не знаю, — сказала она, с сомнением рассматривая их. — Мне кажется, художник скорее воспринял бы их как признание. В них есть что-то вызывающее и вредоносное. И к тому же злое. Разве нет? Теперь, после того как я узнала Лиз и… стала взрослее и Маргрит умерла в моем сердце, как умерла она в реальности, я бы написала их по-другому. Знаете, каково бывает узнать, что человека, которого вы любили всю жизнь, на свете никогда и не было. Тут не захочешь, а повзрослеешь. Вы женаты, инспектор?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Не знаю, — сказала она уклончиво. — Просто мне интересно, как случилось, что вы так быстро поняли, что произошло со мной после того, как я узнала о Маргрит. Ну и, наверное, от женатых людей ждешь больше сочувствия к душевным потрясениям. Что в общем-то глупо, обычно они так заняты собственными переживаниями, что на других у них сочувствия просто не хватает. Вот неженатые, те… те помогут. Налить вам еще кофе?

— Кофе вы варите еще лучше, чем пишете картины.

— Вы, по-видимому, пришли не для того, чтобы арестовывать меня, иначе не стали бы пить у меня кофе.

— Совершенно верно. Не стал бы. Я не стал бы пить его даже с человеком, способным зло подшутить над кем-то.

— Но вы не возражаете против того, чтобы выпить чашку в обществе женщины, которая долго и тщательно продумывала план убийства?

— Однако передумала. Знаете, на свете не так уж мало людей, которых я и сам охотно убил бы. Да и вообще, при том, что тюремный режим не намного жестче, чем в школах средней руки, а отмена смертного приговора дело ближайшего будущего… Я, пожалуй, возьмусь и составлю списочек à la Gilbert. А потом, немного постарев, одним махом всех разом прикончу — потому, что один или десять разницы не делает, — и удалюсь на покой, зная, что до конца дней уход и стол мне будут обеспечены.

— Вы очень добрый, — сказала она ни с того ни с сего. И, помолчав, прибавила: — В общем-то я ведь не совершила никакого преступления. Судить меня не за что. Правда?

— Дорогая мисс Сирл, фактически вы совершили чуть ли не все преступления, перечисленные в уголовном кодексе. И самое тяжкое и непростительное из них — это пустая трата времени и без того перегруженных работой полицейских нашей страны.

— Но это же не преступление? Для чего же еще существует полиция? Я не хочу сказать, для того, чтобы заставлять ее попусту тратить время, но разве не должна она доискиваться, нет ли в происшедшем чего-то подозрительного? Ведь нет же закона, согласно которому можно привлечь к ответственности за злую шутку, как вы это называете.

— Не забывайте статью «Нарушение общественного порядка». А подвести под эту статью можно очень многое.

— И что бывает с теми, кто нарушает общественный порядок?

— Вам прочтут небольшую нотацию и оштрафуют.

— Оштрафуют?

— На сумму, которой, как правило, не хватает, чтобы покрыть расходы, связанные с судопроизводством.

— Значит, меня не посадят в тюрьму?

— Нет, если, конечно, вы не скрыли от меня какой-то еще проступок. А в том, что это с вас могло статься, как говорят у нас в Шотландии, я не сомневаюсь.

— О нет! — сказала она. — Нет! Вы действительно знаете обо мне все. Не понимаю, как это вы сумели, но это так.

— У нас замечательные полицейские. Разве вы не слышали?

— Когда вы пришли ко мне, высматривая коричневую крапинку у меня в глазу, вы должны были быть совершенно уверены, что знаете обо мне все.

— Вы правы. Но и наши полицейские не лыком шиты. Они просмотрели по моей просьбе Книгу метрических записей в Джоблинге. Ребенок, которого мистер и миссис Дарфи Сирл увезли с собой, покидая Джоблинг, был — как нам сообщили — девочкой. Зная об этом, я бы несказанно удивился, не обнаружив этой коричневой крапинки.

— Значит, меня обложили со всех сторон?

Он заметил, что руки ее перестали дрожать. Ему было приятно, что она овладела собой настолько, что могла перейти на шутливый тон.

— Вы заберете меня с собой сейчас?

— Ни в коем случае. Это мой прощальный визит.

— Прощальный? Разве можно прийти попрощаться к кому-то незнакомому?

— Что касается наших взаимоотношений, то здесь у меня перед вами преимущество, — может, я для вас и незнакомец, или почти незнакомец, но вы-то сидите у меня в печенках уже недели две, и я буду несказанно рад выдворить вас оттуда.

— Значит, вы не заберете меня в участок или еще куда-нибудь?

— Нет, если, конечно, вы не обнаружите намерения покинуть страну. В этом случае рядом с вами непременно возникнет полицейский чиновник с настоятельной просьбой остаться.

— Нет, нет. Я вовсе не собираюсь бежать. Я искренне раскаиваюсь в содеянном. Я хочу сказать, раскаиваюсь в том, что… была причиной стольких неприятностей и… наверное, даже… мучений.

— Да! Мучения, пожалуй, самое подходящее слово.

— И больше всего я сожалею, что из-за меня пришлось страдать Лиз.

— Затеять ту совершенно необоснованную ссору в «Лебеде» было с вашей стороны просто неоправданной жестокостью. Вы не находите?

— Да, да! Это было непростительно. Но он просто взбесил меня. Он был так самодоволен. Так беспричинно самодоволен. Все всегда давалось ему легко, — она заметила, что Грант хочет возразить, и заговорила быстрее: — Да, даже смерть Маргрит! Он ведь тут же нашел утешение в объятьях Лиз. Он никогда не знал одиночества! Ни страха! Ни отчаяния! Ничего по-настоящему мучительного! Он был твердо убежден, что ничего непоправимого с ним случиться не может! Если умрет его «Маргрит», всегда найдется какая-нибудь «Лиз». Я хотела заставить его страдать. Запутаться так, чтобы не видеть выхода. Столкнуться с неприятностями и не знать, как поступить. И не говорите, что я не была права. Таким самодовольным он уже никогда не будет. Будет? Или нет?

— Я думаю, что не будет. Да, я уверен в этом.

— Мне жаль, что пострадала Лиз. Я с радостью пошла бы в тюрьму, чтобы только это исправить, — но сделанного не воротишь. Однако теперь она получит от меня другого Уолтера, не того, за которого собиралась выйти замуж, а гораздо лучшего. Она ведь правда влюблена в этого жалкого эгоиста. Что ж, я постаралась переделать его для нее. Не удивлюсь, если отныне это будет совсем другой человек.

— Если вы никуда не уедете, я, пожалуй, поверю в то, что вы народная благодетельница, а вовсе не злоумышленница, привлеченная по статье за «Нарушение общественного порядка».

— Что же будет со мной дальше? Мне что, сидеть дома и дожидаться?

— К вам явится констебль и торжественно вручит вызов в полицейский суд. Кстати, у вас есть свой адвокат?

— Да. Один старичок. Он сидит в забавной небольшой конторе и хранит мои письма, пока я не приду за ними. Фамилия его Бинг. «Перри, Перри и Бинг». Но, как мне кажется, он ни тот и ни другой.

— Тогда лучше сходите к нему и расскажите обо всем, что вы натворили.

— Обо всем?

— Обо всем, что относится к делу. Пожалуй, можно умолчать о ссоре в «Лебеде», ну и о тех моментах, за которые вам особенно стыдно, — заметив ее реакцию, он поспешил добавить: — Только многого не опускайте. Адвокаты предпочитают знать все, а шокировать их почти так же трудно, как полицейских.

— Я шокировала вас, инспектор?

— Не слишком. После вооруженных грабителей, шантажистов и мошенников иметь дело с вами было скорей приятно.

— Я увижу вас после того, как мне будет предъявлено обвинение?

— Нет. По всей вероятности, докладывать по этому делу будет всего лишь скромный сержант.

Он взял шляпу и на прощанье еще раз окинул взглядом вернисаж пейзажей Западной Шотландии, написанных одним и тем же художником.

— По-моему, одна из этих картин причитается мне в качестве сувенира, — сказал он.

— Берите любую. Все равно они подлежат уничтожению. Какую бы вы хотели?

Она, совершенно очевидно, не понимала, шутит он или говорит серьезно.

— Даже не знаю. Мне нравится Кишорн, но, насколько я помню, он совсем не так агрессивен. А если я возьму Кулин, мне в комнате самому не останется места.

— Но ведь она же всего около полуметра на… — начала она, но тут же сообразила: — Да, конечно. Вы правы, в ней есть что-то давящее.

— Боюсь, что у меня нет времени выбрать как следует. Я должен покинуть вас. Тем не менее благодарю за предложение.

— Заходите еще, когда вы будете свободней, и выберите спокойно.

— Спасибо. Пожалуй, я так и сделаю.

— Когда суд вернет мне право называться честной женщиной, — она дошла вместе с ним до лестницы. — Глупейший финал, вы не находите? Задумать убить кого-то и кончить нарушением общественного порядка.

Слова эти прозвучали так, будто их произнес сторонний наблюдатель. Грант внимательно посмотрел на нее. А потом сказал, словно вынес заключение:

— Вы исцелены!

— Да, я исцелилась, — грустно подтвердила она. — Больше я никогда не наглуплю по молодости лет. Все прошло, но об этом будет приятно вспоминать.

— Быть взрослым тоже неплохо, — сказал ободряюще Грант и пошел вниз по лестнице.

Уже открыв дверь, он оглянулся и увидел, что она все еще стоит, глядя ему вслед.

— Да, кстати, — сказал он, — а что это за фурнитура такая?

— Что? А, это? — она рассмеялась. — Пояса, воротнички, бантики и букетики из стружки, которые женщины втыкают в волосы.

— Прощайте! — сказал Грант.

— Прощайте, старший инспектор Грант. Спасибо вам!

Он вышел на залитую солнцем улицу, спокойный и всем довольный.

Пока он шел к автобусной остановке, чудесная шальная мысль вдруг осенила его. А что, если позвонить Марте и спросить, как она смотрит на то, чтобы пригласить на обед в субботу еще одну даму, и если она скажет: «Ну конечно, приводи с собой кого хочешь», — пригласить Ли Сирл.

Увы, это совершенно невозможно. Инспектору следственного отдела Скотланд-Ярда подобные поступки, указывающие на известную ветреность, легкомыслие даже, которые, при данных обстоятельствах, можно было бы охарактеризовать как достойные сожаления, совершать не пристало. Потакать своим желаниям могут всякие там Лесли Сирлы, еще не достигшие поры зрелости, людям же взрослым и притом солидным следует вести себя благопристойно.

Ну и потом, ведь существуют компенсации. Собственно, вся жизнь построена на компенсациях. Экстравагантные выходки — это для молодежи, взрослые люди имеют свои взрослые радости.

И никакие радости юных лет никогда не заставляли его сердце трепетать так, как сейчас — в предвкушении момента, когда этим же утром он доложит обо всем своему шефу Брайсу и увидит выражение его лица.

Чудесная, ни с чем не сравнимая перспектива.

Его просто разрывало от нетерпения.

Иоанна Хмелевская[8]

Что сказал покойник

Алиция ежедневно звонила мне на работу в обеденное время. Так было удобно нам обеим. Но в тот понедельник у нее были какие-то дела в городе, потом ее задержали на работе, потом она торопилась на поезд, потом опаздывала на встречу с Торкилем, так что позвонить не смогла и позвонила мне лишь во вторник.

Фриц ответил, что меня нет. Она поинтересовалась, когда я буду. По-датски Алиция говорила уже совсем свободно, и ей без труда давались даже весьма изысканные и сложные обороты. Фриц ответил, что не знает, и на этом, скорее всего, их разговор и закончился бы, если бы Фриц вопреки датским обычаям не прибавил кое-что от себя (Алиция, уже изучившая датчан, по собственной инициативе ни за что не спросила бы ни о чем больше).

— Боюсь, не заболела ли она, — вот что добавил Фриц. — Вчера ее тоже не было.

Это встревожило Алицию, она стала расспрашивать и выяснила, что мое отсутствие весьма странно, ибо, во-первых, в конце прошлой недели я была здорова как бык, во-вторых, никого не предупредила, что не приду, в-третьих, я прекрасно знала, что у нас много работы, и даже обещала несколько рисунков закончить побыстрее, а уж если обещала, то всегда держала слово. И вот рисунки лежат на столе незаконченные, а меня нет. Чрезвычайно странно.

Обеспокоенная Алиция позвонила мне домой. К телефону никто не подходил, но это еще ни о чем не говорило. Я могла куда угодно выйти, а домработницы не было дома. Поэтому Алиция позвонила еще раз поздно вечером и узнала от домработницы, что меня нет, домработница не видела меня с воскресенья, в моей комнате нормальный беспорядок.

На следующий день, уже не на шутку обеспокоенная, Алиция с утра висела на телефоне. Меня нигде не было.

Домой на ночь я не возвращалась. Никто ничего не знал обо мне. Расспросы Алиции очень встревожили Аниту, с которой я договорилась встретиться во вторник, но не пришла и не подавала никаких вестей, а ведь Анита переводила мою книжку, в чем я была заинтересована куда больше ее. Весь вечер она была вынуждена переводить одна, злилась, названивала мне, а меня все не было и не было.

Все это заставило Алицию задуматься. Подумав, она в четверг вечером, после работы, пришла ко мне домой. Поговорив с домработницей, она осмотрела квартиру, проверила наличие моих вещей, прочла вопреки своим принципам заправленное в пишущую машинку мое письмо к Михалу, хотя это ей ничего не дало, ибо письмо состояло в основном из рассуждений на тему: каковы шансы Флоренс на победу в очередных скачках; потом напилась кофе, посидела за столом и ничего не решила. Какое-нибудь любовное приключение? Не похоже на меня. Уж скорее можно предположить, что мне очередной раз что-то втемяшилось в голову и я решила немедленно ехать в Польшу. Причем ехать в чем была — без вещей, без денег, без документов, которые лежали в столе и среди которых не хватало только паспорта. Алиция обзвонила все больницы, звонила в полицию и пожарную команду. Никто обо мне ничего не знал, я как сквозь землю провалилась.

Дипломатично, с большими предосторожностями Алиция позвонила в Варшаву своей подруге и попросила узнать, нет ли меня там. Не было. Более того, мои родные как раз получили от меня письмо, в котором я сообщала, что вернусь только через несколько месяцев.

Алиция подождала еще сутки и наконец решила заявить в копенгагенскую полицию об исчезновении ее подруги, гражданки Польши.

Полиция соизволила проявить интерес к моей персоне, сначала умеренный, потом повышенный, поскольку происходящим заинтересовался инспектор Йенсен, лично знавший меня. Не очень близко, но достаточно, чтобы понять, что я способна на что угодно. Полиция стала выяснять, кто же последним видел меня. И где.

Из всех опрошенных последней видела меня домработница. В воскресенье утром я ушла из дому как раз в то время, когда она чистила ковер в прихожей. На вопрос блюстителей порядка, куда это я могла отправиться, Алиция не задумываясь ответила: в Шарлоттенлунд, на бега. Блюстители двинулись по моим следам в Шарлоттенлунд. Их миссию значительно облегчал тот факт, что опять наступило воскресенье, то есть создались условия, подобные тем, что и неделю назад: опять были скачки и трибуны заполнила толпа.

Для начала они наткнулись на Лысого Коротышку. Отсидев сколько положено, он уже давно пользовался свободой. Ничего не скрывая, честно и откровенно Коротышка признался полицейским, что действительно видел меня неделю назад и даже разговаривал со мной. Я произвела на него впечатление человека довольного жизнью, поскольку была в выигрыше. Сколько я выиграла? Пару кусков. Точнее? Ну, приблизительно четыре тысячи шестнадцать крон. Любой был бы доволен жизнью. Да, я разговаривала и с другими, да, он это сам видел, околачиваются тут два типа, с ними он меня и раньше часто видел. И в то воскресенье я тоже разговаривала с ними, а что делала дальше, он не знает.

Добрались и до тех двух. Они оказались французами. Французы подтвердили, что действительно я что-то выиграла, возможно порядочно, они действительно разговаривали со мной, так как я хорошо знаю французский язык, а вот что было дальше, они не знают. На все вопросы они отвечали предельно кратко и уклончиво, полиции это показалось подозрительным, и она активизировала свои поиски, в результате чего был выявлен еще один тип, который, правда, меня не знал и даже не разговаривал со мной, но обратил на меня внимание. Просто потому, что я ему нравилась. Почему нравилась — неизвестно, может, у него дурной вкус, понравилась, и все тут.

Так вот, этот с дурным вкусом дал показания, что с французами я разговаривала уже напоследок и ушла вместе с ними. Он тоже выходил и видел, как мы все сели в какую-то машину, а что было дальше, он не знает. И очень жалеет, что сегодня меня нет.

Припертые к стенке, французы стали выкручиваться и давать противоречивые показания: они подбросили меня на машине до станции, они высадили меня в центре города, это была их машина, не их машина, машина одного знакомого, машина одного незнакомого. В конце концов они так запутались и так явно старались что-то скрыть, что вызвали подозрения у инспектора Йенсена. Было допрошено еще несколько свидетелей: завсегдатаи бегов обычно знают друг друга, я же, иностранка, была особенно заметна. Удалось установить, кому принадлежала машина. Выяснилось, что ее владелец уже давно был на заметке у полиции.

Инспектор Йенсен лично занялся моим делом, что чрезвычайно удивило Алицию. К тому времени она уже знала, что он является весьма важной фигурой в датской полиции, и никак не могла понять, почему я представляю такой интерес для последней. Если бы я совершила какое-нибудь грандиозное преступление, ей, самому близкому мне человеку, было бы наверняка все известно, так в чем же дело? Однако инспектор Йенсен знал, что делает.

Припертые еще крепче к стенке, французы (как и хозяин машины) сказали наконец правду. Ничего не поделаешь, приходится сознаваться: после бегов я поехала с ними в некий притон, где нелегально играли в покер и рулетку. Прибыв в притон, я, не моргнув глазом, заплатила за вход довольно крупную сумму, играла в рулетку, кажется, выигрывала, кажется, очень много, видно, такой уж счастливый день у меня выдался. А потом они как-то потеряли меня из виду. Сами они проигрались и рано ушли, а я, кажется, осталась. Где этот притон? А в такой старой развалюхе на улице Нильса Юэля, возле канала.

Только тогда в умах полицейских чинов забрезжили первые, еще нечеткие ассоциации. Полицию залихорадило.

Дело в том, что Интерпол подготавливал большую и сложную операцию по ликвидации мафии, захватившей в свои руки игорные дома. Планировалось нанести удар одновременно в нескольких европейских странах. Полиция надеялась схватить всех главарей и завладеть имуществом мафии. Налет полиции на притон на улице Нильса Юэля был совершен в рамках этой акции. Налет оказался удачным, игроков застали на месте преступления, даже обнаружили один свежий труп. Притон прикрыли, порок был наказан. Получается, что они, то есть полиция, должны знать обо мне больше всех, раз я была в том притоне. И что же? Ничего не знают. Меня в притоне не оказалось. И что самое неприятное, эта их операция-налет подтвердила подозрение, что шайка имела своего человека в их полиции. Единственное утешение — не только в их. Расторопная шайка, а точнее, мощный международный синдикат преступников имел своих людей в полициях всех стран, где действовали отделения синдиката. Слабое, конечно, утешение. Тем более, что все киты синдиката ускользнули, а труп не мог дать никаких показаний. Некоторые из задержанных полицией мелких рыбешек и просто игроки показали, что видели меня в притоне, что я делала ставки, а потом поднялась жуткая суматоха, и куда я делась — не знают.

Итак, я исчезла, как камень, брошенный в воду. Мой след был затерян.

Я сама, разумеется, прекрасно знала, где я нахожусь и что со мной происходит, только у меня не было никакой возможности сообщить о себе. Происходило же со мной вот что.

В ту пятницу — перед роковым воскресеньем — мне наконец удалось купить прекрасный и очень дорогой географический атлас мира, о котором я давно мечтала. Купила и из-за своей дурацкой рассеянности забыла его на работе. Кроме того, я оставила там на вешалке в авоське польско-английский словарь и наполовину связанный шарф из белого акрила. Дело в том, что в прошлый четверг мы договорились с Анитой встретиться, она не могла, мы перенесли встречу на вторник, мне не хотелось все это таскать домой и обратно, и я оставила сетку на работе. Анита переводила мою книгу, словарем мы пользовались в творческом процессе, а шарф я вязала по ходу дела. У Аниты были заняты руки и голова, у меня только голова, так что руки я могла использовать для создания материальных ценностей. А словарь был жутко тяжелый, и, понятно, мне не хотелось, чтобы он сопровождал меня повсюду.

Шарф и словарь могли спокойно висеть на вешалке, но вот атлас… Я очень расстроилась, что забыла его, ведь я так мечтала полистать его в уик-энд, не говоря уже о том, что такую дорогую и желанную вещь хотелось бы все время иметь под рукой, смотреть на нее и вообще чувствовать, что она у тебя есть. Вот я и решила заскочить на работу в воскресенье по пути в Шарлоттенлунд. Конечно, удобнее было бы заехать за вещами на обратном пути, но к тому времени на работе могли запереть парадную дверь.

Так я и сделала. Атлас, хотя и с большим трудом, поместился в сетку рядом со словарем. Сетка была ужасно тяжелая, поэтому на ипподроме я сдала ее в гардероб. Боясь, что я ее там забуду, повторяла все время про себя: «Не забыть сетку, не забыть сетку». Я сконцентрировала все свои умственные способности на этой проблеме и благодаря этому выиграла.

В пятом заезде я поставила на Фукса и стала с нетерпением ожидать, что же из этого выйдет, так как до сих пор побеждали сплошные фавориты, прямо зло брало. Правда, на одном фаворите я выиграла-таки 68 крон, но ведь это мелочь, позор для моего польского гонора. Протест моего польского гонора против несправедливости проявился в том, что я стала ставить подряд в каждом заезде на 6–4. Сказать, почему я так делала, не могу. Может быть, потому, что когда-то, несколько лет назад, нам с Михалом жутко не везло именно с порядком 6–4, ни разу мы не выиграли на него. Я решила отыграться теперь и упрямо ставила на 6–4, понимая, что это не сулит абсолютно никаких надежд.

Так вот, перед пятым заездом я стояла в очереди в кассу и упорно повторяла про себя: «Не забыть сетку, не забыть сетку». В тот момент, когда подошла моя очередь, я напрочь забыла все номера, на которые мне рассудок подсказывал сделать ставку, момент был напряженный, за мной толпились возбужденные нетерпеливые люди, кассир торопил меня, и я по привычке брякнула: «Шесть — четыре».

Сидя на открытой трибуне, на ледяном ветру, я ошеломленно смотрела, как побеждают мои 6–4. Совершенно обалдевшая, дрожа от холода и азарта, досидела я так до конца заезда. Потом спустилась с трибуны и с упоением выслушала хриплое объявление по радио, что я выиграла четыре тысячи шестнадцать крон.

Идя в кассу, я встретила Лысого Коротышку. Меланхолически показал он мне свой билет на 6–12, и я выразила ему сочувствие. В самом деле, лошади пришли в такой последовательности: 6–4–12, причем последняя в заезде отстала от предыдущей всего на какие-то полморды. В свою очередь я показала свой билет. Лысый торжественно поздравил меня, и я проследовала в кассу.

Получив деньги, я купила бутылку пива и, зажав ее в руке, пошла в народ. Настроение у меня было расчудесное, душу переполняла любовь ко всему свету. В толпе я наткнулась на знакомых французов — одного белого, другого черного. Я всегда пользовалась случаем поболтать с ними, чтобы попрактиковаться в любимом языке. Тут я вспомнила, что они как-то упомянули в разговоре о нелегальном игорном доме.

— Совершенно исключительный случай! — радостно объявила я им. — У меня есть деньги!

— Мадам выиграла? — заинтересовались французы.

— Да, я угадала эти самые шесть-четыре. Так как будет с рулеткой? Сегодня можно?

— В любой день можно, — пробормотал белый, внимательно разглядывая лошадей. — Поставь на семерку, должна же она когда-то прийти…

Черный кивнул и направился к кассе, а белый обратился ко мне:

— Так вы надумали? Всерьез? Вам известно, что это нелегально?

— Известно. И я надумала.

— За вход надо платить пятьдесят крон.

Я хлебнула пива из бутылки и кивнула:

— И правильно, ведь если бесплатно, подумают, что предприятие несолидное. А сегодня для меня на редкость подходящий день, в крайнем случае я лишь спущу то, что выиграла.

— Никому ни слова об этом, — предостерег француз.

Я обещала хранить тайну, и мы расстались, договорившись встретиться, чтобы вместе отправиться в притон.

Сетку из гардероба я предусмотрительно взяла еще до последнего заезда, к счастью, никто из нас не выиграл, так что не нужно было стоять за деньгами в кассу. Все трое, французы и я, уселись в роскошный «форд». Его вел какой-то совершенно незнакомый мне тип. Я решила, что это наверняка один из датских миллионеров, имеющих собственные столики в богатых ресторанах, где я никогда не бывала, поэтому и физиономии его нигде не встречала. Впрочем, я тут же перестала о нем думать, переключившись на предстоящее мне удовольствие. Настроение у меня было отличное — после выигрыша и вылитого пива.

Не обращала я внимания и на то, где мы ехали. Помню, что промелькнул Конгенс Нюторв, и вскоре мы остановились на тихой улочке перед большим старым домом. Я старалась угадать, поднимемся ли мы на чердак или спустимся в подвал.

Оказалось, ни то ни другое. Мы прошли через двор, мои спутники подошли к какой-то двери, позвонили, о чем-то переговорили по-датски, нам открыли, мы вошли и самым обыкновенным образом поднялись на лифте на четвертый этаж. Там опять была дверь, мы опять позвонили, опять несколько слов по-датски, и нас впустили. Какой-то человек с вежливым поклоном взимал с посетителей плату за вход в размере 50 крон с носа.

Внутри все выглядело совсем обыкновенно, как в обычной большой квартире в старом доме, с той лишь разницей, что гости не раздевались в прихожей, а в полном обмундировании проходили в комнаты. Мое полное обмундирование сразу же доставило мне неприятности.

Дело в том, что, отправляясь в Шарлоттенлунд, я настроилась провести несколько часов на открытой трибуне. Датский климат мало чем напоминает флоридский. Я напялила на себя множество теплых вещей: шерстяную клетчатую юбку, водолазку из кроличьего пуха и сверху такую же кофту, колготки, теплые, прошу прощения, рейтузы, зимнее пальто на меху, теплые сапоги и шерстяной шарф. Уверена, что во всей Дании не нашлось бы второго человека, так тепло одетого, ибо по календарю уже наступила весна, а датчане свято верят в печатное слово.

На голове у меня были платиновый парик и черная кожаная шляпка. Парик я купила недавно, и до сих пор у меня не было случая показаться в нем. Правда, бега тоже не самый подходящий случай, но меня с утра мучила проблема, как быть с головой. Выбор у меня был небольшой: болгарская меховая шапка и кожаная шляпка. В меховой шапке я выглядела бы совсем по-зимнему, то есть нелепо, а в одной кожаной шляпке мне было бы холодно. Вот я и решила, что лучшим выходом будет парик, в котором тепло голове, и шляпка, которая прекрасно сидит на парике. Таким образом, на мне был платиновый парик, к нему я совершенно непроизвольно сделала соответствующий макияж, что и породило все несчастья, свалившиеся на меня.

— В этой комнате играют в покер, а рулетка — в следующей, — объяснил мне француз. — Предупреждаю, все свои вещи держите при себе, чтобы можно было в любой момент смыться.

Он улыбнулся, извиняясь, что покидает меня, и мгновенно затерялся в толпе игроков. Я направилась во вторую комнату, где действительно была рулетка, и даже две рулетки. Возле одной из них как раз освободилось место, которое я поспешила занять. Пальто я сняла и просто накинула на плечи, все, что можно было расстегнуть, расстегнула, сетку и сумку засунула под стул и осмотрелась. Помещение было наполнено людьми, дымом и смрадом. Освещались только столы, все остальное помещение тонуло в полумраке. Общество составляли почти исключительно мужчины, я насчитала всего четырех старушек — поразительно мало для Дании. Возможно, их было и больше, но я уже не считала, так как занялась делом.

Сначала я решила подождать, присмотреться, понять принцип игры и узнать, какие номера выигрывают. Благое намерение, что и говорить, но осуществить его мне не удалось. Все еще находясь в восторженном состоянии, я не успела оглянуться, как поставила двадцать крон на четырнадцатый номер. Теоретически минимальная ставка была пять крон, но при мне меньше двух десяток никто не ставил. Чтобы, не дай Бог, не скомпрометировать себя, я тоже начала с двадцати крон, поставила их на четырнадцатый номер, сама не знаю почему, и выиграла.

Тут же передо мной встала новая проблема. Дело в том, что в Шарлоттенлунде мне выплатили выигрыш купюрами по сто крон, так что моя сумка была до отказа набита деньгами, не говоря уже о всяком другом необходимом дамском барахле; дальнейшие поступления мне просто некуда было складывать. Игра шла на наличные, крупье придвинул ко мне кучку мелочи, я решила сначала ее быстренько проиграть, а потом уже подумать над решением проблемы.

Мне удалось спустить половину, а потом я поставила на черное, четное и на четыре номера сразу. И все вышло, вернее, из четырех номеров выиграл, конечно, один, чудес не бывает, но я все равно опять получила кучу мелочи. Четыре раза подряд я ставила на нечетное и выигрывала. Крупье выплачивал мне уже крупные суммы. Тут я отважилась опять покуситься на номер. Сто крон мелочью я поставила на восьмерку, и восьмерка вышла. Ничего не поделаешь, деньги надо было куда-то девать, я принялась заталкивать их в сетку, где лежал атлас. Сетка моя была не сетчатой, а из обычной ткани, что оказалось весьма кстати. Мелочь продолжала меня раздражать, я ставила ее, не считая, на что попало и упорно выигрывала. Просто проклятие какое-то!

Наконец я придумала хитрый способ избавиться от мелких денег. Я бросила на красное горсть мелочи (потом оказалось, что там было сто двадцать крон) в надежде, что пропадет же она в конце концов. Красное выиграло, а я опять бросила. Красное выигрывало, а я ставила и ставила, одновременно пытаясь пересчитать то, что было у меня в руках и на коленях, и раскладывая деньги стопками по сотням, чтобы хоть как-то разобраться в них. Десятикроновыми бумажками я могла бы уже наполнить мешок из-под картофеля. Среди десяток то и дело попадались более крупные купюры. Красное выигрывало с постоянством, достойным восхищения, вместе с крупными банкнотами крупье продолжал подсовывать мне и мелочь, так как честно подсчитывал все до последнего гроша, и я окончательно пала духом. Отказавшись от неравной борьбы с мелочью, я сгребла груду денег с красного, которое тут же перестало выигрывать, и пустила в ход стопки десяток. Дважды я выиграла и полученные купюры, к счастью крупные, тут же затолкала в сетку. Затем я удвоила ставку, стараясь по возможности избавиться от десяток, опять выиграла, и так была поглощена игрой, что ничего вокруг не замечала. Жарко было ужасно, шляпа у меня съехала набок, парик наверняка тоже. Какое счастье, что у меня не было с собой зонтика! Сумки мои под стулом все время кто-то пинал, возможно, я сама, и если бы мне пришлось еще и о зонтике думать, я бы совсем спятила. Я наклонилась, чтобы затолкать в сетку очередной выигрыш. И тут началось.

Крики, раздавшиеся в районе входной двери, я услышала, когда голова моя была под столом. Поспешно вынырнув, я увидела, что в комнату ворвались какие-то люди, двое или трое. Игроки прервали игру, за соседним столиком поднялся какой-то бледный индивидуум с дико блестевшими глазами и пеной на устах. Возникло всеобщее замешательство. В другую дверь ворвался какой-то человек. Таращась во все стороны, я взглянула на него, и он в этот момент посмотрел как раз на меня. Мне показалось, что лицо его прояснилось, и он двинулся явно в моем направлении. Продвигался же он с известными трудностями, так как помещение, хотя и большое, все же было ограниченно, людей было много, и все они вдруг в панике начали метаться. Я сама пока не металась, но тоже испугалась и подумала, что если это полиция, то они, чего доброго, отберут и мои честно выигранные в Шарлоттенлунде четыре тысячи, но потом вспомнила, что в случае чего Лысый Коротышка подтвердит мой выигрыш. Тут началась стрельба.

Стрелял тот тип с пеной у рта и диким взглядом. Те, что ввалились в комнату, кинулись к нему, он вырвался и продолжал стрелять куда попало, переполох усилился и крики тоже, прямо Содом и Гоморра. Игроки попрятались под столы, и, пожалуй, я одна оставалась на своем месте. Вряд ли это объяснялось избытком храбрости, я просто-напросто остолбенела.

Вытаращив глаза, смотрела я на то, что творится вокруг. А тот мужчина, что направлялся ко мне, вдруг остановился, сделал еще два шага, путь перед ним расчистился (большинство игроков уже сидело под столами), он еще постоял немного, потом колени его подогнулись, и он рухнул головой вперед прямо к моим ногам. И в такой неудобной позе он свалился, что я, хоть и остолбенелая, но побуждаемая чисто человеческим состраданием, наклонилась к нему и попыталась передвинуть его голову с ножки стола на мою сетку, набитую бумагой, следовательно, мягкую. А он, судорожно хватая воздух ртом, явно пытался что-то сказать.

— Ecoutéz! — прохрипел он, из чего я сделала вывод, что раненый намерен говорить по-французски.

— Ладно, ладно, — успокаивала я его. — Тихо, не надо говорить…

— Слушай, — с усилием повторил он и продолжал, задыхаясь и останавливаясь после каждого слова: — Все… сложено… сто сорок восемь… от семи… тысяча двести два… от «Б»… как Бернард… два с половиной метра… до центра… вход… закрыт… взрывом… повтори…

Все это он выдавил из себя как одну непрерывную фразу, и я не сразу поняла, что последнее слово относится ко мне. Это его очень рассердило.

— Repetez! — простонал он с таким отчаянием, что чуть было тут же не окочурился.

Память у меня всегда была хорошая, повторить нетрудно, тем более что нехорошо препираться с умирающим, и я повторила:

— Все сложено сто сорок восемь от семи, тысяча двести два от «Б», как Бернард, вход закрыт взрывом, два с половиной метра до центра.

Я немного переставила слова, это опять его рассердило, и он начал повторять фразу с начала, через каждое слово заклиная меня хорошенько все запомнить. И совершенно излишне, я была уверена, что до конца дней своих не забуду всего, что тут происходит. Тем не менее я покорно повторяла за ним каждое слово.

— Связь… торговец рыбой… Диего… па дри… — добавил он и покинул сей бренный мир.

Я не знала, что такое «па дри», да и вообще не поняла ни слова из того, что он говорил, то есть слова-то сами по себе были понятны, но что все это означало? Смутно я сознавала, что мне доверена какая-то важная тайна. А важные тайны отличаются тем, что неизвестно, для чего они существуют.

Занятая умирающим, я не следила за развитием событий в зале. Теперь же, подняв голову, увидела, как в ту самую дверь, в которую вошел покойный, ворвался какой-то человек с револьвером в руке и бросился к трупу.

— Умер? — крикнул он мне, хотя и дураку было ясно, что тот умер.

Впрочем, вновь прибывший и не ждал моего ответа, а сразу же накинулся на меня, для разнообразия по-английски:

— Он говорил с тобой? Что сказал? Отвечай! — и с этими словами ткнул своей пушкой прямо мне в печень.

Мне это очень не понравилось. Я вообще не выношу, когда меня принуждают силой что-то делать, а моя печень и без того доставляет мне неприятности. Так что подобные манипуляции с ней уже совершенно излишни. Вот почему я ответила только одним польским словом — коротким и выразительным. Но даже если бы и хотела, я ничего не смогла бы ему объяснить, потому что он вдруг резко изменил свои намерения, схватил меня и поволок к той двери, из которой появился. Я едва успела прихватить свои сумку и сетку.

Сначала я попыталась вырваться, но тут же отказалась от этих попыток, увидев за дверью полицейского в форме. Остаток здравого смысла подсказал мне, что в моем положении самое лучшее — перейти на сторону полиции, и чем скорее, тем лучше. Я рванулась к представителю власти, пробилась сквозь толпу и оказалась по ту сторону двери. Мой преследователь, к моему удивлению, не препятствовал мне, но и не выпускал меня из рук.

— Мне нужно поговорить с вами! — громко крикнула я полицейскому, вырываясь из рук вцепившегося в меня негодяя.

Негодяй как-то слишком легко выпустил меня. Полицейский смотрел не на меня, а на что-то за моей спиной.

— Конечно, конечно, только давайте уйдем отсюда, — сказал он как-то рассеянно.

Я оглянулась и увидела целый табун ворвавшихся в притон полицейских. В это время избранный мной блюститель порядка резко повернул меня опять спиной к двери и закрыл мне лицо чем-то вроде мягкой рукавицы. Я хотела сдернуть ее, но негодяй схватил меня за руки, а тут еще сумка и сетка. Я вдохнула приторный запах, сразу напомнивший мне больницу.

«Наркоз! — пронеслось в голове. — Только не дышать!» И, видимо, вдохнула.

Случается, что человек проснется в своем доме, в собственной кровати, и все-таки в первую минуту не понимает, где находится. Что же говорить человеку, который после наркоза просыпается в таком месте, которое не знает, как и назвать.

Было мне мягко, ничего не скажу. И это было моим первым ощущением. Вторым — что мне как-то нехорошо, и тут же появилась мысль о минеральной воде. Впрочем, мысль какая-то смутная, абстрактная, которая воплотилась в образе искрометного, пенящегося ручейка, приятное журчание которого заглушало монотонный, навязчивый звук, действующий на нервы. Я открыла глаза.

Надо мной был белый низкий потолок в форме полусферы, очень странный, впрочем, может, это был вовсе и не потолок? Бессмысленно пялилась я на него некоторое время, потом решилась посмотреть по сторонам.

То, что было справа, я сочла, после некоторых размышлений, спинкой дивана, обитого черной кожей, из тех, которые в Копенгагене стоят от пяти тысяч и выше. Такая дорогая спинка вполне меня устраивала, и я посмотрела в другую сторону. Мне пришлось смотреть довольно долго, так как то, что я увидела, никак не вязалось с потолком. Столики, кресла, ковер и прочие предметы должны были находиться в нормальном помещении, а не в бочке с полукруглым потолком. Зато ему вполне соответствовали окна в слегка выгнутой стене, длинный ряд маленьких окошечек, которые как-то очень хорошо сочетались с навязчиво-монотонным шумом. По другую сторону помещения, над моим диваном, тоже были такие же окошечки. Ничего не поделаешь, приходится примириться с фактом, что я нахожусь в самолете. И что этот самолет летит.

Мой характер не позволил мне долее оставаться в бездействии. Я опробовала все части своего тела, сначала осторожно, потом смелее; все действовало, неприятное ощущение внутри меня постепенно уменьшалось, я слезла с дивана (который действительно оказался диваном, обитым черной кожей), переместилась в кресло и глянула в окно.

Я увидела пространство настолько огромное, что испугалась, уж не в космосе ли я нахожусь, но тут же успокоилась, вспомнив, что в космосе должно быть темно, мое же пространство было наполнено светом. Вскоре мне удалось различить в нем отдельные элементы. Надо мной было безграничное небо, подо мной столь же безграничная водная гладь. Между ними просматривался горизонт.

Постепенно я пришла в себя как физически, так и умственно. Теперь я осмотрелась уже более внимательно и обнаружила на диване свое пальто, а возле дивана шляпу, сумку и сетку. Парик по-прежнему находился на голове. Я была босиком, вернее, в чулках, а сапоги стояли по другую сторону дивана. Все было на месте, материального ущерба мне не причинили.

Мысль о материальном ущербе заставила меня осмотреть сумку и сетку. Обе они были набиты деньгами.

«Поразительно честные бандиты», — удивилась я. А в том, что меня похитили бандиты, я ни минуты не сомневалась. Кто же еще? Зачем им понадобилось меня похищать, я пока не придумала. Правда, для такого предположения еще не было никаких оснований, разве что в глубине души я желала этого, так как всегда питала склонность к рискованным предприятиям.

Вместо того чтобы предаваться отчаянию, я решила подсчитать свои капиталы. Странное зрелище, должно быть, представляла я, сидя с ногами на диване, окруженная со всех сторон кучками измятых банкнот. Я насчитала пятнадцать тысяч восемьсот двадцать крон, с некоторым трудом перевела это в доллары, и получилась приличная сумма — свыше двух тысяч. Под деньгами я обнаружила сигареты. Закурив, я поняла, что мне совершенно необходимо сделать две вещи: умыться и напиться минеральной воды. А уже потом я обо всем подумаю.

В этом прекрасно меблированном аэроплане наверняка имелся так называемый санузел. Надо его поискать. По причинам, не совсем ясным для меня самой, я решила вести себя как можно тише, не звать на помощь, пусть они думают, что я еще не очнулась. Кто «они», я не знала, но не сомневалась, что на самолете должны быть люди. Хотя бы пилот, правда?

Зная расположение помещений в нормальных самолетах, я направилась в хвост, без колебаний определив, где у самолета перед, то есть нос. Я подошла к небольшой дверце и уже взялась за ручку, как вдруг услышала голоса, доносящиеся из-за этой двери. Я осторожно отпустила ручку и приложилась ухом. Попробовала в нескольких местах и наконец нашла точку, где было кое-что слышно.

Люди за дверью разговаривали по-французски, что меня вполне устраивало. В целом их беседа доносилась до меня в виде нечленораздельного шума, но отдельные фразы звучали вполне отчетливо, и то, что удалось разобрать, оказалось чрезвычайно интересным.

— Идиотская история! — услышала я сердитый и уверенный голос. — Не можем же мы перетрясти всю Европу, сантиметр за сантиметром!

— Эх, надо ж было так ошибиться! — воскликнул с раздражением другой голос. — И убить ее мы не можем, вообще ничего ей не можем сделать, пока не скажет…

Дальше ничего нельзя было расслышать, но вот неожиданно прорвалось несколько отчетливых фраз:

— Да нет, наверняка поймет. А если даже и не поймет, достаточно того, что сообщит в полицию. Хотя бы о том, что увидит!

— Так какого черта нужно было тащить ее с собой?

— Другого выхода не было. Теперь уже ничего…

Голоса зазвучали приглушенно, я с трудом улавливала лишь обрывки фраз:

— …так она нам и скажет! Ты бы на ее месте сказал?

— У меня идея! Предложим ей вступить в дело.

— Шеф не согласится!

— Дурак! Зато она согласится, все скажет, а потом несчастный случай…

И дальше опять неразборчивый гул голосов, из которого я понимала лишь отдельные слова:

— …в долю… процент согласуем., можно наобещать…

— Неплохо придумано!

— …ни в коем случае не выпускать. Стеречь как зеницу ока до прибытия шефа…

— …наш единственный шанс — вытянуть из нее до этого…

— …если не забыла…

И опять неразборчивый шум, перекрытый властным голосом, видимо старшего в компании:

— Ясное дело, потом ликвидировать. Но бесследно! Не так халтурно, как обычно ты работаешь, а действительно никаких следов. Мы не можем рисковать.

— А не проснулась ли она? — вдруг с тревогой спросил другой голос.

Одним кенгуриным прыжком я оказалась на своем диване, но не легла, решив, что сидеть имею право, а изобразить на лице состояние полной прострации мне не составит ни малейшего труда. Дверь, однако, оставалась закрытой, как видно, они не торопились проверить, в каком состоянии я нахожусь.

«Что же все это значит, черт подери? — думала я, сидя на диване с совершенно естественным идиотским выражением на лице. — Что такое я должна им сказать? О какой ошибке они говорили? Сказать?.. А, так, значит, покойник… Дал маху, что и говорить. Действительно, ошибочка…»

Услышанное произвело на меня столь сильное впечатление, что я полностью пришла в себя и начала сосредоточенно обдумывать создавшееся положение. Значит, меня обременили какой-то потрясающе важной тайной. Минуточку, что он там говорил? «Все сложено сто сорок восемь от семи, тысяча двести два от „Б“, как Бернард, два с половиной метра до центра». Так, что еще? Ага, «вход закрыт взрывом». Нет, что-то еще было. О рыбаке, кажется. Нет, не о рыбаке. «Связь торговец рыбой Диего» и еще что-то. Что же? А, вот: «па дри». И не закончил. Интересно, что бы все это значило?

«Перетрясти всю Европу…» Видимо, они что-то где-то спрятали и зашифровали место, а этот блаженной памяти придурок доверил мне шифр. Действительно, нашел кому… А теперь эти негодяи за стеной хотят, чтобы я сообщила его им, если помню. Помню, а как же! Только сохрани меня Бог проронить хотя бы слово. Ясно, что потом меня сразу пристукнут — и поминай как звали. Сами так сказали. Могут и сейчас это сделать, чего проще — вытолкнуть из самолета, вон сколько кругом воды! А кстати, что это за вода? И куда мы, собственно, летим?

Я взглянула на часы. Они еще шли и показывали двенадцать часов пятнадцать минут. Я машинально их завела и принялась размышлять. Вода и вода, куда ни глянь, а летим мы на очень большой высоте. Столько воды — это наверняка какой-нибудь океан, на море не похоже, его не хватило бы, нечего и говорить.

Я вытащила из сумки свой драгоценный атлас, от одного прикосновения к которому испытала величайшее счастье, слегка, правда, омраченное создавшейся неприятной ситуацией. В моем распоряжении было два океана — Атлантический и Тихий. Самолет наверняка поднялся из Копенгагена, это отправная точка. Так, дальше. Я не могла проспать двое суток, иначе бы часы остановились. К Атлантике — налево, к Тихому океану — направо. Если бы это был Тихий океан, нам пришлось бы пролететь всю Европу и Азию. Нет, слишком далеко. Ага, вот еще много воды к югу от Индии, между Африкой и Австралией, но и здесь пришлось бы лететь через всю Европу. Из Копенгагена до Сицилии самолет летит пять с половиной часов, я знаю. А сколько времени я была без сознания?

Подумав, я пришла к выводу, что от десяти до одиннадцати часов. События в игорном доме развернулись около полуночи, может, в полпервого. Значит, прошло около одиннадцати часов. Как бы ни спешили мои похитители и какими бы средствами ни располагали, они никак не сумели бы вылететь раньше чем через два часа. Ведь на Конгенс Нюторв нет аэродрома, до него им пришлось добираться, да еще тащить меня в виде бесчувственной колоды, что отнюдь не ускоряло передвижения. А тащили меня, по всей видимости, осторожно, не волокли же, парик вон на голове остался… А раз говорят об ошибке, значит, меня они не предвидели, я для них неожиданность, это обстоятельство должно было задержать их. Так что и три часа можно накинуть…

Атласа мне уже было мало; я вытащила из сумки маленький календарик польского Дома книги, который уже не раз помогал мне в разных житейских перипетиях. Несколько минут сложных расчетов и многократные выглядывания в окно с целью установить положение солнца утвердили меня в мысли, что я лечу над Атлантикой, что в том месте, где я нахожусь, должно быть десять часов или девять тридцать и что мы летим в юго-западном направлении. Точнее, более в южном, чем в западном. И если вскоре под нами покажется суша, то это должна быть Бразилия.

Правда, мои рассуждения были чисто теоретическими, и тем не менее мне стало плохо при одной мысли о том, что я могу оказаться в Бразилии в своем зимнем пальто, в сапогах на меху, в теплых рейтузах и платиновом парике. Спрятав календарик и атлас, я сидела неподвижно, глядя бездумно на солнечные блики за окном, и пыталась как-то упорядочить свои мысли.

Тут открылась дверь, и вошел незнакомый мне человек. И надо признать, что этот момент был для меня наиболее подходящим, ведь я собиралась при появлении моих преследователей принять самый глупый вид. У человека, увидевшего меня сейчас, не могло создаться двух мнений на мой счет. Пожалуй, в нем могли зародиться лишь сомнения, способна ли я вообще соображать.

Он остановился в дверях и одним быстрым взглядом окинул и меня, и все помещение. Странное впечатление производил этот человек. На первый взгляд я приняла его за худенького юношу, и только при более внимательном рассмотрении обнаружилось, что ему никак не меньше тридцати пяти лет. У него было невинное розовощекое личико младенца, вытаращенные голубые глазки и торчащие в разные стороны светло-желтые патлы — не очень длинные, но зато курчавые. Они шевелились у него на голове, как живые, каждая прядь сама по себе, и ничего удивительного, что я как зачарованная уставилась на них, не в силах произнести ни слова.

Были все основания считать его блондином. А надо сказать, что когда-то гадалка предсказала мне, что в моей жизни роковую роль сыграет блондин. Я охотно поверила ей, так как блондины мне всегда нравились. Но почему-то так получалось, что жизнь упорно подсовывала мне брюнетов, одного чернее другого, а я все высматривала, не появится ли блондин… С годами у меня уже выработался рефлекс: блондин — значит, надо быть начеку. И вот теперь появляется этот бандит…

— Бонжур, мадемуазель, — вежливо поздоровался он.

Услышав это, я тут же пришла в себя. Если ко мне, матери подрастающих сыновей, обращаются «мадемуазель», значит, решили вести мирные переговоры. Следовательно, пока мне ничего не грозит, убивать в ближайшее время меня не собираются, и я могу покапризничать.

— Бонжур, мсье, — ответила я далеко не столь вежливым тоном и продолжала без всякого перехода: — Значит, так: минеральной воды, крепкого чаю с лимоном, где туалет и мне надо умыться. Немедленно! А потом поговорим!

Это прозвучало довольно зловеще. Чтобы усилить эффект, я обвела помещение по возможности безумным взглядом и, обессиленно склонив голову, издала слабый стон. По-моему, получилось неплохо.

— Ах, конечно, конечно, как пожелаете, — засуетился этот несуразный тип.

Он помог мне слезть с дивана, хотя я и сама прекрасно могла это сделать, взял меня под руку и заботливо провел куда требовалось, по дороге продолжая оказывать мне всяческие знаки внимания. Открыв какой-то шкафчик, он достал из него минеральную воду, и я наконец напилась. Потом я осмотрела соседнее помещение, которое незадолго до этого доставило мне столько акустических эмоций. Оно представляло собой нечто среднее между салоном и рабочим кабинетом и было обставлено роскошной мебелью. Там находились еще три типа, для которых мое появление было явно неожиданным. Они наверняка думали, что я еще сплю и что неизбежный контакт со мной будет хоть на какое-то время отсрочен.

Я не обращала на них никакого внимания, сейчас главным для меня было умыться и сбросить с себя как можно больше теплой одежды, учитывая маячащую передо мной Бразилию. Мне уже заранее было жарко.

Через полчаса я сидела в упомянутом выше салоне-кабинете уже совсем другим человеком. В соответствии с пожеланием передо мной стоял стакан чаю с лимоном. Я решила играть роль сладкой идиотки и держаться с видом оскорбленного достоинства.

Мои новые знакомые ничем особенным не отличались, по крайней мере внешне. Один из них даже производил неплохое впечатление, и его можно было бы назвать красивым, если бы он не был таким толстым. Второй сразу вызвал антипатию, так как у него были близко посаженные глаза навыкате, чего я не выношу. Третий был ростом с сидящую собаку, а так ничего. Одеты обыкновенно, как одеваются состоятельные люди, — костюмы, галстуки, белые рубашки. Возраст их я определила как средний между тридцатью пятью и сорока пятью. В этом почтенном обществе я чувствовала себя немного неловко, так как по-прежнему была босиком.

Поначалу все молчали. Они явно выжидали, что я скажу, а я решила ждать, что они скажут, но, подумав, отказалась от этой мысли. Сладкая идиотка просто не имеет права на такую сообразительность, ей обязательно надо с чем-нибудь выскочить.

— Куда мы летим, и вообще, что все это значит? — обиженно спросила я, отпив полстакана.

— Не хотите ли поесть? — вместо ответа заботливо спросил толстяк.

— Нет, — подумав, ответила я. — Пока не хочу. Но через полчаса захочу.

— Как вам будет угодно, мадемуазель. Вы получите все, что захотите.

«Увиливают от ответа, — подумала я. — Хотят узнать, что я за штучка». И, закурив, произнесла ледяным тоном:

— Я жду объяснений.

Вздрогнув, патлатый тоже закурил и начал:

— Видите ли, произошла неприятная история. Вы помните, наверное. Мы развлекались в игорном доме, как вдруг явилась полиция… — Изображая печаль, он горестно поник своей всклокоченной головой, но превозмог себя и продолжал: — Это было ужасно. Вы себя почувствовали плохо. Ничего удивительного, столько волнений! К тому же там было так накурено. Не могли же мы бросить вас на произвол судьбы!

Улыбка на его голубоглазом невинном личике младенца была такой искренней, что я поверила бы ему, если бы не подслушала их разговор. Раскрыв как можно шире глаза, я постаралась изобразить понимание и признательность.

— Надо было в темпе смываться, — продолжал патлатый. — Мы вас не знали, у нас не было вашего адреса, вот мы и забрали вас с собой.

Присутствующие улыбками и кивками подтверждали правдивость каждого его слова. Я бы могла поклясться, что ни одного из них не было в игорном доме, не говоря уже о том, что если кто и чувствовал себя там плохо, то никак не я.

— Весьма вам признательна, — сдержанно поблагодарила я, — боюсь только, не слишком ли далеко вы меня завезли?

Джентльмены разразились разнокалиберным хохотом в знак доказательства того, что они оценили мой тонкий юмор. Так мы ломали комедию друг перед другом еще какое-то время, а потом я с доверчивым любопытством повторила свой вопрос:

— Так куда же мы летим?

— А не взволнует ли это вас? — забеспокоился патлатый. — Ваше здоровье… Не скажется ли на нем это известие?

— В конце концов, земной шар так мал, — успокоительно заметил толстяк.

— Пустяки, — добродушно заметила я. — Я обожаю путешествия. Итак?

— А, в один небольшой городок на побережье Бразилии, — выдавил из себя наконец патлатый с таким пренебрежительным жестом, как будто прилететь в Бразилию все равно что проехаться от Груйца до Тарчина. Небрежным жестом он как бы перечеркнул все эти тысячи километров.

Я не сразу отреагировала — надо было показать, что просто потрясена этим известием. А я действительно была потрясена тем, что так правильно угадала. Потом позволила себе встревожиться.

— Но ведь у меня нет визы! — И добавила: — К тому же я не взяла с собой никаких вещей, а там, должно быть, жарко. В чем я буду ходить? И вообще, мне надо вернуться. Я надеюсь, что вы, господа…

И я захлопала глазами. Хотелось надеяться, что это вышло у меня достаточно глупо и беспомощно. Боюсь, что я достигла вершины в своем умении изображать дурочку и долго на этой вершине не продержусь. О такой мелочи, что мой паспорт был действителен только на европейские страны, я и не заикнулась.

Господа, внимательно следившие за каждым моим словом, принялись в четыре голоса уверять меня, что, разумеется, они будут обо мне заботиться и впредь, что я получу все, чего бы ни пожелала, и вернуться смогу в любую минуту.

Это меня успокоило, и я позволила уговорить себя позавтракать с ними. Обслуживал нас официант в белом, все было на высшем уровне.

Пробный шар был пущен во время завтрака.

— Наверняка вас потрясла смерть того человека, — соболезнующе произнес толстяк. — Ничего удивительного, что вам стало плохо, ведь он испустил дух буквально у вас на руках.

При этом он тяжело вздохнул и поднял глаза кверху, как бы вознося молитву о душе усопшего. Я решила, что мне следует вести себя соответственно, отложила вилку в сторону и тоже испустила тяжелый вздох.

— О да, это было ужасно! Я до сих пор не могу прийти в себя, — произнесла я, содрогаясь от одного воспоминания и на всякий случай теряя аппетит, тем более что уже наелась.

— Для нас это особенно тяжко, — вздохнул патлатый. — Ведь он был нашим знакомым, особенно вот его, — и он ткнул в маленького бандита.

Тот, быстро проглотив кусок, поспешно закивал головой и попытался придать своему лицу горестное выражение.

— Это был мой друг, — подтвердил он. По-французски он говорил намного хуже остальных. — Мой очень хороший друг. Как бы я хотел быть рядом с ним вместо вас в последние минуты его жизни!

Салон наполнили тяжкие вздохи. Все по очереди возводили очи горе. Немного справившись со своей скорбью, друг покойного продолжал:

— Его последний вздох… Его последние слова… Как бы я хотел слышать их! Он говорил с вами, мадемуазель. Заклинаю вас, повторите последние слова моего друга!

«Прекрасно! — мысленно одобрила я. — Еще немного поднапрячься, и эта скорбь будет так естественна…»

— Увы, не могу, — произнесла я, издав уже совершенно душераздирающий вздох. — Я их не поняла.

— Как это? — не выдержал бандит с глазами навыкате, но патлатый укротил его одним взглядом и сочувственно поинтересовался: — Он что, бредил?

— Похоже на то, — с грустью подтвердила я. — Какие-то отдельные, бессвязные слова, к тому же едва слышным голосом…

— Прошу вас, повторите эти слова! — взмолился друг покойного. — Пусть они бессмысленны, но ведь это последние слова моего незабвенного друга! Я навечно сохраню их в памяти.

Тут я поняла, что избранная мною роль сладкой идиотки имеет свои недостатки. Сладкая идиотка просто обязана иметь доброе сердце и в данном случае просто не может не мобилизовать все свои жалкие умственные способности на то, чтобы припомнить эти чертовы последние слова. Как выйти из положения?

— Не помню, — пролепетала я чуть ли не со слезами на глазах. — Но я понимаю вашу боль и постараюсь припомнить. Там был такой шум, такая суета, я хотела ему помочь, а он уже чуть дышал…

Четыре бандита тоже чуть дышали, слушая меня. Видимо, слова покойника были для них вопросом жизни и смерти. Притворяясь, что напряженно вспоминаю, и время от времени издавая тяжелые вздохи, я в то же время лихорадочно обдумывала линию своего поведения. Убедить их, что я ничего не слышала или ничего не помню? Вряд ли разумно, тогда у них не будет причин сохранить мне жизнь. А в моих ушах отчетливо звучали малоприятные слова «ликвидировать бесследно». Я понятия не имела, кто они, но, как видно, мне стало известно что-то такое, что для них было чрезвычайно важно. И в то же время для них опасно было это мое знание, так что им ничего не стоит лишить меня жизни. Нет, пожалуй, лучше помнить. Могу же я помнить только часть, а остальное постепенно вспоминать?

— Мне кажется… — неуверенно начала я. — Если не ошибаюсь, он мне сказал «слушай». Да, именно «слушай».

— «Слушай», — как зачарованный повторил за мной толстяк.

— Что «слушай»? — опять не выдержал лупоглазый.

— А я ему сказала: «Тихо, не надо ничего говорить». Я видела, что ему трудно говорить, и хотела, как лучше…

Вздох, который я издала, был вершиной притворства. Тут уже и патлатый не выдержал и нервно воскликнул:

— А дальше что же?

Я снизила темп и решила задохнуться от волнения.

— Он так неудобно упал, — медленно, с чувством продолжала я. — Головой под стол, прямо на ножку стола…

Толстяка чуть удар не хватил, второй бандит заскрежетал зубами. Маленькому удалось справиться с собой и продолжить разговор:

— И что? Что он говорил? Каковы были последние слова моего друга под столом?

— Так он же не сознавал, что лежит под столом, — обиженно заявила я и подумала, что на их месте я бы меня убила.

Как важна для них моя информация, если они проявляют такое ангельское терпение!

Первым взял себя в руки патлатый.

— Несчастный! — подхватил он. — Ничего не сознавал! Лепетал в бреду бессвязные слова, и только вы, мадемуазель, слышали их! А его друг, его лучший друг не слышал!

И мне показалось, что он пнул друга покойного, так как тот, вздрогнув, возобновил свои душераздирающие просьбы сообщить последние слова его горячо любимого друга, давая понять, что иначе ему и жизнь не мила.

Я не ударила лицом в грязь. Уверена, что устроенное мною представление было не хуже того, что давали они. Я хваталась за голову, закрывала глаза, заламывала руки и делала множество тому подобных телодвижений. Наконец тянуть больше стало невозможно, и мне пришлось сообщить им кое-что конкретное.

— Кажется, он называл какие-то цифры, — произнесла я тихим, прерывающимся от скорби голосом.

— Какие? Какие цифры? — задохнувшись от волнения, просипел патлатый.

— Не помню. Разные. Беспорядочные. Он несколько раз повторял их.

— Если повторял несколько раз, должны же вы были их запомнить, — разозлился лупоглазый.

Я позволила себе немедленно возмутиться и с достоинством возразила, что для меня смерть человека важнее каких-то там цифр.

Патлатый опять поспешил разрядить обстановку. Еще, наверное, с полчаса продолжался этот дурацкий спектакль, и если бы у нас были зрители, они неоднократно разражались бы бурными аплодисментами. Тем не менее никаких ощутимых результатов это не дало, и патлатый решил начать с другого конца.

— Видите ли, мадемуазель, — произнес он после минуты общего молчания, испросив предварительно взглядом согласия остальных, — эти беспорядочные цифры чрезвычайно важны для нас. Покойный должен был сообщить нам очень важные сведения, которых мы ждали. Он сообщил их вам, как раз вот эти цифры. Очень прошу, вспомните их. Не скрою, от этих цифр зависит наша жизнь. Мы очень просим помочь нам!

Его невинное младенческое личико выражало такую мольбу, что и каменное сердце не выдержало бы. Мое же сразу откликнулось.

— Ах, Боже мой! — произнесла я с искренним сожалением. — Если бы я это тогда знала! Но я и в самом деле не могу вспомнить.

— Вы обязаны вспомнить, — патлатый выразительно произнес эти слова и, помолчав, добавил: — Будем говорить откровенно. Мы люди со средствами и сможем щедро отблагодарить вас.

— Понимаю, — прервала я. — Постараюсь вспомнить. Но что будет, если не получится? Ведь беспорядочные цифры очень трудно запомнить.

Голубенькие глазки патлатого превратились вдруг в две ледышки. Все четверо в мертвом молчании смотрели на меня. В салоне повеяло холодом. Не будь я такой легкомысленной от природы, я должна была бы содрогнуться от холода и ужаса.

— Только вы слышали эти цифры, — медленно, с расстановкой произнес патлатый. — И только вы можете их вспомнить. Мне очень жаль, но мы будем вынуждены до тех пор навязывать вам свое общество, пока к вам не вернется память.

— Что? — наивно удивилась я, хотя и ожидала чего-то в этом роде. — Что это значит?

— Это значит, что вы представляете для нас бесценное сокровище. Вместе с вашей памятью. И вы должны будете остаться с нами. Мы окружим вас… заботой, как настоящее бесценное сокровище.

Похоже, мы начинаем слегка приоткрывать свои карты.

— Должна ли я понимать это так, что вы, господа, не поможете мне вернуться в Копенгаген? — спросила я с величайшим удивлением, якобы не веря своим ушам.

— Не только. Будем вынуждены всеми силами препятствовать вашему возвращению в Копенгаген. А мы располагаем довольно большими возможностями…

Я неодобрительно помолчала, а потом заметила с легким укором:

— Боюсь, что это не лучший метод. Я могу испугаться, а от страха я совсем теряю память. Благодаря предыдущим аргументам я уже начала кое-что припоминать и почти вспомнила первую цифру, а теперь у меня опять все вылетело из головы!

Лупоглазый джентльмен не выдержал. Он сорвался с места, что-то пробормотал и выскочил из комнаты. У остальных, видимо, нервы были крепче.

— Мне кажется, я смогла бы скорее вспомнить, если бы опять оказалась на том месте, где слышала эти слова, — продолжала я. — В копенгагенском игорном доме. Вы, конечно, понимаете, оптические и акустические ассоциации…

Я не очень рассчитывала на успех своего предложения, но попытка не пытка… А я хоть и любила путешествовать, но понимала, что в данном случае для меня значительно проще и удобнее вернуться в Копенгаген тем же путем, каким меня оттуда вывезли: и паспорт мой не в порядке, и визы нет, и денег жалко, и хлопот сколько!

— Нет, — коротко ответил патлатый, буравя меня своими голубыми ледышками. — Мне кажется, что вы скорее вспомните, не располагая возможностью вернуться в Копенгаген. И мне кажется, что для вас будет лучше вспомнить как можно скорее.

Наша последующая беседа представляла собой мешанину угроз, просьб, заигрывания, попыток шантажа и подкупа. Обе стороны предпочитали открытой войне мирное сосуществование. Я заявила (кривя душой), что кое-что помню, а кое-что нет, и для того, чтобы вспомнить все, мне требуется время и спокойная обстановка. Они сделали вид, что поверили мне, и в салоне опять воцарилась атмосфера доверия и взаимопонимания.

Не имея возможности что-либо предпринять, я решила пока спокойно выжидать. Не скажу, чтобы я была очень испугана. Пожалуй, меня гораздо больше испугало бы нападение пьяных хулиганов. Случившееся со мной казалось таким нереальным, что удивление почти вытеснило страх. Никогда в жизни у меня не было такого захватывающего приключения. Где уж тут думать об опасности! Я решила пока не делать попыток связаться с полицией, будучи уверена, что справлюсь сама. С интересом ожидала я дальнейшего развития событий, твердо решив одно: слушаться предостерегающего внутреннего голоса и не сообщать им слова покойного.

Тем временем мы летели и летели, и вот справа под нами показалась суша. Наверняка это была Бразилия, а я по-прежнему оставалась в шерстяной юбке и пуховой кофте, ведь другой одежды у меня не было. Единственное, что я могла сделать, — это снять колготки и остаться босиком.

Суша приблизилась к самолету и постепенно вытеснила океан. Мы летели на большой высоте, так что ничего нельзя было разглядеть, хотя я и очень старалась — во мне проснулась любознательная туристка. Я не имела ни малейшего представления, над какой частью Бразилии мы пролетаем, исключив лишь устье Амазонки: по моим представлениям, оно должно было бы выглядеть более зеленым и мокрым, не говоря уже о том, что такой большой реки нельзя было не заметить. Потом мы вдруг пошли на посадку, хотя нигде не было видно никакого аэродрома. Впрочем, для меня это было нормальным явлением, потому что никогда в жизни, каким бы самолетом я ни летела, я ни разу не могла увидеть аэродром перед посадкой, даже хорошо знакомое Окенче, и каждый заход на посадку был для меня всегда неожиданным. Мне даже казалось, что взлетно-посадочные полосы существуют лишь в воображении пилотов, а садимся мы или на картофельное поле, или на железнодорожные пути, или на крыши зданий, или на другие, столь же неподходящие объекты.

На сей раз мы сели в таком месте, где посадочные полосы были, но зато не было никаких построек. Постройки я увидела потом, очень далеко, почти на горизонте. Я ожидала, что вот-вот начнутся какие-то осложнения, ну хотя бы с таможенниками или сотрудниками паспортного контроля, и мстительно радовалась, представляя себе, как засуетятся мои похитители, но ничего подобного не произошло.

Возле нашего самолета уже стоял вертолет, его винт потихоньку крутился. Меня вместе с моим имуществом в головокружительном темпе погрузили в новый вид транспорта, я едва успела подумать: «Ой, изжарюсь!» — как опять мы оказались в воздухе. Да, приходится признать, что организационная сторона дела у них была на высоте.

Я сидела у окна и пыталась хоть что-нибудь увидеть. Теперь мы летели намного ниже, и я могла разглядеть пейзаж, но он мне ничего не говорил. Единственная польза от визуального наблюдения заключалась в том, что я определила — не по пейзажу, разумеется, а по солнцу, — что мы возвращаемся к океану.

В вертолете мы разговаривали мало и главной темы не касались. Патлатый заинтересовался моим знанием иностранных языков. Я откровенно призналась, что лучше всего говорю по-польски, причем чуть ли не с рождения, продемонстрировала мою оригинальную английскую речь и заявила, что итальянский — очень легкий язык, да и вообще вся группа романских языков для меня плевое дело. В доказательство я процитировала фрагмент латинского стихотворения, которое мы учили в школе и которое непонятно почему я запомнила на всю жизнь. Мне хотелось запутать их и лишить возможности переговариваться в моем присутствии на языке, которого я бы не понимала. То, что они могли свободно пользоваться датским, им не пришло в голову. Я честно призналась, что не знаю этого языка, будучи уверена, что мне не поверят. И они не поверили. И в самом деле, как можно поверить, что я не знаю языка после такого длительного пребывания в стране?

Постепенно они перебрали почти все языки и вспомнили о немецком. Я радостно заявила, что великолепно владею этим языком. Меня попросили доказать это и что-нибудь сказать на немецком. Я глубоко задумалась.

— Ich habe, — наконец вспомнила я. Потом еще подумала и с триумфом добавила: — Donnerwetter!

Это доставило большое удовольствие моим спутникам, и они еще долго посмеивались. Вот в такой приятной и веселой обстановке мы и летели.

Насчет языков у меня были свои соображения. Французский, как известно, я знала, по-итальянски худо-бедно могла объясниться, латынь немного помнила, так что все романские языки могли представлять для моих похитителей определенную опасность. Славянские, надо полагать, отпали в полуфинале. Мое длительное пребывание в Дании позволяло предполагать некоторое знакомство со скандинавскими языками, на английском я хоть и не очень хорошо, но говорила, так что у них оставался только немецкий. Китайский, японский и различные арабские наречия я сочла возможным отбросить, учитывая ограниченный регион их распространения. Попытка доказать знание немецкого языка позволяла предполагать, что я хочу заставить их отказаться от возможности разговаривать в моем присутствии на этом незнакомом мне языке. Не правда ли, логично? Они должны были прийти к такому выводу и, как показало будущее, пришли.

В действительности же с немецким языком дело обстояло так: говорить на нем я не умела, но понимала почти все. Объяснялось это тем, что Алиция, несмотря на свои блестящие способности к языкам, долгое время после выхода замуж за Торкиля объяснялась с ним по-немецки — датский ей никак не давался. Проводя в их доме долгие часы и принимая участие в разговоре, я научилась сносно понимать немецкий, разговорная речь которого как-то логично легла на теоретический, еще школьный, фундамент. Так что мне доставило бы большое удовольствие, если бы с помощью немецкого в моем присутствии захотели что-то скрыть от меня.

Местность, обозреваемая с борта вертолета, представляла собой скалистые горы разной высоты, поросшие лесом или совершенно голые. Для меня было очень важно определить свое местонахождение, не прибегая к расспросам — наверняка мне не скажут правды, да и незачем им знать, что меня так интересует этот момент.

Через какое-то время далеко на горизонте появилось море, то есть океан, и вскоре я увидела нечто странное. Холмы внизу представляли собой скалы с крутыми склонами, и вот поперек одного такого склона что-то медленно ползло. Долго я пыталась самостоятельно понять, что это такое, и наконец сдалась.

— Что это? — с живым интересом спросила я, ткнув пальцем в интересующий меня объект.

— Поезд, — коротко ответил патлатый.

«Спятил», — подумала я, а вслух обиженно произнесла:

— Какой же это может быть поезд? Канатная дорога?

— Нормальный поезд, на рельсах. Железная дорога, — снисходительно, как маленькой, объяснил мне толстяк. — Движется по мосту, прикрепленному к скале.

Это было интересно. Я внимательно рассматривала необычный поезд. Тем временем мы подлетели ближе, и прямо под нами я вдруг увидела что-то напоминающее опорную галерею, на которой действительно были проложены рельсы. Продолжение этой необычной железной дороги можно было разглядеть только в освещенных солнцем местах, в тени же она была неразличима. Фантастика! Я так была захвачена этим необыкновенным зрелищем, что все прочие детали пейзажа остались мной не замеченными.

Тут мы неожиданно стали приземляться. Оказалось, что мы находимся прямо над океаном. Я успела увидеть какой-то большой залив и город на его берегу, а также множество лодок и катеров. Мы еще немного снизились, и тут я, хотя такое со мной никогда не случалось, заметила посадочную площадку. Единственная терраса среди нагромождения скал не вызывала сомнения, что именно на нее мы сядем. Я перестала хлопать глазами, чтобы больше ничего не пропустить, и мне удалось разглядеть возле террасы нечто напоминающее постройки. Это были конструкции кубической формы, прилепленные к скалам. Больше я ничего не успела увидеть, так как мы совершили посадку, причем вовсе не на той террасе, которую я заметила сверху, а совсем на другой, которую я, конечно же, как всегда, прозевала.

В последний момент, уже собираясь ступить на землю, я успела отдернуть босую ногу. Даже если бы каменная плита была ледяной, я бы стала утверждать, что она раскалена, потому что все вокруг казалось мне раскаленным. Я парилась в пуховой кофте и шерстяной юбке, как гусь в духовке, из-под парика текли капли пота, размазывая остатки макияжа. Зажав в одной руке сумку, в другой дьявольски тяжелую сетку, я старалась не смотреть на остальные предметы моей зимней одежды и чувствовала, как внутри меня поднимается волна злости против моих преследователей. В такой одежде привезли меня в Бразилию, мерзавцы!

— Пардон, мадемуазель, — спохватился толстяк.

И через минуту, кипя и булькая от негодования, как чайник с кипятком, я прошествовала по соломенным матам в застекленное помещение, представляющее собой часть кубической конструкции.

Маты были молниеносно доставлены людьми, которые появились на террасе в момент нашего приземления.

В помещении было прохладно, видимо, установки для кондиционирования воздуха работали, как в варшавском Дворце культуры и науки. Меня сразу же отвели в предоставленные мне апартаменты. Я еще подумала, что подобной роскоши я не видела даже в фильмах из жизни высшего общества, но главным сейчас было не это: как можно скорее раздеться и вымыться.

— Пошли вон! — рявкнула я по-польски и перевела на французский: — Я хотела бы остаться одна. Сколько сейчас времени?

— Без десяти пять, — ответил толстяк, явно удивленный таким вопросом.

— Где без десяти пять? Здесь?

— Здесь, конечно…

Он с тревогой посмотрел на меня, обеспокоенный моим состоянием, и поспешил удалиться. Мне же нужно было знать время, ибо, отдохнув, я намеревалась произвести соответствующие подсчеты, чтобы без посторонней помощи определить свое местонахождение.

В моих апартаментах было все. Я напилась тоника со льдом, приготовленного для разбавления джина, и обосновалась в салоне, долженствующем служить ванной. Много времени у меня ушло на ознакомление с сантехникой. При этом я облилась водой с ног до головы, так как в неподходящий момент из стены брызнули горизонтальные струи воды, рассеяла по всему помещению морозную завесу, выстрелила струей кипятка — к счастью, не в себя, — но в конце концов освоила все эти достижения цивилизации. Завернувшись в большое махровое полотенце — лучшей одежды у меня не было, — я съела банан и взялась за подсчеты.

С помощью календарика Дома книги, атласа и напряженной умственной работы я рассчитала протяженность трассы, учитывая вероятный маршрут нашего перелета. У меня получилось, что сейчас я нахожусь чуть ли не прямо на тропике Козерога. Внимательное изучение карты позволило мне даже обнаружить извилистую железную дорогу — вне всякого сомнения, ту самую диковину, повисшую на склонах гор, которую я видела с вертолета, так как никакой другой железной дороги поблизости не было. Отыскала я на карте и залив, и два города на его берегах. Один город побольше, на самом берегу океана, другой — поменьше, в глубине залива. Первый назывался Паранагуа, а второй Антонина. Мои усилия увенчались успехом. Наконец-то я установила, где нахожусь!

Очень довольная собой, я решила, что теперь имею право отдохнуть и осмотреться. Апартаменты и в самом деле были верхом роскоши, но это я восприняла спокойно: в конце концов, не мне за это платить. Из окон с одной стороны был виден океан, с другой — одни скалы. С грустью подумалось мне, что в отпуске я всегда мечтала о комнате с видом на море и никогда у меня ее не было. Первый раз в жизни выпало мне такое счастье, как зерно слепой курице, вот только я не была уверена, что мое пребывание здесь можно назвать отпуском.

Все случившееся со мной было таким непонятным и неожиданным! Поехала я в добропорядочном Копенгагене поиграть себе в рулетку и вдруг оказалась по другую сторону океана в обществе совершенно незнакомых мне людей, которые к тому же собирались лишить меня жизни, нисколько не считаясь с моим мнением на сей счет. Все это походило на какой-то глупый розыгрыш, и трудно было примириться с мыслью, что меня держат здесь силой, что я не могу вернуться в Европу, что я никогда не увижу родного дома. В это как-то не верилось, и, видимо, этим объяснялось мое несерьезное настроение при столь серьезных обстоятельствах.

Незнакомый черный бандит с мрачным взглядом, согнувшись в поклоне, доложил, что обед подан. За столом со мной сидели только толстяк и патлатый. Я милостиво заметила, что неплохие бытовые условия сказываются положительно на моей памяти и кое-что я уже припомнила. Не исключено, что в ближайшее время я вспомню все, что говорил покойный, а пока прошу раздобыть для меня какую-нибудь подходящую к местным условиям дамскую одежду.

— Еще сегодня все будет доставлено, — сухо ответил патлатый, и на этом разговор прекратился.

— А где тут у вас пляж? — нарушила я тишину.

Раз уж я оказалась в теплых краях, надо пользоваться случаем и позагорать.

Оба они, толстяк и патлатый, слегка опешили. Видимо, загорание для пленниц не предусматривалось.

— Это как — пляж? — не понял толстяк.

— Ну, пляж, такое место у воды, где можно загорать. Где он у вас?

— Нет у нас пляжа, — ответил толстяк, еще не совсем придя в себя от удивления.

Патлатый тоже смотрел на меня, как на ненормальную.

— Есть бассейн, — сказал он, подумав. — Желаете поплавать?

— Боже сохрани! — ужаснулась я. — Плавать я не умею. Мне бы позагорать у воды. Где ваш бассейн?

Толстяк вызвался показать мне их владения. О содержании меня под стражей никто не заговаривал, что меня несколько удивило. Мне казалось, что убежать отсюда не составит большого труда.

Мысль о побеге, ясное дело, не оставляла меня с самого начала. Зародилась она еще в самолете, когда я подслушала разговор за закрытыми дверями. Конечно, я понимала, что это не так просто, но у меня было две тысячи долларов и не было никаких надежд на полюбовное соглашение с бандитами. Они производили впечатление людей упрямых и настойчивых. Безнадежные ситуации действуют на меня мобилизующе, и я была уверена, что наверняка что-нибудь придумаю. Не зная местности, я не могла пока строить конкретных планов, а, кроме того, не бежать же в махровом полотенце и босиком? Я бы бросалась в глаза всем встречным.

Вернувшись после обеда в свои апартаменты, я обнаружила там два чудовищных размеров чемодана со всем необходимым. Понятия не имею, как они умудрились так быстро обернуться и кто все это подбирал, но все вещи были нужного размера, даже обувь. Может, просто обратились к продавщице с такой же фигурой и поручили ей подобрать гардероб. А было там все, начиная с купальных костюмов и кончая вечерними туалетами. Были даже брюки с кистями, которые я ни за что бы не надела.

Вечером я смогла наконец выйти на прогулку. Я и не заметила, как стемнело, потому что все постройки были освещены, причем так хитро, что мне никак не удавалось обнаружить источник света. Как внутри здания, так и снаружи все освещалось мягким рассеянным светом, похожим на солнечный. Я пожалела, что не могу посмотреть на это издали, так как светящиеся кубики наверняка выглядели в темноте весьма эффектно.

Некоторые секции здания высились на скале, другие были встроены прямо в скалу, третьи построены на специальных опорах, так что получилось несколько этажей, связанных друг с другом сложной системой сообщения.

Лестниц было немного, и лишь там, где надо было податься или спуститься только на один этаж; главным средством вертикального перемещения были лифты. Прогуливаясь с толстяком, я насчитала девять лифтов, в том числе и открытых, двигающихся безостановочно, так что в них приходилось садиться на ходу. Я лично такие лифты не люблю и стараюсь ими не пользоваться, у меня вечно какая-либо из ног оказывается не там, где надо. Двери везде открывались сами — фотоэлементы, наверное; некоторые стеклянные стены тоже сами раздвигались, климатизационные установки выдували, вдували, охлаждали и обмахивали. Все это, представьте, было исправно и действовало бесшумно.

Бассейн находился на одной из нижних террас. С трех сторон он был окружен постройками, с четвертой — возвышалась скала. Пальмы и кактусы росли в достаточном количестве. Вокруг бассейна валялись надувные пуфики из прозрачного пластика и прочая дегенеративная мебель.

Одной только вещи я никак не могла обнаружить — выхода из этой резиденции. Постепенно я все более укреплялась в мысли, что единственным способом как прибытия сюда, так и отбытия отсюда является тот самый вертолет на верхней террасе. Скала у бассейна имела вертикальные склоны, и ясно было, что мне на нее не вскарабкаться. Вертолетом я не умела управлять. Наконец я не выдержала.

— Красиво здесь, — сказала я. — Прекрасное здание, но как отсюда выйти? Наверное, выход наверху?

— Зачем же наверху, если внизу значительно удобнее? — саркастически заметил толстяк, и на ближайшем лифте мы спустились вниз.

По дороге я увидела не замеченную раньше эстакаду, ведущую к просторной площадке среди скал, за которыми виднелись как минимум еще два вертолета. Это была та терраса, которую я разглядела, когда мы шли на посадку. Опять, значит, недоступный мне воздушный путь сообщения…

Был, оказывается, и другой путь. Мы спустились на небольшой, окруженный скалами дворик, от которого начинались три дороги. Одна из них заканчивалась неподалеку чем-то вроде большого балкона с видом на море. Вторая, каменистая тропинка, вела вниз, к морю. Третья, узкое асфальтированное шоссе, тоже спускалась вниз, но в другом направлении.

— Вот эта тропинка ведет к берегу, — доброжелательно объяснил мне словоохотливый толстяк. — А это — дорога в город и дальше, в глубь страны. Мы как-нибудь выберемся в город, только поедем не по шоссе, а морем. Желаете осмотреть порт?

Я желала. Он наверняка рассчитывал ошеломить меня, вот почему я изо всех сил старалась не подавать виду, что потрясена, даже глазом не моргнула, когда в одной из скал при нашем приближении сами по себе открылись двери очередного лифта. Ну, совсем как в сказке: «Сезам, откройся!» Теперь мы спустились уже к самому берегу, и я увидела маленький порт. Построен он был на берегу океана, а не залива. От океана его хорошо защищал очень высокий волнорез. Две большие моторные лодки стояли в аккуратных индивидуальных бассейнах. Все это было освещено тем же мягким рассеянным светом.

— Недалеко отсюда город, — информировал меня толстяк, старательно избегая произносить название города. — Его отсюда не видно за скалами, только с верхнего балкона можно увидеть кусочек. Зато корабли, направляющиеся в этот город, видны хорошо.

Откровенно говоря, мне уже не хотелось больше ничего видеть. Резиденция меня ошеломила и вызвала целую кучу проблем. Мне надо было спокойно поразмыслить и затем еще раз все внимательно осмотреть — при дневном свете и без сопровождения. Теперь я уже не удивлялась, почему они не заперли меня на ключ в помещении с решетками на окнах.

Спать я отправилась с робкой надеждой, что проснусь в Копенгагене, опоздаю на работу и буду с удовольствием вспоминать свой увлекательный сон…

Не стану утверждать, что у меня было спокойно на душе, когда, осмотрев еще раз владения моих похитителей, поднявшись на вторую террасу с вертолетами и налюбовавшись видом с балкона, я рас положилась на отдых в тени буйной растительности у бассейна. Возможность побега представлялась весьма проблематичной, зато очень четкой и недвусмысленной — позиция моих хозяев. Отказавшись от всех дипломатических выкрутасов, патлатый заявил мне прямо:

— Chere mademoiselle, вы являетесь единственной обладательницей чрезвычайно важных для нас сведений. Вы женщина неглупая и понимаете, что эти сведения мы должны получить. Не буду скрывать, сведения касаются денег. Очень больших денег. Вы сами убедились, что мы отнюдь не бедняки, но все, что вы видите, — ничто в сравнении с тем, что мы можем иметь после того, как вы нам сообщите только вам известный шифр. Мы люди не злые, нам бы не хотелось прибегать к насилию, тем более что это и в самом деле может отрицательно сказаться на вашей памяти. Напротив, мы склонны принять вас в дело… Этот вопрос мы еще обсудим… Но, к сожалению, не мы здесь распоряжаемся. У нас есть шеф. Он скоро прибудет. Если вы до прибытия шефа сообщите нам все, что сказал наш светлой памяти умерший друг, мы вас щедро вознаградим и отправим в Европу. Если вы увидитесь с шефом, вы никогда больше не выйдете отсюда. Выбирайте…

Все это было очень логично и, возможно, заставило бы меня передумать, если бы я не помнила того, что говорилось в самолете. Я твердо знала, что, пока не назову им шифр, — буду жива. Сказать всегда успею. А зачем я им нужна после того, как они все узнают?

— Понятно, — сказала я и сделала вид, что задумалась. — Но я и в самом деле не помню всего, и мне кажется, что кое-что я перепутала. Сначала я совсем ничего не помнила, потом начала немного вспоминать, но до сих пор у меня еще все путается. И я совсем не шучу, когда говорю, что мне было бы очень полезно вновь оказаться в подобной обстановке.

— Это мы организуем, — пообещал патлатый. — Да хотя бы сегодня и попробуем…

Я не была уверена, что они поверили мне. Скорее, делали вид, что поверили. Я тоже делала вид, что верю им, и мне очень хотелось надеяться, что они не догадываются, что я делаю вид.

Очень жарко было ходить здесь в парике. Перед тем как отправиться к бассейну, я вымыла голову — с большим риском для жизни, так как выбрала наугад один из шампуней в ванной, не зная, для чего он предназначен, и не будучи уверена, что от него не вылезут все волосы. Мне не на что было накрутить вымытые волосы, и я сидела у бассейна как прилизанная Гоплана, хотя Гоплана наверняка отличалась более буйными кудрями.

Всюду — внизу на пристани, вверху у вертолетов, да и вообще на каждом шагу — я встречала мрачных черных бандитов в широкополых шляпах. Они не чинили мне никаких препятствий в моей прогулке, но ни на минуту не спускали с меня глаз. Излишняя предосторожность: ми моторки, ни вертолета я не могла бы украсть, не говоря уже о том, что я понятия не имею, как ими управлять. Бежать же пешком в такую жару… Вот если бы была какая-нибудь машина, но я нигде не видела никакого наземного средства передвижения, только воздушные или морские. Хоть бы велосипед какой завалящий… Судя по карте, дорога должна вести вниз, так что на велосипеде я запросто съехала бы.

Было ужасно жарко, и я решила искупаться. Надела на высохшие волосы купальную шапочку и двинулась к бассейну. Мне и в голову не пришло, что этот шаг к воде станет моим шагом к свободе!..

Всю жизнь я жутко мучилась со своими волосами. Что бы я ни делала с ними, все равно выглядела как чучело или оплешивевшая белка, поэтому забота о голове, особенно при соприкосновении с водой, стала моей второй натурой. После мытья, да еще хорошим шампунем, мои отвратительные космы — дня два, не больше — выглядели терпимо, и иногда мне даже удавалось сделать из них нечто напоминающее прическу, но как только я имела неосторожность намочить их в реке, озере, пруду, не говоря уже о море, все мои усилия шли насмарку. И почему-то никогда не помогала купальная шапочка, вода проникала даже под самую плотную. Поплавать на спине я могла себе позволить лишь в том случае, если сразу же после плавания собиралась мыть голову. Хотя вряд ли мой способ передвижения по воде заслуживает названия «плавание». Правда, я могла преодолеть расстояние в двадцать метров и не утонуть при этом, но какое это было жалкое зрелище!

На сей раз я очень неплохо вымыла голову, а купальная шапочка была несколько великовата, поэтому с головой следовало обращаться особенно бережно. Вода в бассейне была кристально прозрачна, и отчетливо виднелось дно, выложенное разноцветной терракотовой мозаикой. Мне почему-то казалось, что в том месте, где я собиралась войти в бассейн, должно быть очень мелко, видимо, потому, что вышка находилась по другую сторону бассейна, а, как известно, вышки устанавливают над глубоким местом. Вот почему, небрежно придерживаясь за край бассейна, я смело шагнула в воду.

Не почувствовав под ногами дна, я от неожиданности отдернула руку и с криком ушла под воду. Заорала я, разумеется, из-за головы, а не от страха утонуть — это не грозило мне даже с моим умением плавать. Закричав, я хлебнула воды и постаралась поскорее вынырнуть, злясь на себя, бассейн и купальную шапочку. Хлопая пуками по воде, как тонущий эпилептик, кашляя и отплевываясь, я пыталась ухватиться за край бассейна. В этот момент я услышала плеск, что-то с шумом упало в воду, я оглянулась и остолбенела: великолепным кролем ко мне стремительно плыл какой-то тип в элегантном белом костюме. Схватившись за край бассейна рядом со мной и отбросив назад длинные черные волосы, он взглянул на меня, и в его взгляде явственно выразилось облегчение.

— Зачем вы это сделали? — с упреком обратился он ко мне по-английски, произнеся предварительно несколько, кажется, португальских слов. — Вы же могли утонуть! Какое счастье, что все обошлось!

— Прошу прощения, я не умею плавать, — ответила я виновато. — Я думала, что здесь мелко. Вы что, прыгнули, чтобы спасти меня?

— Конечно! Это мой долг.

— О, громадное вам спасибо. И очень прошу меня извинить, из-за меня вы намочили свой костюм. Надо было раздеться!

— У меня не было времени. Пустяки, костюм моментально высохнет.

Во время этого обмена любезностями между нами плавал в воде импозантный пурпурно-зеленый галстук.

— А галстук ваш не полиняет? — встревожилась я.

Тип ответил неуверенно:

— А кто его знает. Надо снять на всякий случай.

— Откуда же вы прыгнули? — поинтересовалась я, так как перед этим не видела вокруг ни души.

— А оттуда, — коротко ответил он, махнув галстуком вверх.

Я посмотрела в указанном направлении. Приблизительно на высоте двух с половиной этажей над бассейном виднелась маленькая застекленная галерея, одно из окон которой было раскрыто. Метров десять, не меньше. И как ему удалось, прыгая с такой высоты, не промахнуться и попасть в бассейн?

— Должно быть, здесь очень глубоко! — воскликнула я, с восхищением глядя на него.

— Двенадцать метров, — ответил он и вылез из бассейна.

Я тоже вылезла и помогла ему аккуратно разложить галстук для просушки. Мы уселись на пластиковых пуфиках и продолжали разговор, причем он все время менял положение, Подставляя солнцу разные фрагменты своего одеяния. Я предложила ему снять пиджак, но он отказался категорически. Костюм просыхал с быстротой, несомненно свидетельствующей о его синтетической природе.

Наш разговор не выходил за пределы плавания. Ярко описав свое неумение плавать, я даже несколько преувеличила его, чтобы сделать человеку приятное. Ведь наверняка он оказался бы в глупом положении, если бы узнал, что напрасно прыгал с такой высоты…

— А лодку как вы переносите? Как себя чувствуете на корабле? — поинтересовался он, поддерживая светский разговор.

Я уже собиралась ответить, что прекрасно, как вдруг мне пришла в голову идея — пока еще туманная, и я ответила совсем не так, как собиралась:

— Ужасно! Я боюсь воды и не выношу качки. Даже не знаю, как быть, мне тут обещали устроить экскурсию вон в тот город, — и я махнула рукой, надеюсь, в противоположном направлении. — Они сказали, что мы отправимся на лодке, а я жутко боюсь, но мне стыдно признаться.

— Так надо было сказать, — посочувствовал тип. — Зачем же мучиться? Я им сам скажу!

— Ни в коем случае! — воскликнула я. — Не надо говорить, я не хочу, чтобы они знали, — доверчиво призналась я. — Пожалуйста, никому ни слова!

— Хорошо, но обещайте мне, что не будете больше прыгать в глубокую воду. Вон там есть лесенка, по ней можете осторожно спускаться в бассейн. А вообще-то вам лучше обходиться душем.

Он встал и объяснил мне, как обращаться со сложной системой всевозможных душей и фонтанов, оборудованных у бассейна. Я с благодарностью восприняла этот урок и тут же применила свои знания на практике. Тип осмотрел высохший галстук, нацепил его, одернул на себе костюм, галантно попрощался и удалился.

Я сняла купальную шапочку и принялась опять сушить волосы. Обдумывая, случайно ли он пришел мне на помощь, или с меня не спускают глаз, я вдруг услышала звук мотора. Обыкновенного автомобильного мотора, работающего на полных оборотах где-то по ту сторону построек и, судя по звуку, приближающегося к резиденции.

Проявленная мною вслед за этим прыть была по-истине сверхъестественной, учитывая жару. Я набросила на себя хламиду, обшитую золотой каемкой, вскочила в один из тех лифтов, которые я терпеть не могу, и уже через минуту оказалась во внутреннем дворике. Там ничего не было, но звук мотора нарастал. Это наверняка был легковой автомобиль, и находился он где-то очень близко, но, видимо, дорога, ведущая вверх, была чрезвычайно крутой, так как машины все еще не было видно. И вот наконец из-за горы показался черный «ягуар».

Я стояла в тенечке и с тоской смотрела на приближавшуюся машину. Наконец что-то привычное, машина, с которой я умею обращаться и на которой запросто могла бы бежать отсюда — ведь раз на ней приехали, то можно и уехать? Из машины вышел патлатый с каким-то незнакомым мне маленьким черным толстяком. Но это не мог быть шеф, так как он уж очень уважительно обращался с патлатым.

Не заметив меня, они вошли в здание. Шофер с бандитской физиономией въехал на машине в гараж, а я узнала, что часть стены является дверью гаража. Наверняка опять фотоэлемент или какое-нибудь механическое устройство, потому что половинки дверей раздвинулись сами. У них везде здесь были раздвижные двери, очень удобно.

Воспользовавшись тем, что вокруг никого не было, я внимательно исследовала площадку и обнаружила механическое приспособление — место, на которое въезжающая автомашина должна была надавить колесами, чтобы открылась дверь. Обнаружить-то я обнаружила, а где взять в случае чего два тяжелых предмета по пятьсот килограммов каждый? Тяжело вздохнув, я решила продолжить свои изыскания.

На скалы рядом с балкончиком можно было вскарабкаться без труда, и я вскарабкалась. Снизу верхушки скал казались острыми как бритва, на самом же деле они представляли собой довольно округлые кручи, идущие вдоль берега. Далеко внизу виднелся океан, а сразу у моих ног начиналось что-то, что при большом воображении можно было принять за тропинку. Я двинулась по ней. Это было не очень трудно, правда, временами приходилось передвигаться на четвереньках. Вскоре я добралась до маленькой площадки, посыпанной песком. Тут наконец я нашла немного тени; ее давали развесистая пальма и несколько довольно импозантных кактусов. Я знаю, что кактусы растут в самых неожиданных местах, а вот наличие здесь пальмы меня удивило. Впрочем, возможно, я не очень хорошо разбираюсь в ботанике.

Если бы мне удалось взобраться на эту пальму, я бы смогла охватить взглядом всю резиденцию и окружающие ее окрестности. К сожалению, от этой мысли пришлось отказаться, поэтому я ограничилась тем, что влезла на скалу за пальмой. Это тоже дало неплохой результат. Отсюда мне была видна часть построек бандитской резиденции, ниже — кусок извивающейся, как змея, дороги, а еще ниже нечто ужасное: разводной мост! Построили его над ущельем, в которое упиралась дорога. Сейчас мост был поднят. Ясно, его опускают только тогда, когда проезжает машина, и наверняка управляющий им механизм скрыт где-то в резиденции.

Очень долго сидела я на карачках на этой скале и пыталась что-нибудь придумать. В голове у меня один за другим сменялись самые фантастические проекты, пока я не решила, что мне следует получше ознакомиться со всеми устройствами и попытаться понять, как они действуют. Тогда можно будет строить проекты.

Я слезла со скалы и уже собралась возвращаться, как вдруг увидела в море большую моторную яхту. На носу яхты большими буквами было написано романтическое название «Stella di Mare» — «Морская звезда». Медленно плыла яхта по морю, и слабый гул мотора был еле слышен. Оказавшись прямо напротив меня, яхта резко изменила направление и под прямым углом двинулась к берегу. Вот она уже совсем близко и, кажется, намерена врезаться в скалу. Заинтересовавшись, я спустилась на выступ скалы, нависший над берегом, легла на живот и осторожно высунула голову. Яхта действительно входила в скалу, правда, не прямо подо мной, а несколько в стороне.

Я уже давно решила ничему здесь не удивляться и попыталась найти какое-то логичное объяснение происходящему. Отбросив, как мало реальную, версию о раздвижных воротах в виде монолитной скалы, я решила, что там, скорее всего, имеется какой-нибудь невидимый сверху грот. Тщательно, метр за метром изучая береговую полосу, я заметила наконец, что в одном месте ее линия прерывается. Вход в бухту?

Ни минуты не раздумывая, я решила подойти поближе. То, что я называю тропинкой, спускалось вниз, я тоже, по большей части на четвереньках. Тропинка резко свернула в сторону, и я оказалась в небольшой нише, вырубленной в скале. Глянув вниз, я обнаружила три вещи: яхту, величественно разворачивавшуюся в бухточке, лишь немногим больше самой яхты и со стороны океана целиком закрытой скалами, нависший над яхтой довольно большой помост, на котором встречали яхту три человека, и металлическую лесенку, ведущую от моей ниши прямо на этот помост. Лежа в своей нише, я спокойно наблюдала за происходящим, уверенная, что успею скрыться, если они вздумают подниматься по лесенке.

Они не стали подниматься. После того как яхта пришвартовалась, они еще какое-то время крутились на помосте, с яхты сошел экипаж в составе двух бандитов, и все они исчезли в стене подо мной. Конечно, опять раздвижная дверь и опять сложная система управления с центром в здании. С ума можно сойти от всех этих достижений цивилизации!

Мне очень хотелось сразу же спуститься на помост, но я не выношу всяких этих идиотских металлических и веревочных лесенок. Спущусь по ней, решила я, когда не будет другого выхода. Пока же я поднялась по тропинке и прежним путем, без особых трудностей, вернулась к себе.

По тому, как меня встретили, я поняла, что исчезла незаметно для них и что это их смертельно напугало. При виде меня поднялся переполох, один черный бандит со всех ног бросился в одну сторону, второй в другую, третий, в белом костюме, кинулся к телефону, и у первого же лифта я наткнулась на выходящего из него толстяка.

— Где вы были? — выкрикнул он, причем на его лице одновременно выражались беспокойство и облегчение.

— На прогулке, — вежливо объяснила я. — Нашла прелестное местечко на берегу с видом на Европу и сидела под пальмой. Там так хорошо!

Он захлопал глазами, видимо стараясь сообразить, какую пальму с видом на Европу я имею в виду. Следует заметить, что пальм там была прорва. Тем временем его беспокойство рассеялось и осталось одно облегчение.

— Хорошо, что вы вернулись со своей прогулки. После обеда едем в город. В соответствии с вашим пожеланием…

Я совсем этого не желала, но решила не возражать. Пусть будет экскурсия в город, надо же мне развлечься после всех моих сегодняшних открытий. Но оказалось, что открытия еще не кончились. Видимо, суждено было мне вести здесь жизнь интенсивную и полную эмоций.

В город мы отправились на моторной лодке. В последнюю минуту я вспомнила о том, что должна бояться воды. Да и вспомнила лишь потому, что они уж чересчур внимательно наблюдали за мной в момент посадки. Видимо, мой спаситель в ошеломляющем галстуке сделал им подробный доклад. Откровенно говоря, из всех видов сообщения я всегда предпочитала водное и совершенно не боюсь воды, невзирая на свое неумение плавать. Я обожаю качаться в маленьких лодках на больших волнах, качка мне не страшна, и я не знаю, что такое морская болезнь. Вот почему я не была уверена, что моя симуляция будет выглядеть достаточно убедительной.

О своей боязни воды я вспомнила в тот момент, когда занесла ногу над палубой моторки. Я качнулась, наклонилась вперед и отдернула ногу, чуть не потеряв равновесие. В воду бы я не упала, зато влетела бы в лодку головой вперед, что отнюдь не входило в мои намерения. Лупоглазый бандит заботливо поддержал меня. Ногу я отдернула для того, чтобы подумать, как войти в лодку с возможно более испуганным видом, но вместе с наклоном получилось прелестно, и мне больше не было необходимости демонстрировать свой страх.

— Да садитесь же наконец, — звал меня из лодки патлатый.

— А там не мокро? — с беспокойством спросила я. — Еще туфли замочу… Может, лучше на машине?

— Нет, не лучше. Здесь сухо. Эй, помоги даме!

Лупоглазый попытался втолкнуть меня в лодку. Я уперлась изо всех сил.

— Не надо, я сама, — с достоинством заявила я.

Теперь я попробовала начать с другой ноги, поставив ее на борт. Борт слегка накренился, я собралась издать крик ужаса и опять отпрянуть, но не успела. Лупоглазый был начеку. Правда, он рассчитывал, что я опять качнусь вперед, и из самых лучших побуждений подтолкнул меня, так что я действительно потеряла равновесие и очень естественно свалилась на колени к патлатому. Получилось так, как надо, и я совсем не пострадала. Извинившись перед патлатым, я неодобрительно заметила, что посудина кажется мне на редкость неустойчивой. И вообще, не слишком ли она мала для путешествия по такой большой воде?

— Как раз впору, — отрезал патлатый и бросил взгляд на мою голову.

С самого обеда на нее все бросали взгляды. Дело в том, что я наконец сняла парик, начесала и покрыла лаком свежевымытые волосы и соорудила вполне приемлемую прическу. Совсем непонятно, что могло вызвать у них такой интерес? Цвет, конечно, другой, но ведь парики давно уже перестали быть редкостью. К тому же эти взгляды были полны горечи, а уж это было совсем непонятно.

В лодке я продолжала играть свою роль: сидела напряженно выпрямившись, закрыв глаза и стиснув зубы, неохотно и лаконично отвечая на обращенные ко мне вопросы. А как приятно было плыть! Океанские волны слегка покачивали нас, моторка неторопливо взбиралась на большую волну и мягко скатывалась вниз. Какое наслаждение было бы сидеть на носу, глядеть на воду и свободно предаваться упоительному колыханию!

Я стала думать о предстоящей нам экскурсии в город. В конце концов, город — это город, там есть полиция, я могла бы сбежать и явиться в полицию. Или смогла бы сбежать и кинуться на вокзал — ведь если через Паранагуа проходит железная дорога, должен быть и вокзал — и попытаться уехать поездом. Интересно, как они собираются меня охранять, может, прикуют к себе цепью?

Ничего подобного не произошло. Мы пришвартовались к маленькому причалу в самом конце порта, довольно далеко от города. Было темно и как-то неприятно. Сначала я еще пыталась извлечь кое-какую туристическую пользу из своего пребывания в городе, но вскоре отказалась от этой мысли. Меня больше заинтересовало отношение туземцев к моим спутникам. Все они с ними почтительно и даже заискивающе здоровались, в том числе и представители властей в мундирах. Я не уверена, что это были полицейские. Может быть, такие мундиры носили здесь железнодорожники, пожарники или таможенники, но все они без исключения оказывали сопровождающим меня бандитам всякие знаки уважения. Следовало ожидать, что первый же полицейский, к которому я обращусь за помощью, возьмет меня за ручку и отведет в резиденцию. Остальное встречающееся нам население состояло из черноволосых мужчин в широкополых шляпах с бандитскими физиономиями, и все они, как один, казалось, представляли собой обслуживающий персонал все той же резиденции.

Игорный дом, конечная цель нашей экскурсии, был совсем близко. Жалкий на вид ресторанчик под названием «Esperanza» — «Надежда», что я сочла счастливым предзнаменованием, внутри блистал роскошью. Датские кроны мне еще раньше обменяли на доллары по нормальному банковскому курсу, а обменивать их на местную валюту не было необходимости, ибо, во-первых, играли на жетоны и, во-вторых, доллары тоже были в ходу. Так я и по сей день не знаю, как выглядит та их местная валюта.

Я решила сохранять Хладнокровие, чтобы не спустить в этом экзотическом притоне все свое состояние. Заняв место у рулетки, я стала делать маленькие ставки — и довольно удачно. Для начала я поставила на восемнадцать и выиграла. Через минуту меня будто что-то толкнуло, я опять поставила на восемнадцать и опять выиграла. Пока мне везло, но я знала, что существует закон, в соответствии с которым я еще какое-то время буду выигрывать, но потеряю все, если слишком долго останусь за этим столом, вот почему после первого проигрыша я встала и решила сменить место.

За соседним столиком играли в какую-то не известную мне игру. Я остановилась, заинтересовавшись, и в этот момент услышала:

— Говори по-немецки.

Сказано это было на немецком языке. А сказал лупоглазый, не меняя выражения лица, не отрывая глаз от карт на столе и обращаясь к своему соседу. Я стояла как раз за их плечами. Этого соседа — черного, как все туземцы, уже немолодого и очень красивого — я не знала. Продолжая разговор, он сказал:

— Не понимаю, как он мог ошибиться.

— У нее черные глаза, обрати внимание, — ответил мой бандит. — А на голове у нее был платиновый парик. Мы тоже думали, что это ее волосы. Он не знал Мадлен и был уверен, что это она.

— А почему не было Мадлен?

— В последний момент Арне предупредил ее о готовящейся облаве. Она поехала прямо в аэропорт, чтобы там перехватить Бернарда. Но не успела…

— Ужасно, — с горечью сказал черный. — Кошмар! А ты уверен, что она не понимает по-немецки? Следует соблюдать осторожность.

— Уверен, — ответил тот и неожиданно обратился ко мне: — Вы знаете эту игру? Хотите сыграть?

Я продолжала с интересом наблюдать за игрой, не обращая на них внимания. Он говорил по-немецки, так откуда же мне знать, к кому он обращается? Нет, меня так легко не поймать.

— Мадемуазель Иоанна, — через минуту обратился он ко мне. — Я спрашивал, не желаете ли вы сыграть в эту игру?

«Только бы мне не запутаться в этих языках», — подумала я и милостиво улыбнулась ему, так как он перешел на французский.

— Ах, вы мне? Извините, я не слышала. Нет, спасибо, я предпочитаю рулетку.

И я перешла к соседнему столу. То, что я только что услышала, очень взволновало меня. Тайна постепенно разъяснялась. Наконец-то мне стало понятно, из-за чего произошла ошибка и почему в это дело впутали меня. Какая-то девица по имени Мадлен была похожа на меня, и несчастный умирающий последним усилием передал мне зашифрованное сообщение. Если он ее не знал, должен был спросить пароль, но, по всей вероятности, на это у него не было ни времени, ни сил. И если он был единственным обладателем тайны, ничего удивительного, что они так всполошились и прихватили меня с собой. Что им еще оставалось делать? Я бы на их месте поступила точно так же. Теперь понятно, почему они бросали на мою голову такие неодобрительные взгляды… Если бы не этот проклятый платиновый парик, сидела бы я сейчас спокойно у Фрица в офисе, рисовала фрагменты ратуши и радовалась выигрышу на скачках.

Надеясь услышать что-нибудь еще, я больше расхаживала между столами, чем играла, благодаря чему не успела проиграть того, что мне удалось выиграть вначале, в итоге оказалась в выигрыше. Пожалуй, такой метод следует принять на вооружение…

Я провела ряд экспериментов с целью установить границы моей свободы. Можно было, например, улучить минутку, сбегать на почту и послать весточку Алиции. Как бы не так! Правда, никто не мешал мне покинуть помещение, никто не хватал меня и не удерживал силой, но, как только я делала попытку отдалиться, тотчас же раздавался тихий свист и рядом со мной появлялись три черных бандита — два по бокам и один сзади. Они делали вид, что не обращают на меня внимания, но держались рядом со мной, как приклеенные. От мысли спасаться бегством — в незнакомом городе, в темноте — я отказалась. Отказалась я и от мысли бежать через окно дамской туалетной комнаты, главным образом потому, что в дамской туалетной комнате не было окна. Да, положение мое было незавидным.

Поздно ночью я позволила отвести себя на пристань и устроила там представление под названием «яхтофобия». За исключением морской болезни, которую мне никак не удавалось вызвать у себя, я изобразила все, что только видела и слышала на эту тему, и сама себе стала невыносима.

На следующий день я развила бурную деятельность. Тщательнейшим образом обследовав все помещения, я обнаружила множество интересных и совершенно ненужных мне вещей: электроподстанцию, насосную станцию, машинное отделение и радиоузел. Только под конец я нашла то, что искала. В самом низу, почти на уровне внутреннего двора, находилось помещение с многочисленными пультами, радарными и телевизионными экранами и электрифицированной картой местности. Я провела там чуть ли не полчаса, пока они не спохватились и не выгнали меня, и то не очень сердились. Видимо, считали, что мне вовек во всем этом не разобраться, и я не скажу, что они так уж ошибались. А того обстоятельства, что в критических жизненных ситуациях мои умственные способности достигают недосягаемых высот, я и сама не знала.

Мои умственные способности в течение упомянутого выше получаса позволили мне выявить на электрифицированной карте все интересующие меня объекты: подземный переход к помосту над бухтой, куда вошла яхта, подъемный мост у въезда в резиденцию и что-то непонятное в самом конце дороги. В натуре я этого не видела и поэтому не имела понятия, что бы это означало, предполагала только, что, видимо, какая-то преграда на шоссе. Обнаружила я также, какой рычаг управляет каждым из этих объектов, но вот главного мне не удалось выяснить, а именно — какой рычаг ведает подъемным мостом.

После того как меня выдворили из диспетчерской, я продолжила свои изыскательские работы и обнаружила прямой лифт, связывающий здание с гаражом, в котором все еще стоял черный «ягуар». С тоской поглядела я на машину, подумала над тем, где они могут держать ключи от зажигания, ничего не придумала и отправилась дальше.

Осмотрев на всякий случай оба вертолета на террасе, я искупалась в бассейне и наконец решила отдохнуть под пальмой. Отсюда я видела, как прилетел третий вертолет и из него вышел маленький бандит. Он поговорил с другим, в белом костюме (теперь я знала, что так одевался обслуживающий персонал высшей категории), после чего вошел в дом. Я видела, как из гаража выехал «ягуар», в котором сидел только один шофер — тот самый черный бандит с лицом убийцы. Я видела, как во двор въехал грузовик и с него стали сгружать какие-то ящики.

Все это я могла свободно рассмотреть, так как во время сегодняшних изысканий обзавелась попутно некоторыми полезными вещами. В их числе был превосходный цейсовский бинокль, очень острый пружинный нож и литературное произведение, которое называлось, если память мне не изменяет, «Пособие для яхтсмена-любителя» на английском языке, и я собиралась почитать его на досуге — на всякий случай. Бинокль и нож я тоже прихватила на всякий случай, ведь никогда не знаешь, что тебе понадобится. Присваивая их, я не испытывала ни малейших угрызений совести.

Вертолет опять взлетел. Рассматривая в бинокль окрестности, я особое внимание уделила дороге. Думаю, что с этой высоты она просматривалась примерно километров на десять, не вся, разумеется, а лишь отдельные участки. Под самым носом торчал мост, и я вдруг сообразила, что легко и просто могу узнать, каким рычагом он приводится в действие. Достаточно быть в диспетчерской в тот момент, когда к нам будет приближаться или уезжать от нас какая-нибудь машина. Сейчас мост поднят, значит, надо будет его опустить.

Конечно, я могла просидеть под своей пальмой и целые сутки, не спуская бинокля с дороги, но мне посчастливилось. Сначала вернулся вертолет, и из него вышли трое незнакомых мне мужчин, а вскоре я увидела, что по дороге что-то движется. Конечно, на таком расстоянии нельзя было определить, «ягуар» это или другая машина и едет ли она к нам или свернет куда-нибудь в сторону, но я на всякий случай стремительно бросилась вниз. Точнее, постаралась как можно быстрее преодолеть на четвереньках путь по скалам.

Дверь в диспетчерскую не запиралась на ключ и, как все двери, раздвинулась бесшумно при моем приближении. С бьющимся сердцем, затаив дыхание, остановилась я за спиной человека, сидящего за пультом. Белый костюм свидетельствовал о его принадлежности к высшей касте. Он внимательно следил за картой, по которой медленно передвигалась светящаяся точка, а у меня просто глаза разбежались, я не знала, на чем сосредоточить внимание. Ах, как бы мне пригодилось сейчас strabismus divergens, расходящееся косоглазие.

Точка приблизилась к тому неизвестному мне препятствию, что находилось в конце пути. Человек за пультом перевел в верхнее положение первую рукоятку справа. Точка миновала это препятствие, и он вернул рукоятку в прежнее положение. Собственно, этого было достаточно, я узнала, что хотела, но все-таки не мешало убедиться. Бесконечно долго я стояла у него за спиной. Точка ползла, как подыхающая корова, пока наконец, по прошествии нескольких столетий, не добралась до мостика. Человек в белом костюме перевел вверх вторую рукоятку справа.

Так же незаметно я удалилась. Все во мне торжествовало. Постепенно вырисовывался путь к свободе.

На общее собрание я наткнулась случайно.

Не без причины наблюдалось такое оживление воздушного и наземного транспорта. Прибыло несколько новых типов, но ни один из них не был шефом, поскольку по-прежнему главную роль играл патлатый. Обедала я в большой компании, вместе с моими прежними знакомыми было их одиннадцать человек, и все новенькие с отвращением поглядывали на мою голову — как видно, их уже проинформировали.

После обеда все они куда-то исчезли. Целиком поглощенная напряженной умственной работой, я слонялась по всему зданию, пытаясь решить очередную проблему, и совсем не собиралась разыскивать их.

Проблема же была такая: где они могут держать запасные ключи? Ведь у каждой автомашины, у каждого вертолета, яхты и всякого другого средства передвижения должно быть по два комплекта ключей от зажигания. Один комплект находится у водителя, пилота, рулевого и так далее. А где хранится запасной? Ведь водители и пилоты сменяются, их могут срочно вызвать, они могут разминуться, поэтому запасные ключи должны всегда храниться в определенном месте. Трудно предположить, что их кто-то носит при себе. Даже если и существует какой-нибудь интендант, кладовщик или ключник, вряд ли он таскает повсюду с собой огромную связку ключей. Наверное, где-то есть специальный шкафчик, или ящик в столе, или, наконец, доска, на которой висят все ключи.

Тщательно осмотрев всю диспетчерскую, в которой не было ни души, и ничего не обнаружив, я принялась размышлять: где же они могут держать ключи? Если не в диспетчерской, то наверняка у начальства, скорее всего в кабинете шефа. Раз есть шеф, то должен быть и кабинет. Правда, во время изысканий мне не попадалось ничего похожего на кабинет шефа, но, возможно, я просто не обратила на него внимания, так как меня интересовало главным образом техническое оснащение резиденции.

Ничего не поделаешь, придется по новой начинать обход. Во время оного я наткнулась на одного из официантов, хотя, возможно, этих людей следовало называть лакеями. С утра до вечера они обслуживали нас, и всегда в белых фраках, с ума сойти! Встреченный мной катил перед собой столик на колесиках, на котором был сервирован кофе, распространяющий упоительный аромат. Уж что-что, а кофе у них был хорош, ничего не скажешь.

Вдыхая этот аромат, я, не отдавая себе отчета, что делаю, двинулась за столиком. У меня, видимо, случился легкий приступ умственного расслабления — может, от жары, а может, от чрезмерных умственных усилий.

Двери перед официантом почему-то не распахнулись сами по себе, что меня удивило. Он нажал на кнопку у косяка двери, и, прежде чем дверь открылась, я успела вплотную приблизиться к нему. Он меня не видел и не слышал — пол был покрыт коврами.

Без всякой задней мысли я проследовала за ним и оказалась в конференц-зале. Одиннадцать мужчин сидели вокруг стола, отделенного от входа металлической решеткой, оплетенной буйными побегами какого-то вьющегося растения. Официант покатил столик дальше, а я шагнула вправо и присела в зарослях.

Присутствие на конференции никак не входило в мои намерения. Не входило в мои намерения и подслушивание того, о чем там говорилось. Но раз уж я здесь оказалась… Да и передохнуть в прохладе и зелени совсем не мешало.

Официант удалился, не глядя по сторонам, и переговоры возобновились. Велись они сразу на трех языках — английском, французском и немецком, что лично для меня было очень удобно.

— Согласно последним данным, — заявил патлатый, — мы успели распродать паи…

И больше я ничего не поняла. Посыпались торговые термины, названия каких-то предприятий, акционерных обществ и тому подобное.

— Мы успели снять деньги со счетов… — И опять длинный перечень, на сей раз всевозможных банков в Англии, Франции, Голландии, Швейцарии.

— …и на все деньги были закуплены драгоценности…

— Конкретнее, — перебили его. — Какие именно?

— Это мы знаем только приблизительно. Нам удалось установить, что около восьмидесяти процентов вложено в алмазы. На остальное приобретены золото и платина.

— Все это заморожено, — сказал другой голос. — А что осталось у нас?

— Почти ничего, — мрачно признался патлатый, и воцарилась гробовая тишина.

— А поступления? — с надеждой спросил кто-то.

— Об этом мы уже говорили. В настоящее время они не покрывают и половины текущих расходов…

И опять гнетущая тишина. Да, веселой эту конференцию не назовешь. А мне становилось все интереснее.

— Кто же несет ответственность? — нарушил тишину чей-то зловещий голос. — Кто дал такое идиотское распоряжение?

— Шеф, — кто-то ехидно поспешил просветить любопытного. — Все придумал шеф, и очень хорошо придумал. Вся операция была проведена четко и быстро. Все мы знаем, что наши счета были блокированы буквально через час после того, как мы сняли деньги. Они действовали быстро, а мы еще быстрее, так как шеф все предусмотрел. Закупали в Париже, Амстердаме и непосредственно в ЮАР. Все провернули за двадцать четыре часа и передали Бернарду. Он один был «чистый» и мог разъезжать свободно. Место он подыскал заранее и зашифровал…

— Ха-ха, — саркастически рассмеялся кто-то. — И как зашифровал!..

— Если бы Бернард передал шифр Мадлен, — хладнокровно продолжал предыдущий оратор, — эти алмазы и платина были бы уже здесь.

Затем слово взял патлатый:

— Планом было предусмотрено переждать самое опасное время. Здесь, в безопасности, мы должны были отсидеться в течение нескольких месяцев, а потом начать все сначала. Средств у нас было более чем достаточно, у Интерпола же нет никаких конкретных улик против нас. И вот какая-то мелочь все испортила! Виноват Арне, который слишком поздно сообщил нам о готовящейся полицией облаве. Может, его подозревали и он боялся рисковать, но сейчас не это важно…

Кто-то прервал его:

— И что же, этот Арне так и…

— Несчастный случай, — коротко и равнодушно бросил патлатый. — Теперь надо как-то исправить последствия этой неприятной ошибки…

И конференция перешла к моему вопросу. Мнения выступающих разделились. Одни предлагали подвергнуть меня самым изощренным пыткам, другие высказывались за метод мягкого убеждения. Двое даже выразили желание взять меня в жены. Ясно было одно: дело надо кончать как можно скорее и, не столько из-за стесненных финансовых обстоятельств, сколько подчиняясь приказу шефа, выжать из меня шифр немедленно и любыми средствами.

Начались прения. От пыток большинством голосов отказались, ибо никто из присутствующих не мог гарантировать, что они не скажутся отрицательно на моей памяти. Отказались также от мысли поручить кому-нибудь войти ко мне в доверие или возбудить во мне страстную любовь — главным образом из-за отсутствия подходящего кандидата. В конце концов было принято решение обращаться со мной как с тухлым яйцом, то есть бережно и осторожно, до тех пор, пока я не выдам тайну, после чего стереть меня с лица земли, ибо я слишком много знаю.

Горячую дискуссию среди участников конференции вызвал факт доставки меня в резиденцию. Толстяк и патлатый с трудом отбивались от яростных нападок остальных, пытаясь вину за все свалить на Арне. Я поняла, что так звали полицейского, к которому я обратилась за помощью в копенгагенском игорном доме. Вместо того чтобы спокойно выслушать то, что я хотела ему сообщить, он заткнул мне рот тряпкой с хлороформом. Будучи под наркозом, я ничего не выболтала. Вот и пришлось тащить меня за тридевять земель. А так можно было бы сразу пристукнуть на месте, и никаких проблем.

Я все-таки не совсем понимала, зачем надо меня обязательно убивать после того, как я сообщила бы им шифр. В ходе дальнейшей дискуссии я поняла и это. И в самом деле, выпусти они меня на свободу — и полиция тут же взяла бы меня в оборот. А если какое-нибудь непредвиденное препятствие помешает бандитам немедленно забрать драгоценности из указанного мной тайника? Их перехватит полиция, и плакали денежки! Нет, рисковать никак нельзя, тут я готова была согласиться с ними.

Ну а после того, как меня доставили в их логово, не могло быть и речи о том, чтобы сохранить мне жизнь. Я проникла в их резиденцию, знаю их в лицо… Да и вообще, посторонний человек располагает сведениями об их организации. О чем тут, собственно, говорить?

Мне бы еще свечку, и в своем зеленом убежище я окончательно почувствовала бы себя покойницей, ведь все присутствующие в этом зале, не исключая и меня, только так представляли мое ближайшее будущее, с той лишь разницей, что господам за столом это сулило радость, у меня же вызывало совсем другие эмоции. Не удивительно, что услышанное не возбудило во мне симпатии к бандитам. Кипя негодованием и жаждой мести, я стала слушать с удвоенным вниманием и узнала много интересного.

Так, мне стало известно, что в настоящее время шеф пребывает на Ближнем Востоке, где спешно организует новые отделения фирмы, чтобы как-то поднять доходы. Я постаралась запомнить конкретные населенные пункты, фамилии и адреса. Из обсуждения различных технических сторон деятельности фирмы мне стало ясно, что ее специальностью являются не только нелегальные игорные дома, но и легально существующая индустрия развлечений, всякого рода контрабанда, торговля наркотиками. Я еще подумала, что, если бы не их упорное решение прикончить меня, я могла бы найти в их деятельности и положительные моменты — ведь и контрабанда, и наркомания подрывают устои капитализма. Однако их идиотское упорство в решении моей судьбы настроило меня по отношению к ним резко отрицательно, и я решила не давать им пощады.

Выяснилось, что полиция уже давно заинтересовалась ими. Создавшееся в настоящее время трудное положение объясняется акцией Интерпола. В Интерпол им не удалось внедрить своего человека. В полиции разных стран были их люди, а в Интерполе не было. Я постаралась запомнить имена и псевдонимы их людей в полиции и с интересом выслушала пожелания по адресу Интерпола. Если бы хоть часть их исполнилась, большинство сотрудников Интерпола погибло бы на редкость неприятной смертью.

Все конечности у меня затекли из-за неудобного положения, но я не могла покинуть свой зеленый тайник. Да и вопросы обсуждались один интереснее другого. Сейчас они перешли к проблеме собственной безопасности. Данная резиденция являлась их последним убежищем, так что обнаружение ее будет для них полной катастрофой. И хотя это представлялось маловероятным, на всякий случай в заливе стоит яхта «Морская звезда», которую не догнать ни одному полицейскому катеру. Кроме того, два реактивных самолета находятся в постоянной готовности, а на персонал аэродрома можно положиться. У шефа есть еще какое-то тайное убежище, и все было бы хорошо, если бы не я.

А я совсем одеревенела, мне жутко хотелось курить и пить, от запаха цветов разболелась голова, но я мужественно досидела до конца конференции. И оказалось, не напрасно — кабинет шефа нашелся сам собой. Все вышли в ту самую дверь, в которую проникла я. Остались только патлатый и один из приезжих. Они подошли к стене, которая была мне из моего укрытия хорошо видна, нажали на кнопку под висящим на этой стене бра, и часть стены отъехала в сторону. Затем они вошли в открывшуюся дверь, но что делали там, я не видела. Знаю лишь, что делали они это недолго, я даже не успела размять ноги. Когда они удалились, я покинула свой зеленый пост, подошла к стене и нажала кнопку под бра. Без сомнения, это был кабинет, хотя подобных кабинетов мне видеть не приходилось. Вместо окон у него были экраны телевизоров, причем на всех появлялись самые разные изображения. Так, на первом была представлена диспетчерская со всеми ее пультами и электрифицированной картой. Я включала один экран за другим, рассматривала изображение и выключала, чтобы перейти к следующему, каждую минуту ожидая, что нажму какую-нибудь не ту кнопку. Вместо письменного стола стоял какой-то жутко сложный агрегат, в аппаратуре которого я не могла разобраться и предпочла ничего там не трогать. Единственным более или менее привычным элементом меблировки этого помещения была стеклянная этажерка на колесиках, внутри которой на наклонных полочках я увидела то, что так долго искала: множество ключей разнообразных форм и размеров, в том числе и к автомашинам, или, во всяком случае, очень на них похожие. Долго рассматривала я этот предмет меблировки, не находя способа его открыть, и решила, что в случае необходимости просто-напросто грохну этажерку об пол.

Апартаменты шефа мне удалось покинуть незаметно. Меня несколько удивляла предоставленная мне свобода в передвижении по всей резиденции, но, подумав, я нашла этому простое объяснение: члены правления фирмы были здесь у себя дома, чувствовали себя в безопасности, друг от друга им нечего было скрывать. Я же, единственный посторонний человек, все равно предназначалась на убой.

Через несколько дней я уже располагала рядом ценных наблюдений.

Во-первых, патлатый часто уезжал.

Во-вторых, это вызывало падение дисциплины, что проявлялось до смешного явно. Как только улетал вертолет с патлатым на борту, стоящий на часах при вертолетах черный бандит садился и закуривал, бандит при моторках оставлял пост и поднимался наверх, все бросали свои дела и располагались на отдых в тенечке, так что мне без труда удавалось исчезать из их поля зрения.

В-третьих, я обратила внимание на такой факт: когда мы пребывали в игорном доме, та моторная лодка, которая доставляла нас, отплывала, а вместо нее приплывала другая, обе они были в постоянном движении. Я не знала, пригодится ли мне такое наблюдение, но на всякий случай замечала все, связанное с водой. Океан, отделяющий меня от Европы, не позволял забывать о себе.

Посещение игорного дома стало для нас привычным занятием. Мы отправлялись в притон после обеда и возвращались далеко за полночь, между часом и тремя, причем мне удалось-таки вызвать хаос в коммуникациях. Уже на третий раз я уперлась всеми четырьмя лапами и отказалась пользоваться водными средствами сообщения. Меня попробовали наказать, лишив вечернего развлечения, но я устроила им такой скандал, что сама пришла в восторг. Следует заметить, что у меня особый дар устраивать скандалы. Теперь меня доставляли на вертолете, но этот вид транспорта действовал только в одном направлении. Если я была в выигрыше, я сразу соглашалась возвращаться на лодке, а если в проигрыше — то не сразу, и тогда возникали серьезные проблемы. После долгих уговоров я соглашалась вернуться на моторке, и это даже в некоторой степени было логично, так как после полуночи волны становились меньше, может, из-за отлива.

В-четвертых, я установила, что у большой яхты в нашем заливе нет никакой охраны. Она стояла себе спокойно сама по себе, и никто ею не пользовался.

В-пятых, я нашла ключи от «ягуара». Я подглядела, как шофер, поставив машину в гараж, самым обыкновенным образом повесил их на гвоздике у двери. Правда, это я для простоты прибегаю к таким обыкновенным словам, а на самом деле и дверь не была дверью, и гвоздь не был гвоздем, а чем-то средним между верхушкой радиоантенны и крюком в лавке у мясника.

Теперь передо мной открылся путь к спасению. Бежать надо как можно скорее, до прибытия мифического шефа, которым меня все дружно пугали. Ведь со мной каждый день вели разговоры на животрепещущую тему, каждый день докучали глупыми вопросами, каждый вечер старались застать меня врасплох во время игры, рассчитывая, что, увлекшись игрой, я проговорюсь, но, в общем, честно говоря, я не могла пожаловаться на плохое обращение. Все говорило о том, что всерьез за меня возьмется шеф, и я отнюдь не намеревалась дожидаться этого.

Время от времени я впадала в меланхолию и симулировала депрессию, давая понять, что вот-вот не выдержу, размякну, откажусь от войны с ними и все расскажу. Все четверо сразу оживлялись, глаза у них разгорались, лица прояснялись, они начинали увиваться вокруг меня, как обезьяны в цирке. Так продолжалось какое-то время, а потом я вновь ожесточалась и отказывалась с ними разговаривать. Скрежет зубовный вызывал тогда эхо в окрестных горах.

Все, что я услышала на конференции, в том числе фамилии и адреса притонов на Ближнем Востоке, я записала в своем календарике, и мне доставляло мстительную радость представлять, как бы возрадовался Интерпол, если бы их заполучил.

Я приступила к разработке конкретных деталей плана побега. Полагаю, что мне надо добраться до Куритибы, ведь трудно предположить, что вся полиция Бразилии находится на службе у гангстеров. Дорого бы это обошлось последним. Деньги у меня есть. Из Куритибы я полечу самолетом в тот город, где находится посольство. Я не знала точно где — в Бразилия или в Рио-де-Жанейро, но узнаю в аэропорту.

Мне предстояло преодолеть как минимум триста километров горной дороги, почти сплошь состоящей из подъемов, спусков и серпантинов. Конечно, лучше всего было бы ехать ночью и не включать фары, но в таком случае я бы далеко не уехала — ведь дорога мне была совершенно незнакома. Поэтому я решила бежать днем. Да и с вертолета легче заметить ночью свет фар, чем днем мелкий предмет на фоне горного пейзажа, а я почему-то не сомневалась, что преследовать меня будут на вертолете. Правда, предмет будет двигаться, но этот вопрос я тоже обдумала во всех подробностях.

Оставалось только дождаться подходящего момента. Примерно через неделю настал день, когда обстоятельства сложились на редкость благоприятно. Патлатый с толстяком улетели на вертолете. Бандит из вертолетной охраны не только уселся, но даже разлегся и, по всей вероятности, заснул. Не видно было ни души в эту страшную полуденную жару, все попрятались в помещении. Я взяла сумку и сетку с атласом и все еще не оконченным шарфом из белого акрила, спустилась на лифте в гараж, сняла ключи с имитации гвоздя и села в «ягуар».

В гараже стояли канистры с бензином, но стрелка указателя показывала, что бак полон, и я решила не брать лишней тяжести. Я включила зажигание, вспомнила, что в «ягуаре» третья и четвертая скорости включаются наоборот — и мне надо об этом постоянно помнить! — проверила, не стоит ли машина на ручном тормозе, вышла из машины и стала толкать ее к выходу. Тяжело было, но все-таки она подвигалась — метр, полтора метра, и вот двери гаража бесшумно раздвинулись.

Я выглянула наружу. По-прежнему ни души! Оставив открытым гараж, я помчалась вниз, в диспетчерскую, передвинула два правых рычага в верхнее положение и вернулась в гараж.

«Только без шума», — сказала я сама себе и принялась выталкивать машину наружу. Надо добраться до того места, где дорога ведет вниз.

Ворота за мной сами закрылись. Наклон начинался тут же, в конце двора, стало легче, я уже подталкивала машину не сзади, а держась за переднюю дверцу. От волнения меня всю трясло.

«Ягуар» катился все быстрее, и вот уже можно было в него сесть. Я села у скал в конце двора. И тут началось!

Приблизительно я знала, что меня ожидает, ведь в бинокль все подробно рассмотрела, но действительность превзошла все ожидания. Машина рванулась вниз, набирая скорость, как космическая ракета. Проклятая дорога была страшно узкой. Покрышки взвизгнули раз, взвизгнули второй, потом уже стоял сплошной визг, я давила ногой на педаль тормоза, стараясь не поддаваться панике. Сколько еще смогут выдержать тормоза? Ведь через минуту они полетят к черту, и я вместе с ними. Тут положено ехать с включенным сцеплением, на низкой скорости, тормозить мотором, одних тормозов мало, о Боже, что же я делаю?

Пропасть мелькала попеременно — то с левой, то с правой стороны. Чудом не врубилась я два раза в скалу, когда на миг отпустила тормоза. Господи, хоть бы кусочек ровной дороги, хоть бы немножечко в гору! Мне катастрофически не хватало ног. Правую я не могла снять с тормоза, возможно, кто и умеет включать мотор совсем без газа, я не умею, тормоза на пределе, ой, не выдержу!

Лихорадочно я вспоминала, что, по моим наблюдениям, дорога пойдет вверх сразу же за мостиком. Только бы добраться до него в целости! Интересно, сколько километров до него? Этого нельзя было высчитать, сидя под пальмой.

Я уже не думала о преследователях, пусть гонятся за мной целые эскадры вертолетов, главное сейчас — спасти жизнь.

С вставшими дыбом волосами, с колотящимся сердцем пыталась я совладать с машиной. Если я из этого выйду живой, могу ехать на гонки в Монте-Карло. Чудом затормозила я перед очередным поворотом, левые колеса пронеслись по воздуху. Никакого предохранительного барьера на дороге, черт бы их побрал! Ладно, поймают меня или нет, а я должна завести мотор. Я еще хочу жить!

До отказа нажав на тормоза перед очередной петлей и всей своей шкурой ощущая их нежелание подчиниться, я проползла вокруг скалы со скоростью пять километров в час. До следующего виража было метров пятнадцать дороги, идущей отвесно вниз. «Или заведу мотор, или мне крышка», — в отчаянии подумала я. Все последующее я сделала одновременно: отпустила педаль тормоза, выжала сцепление, включила скорость, нажала на газ. Ворчание мотора прозвучало в моих ушах ангельской музыкой, я почти не ощутила рывка, третья была в самый раз. И как еще я помнила о разнице в скоростях? Переключила на вторую и почувствовала себя увереннее. Только теперь я поняла, почему здесь все машины так выли на высоких оборотах.

Да, такой жуткой дороги, такого серпантина мне не приходилось видеть. Счетчик показывал, что я проехала восемь километров, а чувствовала я себя так, будто проехала от Лиссабона до Владивостока и обратно. И когда же наконец появится мост?

Самое плохое было то, что я не знала дороги. Я не имела представления, что меня может ожидать за очередным поворотом, поэтому то совершенно напрасно тормозила, то оказывалась на волосок от смерти — чуть не врезалась в скалу или не летела в пропасть. Только от одних этих сюрпризов можно было сойти с ума! Но все-таки я продолжала ехать, и все еще не слышно было рокота вертолета.

До моста, как оказалось, было двадцать шесть километров. Через него я проехала беспрепятственно и с облегчением отерла пот со лба. А дальше снова пошли жуткие повороты, но теперь уже с легким подъемом. Я знала, что потом дорога опять пойдет вниз и приведет меня к той штуке, о которой я знала, что она есть, но не знала, что она собой представляет.

«Меня наверняка слышно аж в Куритибе, — с беспокойством думала я. — Интересно, почему до сих пор нет погони?»

Правда, я рассчитала, что в моем распоряжении будет часа два, пока не обнаружат моего исчезновения, но это был оптимальный вариант, к тому же я не представляла, что мотор будет производить столько шума.

Постепенно я кое-как приспособилась к этой чертовой дороге. Даже попробовала увеличить скорость, но это привело лишь к тому, что я содрала лак с левого заднего крыла. Я змеей вилась между скалами, время от времени взревывая мотором, как раненый буйвол. Змея и буйвол — сочетание, конечно, оригинальное, но мне некогда было задумываться над этими зоологическими диковинами.

Сорок километров! Где-то здесь должна быть та штука. Может, это какая-нибудь западня, которую они уже успели захлопнуть? Надо быть внимательной…

Тут передо мной, как чудо, появился удивительно длинный, метров сто, участок прямой дороги с небольшим подъемом, а в самом начале ее суживало с обеих сторон какое-то странное сооружение. «Им еще широко!» — недовольно подумала я и, бросив взгляд в зеркальце, поняла, что только что проехала западню: из сооружения вывалился шлагбаум и перегородил шоссе. Это был не обычный шлагбаум, а стальная решетка высотой в полтора метра. Мне нехорошо стало при мысли, что она могла бы свалиться мне на голову.

Шлагбаум свидетельствовал, что преследование началось, и действительно, через несколько минут я услышала шум мотора. А тут как раз кончился асфальт и началась обыкновенная каменистая горная дорога. Я поняла, что оказалась за пределами территории, обозначенной на электрифицированной карте, так как карта заканчивалась шлагбаумом.

Итак, следует приступить к осуществлению разработанной мною тактики. Дорога вьется между скалами, низко лететь они не могли из-за гор, вертолету надо подняться повыше, чтобы иметь в поле зрения порядочный участок дороги. Коль скоро я выехала за пределы карты, на карге они меня не обнаружат.

Еще какое-то время я мчалась с опасностью для жизни, больше глядя назад, в небо, чем вперед, на дорогу. Поняв, что вертолет вот-вот появится и что больше нельзя рисковать, я выбрала нависающую над дорогой скалу и спряталась в ее густую тень.

В этот самый момент из-за скал выплыл вертолет, а за ним второй. Видно, у них там паника и смятение. Видно, они совсем сдурели, раз ведут себя так глупо. Зачем посылать сразу оба вертолета? Ведь им придется одновременно спуститься на заправку, когда кончится бензин.

С оглушительным ревом пролетели они над моей головой и проследовали дальше, видимо вдоль дороги. Я немедленно воспользовалась этим и рванулась вперед с одной мыслью: найти следующую подходящую тень.

Успев проехать два поворота, я опять остановилась под скалой. Вертолеты возвращались, они шли низко, и через минуту их опять скрыли скалы. Установив зеркальце так, чтобы в нем отражалось небо, я двинулась дальше. Ехать теперь было намного легче, видимо, наихудший участок дороги был перед самой резиденцией. А я еще думала, не лучше ли было ехать ночью! Ночью, не включая фар и мотора!

Я успела проехать довольно большой кусок дороги; к счастью, меня все время со стороны вертолетов прикрывала скала. Когда шум моторов усилился, я второпях втиснулась в какое-то жутко узкое место и все время думала о том, что зад машины торчит и что придется выбираться отсюда задом наперед. Интересно, когда пилоты догадаются подняться повыше? Тогда мне не двинуться с места. И еще хотелось бы знать, на сколько времени у них хватит горючего?

Когда вертолеты пролетели вперед и скрылись из глаз, я задом выехала из укрытия и помчалась дальше. А может, они выискивают в пропасти мои бренные останки?

Не знаю, что они себе думали, но я ехала и ехала, а их все еще не было слышно. Звук появился внезапно, и тон его стал другим. Я присмотрела себе прекрасную густую тень и удобно в ней разместилась. Видимо, бандиты немного успокоились, поразмыслили и применили другую тактику. Оба вертолета поднялись очень высоко и принялись кружить надо мной. Печально смотрела я на них и думала, сколько же теперь мне придется ждать…

Сорок пять минут стояла я и, куря сигарету за сигаретой, старалась представить себя на их месте. Что бы я сделала в таком случае? Пожалуй, я полетела бы как можно дальше вперед, потому что неизвестно, может, я рекордсменка по вождению машин и успела проехать эту головоломную трассу в рекордный срок. А потом я на одном вертолете поднялась бы как можно выше, а на втором пролетела бы над дорогой как можно ниже. И тут уж никуда не денешься, я должна была бы сама себя найти.

Видимо, они пришли к подобному выводу, так как оба вертолета полетели вперед. Теперь вместо шоссе передо мной было такое, что трудно назвать дорогой, скорее всего, это была ослиная тропа. Видимо, это была очень старая дорога, и у нее было то преимущество, что она не шла по мостам и эстакадам, а спускалась в ущелья и вилась по склонам, которые неплохо прикрывали меня от вертолетов.

Я доехала до перекрестка. Если быть точной, это не был настоящий перекресток, просто к моей дороге подошла другая. Если бы я ехала в противоположном направлении, я бы назвала это развилкой. Я не знала, что делать: продолжать ехать вперед или под углом вернуться назад, — и, подумав, выбрала первое. Наверняка присоединившаяся дорога вела в Паранагуа, а ведь целью моего путешествия была Куритиба.

Появились вертолеты, я спряталась в тень, вертолеты улетели, я продолжила свой путь. В общем, настоящая игра в прятки. При таких темпах я имела шансы добраться до Куритибы месяца через два. Как мне хотелось, чтобы скорее спустились сумерки, а потом наступила романтичная звездная ночь, и я смогла бы ехать не включая фар. Но, видно, не суждено мне было испытать это.

Вертолеты надолго застряли где-то впереди, и мне удалось проехать беспрепятственно одиннадцать километров. Потом они пролетели надо мной, я опять переждала их в укрытии, и удалились в направлении резиденции. Меня это несколько удивило, я думала, что у них еще должен оставаться бензин, ведь в прятки мы играли всего каких-то два с половиной часа. Я продолжала беспрепятственно двигаться вперед. Теперь дорога шла по ущелью, и на отдельных участках мне удавалось развить головокружительную скорость до пятидесяти километров в час. Но только на отдельных участках. Потом опять пошли повороты. Один, второй… Хорошо, что я притормозила перед третьим, потому что сразу за ним посреди дороги громоздилась куча камней.

Куча — это еще пустяки. Гораздо хуже было то, что на ней преспокойненько сидели патлатый и толстяк.

Нетрудно было понять, что произошло. Убедившись, что впереди меня нет — дорога шла вниз и, видимо, хорошо просматривалась на большом расстоянии, — бандиты связались по рации с руководством, два вертолета вернулись домой, а руководство — патлатый и толстяк прилетели на третьем. Насыпали кучу камней на дороге, спрятали где-нибудь поблизости свой вертолет, чтобы он не летал и не спугнул меня, и спокойно поджидали. И, как видим, дождались.

Я не сделала попытки задавить их машиной, я вообще ничего не сделала. Я сдалась без сопротивления. Единственное, что я себе позволила, — произнести длинную фразу на родном языке, но здесь приводить ее не буду.

— Рады видеть вас, мадемуазель, — галантно приветствовал меня патлатый. — Изволили отправиться на экскурсию?

— Ага. Я выехала вам навстречу. Обожаю ездить на автомашине по горным дорогам. Такие живописные окрестности…

— О да! Вся Бразилия живописна. Но вас наверняка утомила экскурсия, и, думаю, вы предпочтете вернуться домой другим путем.

Тем временем толстяк с глупо-счастливым выражением на лице что-то говорил в микрофон. Через минуту послышался шум вертолета. Я лихорадочно пыталась придумать что-нибудь, чтобы вернуться в резиденцию на машине, — мне хотелось еще раз проехать по этой дороге и получше запомнить ее на всякий случай.

— Я совсем не устала, — пыталась я протестовать. — И охотно продолжала бы экскурсию. Давно мне не приходилось водить такой прекрасной машины по такой прекрасной дороге.

Не удержавшись, патлатый бросил взгляд на внушительную выбоину на самой середине дороги, на краю которой я остановила машину. Да и вся дорога, если можно так выразиться, состояла из таких выбоин вперемешку с каменными глыбами самых разнообразных форм и размеров, так что моему вкусу можно было только удивляться. Но, как известно, о вкусах не спорят.

— А может быть, мадемуазель собиралась покинуть нас навсегда? — спросил он с притворным беспокойством. — Ведь такая прекрасная дорога, так и манит ехать по ней без конца… А какой утратой было бы это для нас!

— Еще бы, конечно, утрата, — согласилась я. — Для любого человека мое отсутствие — утрата и большое несчастье. Я прекрасно знаю, насколько ценно мое общество, и я отнюдь не собиралась лишать вас его навсегда. А куда ведет эта прекрасная дорога?

— Никуда, — ответствовал патлатый. — В горы и бездорожье.

— Ах, я обожаю горы и бездорожье, — попробовала было я продолжить разговор, но в этот момент появился вертолет. Садиться ему было негде, он повис над нами и спустил веревочную лестницу.

— Ни за что на свете! — вскричала я при виде ее. — Никакая сила не заставит меня подняться по этой веревке! Только через мой труп!

Не очень логично это прозвучало, но, видимо, достаточно впечатляюще. Вряд ли они были заинтересованы в том, чтобы транспортировать мой труп. Да и живое существо, отчаянно вырывающееся, тоже нелегко поднять по этой лестнице. А по всему было видно, что сопротивляться я намерена отчаянно.

— Вы что, предпочитаете автомашину? — удивился толстяк.

— Предпочитаю! И вообще не против провести в автомашине всю оставшуюся жизнь.

Еще какое-то время они пытались склонить меня к занятию гимнастикой, но безуспешно. Вот он, желанный предлог отказаться от вертолета! Понятно, что в случае необходимости я вскарабкалась бы по этой веревке хоть десять раз, хотя мне это и не доставило бы удовольствия. По-моему, панический страх перед веревочной лестницей я изобразила достаточно убедительно.

— Ну что ж, садитесь, — отчаявшись, согласился патлатый. — Но вести машину вы не будете. Вы слишком устали, мадемуазель, и немного взволнованы.

Вел машину толстяк, а мне позволили сесть рядом с ним. Патлатый поместился на заднем сиденье, а над нами летел вертолет — там, где мог, а где не мог, поднимался повыше. Может, они боялись, что на каком-нибудь опасном повороте я вытолкну толстяка из машины и опять попытаюсь бежать. Интересно, как бы я бежала, задом, что ли, ведь на опасном повороте развернуться невозможно.

Остаток этого так прекрасно начатого дня я посвятила решению новой проблемы: как испортить вертолеты…

Через несколько дней жизнь вошла в обычную колею. К одиннадцати я спускалась на завтрак, после завтрака загорала у бассейна. Не купалась, а только пользовалась душами. Потом отправлялась в гараж, любовалась «ягуаром», если он был там, а если не было, осматривала помещение. Ключей от машины нигде не было видно. Потом шла отравлять жизнь охранникам. Заключалось это в том, что каждый день минимум по часу я дотошно и скрупулезно обследовала вертолеты, стоявшие на террасе. Я ощупала все что можно, залезала в кабину и пыталась открутить какие-то гайки, нажимала на кнопки на пульте управления, включала радио и все, что можно было включить. Вместо одного часового при вертолетах теперь постоянно дежурили двое, и они пытались мне всячески помешать. Поначалу мне недвусмысленно давали понять, чтобы я убиралась куда подальше, но я не реагировала на подобные выпады и продолжала с удвоенной энергией ковыряться в механизмах. Применять ко мне насилие им, видимо, было запрещено, поэтому они ограничивались тем, что следовали за мной по пятам и время от времени вежливо, но решительно отбирали у меня очередной винтик.

Вдоволь наиздевавшись над охраной и возбудив в бандитах как можно больше подозрений, я отправлялась отдыхать под пальму с видом на Европу, откуда возвращалась лишь к обеду. Когда я была уверена, что за мной никто не следит, тайком пробиралась к бухте, где по-прежнему стояла яхта. Я узнала, что на яхте есть рулевая рубка, а в ней — удобное кресло за рулем, или как оно там называется, — такое колесо. Бинокль помог мне обнаружить место, куда, по всей вероятности, втыкается ключик, когда надо завести мотор. Или двигатель?

После обеда мы обычно отправлялись в игорный дом. Я не скрывала своей страсти к игре, да мне бы это и не удалось, но старалась не терять самообладания и не слишком увлекаться. Я приучила моих бандитов к тому, что, выиграв, я прекращаю игру и мы возвращаемся. В моем распоряжении был вертолет и обе моторные лодки, находившиеся в постоянном движении. Черные бандиты отправляли меня обратно сразу же, как только я выражала желание уехать. Разумеется, я предпочитала пользоваться вертолетом, продолжая упорно демонстрировать свою нелюбовь к воде. Вернувшись в резиденцию, я сразу же отправлялась спать и больше нигде не показывалась.

У меня возник план, очень рискованный, но единственный, суливший кое-какие надежды на успех. На первый взгляд он представлялся чистой авантюрой и поэтому должен был удаться. С помощью английского словаря я проштудировала пособие для яхтсмена-любителя и узнала множество интересных вещей. Правда, в справочнике речь шла о небольших моторках, но там упоминались и такие большие яхты, как та, что стояла в бухте. По мере чтения мой план приобретал все более четкие очертания.

На сей раз я решила бежать на яхте. В этом месте проходит пояс экваториальных спокойных широт, где мореплавателю не угрожают никакие циклоны и смерчи, так что спокойно можно добраться до Африки, от которой меня отделяют, если верить атласу, какие-то пять тысяч километров по прямой линии. Правда, прямая линия не получалась, потому что мне пришлось бы тогда прихватить на северо-востоке кусок материка, но, даже если учесть, что придется огибать этот торчащий кусок Бразилии, выходило не больше шести тысяч километров. Сидя под пальмой, я произвела необходимые расчеты.

В справочнике содержалось много полезных сведений. Я узнала, например, что существуют полицейские яхты, развивающие скорость до сорока узлов. От этих узлов мне еще в самом начале чтения стало нехорошо. Я никогда не могла понять, что это такое. В словаре говорилось, что узел — это морская миля в час, календарик Дома книги, в свою очередь, сообщал, что морская миля равняется тысяче восьмистам пятидесяти двум метрам и скольким-то там сантиметрам. Я еще помнила таблицу умножения, и мне удалось вычислить, что яхты экстра-класса выжимают семьдесят четыре километра в час. Что моя яхта принадлежит к экстра-классу, я ни минуты не сомневалась, да и патлатый упомянул об этом на конференции.

Далее из того же учебника я узнала неприятную новость, что мотор на такой яхте расходует от тридцати до пятидесяти литров горючего в час. Мне трудно было перестроиться на такую форму расчета, я привыкла рассчитывать горючее на каждые сто километров, но ничего не поделаешь, пришлось опять приняться за арифметику. Исходные данные: шесть тысяч километров расстояния и семьдесят в час, — значит, до Африки плыть свыше восьмидесяти пяти часов. Ну, пусть девяносто. Значит, мне надо четыре тысячи пятьсот литров бензина.

Я напрягла свое воображение и попыталась представить это количество бензина. Обычная ванна вмещает в себя около трехсот литров воды и далее триста пятьдесят, если ее наполнить до краев. Значит, мне надо иметь в запасе около двенадцати ванн бензина. На этой яхте двенадцать ванн запросто поместятся!

Может быть, глупо исчислять в ваннах расход бензина, но в этом нагромождении чуждых для меня понятий и определений мне просто необходимо было выискать что-то понятное и близкое, иначе я совсем бы запуталась. Кстати, а как заправляют яхту? Яхта, стоявшая в бухте, наверняка заправлена горючим, раз она готова отплыть в любую минуту, но вот наберется ли там двенадцать ванн?

Мне никогда в жизни не только не приходилось управлять яхтой, но и плыть в качестве пассажира. Предприятие, конечно, рискованное. Мое исчезновение будет обнаружено быстро, в этом я не сомневалась, но рассчитывала, что искать меня, будут не там, где надо. Кому придет в голову, что я попытаюсь одна пересечь Атлантический океан, даже если они не очень верили в мою водобоязнь?

Чтобы меня не смогли догнать, мне надо иметь в запасе хотя бы одни сутки форы. Как добиться этого? Сделать вид, что я бежала в другом направлении и другим способом. Что бы такое придумать? Увести «ягуар» или вертолет и где-нибудь их спрятать? Что касается вертолетов, то они могли сколько угодно подозревать меня и стерегли их как зеницу ока, но я-то знала, что пилотаж и я — понятия несовместимые. Может, при других обстоятельствах и под руководством инструктора я и попробовала бы, но теперь…

А вот «ягуар» — дело другое. Машину они не охраняли, ограничившись тем, что спрятали ключи и посадили сторожа в диспетчерской. Подъемный мост был постоянно поднят, а шлагбаум опущен. Сторож — бандит в белом костюме — весь день сидел в диспетчерской, на ночь же уходил, предварительно заперев двери.

Пожалуй, самое лучшее — столкнуть «ягуар» в пропасть в каком-нибудь труднодоступном месте. Нет, не столкнуть, ведь он может рухнуть со страшным шумом да еще вдобавок загореться. Надо просто потихоньку уехать и спрятать его в каком-нибудь укромном месте, где-нибудь под скалой. Пусть потом машину обнаружат, главное, чтобы на первых порах ее нигде не было.

Кроме того, я решила еще демонстративно готовиться к побегу пешим образом, хотя я никогда в жизни не занималась скалолазанием и не имела представления, какое снаряжение необходимо для этого вида спорта. Рюкзак? Канат? Какие-то железки для вбивания в скалы. А что еще?

Подумав, пришла к выводу: подойдет все что угодно. Даже лучше, если я буду выглядеть легкомысленной авантюристкой, которая, не зная броду, суется в воду. Пусть поищут мои бренные останки в ущельях и пропастях. Надеясь при этом, что я не совсем мертва и что перед смертью им удастся вытянуть из меня тайну.

Зубило я похитила из гаража на глазах у толстяка. Он недоверчиво наблюдал за мной, когда я копалась в инструментах, делая вид, что не замечаю его. Потом не выдержал.

— Зачем это вам? — спросил он. — И вообще, чего вы здесь ищете?

Притворно вздрогнув «от неожиданности», я, запинаясь, пробормотала:

— Мне нужны инструменты. Я буду ваять.

— Будете… что делать?

— Ваять. Я намерена высечь в скале скульптуру. Чтобы оставить вам память о себе. Я всегда была натурой артистической, а в настоящее время на меня снизошло вдохновение.

Толстяк оторопел и не нашелся что ответить. Я же, прихватив еще и молоток, гордо удалилась.

С причала для моторных лодок я стащила связку канатов. Повесив ее на шею, как хомут, я продефилировала чуть ли не по всей резиденции, чтобы «случайно» встретить патлатого, хотя чертов канат был страшно тяжелым. Как бежать в горы с такой тяжестью — не представляю.

Затем я потребовала бумаги и карандашей, чтобы набросать эскизы будущего шедевра. Все требуемое было доставлено. Подозрительное отношение ко мне окружающих возрастало, но теперь к нему примешивалось опасение, не спятила ли я.

Всего час ушел у меня на то, чтобы испещрить путаными линиями громадный лист бристоля. Имела я право выполнить задуманную скульптуру в сюрреалистической манере? Затем начались поиски подходящей скалы. С этой целью я совершала вылазки в ближайшие окрестности, не очень стараясь скрываться от своих преследователей. Первые два дня они ходили за мной по пятам, потом им надоело, и они махнули рукой. Думаю, у них не выдержали нервы, потому что я тщательно обмеряла все встреченные по дороге более или менее подходящие небольшие скалы и отдельно стоящие гранитные глыбы. Размеры со скал я снимала с помощью портновского сантиметра, привлекая к этому занятию следящих за мной бандитов. Однажды, дав одному из них в руки конец сантиметра, я велела ему обойти скалу с другой стороны, что тот и сделал, только чудом не свалившись в пропасть. Это был один из сотрудников высшего персонала, в белом костюме. Правда, после этого костюм уже не был белым. Не удивительно, что желающих сопровождать меня в прогулках становилось все меньше.

Истинной целью моих прогулок было найти подходящее место, где можно было бы спрятать «ягуар» или столкнуть его в пропасть, по возможности бесшумно. Поэтому «гуляла» я в основном в сторону дороги, по которой бежала. Такое место мне удалось найти, и даже не очень далеко. Доехать туда можно было за несколько минут, затем с опасностью для жизни съехать с дороги и взобраться на горный склон, на редкость пологий в этом месте, и там спрятать машину под нависшим выступом скалы. Это место я изучила очень тщательно. Операция могла удаться, но ничто не гарантировало, что автомашина не сорвется со склона, когда я буду ехать в укрытие. Я постаралась запомнить каждый камешек на этом участке дороги, так как операцию намерена была провести ночью.

Первую стадию подготовки к побегу я сочла законченной и решила, что настало время вплотную заняться яхтой. Необходимо было побывать на ней, причем я имела право сделать это только один раз, так как не могла допустить, чтобы и возле яхты выставили охрану. Свой интерес к яхте я должна была скрыть во что бы то ни стало.

Я дождалась очередного отъезда патлатого и последовавшего затем обычного падения дисциплины. Из-под пальмы с видом на Европу я прямиком направилась к бухте, спустилась по стальной лесенке и оказалась на причале. Сначала я ознакомилась с воротами, ведущими в коридор, по которому можно было пройти до самого дома. Это были фундаментальные стальные ворота, раздвижные, разумеется. Я подумала, что неплохо было бы их как-нибудь заблокировать — не сейчас, конечно, а перед самым побегом. Это весьма затруднило бы выход к заливу. Техническая сторона дела не представляла особых трудностей: достаточно затолкать что-нибудь в нижние направляющие рельсы, по которым двигались половинки ворот, или вбить в стену рядом с воротами какой-нибудь крюк. Нет, крюка бесшумно не вобьешь, лучше натолкать вниз камней и немного цемента.

Оставив пока ворота в покое, я занялась яхтой. Она была пришвартована у причала, но палуба ее приходилась намного ниже, и я не знала, как мне поступить: прыгать с причала на палубу или подождать прилива, когда яхта поднимется. Вспомнив, что высшей точки прилив достигнет в полночь и, значит, ждать придется долго, я чуть было не полезла по причальному канату, но вовремя нашла более простой способ — металлические скобы, вбитые в скалу, по ним я спустилась на палубу яхты.

Первое ощущение — корабль слишком большой для меня одной. А что делать? Вздохнув, я приступила к знакомству с ним.

На самом верху находилась рулевая рубка, которую я решила оставить напоследок. Перед ней из палубы немного под углом высовывался стальной шест неизвестного мне назначения. Немного подумав, я решила, что это солнечные часы, которые помогают рулевому держать правильный курс. Несколько ступенек вели вниз, в застекленный, роскошно меблированный салон. В его баре я обнаружила много бутылок с алкогольными напитками и минеральной водой. Спустившись еще ниже, я обнаружила санузел, две каюты и несколько, по всей вероятности, хозяйственных помещений. Очень порадовали меня большие запасы продовольствия и напитков. И не только потому, что освобождали меня от необходимости запасаться всем этим, — наличие провианта подтверждало факт полной готовности яхты к отплытию.

Ближе к носу обнаружилась еще одна лесенка, ведущая вниз. Сойдя по ней, я оказалась под салоном, открыла следующую дверь и поспешила закрыть ее, невольно закрыв глаза. Там находилось машинное отделение, то есть нечто совершенно мне чуждое, непонятное и страшное. После недолгой борьбы с собой я все же открыла вначале дверь, потом глаза и недоверчиво осмотрелась, стараясь выявить аналогию с автомобильным мотором.

Сверхъестественные умственные усилия, которые наверняка не прошли для меня бесследно, привели к выводу, что здесь, по всей вероятности, два двигателя. Впрочем, не уверена, в дизелях я ничего не понимаю. Что касается остальных механизмов, мне так и не удалось постичь их назначение, я поспешила покинуть страшное помещение и направилась в рулевую рубку. Здесь дело пошло не намного лучше. Что касается обнаруженного в бинокль места, куда следует вставить ключик, чтобы завести мотор, то оно все-таки оставило у меня сомнения. Полное же смятение в моей душе вызвало кошмарное количество приборов — стрелок, циферблатов, ручек, кнопок, рукояток, рычагов, клавишей и пр. Надо попытаться разобраться в них. Для начала исключу, пожалуй, те приборы, над которыми виднеются надписи вроде «AMP» и «V», — в область электричества я никогда в жизни не сунусь. Заинтересовали меня указатели с надписями «tank» и «tank reserve». Оба стояли на «full» — полный. Значит, и основной, и запасной баки полны. Но вот наберется ли там двенадцать ванн?..

Мне показалось, что среди множества приборов мне удалось распознать термометр. Он был похож на указатель температуры мотора в автомашине, у него была красная полоска и буква «С». Таких термометров было две штуки. Блямбу над зажиганием я после некоторого колебания решила считать компасом, а два рычага с правой стороны — педалями газа, хотя, может, называют их совсем не так. Оба они стояли на нуле, я попробовала — их можно было переводить вперед и назад, причем в каждое положение они проходили через три зубчика, и у каждого последнего зубчика стояла надпись «max». Я решила, что это означает максимальную скорость.

Все остальное буду познавать во время пути, а вот как быть с моторами? Ведь ночью шум дизельного мотора слышен далеко, хорошо бы вывести яхту из бухты, не включая мотора. Упираясь изо всех сил ногами, я попробовала потянуть за канат на корме, и мне показалось, что яхта слегка сдвинулась. При этом я обнаружила, что за кормой яхты прикреплен какой-то странный треугольный железный ящик — ничего подобного не упоминалось в моем пособии. Ящик этот почти весь находился под водой, видна была только его верхняя часть. Эта непонятная деталь встревожила меня, но отцеплять ее я не решилась.

На скалу я взобралась по скобам, число которых уменьшилось. Это обстоятельство напомнило мне, что после полуночи начнется отлив. Он может мне помочь. Затем я обследовала бухточку, пройдя до ее выхода в море. Вдоль скалы там тянулось что-то вроде полочки, по которой хотя и с трудом, но можно было пройти. Я решила протащить за канат свою лайбу до конца полочки, потом мне надо будет свернуть вправо, потом влево, и я выплыву в океан. Если бы меня было две, провернуть эту операцию не составляло бы никакого труда: вторая стояла бы по другую сторону бухточки и в нужный момент тянула бы за другой канат. К сожалению, раздвоение следовало исключить. Я внимательно осмотрела — невооруженным глазом и в бинокль — скалу напротив. Там тоже было подобие полочки. Что ж, стоит попытаться, когда настанет время. Может, и получится, если использовать отлив.

Мозг работал четко и ясно. Я отдавала себе отчет, что начинаю очень рискованное дело, но другого выхода не было. Вместе с тем я знала и следующее: в это время года в Атлантике дуют западные ветры, то есть в нужном мне направлении, в тропическом поясе меня не ожидают никакие метеорологические неприятности, кроме жары. Взять нужный курс и держаться его я сумею. Большие надежды внушала и скорость яхты. Все плавание не должно занять много времени, всего несколько дней. Так почему же я должна сомневаться в удаче?

Рассмотрела я, разумеется, и другую возможность — не плыть аж до Африки, а добраться до того порта, который у меня, так сказать, под носом, подплыть к первому попавшемуся кораблю и попроситься на борт в качестве потерпевшего кораблекрушение. И тут начинались трудности. Пусть капитан даже и не ссадит меня на берег прямо в руки моих бандитов — высадка в любом бразильском порту будет для меня катастрофой. Заставить же капитана изменить курс и отправиться за океан… и денег маловато, и красота не Бог знает какая.

А тут еще и документы не в порядке. Нет, я решительно отказалась от мысли воспользоваться портом.

День побега за меня назначил патлатый. Он пригласил меня на серьезный разговор и заявил:

— Через три дня приезжает шеф. Поверьте, для вас же будет лучше, если слова нашего умершего друга вы скажете нам, а не шефу. Шеф не очень-то мягок. Вы женщина благоразумная. Итак, слушаю.

Никогда не была я благоразумной, ну да не об этом сейчас речь. Я задумалась над тем, как поумнее выйти из создавшегося положения.

— Ну ладно, — сказала я, подумав достаточно долго. — А что я получу за это?

Вряд ли патлатый рассчитывал, что я так легко сдамся, во всяком случае, ему не удалось скрыть удивления.

— А что бы вы хотели? — спросил он.

— Во-первых, возмещения за моральный ущерб…

— Это за какой же моральный ущерб?

— Как за какой? — обиделась я. — Работу я бросила, не предупредила никого. Моя репутация, по-вашему, ничего не значит? А то, что за это время я не получала зарплаты? А мои переживания…

— Ну, хорошо, — перебил патлатый. — Сколько?

Я опять задумалась.

— Немного. Тридцать тысяч долларов.

— Хорошо. Что еще?

— Во-вторых, свободы…

— Хорошо, вас доставят в Европу…

— Ну нет, — решительно заявила я. — Ничего подобного! Я желаю еще какое-то время побыть здесь.

Если бы я заявила о своем желании получить живого крокодила, он не был бы так удивлен. Бандит вытаращил на меня свои голубые глазки, а соломенные патлы зашевелились сами по себе. Не веря своим ушам, он повторил:

— Это как же? Вы не хотите вернуться домой?

— Хочу, но не сейчас. Сначала я изваяю статую на той скале — знаете, возле террасы? Только после этого я смогу уехать. Для скульптурных работ мне нужен цемент. Немного, килограмма два. И третье. Я скажу вам все, но сначала мы пойдем на почту, откуда я отправлю своей подруге телеграмму с сообщением о том, где я нахожусь и когда возвращаюсь. Отправлю телеграмму — тогда скажу. Иначе нет.

Патлатый задумчиво смотрел на меня и наверняка прикидывал, что бы такое придумать с телеграммой. И наверное, придумал, так как согласился:

— Ладно, завтра во второй половине дня пойдем на почту.

— А цемент мне нужен сейчас.

— Ладно, цемент сейчас будет. А какая гарантия, что вы скажете нам правду?

— А какая гарантия, что вы не застрелите меня сразу же, как только все узнаете?

Ехидно улыбаясь, патлатый сладко произнес:

— Ваша телеграмма, разумеется.

— Ну а шеф, уж он-то найдет на меня управу.

Не знаю, поверил он мне или нет, но мои требования стал выполнять. Черный бандит приволок мне мешок цемента — килограммов пятьдесят. Сам же патлатый, прихватив толстяка, улетел куда-то на вертолете. Обстоятельства складывались удачно. Час побега пробил.

Я собрала вещи — теплую одежду, сумку, сетку, бинокль, книжку и нож, завернула все это в купальную простыню и отнесла к пальме. На обратном пути я прихватила из-под пальмы немного песку. Во время обеда я демонстративно держалась за голову.

— Голова болит? — посочувствовал мне лупоглазый бандит.

— Болит, — проворчала я. — Пока не очень, но скоро разболится вовсю. Не найдется ли у вас польских порошков от головной боли?

Оставленные на хозяйстве бандиты — маленький и лупоглазый — недоуменно переглянулись.

— А вы выпейте аспирин, — посоветовал маленький.

— Без толку. Мне помогают только польские порошки от головной боли. Странно, что у вас их нет.

— Может, вам лучше лечь? — предложил лупоглазый и замер в ожидании моего ответа.

Я знала, что всякое изменение раз установленной программы вызовет подозрение, поэтому капризно отказалась:

— Не люблю валяться в постели. Пойду посмотрю, кажется, у меня оставался еще порошок.

Порошок я приготовила заранее, хотя голова у меня и не думала болеть. Я принесла порошок и выпила его в присутствии бандитов, заверив их, что через полчаса все пройдет.

Через час наша дружная компания уже входила в игорный дом. Итак, установленный распорядок не был нарушен из-за меня. Более того, я была бодра и весела. Ничего удивительного, ведь за истекший час я успела провернуть очень важное дело.

Моя неудачная попытка к бегству не вызвала никаких репрессий по отношению ко мне и не заставила моих хозяев повысить бдительность. Легкость и быстрота, с которой они поймали меня, как видно, еще больше уверили их в том, что мне отсюда не сбежать. Я по-прежнему могла свободно ходить, где мне вздумается, за мной никто не следил, от меня ничего не запирали. В том числе и кабинет шефа. Так что в кабинет я проникла беспрепятственно.

У меня было две возможности — утащить этажерку с ключами к себе или разбить ее на месте, а этого бесшумно не сделаешь. Я выбрала третий путь. С четырнадцати лет я ношу на пальце кольцо с алмазами, которым уже не раз пользовалась для разрезания стекла. Два алмаза в нем немного торчали. Как-то с помощью своего кольца я даже сделала стеклянный макет люблинской электростанции. Правда, то стекло было толщиной всего в два миллиметра, а это, на этажерке, пожалуй, все шесть.

Откатив этажерку в такое место, откуда мне было видно все помещение, я принялась за работу. Через четверть часа мне удалось изобразить на стекле длинный прямоугольник. Перечеркнув его для верности еще два раза поперек, я без труда выдавила стекло. С легким звоном оно упало внутрь.

Вытащив все маленькие ключи, в том числе и ключи от «ягуара», я взяла их с собой, а остальные спрятала под подушку дивана в этой же комнате.

В притоне я играла в этот вечер с переменным успехом. Часа через два я опять принялась хвататься за голову, делая вид, что иногда забываю о голове, увлеченная игрой, а иногда забываю об игре из-за головной боли. Надо было добиться того, чтобы мою головную боль они обязательно запомнили. Я выжидала более или менее заметного выигрыша, чтобы покинуть притон в соответствии со своими привычками, лишь в крайнем случае решив воспользоваться головной болью как причиной.

Мне повезло, я два раза подряд выиграла на один и тот же номер. Выиграла не так уж много, но кучка жетонов передо мной выглядела вполне приличной. Я сгребла их, обменяла на деньги, подержалась за голову и вышла. Черные бандиты проводили меня до вертолета. Пилот послушно поднял вертолет, и через несколько минут мы были уже на террасе.

Теперь мне предстояла чрезвычайно интенсивная деятельность.

Раздвижные двери диспетчерской подогнаны идеально, но я все-таки обнаружила узенькую, миллиметра в два, щель между дверью и стеной. Приготовленный раствор — цемент с песком — я затолкала в эту щель пилкой для ногтей, начиная с пола, до такой высоты, насколько могла достать. К утру раствор должен затвердеть, так что двери не раскроются и понадобится какое-то время, чтобы выколупать цемент.

Патлатый еще не вернулся. Об этом свидетельствовало и отсутствие третьего вертолета, и обычное в таких случаях ослабление дисциплины. Стража на террасе спала мертвым сном. Правда, один из часовых лег у самого выхода, видимо, из тех соображений, чтобы проснуться, если мне вздумается перелезать через него.

Бесшумно вывела я машину из гаража. Теперь я уже ее не проверяла перед выездом — ехать было недалеко. До намеченного места я добралась так же бесшумно. На небе светили звезды и кусочек луны, и этого освещения оказалось совершенно достаточно, чтобы без приключений проехать такую короткую трассу, тем более что я ее предварительно хорошо изучила. Съезжая с шоссе к намеченной скале, я приоткрыла дверцу, чтобы успеть выскочить из машины, если бы «ягуару» пришла охота свалиться в пропасть. Не пришла, свалилось только немного камней.

Спрятав машину, я пешком вернулась в резиденцию, прихватила вещи из-под пальмы и направилась к яхте. К этому времени я уже вполне сносно научилась передвигаться по скалам на четвереньках и могла бы с успехом выступать в цирке.

Вода стояла высоко, борт яхты почти сравнялся с помостом. Каждую минуту мог начаться отлив.

В соответствии с планом я насыпала немного камней в желоб, по которому двигались ворота, и аккуратно зацементировала их остатком раствора. Канат на корме я перерезала пружинным ножом, потом перерезала канат на носу и принялась тянуть за него. Боюсь, что я немного поторопилась и опередила отлив, так как яхта не могла двинуться с места. Эта темная громадина сидела в воде как прикованная и даже не пошевелилась. Я еще подумала, может, корабль стоит на якоре, и на всякий случай осмотрела то место, где, по моим предположениям, должен находиться якорь, но там ничего не висело. Я вернулась на причал, уперлась покрепче ногами, натянула канат изо всех сил, и яхта дрогнула! Дрогнула, пошевелилась и потихоньку сдвинулась с места.

Когда полочка в скале закончилась и дальше я уже не могла идти, я притянула яхту к себе, уперлась в борт и попыталась оттолкнуть ее вправо. Сначала она поддавалась с трудом, потом все легче, так что я испугалась, что ноги мои останутся на берегу, а руки на яхте, тела не хватит, и я свалюсь в воду, а это совершенно не входило в мои планы.

Тем временем нос яхты почти коснулся противоположного берега пролива, который был настолько узок, что яхта с трудом входила в него. Я быстро перелезла через борт яхты и помчалась на нос. Теперь я отталкивалась руками от берега и возникла прямо противоположная опасность: ноги мои останутся на яхте, а руки на берегу. Опять нехорошо. Я вспотела, как мышь под метлой, и сопела, как паровоз, я совсем выбилась из сил, пытаясь сладить с этой махиной. Как не хватало мне второй меня!

Теперь пролив сворачивал влево. Я металась по палубе то назад, то вперед, отталкиваясь от скалы в нужном месте. Никогда в жизни не работала я так тяжко и в таком темпе!

И вот передо мной открылся выход в океан!

Тут я отдала себе отчет, что без мотора дальше двигаться нельзя. Скала, от которой я отталкивалась, вот-вот кончится, и океанская волна втолкнет яхту обратно. Правда, отлив еще продолжается, но теперь опасно полагаться на него. Отлив меня потянет, а волна прибьет, и, того и гляди, яхта стукнется о скалы. Я бросилась в рулевую рубку.

«Спокойней, спокойней, — уговаривала я себя, потому что у меня тряслись руки. — Спокойно подбирай ключ».

Один за другим втыкала я все имеющиеся у меня ключи в то место, где, по моим представлениям, включалось зажигание. Ведь должен же один из них подойти! Если нет — конец… Обратно мне эту махину не затащить, тем более теперь, во время отлива. Прилив заклинит яхту в проливе, меня обнаружат и отнимут последнюю надежду на спасение. Не бежать же мне в самом деле через горы!

У меня еще оставалась добрая половина ключей, когда один из них легко вошел в скважину. На мгновение я замерла, а потом, затаив дыхание, повернула ключ вправо. И свершилось чудо!

Пульт управления вспыхнул вдруг разноцветными огоньками, а все пространство вокруг меня и подо мной наполнилось тихим урчанием. Чудесные двигатели работали чуть слышно, их почти заглушал доносящийся из порта неясный шум. Скалы надежно прикрывали яхту, и бандиты наверху просто не имели права меня услышать.

Я перекрестилась и взялась за рукоятку. Переводя ее вперед, я от страха закрыла глаза. А ну как взревет?

Не взревело, только немного усилился шум мотора, и яхта двинулась вперед. Поспешно открыв глаза, я ухватилась за руль, совершенно не представляя, как следует обращаться с ним. Вспомнилось мне, как когда-то на Мазурских озерах я пыталась вести катер и какие загогулины выписывала при этом на воде. Тогда рядом со мной стояли рулевой и матрос. Они чуть не лопнули со смеху. А сейчас я совсем одна…

Теперь уже ничто на свете не заставит меня усомниться в правильности народной пословицы: дуракам везет, — моя яхта сама по себе встала носом точнехонько на выход из залива, так точно, что лучше и не надо. Мне ничего не пришлось крутить, я только держалась за штурвал и как баран уставилась вперед, туда, где под луной искрился и блестел океан. Я вышла из залива идеально, под небольшим углом к волне, как и положено.

Пена хлестнула по носу, и это меня отрезвило. Что делать теперь: передвинуть дальше тот же рычаг или ввести в действие другой? Поскольку я любила симметрию, я и второй рычаг передвинула на один зубчик.

Яхта перелезла через волну, взобралась на следующую, с которой свалилась так, что пена залила стекло рубки. Я испугалась, вспомнила, что у берега волны всегда больше, и перевела оба рычага еще на один зубчик вперед.

Моя величественная и несколько медлительная посудина сразу набрала прыти и рванулась вперед, с шумом разрезая воду. Гул мотора усилился, и звук стал выше. Я оглянулась: темная стена скал быстро удалялась, за кораблем тянулся поблескивающий серебром след. Нос яхты уже не сваливался с волн, просто не успевал, он разрезал верхушки волн и скользил по ним.

Безгранично счастливая, забыв обо всех опасностях, летела я вперед, наслаждаясь чувством свободы и целиком отдаваясь быстрому движению. Наконец я взглянула на небо. Южный Крест сверкал и переливался почти по курсу. Ничего хорошего, выходит, я плыву почти на юг.

Звезды я любила с детства, знала их и умела по ним ориентироваться. Глядя теперь на Южный Крест, я стала поворачивать штурвал влево. Южный Крест сдвинулся и стал перемещаться назад. В тот момент, когда он оказался по правую сторону от меня, и я повернула штурвал слегка направо. Крест поместился позади меня, несколько наискосок, и замер. Я поздравила себя с мастерски проведенной операцией.

Ободренная успехом, я бесстрашно перевела оба рычага на последний зубчик вперед. Тон и шум мотора опять изменились, теперь это был приглушенный рев. Яхта прыгнула вперед так, что меня прижало к спинке кресла, брызги воды летели вдоль бортов, как искры от паровоза. Неужели это всего-навсего семьдесят километров в час?

Корабль несся вперед, как ракета, плеск и хлюпанье воды превратились в один сплошной шум, волны нам теперь были нипочем. Нос яхты задрался вверх, и «Морская звезда» мчалась по верхушкам волн, едва касаясь их.

Скорость, с которой я удалялась от места моего заключения, меня одновременно и радовала и тревожила. Надо было как можно скорее взять правильный курс, а для начала обойти порт и находящиеся в непосредственной близости от него отдельные суда. Никто не должен меня заметить, иначе утром будут уже знать, где я нахожусь. Потом я пойду прямо на восток, а где-нибудь посредине океана поверну на север. А как узнать, где у океана середина…

Стараясь плыть так, чтобы Южный Крест все время находился по правому борту, я пыталась высчитать, сколько времени мне понадобится плыть в принятом темпе, чтобы оставить за собой тысячи две километров. Скорость я определила на глазок как восемьдесят километров в час. Очень нелегко было с этим Крестом, он качался у меня, как пьяный, и никак не хотел стоять на месте. Малейший поворот штурвала сразу отодвигал его то слишком далеко назад, то излишне передвигал вперед. Далеко слева виднелись огни порта и кораблей, передо мной же ничего не было видно, одна чернота, в которую я и мчалась. После продолжительного балансирования Южный Крест замер наконец неподвижно в нужном месте, а огни по левому борту переместились назад и постепенно исчезли. Я посмотрела на часы и постаралась запомнить время. Было три часа двадцать шесть минут…

О том, что происходило в покинутой мной резиденции, я узнала значительно позже.

Патлатый вернулся только к завтраку. Где-то около четверти двенадцатого, когда завтрак уже кончался, он поинтересовался, почему меня нет, и спросил у лупоглазого, где эта зараза, на что тот ответил, что, наверное, еще спит, так как вчера у нее болела голова.

— И что? Она отправилась спать раньше обычного? — встревожился патлатый.

— Да нет, проглотила какой-то порошок, сказала, что ей стало лучше, и весь вечер играла.

— А ты ее видел?

— Еще бы, собственными глазами. Она выиграла, сам видел, но хваталась за голову, видно, опять разболелась.

— Только бы ее не хватил кондрашка, — на этом патлатый закончил разговор.

Но, видимо, мое здоровье его все-таки беспокоило, через какое-то время он решил удостовериться, жива ли я. Придя в мои покои, он обнаружил небрежно застланную постель, влажное полотенце в ванной и другие предметы туалета, свидетельствующие о том, что я только что вышла. Он отправился меня искать.

У бассейна меня не было, под пальмой тоже, на террасе меня никто не видел. И вообще меня никто сегодня еще не видел. Патлатый встревожился и бросился вниз, в диспетчерскую. Его появление спугнуло трех бандитов из обслуживающего персонала, которые занимались у двери непонятными манипуляциями.

— Что происходит? — сердито спросил он. — Что вы делаете? — при этом его голубенькие глазки превратились в две ледышки, а младенческое личико покрылось нехорошей бледностью.

Персонал охватила паника.

— Двери не открываются, — так должен был сказать один из них. — Что-то мешает.

— Что мешает, тысяча чертей?! Что это значит — не открываются? Чем вы тут занимаетесь?

— Выковыриваем, — дрожа всем телом, доложил начальству второй. — Похоже на цемент.

— На что похоже?!

— На цемент. Застыл в пазах и не пускает…

На какое-то время патлатый тоже застыл. Все три сотрудника стояли ни живы ни мертвы — они знали первого заместителя шефа лучше, чем я.

— Созвать людей! — завыл он. — Живей! Чтобы через десять минут двери были открыты.

Сам же патлатый опять кинулся в мои апартаменты. Мешок с цементом был открыт, но никаких других признаков строительных работ он не обнаружил. Блеснула надежда, что, может быть, я спокойно занимаюсь где-нибудь на воздухе своей идиотской скульптурой, а двери диспетчерской зацементировала исключительно из вредности. Он спустился на лифте в гараж. «Ягуара» не было, и надежда улетучилась. Вне себя от ярости, помчался он в кабинет шефа. Засветились все телевизионные экраны, зажглось световое табло, и все бандитское логово заполнил не очень громкий, но пронзительный звук сирены. Тревога!

Услышав сигнал, все, кто был в резиденции, бросились со всех ног во двор. Троица, выковыривающая цемент, тоже бросилась, потом вернулась, потом опять побежала — в общем, металась бессмысленно, не зная, что же им в этой ситуации делать. Стража на пристани бросила свои моторки и тоже со всех ног поспешила наверх. Оба помощника патлатого — лупоглазый и маленький — столкнулись в дверях кабинета шефа.

— Вот! — зловеще произнес патлатый, указывая на этажерку с выдавленным стеклом, пытаясь при этом смотреть одновременно на все телеэкраны. — Машины нет. Дверь в диспетчерскую блокирована. Немедленно поднять в воздух оба вертолета! Установить связь с Вальтером. Пусть летит по той же трассе, как и в прошлый раз, но начнет с Куритибы. Послать людей в город, пусть порасспрашивают. Обыскать бассейн, вдруг утонула. Ну, пошевеливайтесь!

Через минуту оба вертолета выплыли на голубой простор. В одном из них находился лупоглазый. В бинокль он рассматривал каждую складку на земной поверхности. Маленький бандит, сидя на карачках у бассейна, напряженно наблюдал за ныряющими бандитами. Патлатый рвал и метал у дверей диспетчерской, отчего у выковыривающего персонала еще сильнее дрожали руки. Черный бандит приволок огромных размеров топор, чтобы вышибить дверь, но в этот момент остатки цемента удалили и дверь открылась.

Патлатый ворвался в диспетчерскую. Оба рычага указывали на то, что мост поднят, а шлагбаум опущен. Это его озадачило. Пока он стоял над пультом и пытался понять, что бы это значило, ворвался маленький с криком, что в бассейне я не обнаружена. Патлатый показал ему рычаги.

— Смотри. Как эхо понимать?

Маленький с ходу ответил, что я проехала, а потом перевела рычаги в прежнее положение.

— Проехала, а кто-то потом поднял мост и опустил шлагбаум?! А подать сюда кретина, что вчера дежурил в диспетчерской!

То, что происходило дальше, не поддается описанию. Вчерашний дежурный, стоя на коленях, рыдая и бия себя в грудь, клялся, что ни на минуту не бросал свой пост, пока не кончилось его дежурство. Потом запер двери на ключ и удалился. Случилось это уже после того, как мы отбыли в игорный дом. Стражи с террасы не менее категорично заявляли, что видели своими глазами, как я вернулась на вертолете, вошла в дом и не выходила. Вертолеты сообщали по рации, что ничего не нашли. Толстяк сообщал то же с вертолета над Куритибой.

Патлатый в ярости метался по резиденции и крушил все и всех, кто попадался под руку. К шести часам вечера у нескольких человек из высшего обслуживающего персонала были выбиты зубы и подбиты глаза. Низший обслуживающий персонал в полном составе схлопотал по морде. Потом созвали совещание. Вертолеты не спускались, держа под наблюдением главным образом дороги.

— Нет, до города она не доехала, — решительно заявил маленький, подкрепляя себя стаканом крепкого напитка. — Наши люди сообщили, что они не спускали глаз с дороги. Там ни одна машина не проезжала.

— Если она бежала ночью, то теперь наверняка валяется где-нибудь в ущелье, — со злостью заявил лупоглазый.

Вертолеты получили указание спуститься ниже и обследовать все ущелья и овраги.

— Пожара не было, значит, машина не сгорела, — рассуждал патлатый. — Препятствия на дороге были в нормальном положении — мост поднят, шлагбаум опущен. Если этот осел, дежурный, не врет, значит, проехать она не могла, машину же прихватила для отвода глаз, оставила в первом попавшемся подходящем месте, а сама бежала.

— А как бежала? — воскликнули все трое.

— Ушла в горы. Пешком, как последняя идиотка. Я сам видел, как она готовилась, канат припасла…

— А еще молоток и зубило, — подхватил толстяк. — О Боже, ведь при мне это было! Еще уверяла, что собирается ваять.

— Скульптура для отвода глаз. Она бежала в горы, рассчитывая там скрыться. Далеко она, конечно, не уйдет, главное, чтобы жива была. Немедленно всех на поиски! Во все стороны! Доставлять на вертолетах! Может, она уже там подыхает.

— А не могла она по воде… — заикнулся было маленький бандит.

— Исключено, воды она панически боялась.

— Могла притворяться.

— Могла. Но когда тонула в бассейне — не притворялась. Ведь она не знала, что за ней наблюдают. Антонио не прыгнул бы просто так. Он видел, как она захлебывалась, барахтаясь в воде. Нет, она и в самом деле воды боится.

— Да и обе моторки стоят на месте, — прибавил толстяк.

Уже почти стемнело, когда, методично обшаривая каждый метр скал, бандиты обнаружили «ягуар». Недолгий триумф патлатого угасили наступившие сумерки. В темноте продолжать поиски было невозможно. Еще какое-то время вертолеты летали, обшаривая землю прожекторами. Не только меня, но и никаких моих следов не было обнаружено.

На следующее утро, после бессонной ночи, толстяк лично обследовал окрестности. Возвращаясь на вертолете на базу, он глянул вниз и не поверил своим глазам.

— А ну-ка вернись, — приказал он пилоту. — Спустись к бухте.

Еще раз осмотрев бухту, он, все еще не веря себе, взялся за микрофон.

— Кто отплыл на яхте? Прием.

— На какой яхте? — не понял невыспавшийся патлатый. А может, недослышал. — Прием.

— На яхте из бухты. На нашей яхте, «Морской звезде». Прием.

— Не понял, повтори. Прием.

— В бухте нет яхты, черт возьми! Спрашиваю, кто на ней ушел?

— Как это нет? На яхте никто не выходил в море. Фернандо здесь. Ничего не понимаю. Прием!

— Украла яхту! — заорал толстяк в ужасе. — Прием!

Все, что говорилось потом, — не для печати. Через несколько минут наличный состав спустился на лифте к коридору, ведущему к бухте. В мертвом молчании шли они по коридору. Когда дошли до дверей и обнаружили, что их нельзя открыть, мертвое молчание превратилось в свою противоположность.

Наличному составу — было их четырнадцать человек — пришлось вернуться, пробраться на четвереньках вокруг пальмы с видом на Европу и спуститься по железной лесенке.

Было два часа дня, когда двенадцать человек столпились на помосте, тупо уставившись на обрезанные концы, а двое со страшным грохотом сбивали прекрасно схваченные цементом камешки в нижней части ворот.

— У нее было два пути, — мрачно рассуждал патлатый. — Могла поплыть на север и запутаться в порту среди кораблей или врезаться в один из них. Или направиться на юг, тогда она должна высадиться в Гуаратубе, на острове у Сан-Франциско, или…

— У нее было три пути, — еще более мрачно поправил лупоглазый бандит. — Она могла нигде не высадиться. Пусть вертолеты полетают низко над водой вдоль берега, может, что и обнаружат…

— Есть и четвертый путь, — несмело предположил толстяк. — Она могла двинуть через Атлантику.

После минутного молчания трое остальных одновременно постучали себя выразительно по лбу. Толстяк тяжело вздохнул. До поздней ночи вертолеты низко летали над берегом, туда и обратно, тщательно изучая прибрежные воды. Никаких следов не обнаружили.

Итак, по другую сторону океана я тоже исчезла, как камень в воде…

«Надо что-то придумать», — к такому выводу я пришла с первыми солнечными лучами. Четырех суток за штурвалом мне не выдержать. Без сна, в одном и том же положении… Двое суток — еще куда ни шло, но четверо — не выдержу.

Правда, надо признать, что работы у меня было не Бог весть сколько. Сидела я в удобном кресле, океан вел себя очень хорошо, был спокоен, волны ритмично подкатывались под нос яхты, держать штурвал было нетрудно. Вот только спать хотелось по-страшному.

Солнце взошло в неположенном месте, которое никак не вязалось с моими представлениями о сторонах света. Это обстоятельство заставило меня вспомнить о компасе. Блямба, однако, показывала, что я плыву правильно, на восток. Стеклянный купол рубки, как видно, обладал способностью не пропускать тепла, так что мне не было жарко, но он же не пропускал и воздуха. Становилось душно. На яхте наверняка имелась климатизационная установка, но я не знала, как она включалась.

Я подсчитала, что к часу дня оставила за собой около восьмисот километров. Десять часов пути. До середины океана еще довольно далеко, но, наверное, уже можно сворачивать.

Неуютно и одиноко было мне в этой безграничной водной пустыне. Никаких опознавательных знаков, никаких указателей, только безбрежный океан и полная свобода — плыви куда хочешь. Чрезмерная, я бы сказала, свобода. Что ж, оставалось положиться на приборы и математику. Придерживая штурвал одной рукой, я другой достала сетку, развернула на полу атлас и нагнулась над ним. Нашла Атлантический океан. Долго думала и высчитывала и пришла к выводу, что теперь можно и на север повернуть. До зарезу нужен угломер, и наверняка он был среди всех этих приборов, но я бы все равно не сумела им воспользоваться. Никуда не денешься, приходится делать на глазок.

Пришлось пустить в ход даже оба глаза. Глядя одним в атлас на полу, а другим на компас, я постаралась стать так, чтобы оба эти предмета оказались под одним углом. Ну, приблизительно под одним. Меня успокаивала мысль, что если я и не совсем правильно установлю курс, все равно угожу в Африку — ведь другого материка по дороге нет. Разве что Гренландия, но это уже совсем на север…

Итак, вычислив новый курс и взяв его, я освоилась с новой манерой яхты прыгать по волнам, так как теперь они шли под другим углом, и стала думать, как быть дальше. В пособии упоминался автопилот. Наверняка он имелся и на моей яхте. Интересно знать, где именно? Надо поискать, но я не могу бросить штурвал, корабль сразу сбивается с курса. Если рассуждать логично, автопилот должен находиться где-то под рукой, чтобы его можно было легко включать и выключать. Наверняка одна из этих премудрых штук на пульте была автопилотом, только вот какая? Попробую определить путем включения.

По очереди исключала я электроприборы, потом осветительные приборы, потом указатели температуры, потом барометр, пепельницу и радар. Последний я исключила путем включения. Нажала на какую-то кнопку, и что-то зелененькое пошло описывать круги на табло. Испугавшись, я хотела выключить его, нажала на соседнюю кнопку, и зеленые круги стали сопровождаться писком. Это меня раздражало, пришлось нажать на третью кнопку рядом с первыми двумя, и все прекратилось. Итак, радар я освоила.

Я решила и дальше пользоваться этим методом — нажимать и включать все по очереди, наблюдая за результатами. Поскольку не было никаких признаков того, что яхта может превратиться в подводную лодку, мне, я думаю, не грозило внезапное погружение. Буду нажимать. На всякий случай, из осторожности, я только уменьшила скорость, переведя оба рычага на один зубчик назад.

Манипуляции с некоторыми кнопками и рычагами не вызывали никакой видимой реакции, и я спешила привести их в прежнее положение, так как не была уверена, не открыла ли люка, через который на яхту хлынула вода, и не перекрыла ли поступление горючего в двигатели. Лучше не рисковать. Зато включение других приводило к поразительным результатам.

Так, я вдруг включила рацию, из которой сразу же посыпались треск и писк. Пришлось поспешно ее выключить, поскольку не было уверенности, не посылаю ли я в эфир сигналы, по которым меня запеленгуют. Затем вспыхнул небольшой экран. Через него проходила зеленая волнообразная линия, сопровождавшаяся звуками, то и дело меняющими высоту и громкость. Очень милым был этот экран, совсем не мешал. Я решила, что это эхозонд. Пусть светится. Нажимая следующую кнопку, я увидела на ней надпись «alarm» — тревога, но не успела отдернуть пальца. Всю яхту от носа до кормы, от днища до верхушки радарной антенны надо мной наполнил жуткий пронзительный вой. Боюсь, он был слышен аж на Южном полюсе. Вой сопровождался к тому же еще оглушительным звоном. Проклятая кнопка никак не желала выключаться, яхта мчалась вперед с ужасающим воем и звоном. Я подумала, что сигнал тревоги выключается чем-то другим, и в панике нажала кнопку ниже. От оглушительного грохота за спиной меня чуть инфаркт не хватил. Я выпустила из рук штурвал, отчего яхта сразу прыгнула в сторону. Оглянувшись, я увидела за собой какие-то светящиеся полосы. Вой прекратился, наверное, выключился автоматически; тогда до меня дошло, что я выстрелила назад из двух пулеметов. Ошеломленная, сидела я на палубе, постепенно приходя в себя и уповая на то, что ни в кого не попала.

Немного успокоившись, я взяла прежний курс и постаралась хорошенько запомнить проклятые кнопки, чтобы больше к ним не прикасаться. Потом с большой осторожностью взялась за очередной рычажок. Это оказалась климатизационная установка. Только ощутив прохладное свежее дуновение, я поняла, как изжарилась от солнца и эмоций.

Уже смелее взялась я за очередной переключатель, на котором красная стрелка указывала, в каком направлении его следует поворачивать… Сначала мне показалось, что никаких действий не последовало, и я уже хотела повернуть его обратно, как вдруг увидела нечто странное. Палуба передо мной зашевелилась, часть досок поползла в сторону, образуя отверстие. С интересом наблюдала я за происходящим и вдруг, к своему ужасу, увидела, как из отверстия поднимается подставка, а на ней — или очень большой пулемет, или маленькая пушка. Этого мне еще не хватало!

В отчаянии смотрела я на пушку и боялась шевельнуться, не говоря уже о том, что не отваживалась нажать на какую-нибудь кнопку — а вдруг пушка выстрелит? Или, не дай Бог, она стреляет автоматически? Нет, надо ее спрятать обратно. Но как это сделать? Может, намокнет и сама провалится? Я опять включила максимальную скорость, теперь волны захлестывали палубу. У меня тряслись руки, когда я взялась за ручку рядом с переключателем от пушки, надеясь, что удастся запрятать ее обратно. Как бы не так! С шипением и свистом из солнечных часов в небо рванулись разноцветные ракеты. Обалдевшая от всего этого, я, не глядя, нажала еще на что-то, и на меня обрушился целый водопад звуков симфонического оркестра. И вот я мчалась по волнам океана как воплощенное безумие — в грохоте душераздирающих звуков, в оргии беснующихся фейерверков, с пушкой на борту! Единственное желание — бежать от всего этого. Но куда?

И все-таки я взяла себя в руки. Выключила музыку. Пушка не убирается — черт с ней. Если даже и выстрелит, то не в меня. Ведь ее дуло нацелено вперед, а я, хоть и не очень разбираюсь в пушках, знаю, что стреляют они из дула. Ручка от солнечных часов никак не поворачивалась обратно, поэтому я стала крутить ее дальше в том же направлении. Солнечные часы перестали плеваться ракетами, и воцарилась блаженная тишина. В этой тишине я услышала, как что-то звякнуло, брякнуло, и с легким шумом пушка поехала вниз. Я с облегчением вздохнула и отерла пот со лба.

Несколько минут я плыла спокойно, отдыхая после пережитого, с отвращением глядя на пульт. Но, видно, мне еще было мало, так как я продолжила свои исследования. И только тогда, когда за кормой со зловещим шипением протянулась дымовая завеса, я решила прекратить поиски. Зачем мне это? Ну, предположим, найду автопилот: как я узнаю, что это он? Может, я его уже включала и потом выключила, не видя произведенного им эффекта. Ведь я же не знаю, как автопилот проявляет себя, будучи включенным.

Я решила отказаться от достижений техники и прибегнуть к делу рук своих. Со штурвалом надо что-то придумать. Спать мне, правда, расхотелось, но зато мучили жажда и голод. Передо мной маячил бар в салоне, бутылки с холодной минеральной водой. Я огляделась — не найдется ли какой-нибудь палки, чтобы закрепить штурвал. В качестве эксперимента я отпустила его на минуту, и корабль сразу же изменил курс. Волна, бьющая в борт, разворачивала судно. Без лома или палки не обойтись, но их не было. Попробовала было придавить штурвал атласом, но не нашла точки опоры. Тогда я извлекла из сетки недовязанный шарф из белого акрила и моток ниток и принялась плести из них паутину, прикрепляя штурвал к спинке кресла. Получилось очень некрасиво, но штурвал был закреплен намертво. Я еще постояла, наблюдая, как действует мой доморощенный автопилот, и, вздохнув с облегчением, наконец-то покинула рубку. Помню, что, уходя, я еще подумала, для чего мне может пригодиться крючок, раз уж всем предметам, захваченным из дому, нашлось применение. Видно, в недобрый час подумала… Если бы я тогда знала, при каких обстоятельствах вынуждена буду воспользоваться им, кто знает, не бросилась ли бы я тут же в океанские волны!

Я думала, что уже привыкла к ритмичным подпрыгиваниям яхты, но, оказывается, ошиблась. Лишь тогда почувствовала я их в полной мере, когда спустилась вниз и занялась делами. По судну надо уметь ходить, это гораздо труднее, чем кажется. Поначалу у меня ничего не получалось. Качаясь, приседая и подпрыгивая, одной рукой обязательно держась за что-нибудь, я совершила множество непредусмотренных действий: залила водой стену в ванной, разбила стакан, вывалила себе на ноги аргентинский гуляш из консервной банки и облилась ананасовым компотом. Зато с первого раза включила электроплитку и вскипятила чайник. Заварить чай было гораздо сложнее. Делалось это по принципу маятника: чайник с кипятком раскачивался над заварочным чайником и иногда струя кипятка попадала куда надо. Много времени ушло на то, чтобы поймать катающуюся по полу открытую бутылку с минеральной водой. Все-таки кое-как я напилась и поела. Потом поднялась на палубу посмотреть, все ли в порядке.

«Автопилот» действовал исправно, корабль двигался в нужном направлении, вокруг расстилалась безбрежная водная гладь, блестевшая на солнце. Я немного полюбовалась ею, а затем спустилась в кладовку. Надо было поискать лом или палку. Палки не нашлось, там были только инструменты, и среди них топор. Дрова я всегда любила рубить. Всего пятнадцать минут мне понадобилось на то, чтобы от одного из кухонных стульев отрубить ножку с куском сиденья и спинки. Итак, теперь у меня была требуемая палка, да еще с поперечиной, и это был прекрасный механизм для закрепления штурвального колеса.

Разматывая акриловую паутину и зевая во весь рот, я подсчитала пройденный путь. Скоро восемь вечера. Плыла я почти четырнадцать часов без перерыва. Получалось, что я недавно пересекла тропик Козерога и мчусь прямехонько в Сахару. Надеюсь, у побережья она не будет совсем пустынна? Закрепив рулевое колесо мною сделанным механизмом и убедившись, что все в порядке, я отправилась спать. Боясь заснуть слишком крепко и долго проспать, я легла не на койке в каюте, а на неудобном диванчике в салоне.

Проснулась я на рассвете и с тревожно бьющимся сердцем выскочила на палубу. Моя чудесная яхта послушно мчалась заданным курсом, и сердце постепенно успокоилось. Несмотря на раннее утро, было очень тепло. Я зашла в рубку, посмотрела на компас и совсем успокоилась. Видимо, волны уменьшились, корабль уже не так сильно прыгал, так что умывание и завтрак заняли совсем немного времени и обошлись без происшествий.

Чрезвычайно довольная жизнью, я уселась в кресло и взялась за штурвал. Переплыть океан в одиночку оказалось совсем нетрудно, и я с недоумением спрашивала себя, почему поднимается столько шума вокруг лиц, которые на чем-то там переплывают Атлантический океан. Подумаешь, большое дело! Вот я тоже переплываю, и что? Никаких особенных трудностей, никаких бурь или смерчей, качает — это правда, самые простые занятия превращаются в сложные акробатические упражнения, но это даже интересно. В чем же здесь героизм?

Когда я со свойственным мне чувством справедливости почти пришла к выводу, что все дело в том, на чем переплывать океан, и что мне попалось на редкость удачное средство передвижения, я услышала какой-то странный звук. На пульте передо мной что-то тревожно запищало, потом даже загудело. Я стала внимательно вглядываться в приборы и обнаружила ужасную вещь: пищали и гудели оба указателя температуры двигателя, они светились ярким светом, а стрелки на них зашли далеко за красную черту.

Моя реакция была самая что ни на есть правильная. Я немедленно перевела оба рычага в нулевое положение, а потом выключила и зажигание. Яхта еще плыла по инерции, шум мотора прекратился, и во внезапно наступившей тишине я слышала только шум волн и удары собственного сердца.

Случившееся очень расстроило меня. Что бы я стала делать, если бы двигатели испортились? Повесить простыню на радарную мачту? Весел у меня нет, да и корабль не рассчитан на них. В голове мелькали какие-то беспорядочные мысли из области навигации. Вроде бы корабль должен обязательно плыть, а то перевернется, если будет стоять на месте. Но ведь море спокойно, может, эти правила обязательны только во время шторма и бури? С другой стороны, все это относится к крупным судам, а я сижу в небольшом корыте посреди океана. Откуда я знаю, может, меня способна перевернуть самая малость? Пока еще яхта двигалась, я постаралась стать носом к волне, надеясь на то, что мне удастся так продержаться и не перевернуться, пока не остынут двигатели. Тут я заметила, что волны катятся теперь в противоположном направлении, не навстречу мне, и испугалась еще больше: неужели я все перепутала и плыву в обратную сторону? Надо попытаться установить, где я нахожусь.

Результаты сложных арифметических вычислений и напряженной умственной работы меня несколько успокоили. Потом я начала рассуждать. Исходные предпосылки: я нахожусь в экваториальном поясе, где мне не угрожают никакие циклоны и смерчи; в это время года атлантические ветры должны дуть в нужном мне направлении, то есть на восток; волны идут в том же направлении, что и ветер, значит, все в порядке. А раз я прохожу экватор, было бы странно, если бы мои моторы не перегрелись.

Проверив по компасу стороны света, я вышла на палубу и попыталась установить направление ветра путем лизания пальца. Палец моментально высох одновременно со всех сторон. Тогда я оторвала несколько ниточек акрила и пустила их по ветру, наблюдая, куда они полетят. Похоже было, что и в самом деле дуло на восток, хотя вряд ли это можно назвать ветром. Так, чуть заметное дуновение. Солнцу далеко еще было до зенита, но жара стояла страшная. Конечно, я знала, что на экваторе должно быть жарко, но никогда не предполагала, что до такой степени. Я внимательно осмотрелась вокруг и даже свесилась через борт, ожидая увидеть какие-нибудь признаки экватора. Может, какой-нибудь особенный цвет воды? Ничего особенного я не заметила, разве что множество рыбы. Но сейчас мне было не до рыбы. Зря все-таки никак не обозначают экватор, ну хотя бы красными буями. Тогда бы человек не ломал себе голову над тем, где он находится.

Я вернулась в рубку и, поколебавшись, включила зажигание. Только сейчас я сообразила, что включается оно нормально, как в автомашине, на два оборота. А тогда в панике я прокрутила вправо до упора, включая все сразу. Стрелки указателей температуры стояли на красной черте. Остывало, но медленно.

Дела у меня пока не было, и на досуге я могла поразмыслить о будущем. Предположим, до Африки доплыву, если хватит горючего. А что делать дальше? Искать польское посольство? Где, в Сахаре? Пока найду, они меня десять раз успеют найти. Не надо обольщаться, если мне и удалось сбить бандитов с толку, то ненадолго. Вот сейчас, скажем, они уже наверняка установили, как именно я бежала и где меня надо искать. Африки не знаю совершенно, знакомых у меня там никаких нет. Нет, в Африке не стоит высаживаться, надо только заправиться горючим и плыть дальше. Через Гибралтар, пожалуй, соваться не стоит — кажется, там устраивают проверку судов, потребуют документы.

Раз мой паспорт действителен на европейские страны, я должна плыть в Европу. Итак, займемся Европой. Сразу отпадают Испания и Португалия, пока там режимы неподходящие. Нас не любят и будут чинить мне всяческие препятствия. Остается Франция.

При одной мысли о Франции у меня потеплело на сердце. Я люблю эту страну, люблю ее язык, ее народ. Там я неоднократно бывала, ничего плохого никому не сделала, там могли убедиться, что я человек благонамеренный и не опасный. В Париже у меня есть знакомые и друзья, и даже больше чем друзья… И польское посольство там есть. Решено, плыву во Францию!

Взглянув на указатель температуры, я установила, что обе стрелки уже отклонились от красной черты влево. Пожалуй, можно двигаться, только лучше на одном двигателе. Второй пусть пока остывает, потом буду их менять. Я перевела рукоятку на один зубчик, и яхта двинулась вперед. Шум волн, разрезаемых судном, приятно ласкал слух.

Так я плыла себе спокойно и даже немного жалела о покинутой Бразилии, которую и увидеть-то как следует не удалось. Чувство мстительной радости переполняло меня. Идиоты несчастные, увезли меня в бесчувственном состоянии и решили, что дело в шляпе, что я, как покорная овца, дам себя зарезать. Как же, держите карман шире!

В мыслях я уже видела себя беседующей с представителями Интерпола. Сумеют ли они найти то место, что зашифровано в сообщении покойника? Интересно, где оно находится… Фриц наверняка давно уволил меня с работы, ничто не мешает мне вернуться в Варшаву. Но сначала куплю себе машину, деньги есть. «Ягуар», ясное дело. Замечательная машина! Как это будет здорово!

Вконец деморализованная успехом, я решила устроить себе отдых и погулять по яхте, предварительно закрепив штурвал ножкой от стула и сменив двигатель. Близился вечер, жара немного спала. Перегнувшись через борт на корме, я пыталась разглядеть в корпусе яхты то место, из которого палили пулеметы. Вдруг что-то забренчало, потом послышалось громкое и энергичное «пуфф», и от кормы отвалился тот самый железный ящик, который еще в самом начале привел меня в недоумение. Странное дело, отвалился сам по себе, ведь в данный момент я ничего не нажимала. В чем дело? Ящик стал тонуть. В голове мелькнула мысль, что надо его спасать, и я бросилась в рубку, чтобы остановить судно. Но тут мелькнула другая мысль — а вдруг теперь у меня в корме дырка? Я бросилась назад, на корму, по дороге передумала и кинулась за спасательным кругом, споткнулась обо что-то на палубе и растянулась во весь рост, а так как яхта в этот момент легла на бок, то я чуть не оказалась за бортом. Поднявшись, я поспешила на корму. Там все было на первый взгляд в порядке, корма выглядела целой, без дырки. Может быть, ящик отцепился автоматически под воздействием высокой температуры? Я не знала, хорошо это или плохо, но все равно ничего не могла поделать.

Блаженное настроение было испорчено. Я вернулась в рубку и взяла чуть более на север, подумав при этом, что только тогда полностью поверю в правильность избранного курса, когда собственными глазами увижу Полярную звезду.

Двигатели тем временем достаточно остыли, я пустила их оба на всю железку и взглянула на указатель горючего. Стрелка запасного бака стояла на нуле. Сопоставив этот факт с недавними наблюдениями, я пришла к выводу, что отвалившийся железный ящик был уже ненужным запасным баком.

Третьи сутки со времени моего побега близились к концу. С часами в руках, дождавшись конца этих суток, я отправилась спать. К тому времени низко над горизонтом появилась Полярная звезда. Долгожданная и родная, она так славно светила мне, дружески подмигивая. Европа была все ближе, она летела мне навстречу в шуме и брызгах волн, проносившихся по обе стороны яхты, как искры от паровоза.

Приближение к Европе сопряжено было с определенными опасностями. Как это раньше не пришло мне в голову? Напрямик, с пустой рубкой, с ножкой от стула вместо рулевого, неслась моя яхта по океану, а я себе спокойно спала внизу. Что меня разбудило — не знаю, очень может быть, что само Провидение, которое почему-то заботится о таких недотепах, как я.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя после сна. Я села на диване, спустила ноги на пол и, взглянув в окно, увидела, что уже рассвело. И еще увидела такое, что с меня в один момент слетели остатки сна и меня вихрем вынесло на палубу. Прямо передо мной под самым носом яхты, как огромная стена, высился бок какого-то чудовищных размеров судна. И эта стена надвигалась на меня со страшной быстротой.

Врываясь в рубку, я еще не знала, что надо делать в первую очередь. Все сделалось само собой: отбросив в сторону ножку от стула, я одной рукой резко повернула штурвал вправо, а другой перевела правую рукоятку на последнее деление. Яхта вздрогнула, слегка накренилась, и меня резко отбросило вниз. Поднимая фонтаны брызг, нос яхты отклонился от надвигающейся стены.

«Что же я делаю? — мелькнуло в голове. — Ведь задом зацеплю!»

Я опять перевела рукоятку вперед и повернула штурвал влево. Нос судна остановился на полуобороте. Кошмарная стена переместилась в последний момент — теперь она высилась по левому борту, пройдя буквально на волосок от носа яхты. Корма этого гиганта медленно удалялась от меня.

Упав в кресло, я отерла пот со лба, все еще не веря, что осталась жива, и восхищаясь своим изумительно послушным кораблем. У меня сложилось впечатление, что умная машина сама сделала все, что нужно, без всякого моего участия. Какое это все-таки чудо техники! И как ловко она избежала столкновения с этой мерзкой громадиной, вставшей на пути! Но минуточку, куда это меня развернуло? Надо вернуться на прежний курс.

Вернулась без особых трудностей — видно, уже немного научилась. Слева от меня величественно разворачивалась мерзкая громадина. Странно, как она еще не потонула — столько народу столпилось на всех ее палубах с моей стороны. И вся эта людская масса махала руками и что-то кричала мне. Какой-то матрос размахивал флажками явно по моему адресу, а из рубки мне слали световые сигналы.

Самокритика всегда была моей сильной стороной. Вот и сейчас я подумала, что, пожалуй, это я наткнулась на них. И сейчас они, видимо, выражают свои претензии. Хорошо, что я их не понимаю. Да и какие могут быть претензии, в конце концов? Столько вокруг свободной воды — не могли, что ли, плыть в другом месте?

Все это я охотно высказала бы им, но не знала как. А поскольку публика продолжала глазеть на меня — и просто так, и в бинокли, — я решила, что было бы невежливо не отреагировать. Закрепив штурвал и убедившись, что путь впереди свободен, я вышла на корму и с улыбкой помахала рукой. Они сразу успокоились, а моряк с флажками застыл на месте. Постепенно громадина скрылась в синей дали.

Вскоре после этого я увидела еще один корабль. Я думала, что он тоже плывет мне навстречу, но оказалось, я его догоняю. Как видно, я взяла неплохой темп, того и гляди, покажется Африка. Корабли множились, как кролики весной. Даже одна яхта встретилась похожая на мою, но только побольше. Я следила за ней с недоверием, все еще опасаясь погони. Люди на этой яхте, как и на всех других встречных судах, усиленно махали мне и что-то кричали. Понятия не имею, чего они хотели. Может, это у них на море принято так приветствовать друг друга?

Я плыла уже четвертые сутки, а проклятой Африки все еще не было видно. Погода по-прежнему стояла прекрасная, но меня тревожило положение с горючим. Стрелка указателя горючего во втором баке все больше отклонялась влево. Похоже, осталось всего четверть бака. Если все-таки принять, что в начале путешествия у меня было двенадцать ванн бензина, то теперь осталось всего полторы. Не мешало бы уже показаться какой-нибудь земле.

При таком положении с горючим, решила я, мне надо взять курс чуть восточнее: Африка большая, наткнусь же я в конце концов на нее где-нибудь!

Утренние переживания как-то настроили меня против использования автопилота, и я почти не покидала рубку. Вечером, в полдесятого, истекало девяносто часов с начала моего путешествия. Беспокойство мое росло, но я продолжала мчаться на северо-восток, не отрывая глаз от дружески подмигивающей мне Полярной звезды.

На рассвете я увидела далеко на горизонте, в туманной мгле темную тучу и чуть было не померла от страха. Я немало начиталась о таких темных тучах и знаю, что при их появлении матросы бросаются убирать паруса, непосвященные выражают удивление, а опытные морские волки начинают молиться, и потом выясняется, что им еще очень повезло, так как корабль затонул на мелком месте. Убирать мне было нечего, и я, положившись на судьбу, неслась прямо в тучу.

Тут я увидела плывущую мне навстречу яхту. Шла она под всеми парусами и вела себя очень спокойно. Как же так? Там такая туча, а их это не волнует? Потом далеко по левому борту я увидела еще два корабля, направлявшихся в открытый океан. В чем же дело? Может, теперь темные тучи ведут себя по-другому? Трудно предположить, что все встречные суда, не отдавая себе отчета, идут на верную гибель.

Все больше появлялось судов-самоубийц, и некоторые из них были не больше моего. Затаив дыхание, не веря своим глазам, я всматривалась в тучу, которая менялась на глазах и скоро совсем перестала походить на тучу. Неужели?.. Да, сомнений больше не оставалось, передо мной была земля.

Я сбросила скорость. Сразу как-то вдруг обессилев, сидела я за штурвалом, не в состоянии пошевельнуться. Только теперь я могла признаться самой себе, что мое предприятие было чистой авантюрой. Мною руководили отчаяние, протест против насилия, ослиное упрямство и множество других чувств, но ни одно из них не имело ничего общего с рассудительностью. Я решилась на это безумное предприятие, и вот выясняется, что оно вопреки здравому смыслу удалось! Триумф бушевал во мне громом труб, барабанов и фанфар. Я нажала на знакомую кнопку, и мое торжество выплеснулось наружу в ликующих звуках Венгерской рапсодии. Симфонического оркестра мне показалось мало, я заорала под его аккомпанемент польскую народную песню «Играет Антек на гармони» и великолепной дугой обогнула два встречных корабля.

В бинокль я осмотрела побережье. Оно не производило впечатления перенаселенного или чересчур сырого. Видно, я и впрямь угодила в Сахару. Изучение карты зародило во мне надежду, что в этой части Сахары говорят по-французски. Теперь неплохо бы найти какую-нибудь заправочную станцию.

Я поплыла на север вдоль берега — не слишком близко, чтобы не сесть на мель, но и не слишком далеко, чтобы не прозевать то, что мне нужно было. Ближе к берегу путалось довольно много самых разнообразных судов. Наконец я увидела что-то похожее на порт: белые здания и цистерны, сверкавшие на солнце. Тут было еще больше судов, но все-таки не слишком много. Я ожидала большей толкучки.

Я не знала, с чего начать, и выжидала, покачиваясь на волнах. Тут я увидела небольшую пассажирскую яхту. Она вошла в порт и так пришвартовалась к одному из причалов, будто собиралась заправляться. Во всяком случае, так мне показалось, я все мерила автомобильными мерками, и тут мне сразу пришла в голову аналогия с бензоколонкой. Я двинулась за этой яхтой.

Какой-то тип сигналил мне с берега флажками, но я не обращала на него внимания. Второй тип встал там, куда я собиралась причалить, и пялился на меня. Я приближалась потихоньку, отнюдь не будучи уверена, что мне удастся остановиться там, где надо. На берегу стоял третий тип и, похоже, собирался ловить концы, которые я кину. Откуда, черт побери, я возьму эти концы?..

Я проскочила немного дальше, чем нужно, включила задний ход и опять плохо рассчитала, холера! Включив правый двигатель, сделала второй заход, и на этот раз не только опять не попала, но, что особенно неприятно, еще и удалилась от бетонированного причала, а ведь я уже почти притерлась к нему боком. Вспомнилась мне тут одна баба, которая пыталась втиснуть свою машину между другими, стоящими по правой стороне улицы, и в результате поставила ее поперек по левой стороне. Мы на работе всем коллективом с интересом наблюдали за ее маневрами целых полчаса. Теперь у меня были все шансы побить ее достижение.

Опять я слишком подала назад, потом снова вперед, на этот раз, для разнообразия, на левом моторе, совсем было подошла к причалу, и все было бы хорошо, если бы меня опять не протащило немного вперед. Я отошла назад, потом вперед, потом опять назад и опять вперед…

Парни на берегу с интересом наблюдали за мной, лица их выражали полный восторг. Ах, так? Злость на них и на себя помогла мне сосредоточиться, вперед я прошла почти столько, сколько надо, теперь только чуть назад, мотор работает на холостых оборотах, и вот я стою почти там, где и требовалось. Оставив штурвал, я вышла на палубу.

Зрители тоже зашевелились.

— Мадам! — крикнул один из них. — Вы какой же национальности будете?

— Французской, — ни минуты не задумываясь, крикнула я в ответ. — Горючее, пожалуйста!

— А почему у вас на мачте нет флажка? Флаг должен быть обязательно!

Вот еще новости! Откуда я возьму флаг и почему они решили, что есть мачта? Антенна, что ли?

— Не все сразу, — ответила я уже тише, так как нас теперь разделял всего какой-то метр воды. — Где я могу получить горючее? Отвечайте скорее, я очень тороплюсь.

— Здесь, — ответил парень, глядя на меня с безграничным удивлением. Не знаю, что его так удивило. — У вас есть бумаги? Документы?

У меня были документы, действительные во всех уголках земного шара. Я вытащила стодолларовую бумажку и помахала у него перед носом.

— Вот мои бумаги, — решительно заявила я. — На берег я не сойду, проследую дальше, так что, пожалуйста, заправьте яхту горючим. И поскорей!

Стодолларовые банкноты обладают волшебной силой. Парень сразу оживился.

— К вашим услугам, мадам! Бросьте конец, пожалуйста. И покажите, куда заливать.

— Нет у меня концов, постарайтесь обойтись без них. Куда заливать, я не знаю. Поищите сами.

Парень опять как-то странно посмотрел на меня, кивнул второму, подтянул к себе борт яхты, перелез через него, поймал канат, брошенный помощником, замотал его вокруг чего-то и сразу отыскал дырку, куда вливается горючее. Именно о крышку этой горловины я споткнулась и чуть было не вылетела за борт, когда отваливался запасной бак.

В мгновение ока подтянули они толстый шланг и соединили с отверстием.

— Сколько? — спросил парень.

Я уже открыла рот, чтобы ответить «двенадцать ванн», но вовремя спохватилась.

— Не знаю, — сказала я. — Сколько поместится.

Мне самой было интересно, сколько войдет, хотя и была уверена, что они меня все равно обманут. Пусть назовут неправильную цифру, лишь бы налили полный бак. Я вошла в рубку и посмотрела на указатель горючего. Стрелка медленно ползла слева направо. Когда она замерла на отметке «full», я вышла на палубу и отвязала канат. Парни перетаскивали шланг на берег, и при этом один из них оказался в еще худшем положении, чем я, когда выводила яхту из бухты: одна нога у него была на суше, а вторая уплывала вместе с яхтой. Второй ухватился за борт и изо всех сил подтянул судно к причалу. Думаю, что им руководила не столько забота о товарище, сколько желание получить деньги, ибо весь его вид свидетельствовал о намерении вскочить на палубу, если бы я попыталась улизнуть, не заплатив.

— Сколько всего? — ясно и недвусмысленно поставила я вопрос.

— Триста долларов, — ответил он, и по лицу было видно, что цифру он назвал несусветную.

Но свою свободу я ценила дороже, а кроме того, никогда не умела торговаться. В Италии, например, я приводила в отчаяние продавцов, которые не в силах были скрыть отвращение к такой неприятной покупательнице, что послушно платила названную ими цену. Вот и сейчас, ни слова не говоря, я протянула парню триста долларов и тем его окончательно добила. Он свалился бы в воду, если бы помощник не поддержал его, так как замер с деньгами в руках, привалившись к борту, который медленно отдалялся. Боюсь, я навсегда осталась в его памяти.

Из-за всех этих перипетий со швартовкой я забыла спросить, что это была за страна, и по-прежнему не знала, где нахожусь и сколько мне еще плыть. Я знала только, что мне надо плыть на север. Не следует, пожалуй, терять берег из виду, тогда я, возможно, сумею узнать хотя бы Гибралтар, когда он покажется.

Судя по карте, мне еще предстояло проплыть от трех до четырех тысяч километров. Значит, двое-трое суток. Может и не хватить горючего.

Много проблем занимало меня: и где заправиться горючим, когда оно кончится, и что делать, если меня остановят представители властей, и какой курс взять теперь. Я опять раскрыла атлас, и мне бросились в глаза Канарские острова. Волшебные Канарские острова, мечта всех датских туристов, место, где всегда толпится множество экскурсий и сотни частных яхт и где наверняка заправка горючим не представит труда. Правда, я знала Канарские острова только по туристическим и рекламным проспектам и цветным открыткам, но была уверена, что обязательно их узнаю, как только увижу.

Какая все-таки сложная штука эта навигация! Сейчас она потребовала от меня всех сил. Надо было определить свое местоположение и наметить курс корабля. Южное полушарие я исключила, так как по ночам мне ярко светила Полярная звезда. Поскольку, плывя вдоль берега, я не могла идти прямо на север, а брала немного западнее, я предположила, что нахожусь или на юге Дакара, или на севере Мавритании. Я наметила примерную линию своего дальнейшего пути, которая должна была привести меня на Канарские острова в любом случае — поплыву ли я от Дакара или от Белого Мыса, с той лишь разницей, что в первом случае я попадала на Тенерифе, а во втором — на Гран-Канария. Для меня это не представляло особой разницы.

Земля немного отодвинулась на восток. Я шла в соответствии с намеченной линией и около двух часов ночи далеко на горизонте увидела огни — чуть левее носа яхты. Если это не какой-нибудь корабль, то должны быть Канары.

И точно. Я сама удивлялась, но это были они. Не подвели меня атлас и компас, а ведь я имела полное право заблудиться в таком громадном океане.

До утра я занималась поисками подходящей тряпки, из которой можно было смастерить французский флаг, обыскала всю яхту и ничего не нашла. Я уже решила пожертвовать некоторыми предметами своего туалета, подходящими по цвету, как вдруг в одном из шкафчиков обнаружила целый набор самых разнообразных флажков. Выбрав из них французский, я встала перед очередной проблемой — на что его повесить. И вконец измучилась, пытаясь прикрепить его ко всем мало-мальски подходящим предметам, но ничего не получалось, а когда рассвело, увидела яхту, ну точь-в-точь как моя, только поменьше. У нее на палубе были совершенно такие же, как у меня, солнечные часы, на которых развевался шведский флаг.

Независимо от того, чем он был на самом деле, этот наклонный шест — ракетницей, солнечными часами или мачтой, — я решила использовать его под флаг. Поскольку на шесте были какие-то шнурки, идущие сверху вниз, я, вспомнив молодые годы, продела их в петли по углам флага и подтянула его как можно выше. Получилось неплохо. Я прибавила газу и направилась к островам.

Постояв в очереди, я заправилась и, когда стрелка опять показала «full», снова двинулась в путь. Осталось лишь обогнуть Пиренейский полуостров, а там уже Бретань!

Я решила выспаться днем. До сих пор все шло поразительно гладко. Следует, однако, учесть, что, начиная с места моей заправки в Африке (а это, пожалуй, все-таки была Мавритания), я оставляла за собой четкие следы. В воздухе летало много самолетов и вертолетов, и любой из них мог оказаться тем, который особенно интересовала яхта «Морская звезда». Днем они ничего не могли мне сделать, слишком оживленно было вокруг, а вот ночью — другое дело.

Закрепив свой «автопилот», я сбросила скорость, чтобы уменьшить вероятность столкновения. Спала немного, так как была неспокойна. Сев вечером за штурвал, я особое внимание уделяла небу. Стемнело, все корабли были ярко освещены, одна я плыла, как темный призрак. И не знала, что лучше — сиять, как все, и тем самым представлять прекрасную цель, или отличаться от всех полным отсутствием света. Подумав, я выбрала последнее.

Я боялась проскочить Испанию. В этом случае, не заметив ее северо-западного выступа, я могла направиться прямо к берегам Англии, а это мне ни к чему. Руководствуясь этими соображениями, я немного повернула на восток, чтобы быть ближе к берегу. Несмотря на приобретенный опыт и некоторые успехи в вождении корабля, искусство мореплавателя не стало для меня более легким. Совсем наоборот. Одно дело — пересекать безбрежную океанскую ширь, где можно плыть практически любым курсом, и совсем другое — путаться тут между материками и островами, стараясь при этом попасть в заранее намеченное место. Каторжная работа!

К материку я подошла излишне близко, а узнала об этом лишь тогда, когда откуда-то справа вырвался луч света и, заглушая шум моего двигателя, далеко над водой разнесся стук мотора догоняющего мета катера. Катер несся прямо на меня, завывая и мигая огнями. Очень может быть, что он пытался поговорить со мной с помощью азбуки Морзе.

Ни минуты не раздумывая, я перевела оба рычага вперед. Яхта прыгнула в сторону, как испуганная лань. До этого я плыла не очень быстро и держалась ближе к берегу, боясь прозевать Испанию, теперь махнула на нее рукой. Черт с ней, с Испанией, Англия так Англия, только бы убежать!

Они повисли у меня на корме и светили каким-то мощным прожектором, в лучах которого я была у них как на ладони. Если подойдут совсем близко, решила я, буду стрелять из пулеметов! У меня даже мелькнула отчаянная мысль о пушке. А потом я вспомнила о дымовой завесе.

Со зловещим «пуфф» за мной выросла туча, и луч прожектора померк. Я сделала еще раз «пуфф» и свернула немного на восток, потому что в паническом бегстве слишком отклонилась к западу. Две черные тучи накрыли большой участок морской поверхности, и когда мигающий огнями катер выбрался из них, я была уже далеко. Третью тучу не было необходимости выпускать. Мои двигатели были лучше. Преследователи оказались далеко позади.

А через десять минут справа по борту показался второй катер.

А, чтоб вам сдохнуть! Начались гонки. Кто кого опередит?

Победила я. Ну, не лично я, а моя чудесная яхта. Она промчалась перед носом преследователя, выпустив ему прямо в нос черную тучу, и послушно свернула к востоку; когда катер вылез из тучи, он здорово отстал от меня, но продолжал трещать сзади.

Как они в такой темноте узнают, где я нахожусь? Я уже справилась с волнением, теперь меня разбирала злость. Ответ пришел сам собой: ведь у них есть радар!

Но радар был и у меня. И я даже не очень долго искала его. Зеленая стрелка пошла описывать круги. Что-то попискивало. Черт с ним, пусть попискивает, но вот не мешало бы знать, что, собственно, показывает эта зеленая стрелка?.. Вот дура, не могла заняться этим, когда было время!

Если можно было положиться на мое знание радара, то следовало сделать вывод, что в море было полным-полно… неизвестно чего, но все это отражалось на экране. Вот эта ломаная линия справа, наверное, берег. Линия менялась чуть ли не с каждым поворотом стрелки, из чего я сделала вывод, что берег должен быть очень близко и что я плыву с большой скоростью. Небольшая точка чуть пониже центра — несомненно, преследующий меня катер. Точка потихоньку сдвигалась к краю экрана. Похоже, я таки сбежала от него.

Я решила отойти подальше от берега. Ломаная линия переместилась вправо. Точки-катера уже не видно было на экране. Я почувствовала смертельную усталость. Как мне хотелось хоть немного спокойствия и безопасности! Неужели они никогда не оставят меня в покое? Куда подевалась полиция, почему бандиты позволяют себе делать все, что им вздумается?

Мои размышления были прерваны эхозондом. Работал он тихо, я успела привыкнуть к его попискиванию, как вдруг он издал какой-то нервный вой. И тут же изломанная линия берега бросилась мне навстречу. Может, какой-нибудь мыс? Я резко свернула влево, обогнула что-то большое и черное, что действительно появилось по правому борту, и потом опять вернулась на прежний курс. На размышления больше не было времени, приходилось все время быть начеку, так как берег вдруг стал преподносить мне сюрприз за сюрпризом.

Около полудня я увидела тот самый, давно ожидаемый северо-западный угол Пиренейского полуострова. Я прошла вдоль его берегов достаточно близко, чтобы не ошибиться, и в то же время достаточно далеко, чтобы ко мне никто не приставал. До Бретани оставалось не более каких-то пятисот километров!

Уже стемнело, когда в верхней части экрана появилась ломаная линия. Сердце забилось сильнее. Я плыла прямехонько на северо-восток, и это могла быть только Франция. О дорогая Франция!

Я шла полным ходом еще с полчаса, и вот ломаная линия уже была у меня перед самым носом — на экране, разумеется, так как вокруг была сплошная темнота. Только Полярная звезда радостно и ободряюще подмигивала мне. Я притормозила и, медленно приближаясь к берегу, первый раз за все время путешествия включила прожектор.

Сначала я ничего не могла рассмотреть, потом где-то в самом конце луча что-то появилось. Я вспомнила, что побережье Бретани покрыто скалами, а у берегов могут быть рифы, от которых лучше держаться подальше. Погасив прожектор, я решила дождаться рассвета. Я не спала уже вторые сутки. Длинные спокойные волны мягко качали меня, подталкивая потихоньку к берегу, и от меня потребовались поистине героические усилия, чтобы не заснуть мертвым сном, положив голову на штурвал.

Много позже мне стали понятны причины исключительной легкости моего путешествия: в течение десяти дней, именно в это время, над Атлантикой и прилегающими территориями стояла такая прекрасная погода, какой не упомнят и старожилы. В самом деле, дуракам везет!

В ожидании рассвета я думала, как лучше поступить: высадиться ли в каком-нибудь порту, где много народу, или поискать безлюдный берег. Пожалуй, последнее лучше, принимая во внимание неизбежные неприятности из-за отсутствия нужных бумаг. Меня могли задержать до выяснения, а это помешало бы моим планам как можно скорее связаться с Интерполом.

Рассвело. Я медленно плыла вдоль берега в поисках подходящего места для высадки. Вокруг суетились стайки рыбацких лодок и катеров, по левому борту виднелись крупные суда. Все свидетельствовало о том, что я нахожусь в перенаселенной Европе. На меня никто не обращал внимания. С удовлетворением я отметила, что жара куда-то подевалась. Несмотря на теплую одежду, меня пробирал насквозь острый весенний холод. Да, сомнений не было, я добралась до Европы.

Мимо проплыла деревушка, потом городок, потом небольшой порт. Наконец я увидела то, что искала: совершенно безлюдный пляж, окруженный скалами. В море перед ним тоже было полно скал и, камней. Погода не располагала к купанию, поэтому к берегу я приближалась с величайшей осторожностью. Хорошо бы ткнуться в берег, чтобы не пришлось плыть. К тому же мне надо было перенести кое-какие вещи.

Можно считать, что мне удалось пристать, как я хотела: нос яхты зарылся в песок, а ее борт покачивался у самых прибрежных скал. Прилив наверняка продвинул бы судно еще ближе к берегу, но я не могла дожидаться прилива. Неужели это я когда-то страстно любила качаться на волнах? Сейчас все мысли мои были об одном — ощутить под ногами твердую землю. Сначала я выбросила на берег свои вещи — сумку с деньгами, сетку со словарем, атласом и шарфом, пружинный нож и еще кое-какие мелочи, а потом, выбрав подходящий момент, и сама перелезла. Сейчас для меня уже не важно было, где я нахожусь, лишь бы выбраться на берег и навсегда покинуть яхту. Рассталась я с ней без сожаления. Думаю, что никакие силы не заставили бы меня залезть на нее обратно.

Прижимая к груди свое имущество, я осторожно спустилась со скалы и оказалась на маленьком пустынном пляже. За ним тоже была суша — травка, песочек, холмы, на горизонте — какие-то постройки. Ноги мои подкосились, руки задрожали, я выронила свои вещи и без сил опустилась на песок. Боже милостивый, доплыла!

Может быть, все бы кончилось иначе, если бы я сразу ушла отсюда. Подумать только, от какой мелочи зависит порой судьба человека! Но я ничего этого не знала и никуда не ушла. Просто у меня не было сил. Тут же, где свалилась, я и заснула каменным сном. Заснула на сухом песочке, смертельно уставшая и невыразимо счастливая.

Пробуждение было ужасно. Разбудил меня шум вертолета. Я в панике вскочила, ожидая увидеть крутые скалы, каменные стены и знакомую террасу. Увидела же песочек, травку и раскачивающуюся в море брошенную яхту. Значит, мне не приснилось, я и в самом деле доплыла до Франции! Каждая косточка во мне ныла, но радость придала сил. Собрав разбросанные вещи, я тронулась в путь, мечтая о горячем завтраке в первой же встреченной забегаловке.

Скоро я подошла к тем постройкам, которые заметила с пляжа. Передо мной было нечто среднее между большой деревней и маленьким городом. И тут я увидела, что навстречу мне идет какой-то человек. Ближе, ближе, и — о радость! Это был полицейский. Настоящий французский полицейский, в мундире, в кепи, типичный французский полицейский, которых я столько насмотрелась и в натуре, и во французских фильмах. Расчудесный полицейский!

Увидев меня, он остановился и вежливо отдал мне честь. В его пуговицах отражалось исходящее от меня сияние.

— Бонжур, мадам, — приветствовал он меня. — Я видел, как вы прибыли на яхте. Что-нибудь случилось? Не могу ли быть вам полезен?

— Разумеется, можете, — радостно ответила я. — Скажите, это Франция?

Вопрос мой его явно озадачил.

— Как, мадам, вы не знаете, в какую страну вы прибыли? Да, это Франция, Бретань.

Если бы обе мои руки не были заняты тяжелыми вещами, я бросилась бы ему на шею. И он еще спрашивает, не может ли быть мне полезен! Не только может, но и должен!

— Есть! — посыпались из меня желания. — Пить! Обменять деньги! И надо поговорить с Интерполом, как его найти? Помогите мне!

Блюститель опять удивился.

— С Интерполом? Скажите, вы случайно… Вы та самая дама, которую разыскивает Интерпол?

Пришла очередь удивиться мне:

— Меня разыскивает Интерпол? Кто бы мог подумать! Невероятно! Ну конечно же, это я, из Бразилии плыву. Прошу вас, немедленно поехали к ним! Вы знаете, где их найти?

Теперь сиял представитель власти. Весь его облик излучал безграничную радость. Важность и неторопливость исчезли, их сменила бурная энергия. Издавая возгласы восторга, недоверия, счастья и восхищения мною, он вырвал у меня из рук вещи, приплясывая, обежал вокруг меня несколько раз, демонстрируя свой французский темперамент, и рысцой понесся куда-то, таща меня за собой.

— В машину! — кричал он. — Немедленно едем! Я лично вас отвезу! Мадам, я счастлив, что вы соизволили высадиться в моем районе! Невероятно! Колоссально!

Я подумала, что, по всей вероятности, нашедшему меня была обещана награда, и ничего не имела против того, чтобы она досталась этому симпатичному человеку. При условии, разумеется, что по пути к награде он меня все-таки накормит.

Полицейский вытащил карманный передатчик и отдал какие-то распоряжения. Я не все поняла, так как он, по всей видимости, пользовался шифром — наверное, в особых случаях им положено к нему прибегать. Во всяком случае, это звучало как «я метла, я метла, яйцо в квадрат би си двадцать четыре, прием». Потом мы рысью помчались куда-то за постройки и выбежали к дороге, по которой тут же подкатила машина — прекрасный белый «мерседес». Мне как-то не приходилось слышать, чтобы полиция пользовалась «мерседесами», но я подумала, что в данном случае они сделали это специально для конспирации.

Вместе с восторженным полицейским мы сели на заднее сиденье. Рядом с водителем сидел второй полицейский, который без перерыва что-то говорил в микрофон, потом переходил на прием, потом опять давал какие-то распоряжения. Оба они сняли кепи, что должно было бы меня насторожить, но, как видно, радость усыпила мою бдительность.

Мы вихрем промчались через какое-то местечко, потом через второе. Названий я не успела заметить. В третий городок мы не заезжали, а объехали его и помчались дальше. Как во всех машинах высокого класса, скорость не ощущалась. Судя по тому, в каком темпе пролетали мимо встречные предметы, мы мчались со скоростью не менее ста шестидесяти километров в час. Спидометра я не видела, его заслоняла спина водителя. Я настоятельно потребовала накормить меня.

— Нам надо спешить, — объяснил полицейский. — Впрочем, сейчас узнаю…

Он стукнул в спину второго полицейского и передал ему мою просьбу. Тот опять связался с кем-то по рации. Сначала нес свою обычную тарабарщину, потом вдруг перешел на немецкий:

— Она хочет есть. Просит остановиться, чтобы поесть. Что делать?

Выслушав ответ, он обернулся ко мне:

— Мадам, дорога каждая минута. Вам придется потерпеть, там вас уже ждут. А сейчас я приготовлю для вас кофе.

Я не возражала. Радужное настроение сменилось глухим беспокойством. Почему он заговорил по-немецки?

Через минуту я получила кофе, который он приготовил в эспрессо, установленном под приборной доской. Нигде не останавливаясь, мы продолжали мчаться по прекрасному шоссе. Глухое беспокойство побудило более внимательно отнестись к тому, что меня окружает. На дорожном указателе я прочитала название городка, которое мне ничего не говорило. Потом мы проехали Анже. Я обратила внимание на то, что мы едем вдоль реки, и даже разглядела контуры какого-то замка, потом второго, а через несколько минут и третьего. Все они были очень красивые, все разные, и все показались мне какими-то знакомыми. Замки над рекой… Но ведь это… Боже, это же замки на Луаре!

Их было столько и они были такие красивые, что я забыла о всех своих страхах и целиком поддалась туристскому настроению. В городе Туре мы переехали на другую сторону реки. Я вертела головой во все стороны, и слезы радостного волнения текли у меня по щекам.

Кофе мне здорово помог, красоты ландшафта целиком поглощали внимание, и три часа пролетели незаметно. Что такое три часа езды в автомашине! Сколько раз мне приходилось одним махом проходить трассу Варшава — Познань. И хотя моей машине было далеко до этой, у меня на дорогу редко когда уходило больше трех с половиной часов.

Сразу за указателем «Шомон» мы свернули вправо. Перед нами показался замок. Он высился на пригорке, окруженный почти целыми крепостными стенами. Весь холм зарос травой. Мы въехали через ворота, украшенные круглыми башнями, я увидела газоны, деревья, цветы. Налево я успела заметить третью круглую башню. И вот мы оказались во внутреннем дворе замка.

Я много слышала и читала о замках на Луаре, но мне никогда не приходилось слышать о том, что они могут быть резиденцией полиции. Отдел Интерпола, замаскированный под семейство американского миллионера? Впрочем, чего на свете не бывает.

Я вышла из машины, с любопытством оглядываясь по сторонам. К нам подошел какой-то мужчина в штатском костюме и с беспокойством спросил у моих спутников по-немецки, стараясь говорить как можно тише:

— Она ничего не говорила?

— Мы не расспрашивали, — ответили ему. — Шеф это сделает лучше.

— Очень хорошо. Ее никто не видел?

— Никто.

— Она сама ни о чем не подозревает? Не пыталась бежать?

— Нет, все в порядке. Убеждена, что мы полицейские.

Я как уставилась на какие-то архитектурные красоты, так и окаменела на месте. Что со мной было, трудно описать. Среди многочисленных чувств, бушевавших во мне, на первый план выдвинулось непреодолимое желание надавать самой себе по морде. Боже мой, какая же я безнадежная, законченная идиотка! Как я могла так попасться? Ради чего перенесла я столько мук? Пересекла Атлантику, избежала многочисленных опасностей у берегов Европы и вот теперь позволила себя обмануть и привезти к шефу, как глупую корову на бойню! Правда, коров на бойню не возят в белых «мерседесах», но это было слабое утешение. Как я могла? Почему не настаивала, что мне надо выйти, поесть, попить, позвонить, послать телеграмму? Почему я не просила останавливать машину у каждого встречного полицейского, чтобы бросаться им на шею? Уж тогда бы они меня запомнили по крайней мере. О Господи, что мне теперь делать?

Этот вопрос решили за меня.

— Мадам, будьте столь любезны… — галантно обратился ко мне мужчина в штатском.

Он взял меня под руку, прихватил мои вещи и двинулся ко входу в одном из крыльев замка. Отчаяние придало мне силы.

— Минутку! — вскричала я и вырвала у него руку. — Какой чудесный вид!

Я не была уверена, что в моем голосе прозвучал лишь беззаботный восторг, но я очень старалась. А поскольку я поняла, что меня опять ждут суровые испытания, надо было хотя бы осмотреться. Реку загораживал кусок стены. Может, попытаться бежать через эту стену? Нет, неизвестно, что за ней. К тому же меня успеют схватить, пока я буду через нее перелезать. Уж лучше ночью…

Потом я позволила отвести себя в здание. Внутреннее убранство было не менее роскошным, чем в бразильской резиденции. Техника тоже была на высоте. Громадный шкаф в стиле барокко оказался входом в лифт, венецианские зеркала раздвигались сами по себе, как только к ним приближались. В одной из комнат все стены от пола до потолка были заняты книжными полками. Одна из них сдвинулась в сторону после того, как нажали на медный шарик — деталь каминного орнамента, — и перед нами оказался кабинет шефа. Это было просторное помещение, интерьер которого приятно разнообразили архитектурные конструкции и кактусы в мраморных горшках. Посреди комнаты стоял шеф с приветливой улыбкой на лице.

Случается так, что два человека, встретившись в первый раз в жизни, сразу почувствуют симпатию друг к другу или такую же спонтанную антипатию. Как-то я познакомилась у Аниты с одним человеком, поляком, постоянно проживавшим в Дании. Это был весьма интересный мужчина. Я тоже не урод. Не скажу, чтобы нравилась всем без исключения, но и стихийного отвращения как будто не вызываю. В конце концов, я не косая, не рябая, не совсем уж лысая, из носу у меня не течет. Короче говоря, новый знакомый был интересным мужчиной, да и я женщина хоть куда. Тем не менее не успели нас представить друг другу, как мы почувствовали такую сильную взаимную неприязнь, которую никакое воспитание, никакие светские навыки не смогли скрыть. Агрессивная неприязнь излучалась всеми порами тела и, пропитав воздух, сделала просто невозможным наше пребывание в одной комнате.

Нечто подобное произошло и сейчас. Посреди комнаты стоял очень интересный мужчина в самом подходящем возрасте и, представьте, блондин! Темно-русые волосы, карие блестящие глаза, брови немного темнее волос, и такие ресницы, что мне завидно стало. При этом стройный, высокий, но в меру, прекрасно сложен и прекрасно одет. Можно сказать, идеал мужчины!

С первой же минуты этот идеал вызвал у меня такую же сильную антипатию, как и тот земляк, у Аниты. И я готова была поклясться, что вызвала у него подобное же чувство. Эта взаимная неприязнь возникла сама по себе, а не только потому, что он посягал на мою свободу и жизнь, а я держала в своих руках, вернее, в зубах, все его состояние.

До этой встречи мы оба были полны решимости как можно дольше ломать комедию друг перед другом. Он собирался играть роль представителя Интерпола, а я — делать вид, что верю ему. Но как только мы увидели друг друга, сразу поняли, что не сможем притворяться, слишком сильна была в нас ненависть.

— Вон! — бросил он моим сопровождающим, и тех как ветром вымело из кабинета.

С минуту мы молча рассматривали друг друга.

Я первая нарушила молчание.

— Надеюсь, я могу сесть, — ядовито сказала я. — И надеюсь, меня наконец покормят. Или, может быть, вы и дальше намерены морить меня голодом?

— Стоило бы, — не менее ядовито ответил он. — Ведь мягкого обращения ты не ценишь.

Усевшись в удобном кресле, я налила себе содовой воды из стоявшего на столе сифона и подняла стакан.

— За твое здоровье! Люблю разговор начистоту. И могу тебя заверить, что жесткое обращение приведет к еще худшему результату.

Не знаю, почему мы сразу перешли на «ты», это такая редкость во французском языке. Может, нас сблизило единство взглядов на создавшуюся ситуацию, а может, мы инстинктивно избрали такую форму разговора в предвидении неизбежной ссоры, при которой трудно будет соблюдать вежливость. Очень удобно произнести «ты, свинья!» во втором лице единственного числа, и очень трудно сказать это же в любом другом лице другого числа.

Он очень неприятно рассмеялся, подошел к столику, налил себе виски и сел напротив меня.

— Так, может быть, мы остановимся на чем-нибудь промежуточном? — предложил он. — Каждый из нас располагает тем, в чем заинтересован другой. Ты держишь в руках мои деньги, я — твою жизнь. Ведь так?

Я кивнула:

— И что самое смешное, мы оба ничего не выигрываем. Убив меня, ты потеряешь деньги. Я же, сидя на твоих деньгах, потеряю жизнь. Ты видишь какой-нибудь выход? Я лично нет.

— А я вижу несколько. Сначала я хотел принять тебя в долю, но раздумал. Не то у тебя окружение, да и тебе доверять нельзя. Потом я собирался тебя обмануть, но не вышло. Когда ты поняла правду?

— Еще когда мы ехали, но надеялась, что ошибаюсь. Во дворе замка убедилась окончательно.

Он поморщился, в его глазах отражалось растущее отвращение.

— Так я и думал, что ты морочишь нас с этим немецким. Какие все-таки идиоты мои подчиненные! А так, говоря по-честному, какого языка ты и вправду не знаешь?

— Датского, — с искренним удовлетворением сообщила я. — И уверена, что никогда в жизни мне его не выучить. А теперь, мой дорогой, если ты немедленно не дашь мне есть, я отказываюсь продолжать разговор. И плевать мне на тебя, да и на себя тоже. Ничего ты из меня не выжмешь, потому что жизнью я не дорожу. Можешь убить меня хоть сию минуту, и не морочь мне больше голову.

Мое лицо, как видно, явственно отражало бушевавшие во мне злость и упрямство, потому что, взглянув на меня внимательно, он удовлетворенно улыбнулся и нажал на какую-то кнопку. Раздался негромкий звонок.

— Обед для дамы, — произнес он куда-то в пространство, и через минуту из стены выехал накрытый стол.

Голодная и злая, смотрела я на расставленные яства, а он с иронией наблюдал за мной. В тот момент, когда я потянулась к тарелке, он отодвинул от меня стол.

Застыв, я вопросительно взглянула на него.

— О, пардон, — произнес он с издевкой.

Я успокоилась, взяла в руку вилку, и в этот момент стол опять отъехал.

Отнимать кость у голодной собаки — что может быть отвратительнее? Я перестала владеть собой. Хладнокровно, сознательно я дала выход слепой ярости.

Ему удалось отклониться от моей вилки, но больше он ничего не успел предпринять. К сожалению, он сидел слишком далеко от меня, поэтому я не могла разбить все блюда непосредственно об его голову, но все их содержимое полетело прямо в него. Без единого звука крушила я все, что было в пределах досягаемости, стараясь по возможности как можно больше предметов бросить в противника. Он и не пытался остановить меня, видимо понимая, что с таким же успехом можно останавливать разогнавшийся паровоз. Он даже не встал с кресла и лишь пытался защитить себя подносом, как щитом. В заключение я налила себе в стакан воды из сифона, а сифон изо всех сил грохнула о мраморный горшок с кактусом. Этот заключительный аккорд вполне удовлетворил меня, я отпила немного воды, а остальную выплеснула в него, повторив «за твое здоровье».

Всю эту бурю он выдержал как-то удивительно хладнокровно, спокойно вытащил из кармана платок, вытер лицо, стряхнул с костюма остатки пищи и опять нажал на кнопку.

— Второй обед для дамы, — произнес он в пространство. — И пусть здесь уберут.

Потом обратился ко мне:

— Чего-то в этом роде я как раз и ожидал от тебя. Очень мило с твоей стороны, что ты не обманула моих надежд.

— Взаимно, — холодно ответствовала я.

Затем мы минут десять сидели, молча наблюдая за тем, как в комнате наводили порядок. Стол с обедом был подан второй раз, и я принялась за еду, полная решимости убить его, если он опять начнет выделывать фокусы.

Он продолжал молчать, глядя мне в рот, что меня очень раздражало. Когда я уже кончала есть, он сказал:

— Ешь вволю. Возможно, это последний обед в твоей жизни, во всяком случае такой обед…

Я пожала плечами, не удостаивая его ответом и пытаясь разгадать его планы. Слова этой скотины источали яд, и даже было странно, что они не прожигали насквозь ковер на полу.

Тем же самым безличным манером был подан кофе, и мы продолжили нашу беседу. Настроение мое значительно улучшилось после того, как я поела. Я даже потребовала, чтобы он объяснил, как им удалось меня поймать. Он охотно удовлетворил мое любопытство. Видно, ему доставляла удовольствие сама мысль о том, что они меня все-таки нашли.

— Даже я не предполагал, что тебя черти понесли в океан, — заявил он, предварительно описав все, что делалось в резиденции после моего исчезновения. — Я догадывался, конечно, что твоя боязнь воды была притворной, но чтоб ты решилась на это… И только тот корабль, который ты пыталась таранить…

Я вспомнила ту мерзкую громадину, которая встала на моем пути через океан. В числе пассажиров на том судне плыл какой-то кретин-журналист. В восторге от сенсации, он продиктовал в редакцию газеты статью о нападении яхты «Морская звезда» на ни в чем не повинный пассажирский теплоход. На следующий день в газетах появились снимки: я приветливо махала рукой с кормы яхты. Всеми подчеркивалось одно обстоятельство: отсутствие на яхте государственного флага. Через два дня люди шефа добрались до парня, содравшего с меня триста долларов за бензин. На следующий день меня обнаружили уже за Канарскими островами.

— Мы не рискнули напасть на тебя в море. Ты могла утонуть, что было бы преждевременно, — продолжал шеф свой рассказ. — Впрочем, в мире не найдется корабля, который смог бы догнать эту яхту. Мы стали ждать тебя на побережье, ведь где-нибудь тебе пришлось бы пристать. Наши вертолеты держали под наблюдением и сушу, и море. Мы решили, что потопим яхту лишь в том случае, если ты поплывешь в Копенгаген, а это было маловероятно, так как ты, должно быть, представляла, как трудно тебе будет пройти Ла-Манш. Конечно, ты могла бы исчезнуть сразу после высадки, и это очень осложнило бы наши поиски, но ты была столь любезна, что дождалась моего человека. Очень мило с твоей стороны.

— Чтоб вам лопнуть, — от всего сердца пожелала я и закурила. — Полиция меня не ищет?

— Ищет, конечно, — равнодушно ответил он. — Но ты сама понимаешь, насколько наше положение было выигрышнее. Мы опередили их по крайней мере на неделю.

— Ведь найдут же они меня когда-нибудь!

— Будь спокойна, не найдут.

— Ну, ладно, — помолчав, сказала я, — оставим это. Но объясни мне, пожалуйста, чем вызвано ваше упорное желание лишить меня жизни? Ведь если бы не это, от скольких хлопот вы бы себя избавили! Почему, черт возьми, вы с самого начала решили меня убить?

— Не «мы», — со злостью поправил он меня. — Признаюсь, мои люди немного растерялись. Меня там не было… Давай рассуждать логично. Если бы не облава в игорном доме… Если бы не полиция… Если бы у нас было хоть немного времени, чтобы поговорить с тобой и, не возбуждая подозрений, узнать от тебя, что сказал Бернард, тебя никто не стал бы убивать. Тебя подержали бы несколько дней где-нибудь в укромном месте и выпустили — на свободу, а ты бы даже и не догадалась, кто это сделал и почему. Увы, выходы были блокированы полицией, и тебя пришлось срочно забирать оттуда. Ну а потом ты сразу стала слишком много знать.

— Минуточку, — прервала я. — А зачем меня держать в укромном месте?

Он с раздражением пожал плечами:

— Ну как ты не понимаешь? Я не могу рисковать. Уже на следующий день полиция узнала бы от тебя, что сказал Бернард, и добралась до наших сокровищ. А если бы нам что-нибудь помешало их вовремя забрать? Достаточно сущего пустяка.

— Неужели ты и в самом деле думаешь, что я тебе все скажу, тем самым лишая себя последней надежды остаться в живых? — спросила я. — Вот уж не знаю, кто из нас двоих глупее…

— Мы еще поговорим на эту тему, — нетерпеливо перебил он. — А сейчас, моя красавица, о самом главном. Ты помнишь, что сказал покойник?

— Каждое слово, — ответила я, и теперь уже из моих слов сочился яд. — До сих пор его слова звучат у меня в ушах. Страшно хочется знать, где находится это место. Может, даже больше, чем тебе.

Я поудобнее уселась в кресло, наблюдая с мстительной радостью за действием своих слов. Между нами шла открытая война, ни о каком перемирии не могло быть и речи. Сдвинув брови, он с ненавистью смотрел на меня, о чем-то размышляя, потом встал и подошел к стене. На стене висела внушительных размеров картина — прекрасная абстрактная мазня в простой грубой раме. Взявшись рукой за раму, он повернулся ко мне:

— Пожалуй, я удовлетворю твое любопытство. Ты уже столько знаешь, что небольшое добавление не играет роли. Подойди-ка и найди это место сама. Я не знаю, где оно, но ты должна найти. И пусть теперь у тебя тайна не только звучит в ушах, но и стоит перед глазами. Чувствуешь, какой ты становишься важной персоной? Ну — ка взгляни.

Верхняя горизонтальная часть рамы отделилась и исчезла, что-то тихо щелкнуло, и на картину опустилась огромная карта мира. Всю ее покрывала мелкая сеть, в которой четко выделялись меридианы и параллели. Все линии сетей, не исключая меридианов и параллелей, были аккуратно пронумерованы, причем совершенно беспорядочно. Трудно было заметить в этом обозначении какую-то систему, за исключением одного: все вертикальные линии обозначались цифрами, а горизонтальные — буквами. Цифры и буквы были то одиночные, то двойные, то маленькие, то большие, то те и другие вместе. Мне сразу бросился в глаза экватор, обозначенный ТР. Нулевой меридиан, тот, что проходит через Лондон, значился под номером 72. Меридианы рядом с ним обозначались цифрами 11, 7 и 24. Кроме обозначения линий, на карте были нанесены также расстояния от пересечения линий сети до различных заметных пунктов на местности.

Увидев эту карту, я сразу же поняла, что означают цифры, названные умирающим, и тут же решила выяснить, как бы я зашифровала очень живописный грот в Малиновской скале, что высилась на берегу Вислы. Ведь дураку было понятно — этот негодяй показал мне карту с явным расчетом на то, что я тут же кинусь выяснять, где находятся его сокровища, а ему останется лишь проследить, куда я смотрю. Вот он и наблюдал, не спуская с меня глаз, как я отыскивала Краков, потом Чешин, потом, что-то бормоча себе под нос, выясняла, что мне пришлось бы воспользоваться меридианом 122 и параллелью В. Труднее было выяснить расстояние в метрах от меридианов до грота, так как я не очень хорошо помнила, где находится этот грот. Покончив с гротом, я перенеслась в Родопы — по-моему, очень подходящее место для укрытия всевозможных вещей, проехалась, тыкаясь носом, по всем греческим островам, невнимательно отнеслась к Альпам, осмотрела Пиренеи и покинула Европу. Очень надеюсь, что в тот момент, когда я изучала Пиренеи, ни в глазах, ни в каком другом месте у меня ничего не блеснуло.

— Хватит! — решительно заявил шеф, когда я с захватывающим интересом принялась изучать Кордильеры. — Теперь ты знаешь, где спрятаны мои деньги, ведь так? Я тоже знаю, что в Европе, так что перестань придуриваться.

Я ничего не ответила, сочтя за лучшее гордо промолчать. Карта взвилась вверх, рама картины вернулась на свое место. Я подошла к окну. Какой прекрасный вид, и какой контраст по сравнению с тем, что происходит здесь!

— Ну, хорошо, — зловеще проговорил шеф. — Попытаемся взяться за дело по-другому.

Расчет у него был такой: сначала закрепить в моем сознании место, где хранятся сокровища, а потом выведать его у меня научными методами. Правда, меня давно интересовало, как выглядит детектор лжи в действии, но я никогда не думала, что придется испытать его на себе. А ведь я так боюсь всех этих электрических приборов!

Я все-таки очень надеялась, что они не сделают ничего такого, что могло бы повредить моему здоровью и памяти, и поэтому без возражений позволила отвести себя в комнату, которая была похожа на все сразу: на лабораторию, кабинет врача и диспетчерскую электростанции. Все так же без возражений я позволила подключить себя к каким-то проводам и была очень довольна, что все мои чувства, в том числе и боязнь выдать тайну, вытеснил панический страх перед электрическими приборами.

Я сразу придумала, как обмануть хитрый аппарат. Еще в процессе подготовки к испытанию я убедила себя, что сокровища бандитов спрятаны в гроте на Малиновской скале. Я не успела придумать лучшего места и упорно повторяла про себя «скала Малиновская, Малиновская скала», так что сама почти поверила в это. Испытание заключалось в следующем: никаких ответов от меня не требовали, а только называли разные места и приборы регистрировали мою реакцию. Малиновская скала прочно сидела во мне. Я старалась представить ее себе, в своем воображении отчетливо видела каждый ее кусочек. К счастью, на свое воображение я никогда не жаловалась и вот сейчас очень живо представляла себе плоский камень на пологом склоне у входа в грот, огромные мокрые камни внутри его, узкие входы в боковые коридоры, черный бесконечный нижний коридор, подземное озеро. Вообще-то в самом низу пещеры я никогда не была, озера в натуре не видела, но именно там я разместила в своем воображении ящики с золотом и алмазами. Правда, ящиков с золотом и алмазами мне тоже никогда не доводилось видеть в натуре.

Во время испытания Малиновская скала не была названа — очень может быть, что они о ней не слышали, и электрические датчики показали, что на меня ничто не произвело особого впечатления. И еще они показали, что сначала я нервничала, а потом успокоилась. Еще бы, конечно, успокоилась, убедившись, что мне не больно и меня не бьет электрическим током.

Мы вернулись в кабинет.

— Боюсь, котик, ты совсем спятил, — сказала я шефу с укором. — Ты что, не знаешь, что я смертельно боюсь электрического тока? Я могла от страха потерять рассудок, не говоря уж о памяти. Какая тебе от этого польза?

— Я делал расчет на твою поразительную выносливость, — ядовито ответил он. — А теперь, золотце, я обращаюсь к твоему здравому смыслу. Ты знаешь, где сейчас находишься?

— Более или менее. А что?

— Идем, я тебе что-то покажу.

Он подвел меня к стене, состоящей из больших, неплотно пригнанных друг к другу камней, наклонился и нажал на камень у самого пола: два раза с левой стороны, раз с правой и опять с левой. Я с любопытством наблюдала за ним. Он выпрямился и подождал несколько секунд. Из стены, на уровне моего лица, медленно и бесшумно выдвинулся один из камней, наполовину открывая скрытую за ним стальную дверцу, на которой виднелся диск с цифрами. Шеф прокрутил нуль. Камень, находящийся ниже, дрогнул и тоже отошел в сторону. В глубокой нише стоял сейф размерами приблизительно метр двадцать на шестьдесят сантиметров.

— Тут моя святая святых, — пояснил шеф. — Чтобы открыть сейф, надо нажать цифры двадцать восемь сто двадцать один. Запомнишь?

Он набрал на диске цифру 28121, и дверца открылась. Внутри находилось много бумаг и пачки банкнот.

— Кажется, ты выразила пожелание получить тридцать тысяч долларов в качестве возмещения за моральный ущерб, — продолжал он, повернувшись ко мне и опершись локтем на камень. — Здесь значительно больше. Пожалуйста, они будут твои при условии, что ты возьмешь их сама.

Оставив сейф, он вдруг направился к моим вещам, оставленным в другом углу комнаты. Сначала заглянул в сумку.

— Что у тебя тут? Документы, деньги, обычное бабье барахло…

Положив мою сумку в сейф, он принялся за сетку. Осмотрел атлас, словарь, целлофановый мешочек с вязаньем и прочие мелочи. Видно, ему пришла в голову какая-то идея, так как он отложил мешочек с недовязанным шарфом, а остальное аккуратно сложил в сейф рядом с сумкой и запер в сейф.

— Ну-ка открой, — сказал он мне.

Я послушно выполнила приказание: набрала цифру 28121, — током меня не ударило, и сейф открылся.

— Видишь, как это легко? — с издевкой спросил он. — И подумать только, что тебе не хватает сущего пустяка — свободы.

— Пока я свободна, — холодно ответила я.

— Долго это не продлится, — зловеще заметил шеф.

Заперев сейф и водворив на место камни, он жестом указал мне на кресло. Я молчала, еще не решив, учинить мне немедленно новый разгром в помещении или дать окрепнуть нараставшей во мне ярости.

— Что это? — спросил он, встряхивая целлофановый мешочек. Я вежливо удовлетворила его любопытство:

— Шарф. Из белого акрила. Мое вязанье.

— Ах, вязанье… Очень полезное занятие, хорошо укрепляет нервную систему. Вязанье тебе оставят…

Помолчав, он продолжал:

— А теперь поговорим серьезно. Слушай внимательно, что я тебе скажу, и знай, что слово мое твердо. Тебя не убьют. Я прекрасно понимаю, что тебе нет никакого смысла сообщать мне тайну, зная, что сразу после этого тебя укокошат. Так вот, тебя не укокошат…

— Не считай меня такой дурой, — прервала я. — Неужели ты думаешь, что я тебе поверю? Я и в самом деле выгляжу такой идиоткой? И все это ты мне только что показал для того, чтобы убедить меня, что, как только я тебе сообщу тайну, я выйду отсюда живая, невредимая и свободная?

— Отнюдь, — спокойно ответил он. — Все это я показал тебе для того, чтобы ты наконец поняла, что никогда отсюда не выйдешь. Ни отсюда, ни из какого-либо другого места. Я располагаю возможностями обеспечить тебе жизнь, как в раю, ты сможешь даже общаться с людьми. Правда, это будут мои люди. Ничего не поделаешь, дорогуша, в катастрофах люди теряют руку, ногу или зрение. Ты потеряешь свободу. Несчастный случай, только и всего. Вся разница заключается в том, как будет выглядеть твоя будущая неволя.

Критически оглядев меня, он продолжал:

— Имеет смысл поспешить с решением. Тебе уже не восемнадцать. Некоторые процессы необратимы, например, седина…

— Седина всегда была мне к лицу, — прервала я. — Даже красила меня.

— Не уверен, что тебя украсит отсутствие зубов. И не перебивай меня. Слушай. Думаю, я понял, что ты собой представляешь. Всякое физическое воздействие приведет к тому, что ты только ожесточишься и замкнешься в своем диком упрямстве. Я дам тебе время подумать. У тебя есть две возможности: находиться в заключении в очень плохих условиях и находиться в заключении в очень хороших условиях. Как выглядят эти хорошие условия, ты приблизительно знаешь, а я могу тебя заверить, что они будут превосходить все виденное тобой в жизни. Как выглядят плохие условия, ты убедишься сама. И сама примешь решение. Я подожду…

Ядовитая ирония, прозвучавшая в последних словах, вызвала во мне глубокое беспокойство. Что придумал этот негодяй? Цепью меня прикуют, что ли? И вообще, что за чушь он здесь молол, какая неволя? В наше время, в цивилизованной стране, под носом у полиции?

Я вдруг почувствовала страшную усталость. Пора кончать эту свистопляску.

— Слушай, хватит валять дурака. Зачем мне твои деньги? Да подавись ты ими! Оставь меня в покое, а я тебе передам слова покойника.

— Так говори же!

— Как же, держи карман шире. Сначала выпусти меня, дай пожить нормально. Месяца через три, когда ты убедишься, что я умею держать язык за зубами, а я буду уверена, что ты окончательно оставил меня в покое, я скажу тебе все, что ты хочешь.

— Ты понимаешь, что говоришь? Ведь как только ты окажешься на свободе, полиция сразу вцепится в тебя.

— А я придумаю что-нибудь. Ну, например, что вы стукнули меня по голове, и у меня отшибло память. Даже фамилию свою забыла.

— Глупости, — решительно заявил он, подумав. — Не пойдет. Будем говорить откровенно: ты мне сейчас не веришь. А что изменится через три месяца? Почему тогда ты мне поверишь? Кто гарантирует, что через три месяца я тебя не прикончу?

— Не прикончишь, мой цветик, напротив, будешь оберегать мою жизнь. Я оставлю у нотариуса завещание. «Вскрыть после моей смерти». А в нем опишу все как есть.

— Ну и придумала! А если ты, скажем, угодишь под машину?

— Но ведь и ты можешь угодить. Ну, ладно, я напишу: «Вскрыть в случае моей смерти при подозрительных обстоятельствах».

Он покачал головой:

— Знаешь, мне легче оберегать твою жизнь, когда ты находишься под рукой. Да и вообще мое предложение мне кажется лучше. Давай уж сначала последуем ему. А если серьезно, когда же ты поймешь наконец, что у тебя нет выхода? Никто на свете не знает того, что знаешь ты, значит, тебя мы не выпустим. Полиции меня не найти, личность моя им неизвестна. В моем распоряжении восемнадцать фамилий и четыре подданства, никто не знает, кто я и чем занимаюсь. Ты же можешь навести полицию на мой след, из-за тебя в моей жизни и деятельности могут возникнуть осложнения. Нет, дорогая, будет с тебя того, что я дарую тебе жизнь. Выпусти тебя — и ты станешь для меня постоянным дамокловым мечом.

— Боже, какой нервный, — удивилась я. — А я-то думала, что при твоей работе…

— Все! — коротко и зло бросил он, вставая. — Хватит болтать. Сейчас тебя отведут в апартаменты, которые ты сможешь покинуть лишь после того, как скажешь. Вязанье можешь взять с собой.

— Ну, как знаешь, — холодно ответила я. — Раз хочешь войны — будет тебе война!

— Ненормальная! Война со мной?!

Его насмешливый голос продолжал звучать у меня в ушах, когда я в сопровождении двух гориллообразных служителей спускалась по лестнице. Шла я спокойно, хотя бушевавшая во мне злоба могла бы смести с лица земли весь этот замок. Нет, какова наглость! Ну, я ему покажу…

Я не сомневалась, что меня будут держать под стражей. Но не сомневалась я и в том, что обязательно попытаюсь бежать. А так как при побеге необходима хорошая физическая форма, пожалуй, самое разумное сейчас — вести себя спокойно, иначе, усмиряя меня, могут повредить мне ногу или другой какой ущерб нанести.

Зажав в руке целлофановый мешок, я без сопротивления продолжала спускаться по лестнице. По дороге мне удалось установить, что мы находимся в большой круглой башне. Я старалась не потерять ориентировку, хотя винтовая лестница очень затрудняла это. На всякий случай я сосчитала количество ступенек одного пролета лестницы.

Замок как таковой, по моим представлениям, уже давно кончился, а те помещения, где мы сейчас оказались, следовало бы назвать подземельем. Причем весьма запущенным подземельем. Гориллы с трудом открыли какую-то дверь, я думала, что за ней будет моя камера, но перед нами опять был коридор, а в конце его опять лестница. Теперь я уже очень внимательно считала: семнадцать ступенек и еще семнадцать, всего тридцать четыре. Эта лестница была полуразрушенная, совсем без перил, очень неудобная. Внизу оказалась небольшая дверца, вернее, просто каменная плита, подвешенная на громадных петлях. Прежде чем ее открыть, пришлось разобрать скопившуюся перед ней кучу камней и каких-то железок. Судя по всему, последний раз эту дверь открывали лет триста назад. Один служитель караулил меня, а двое других навалились на дверь, пытаясь открыть ее. С большим трудом им удалось это сделать. Заскрежетав по каменному полу, дверь приоткрылась.

Нет, добровольно я туда все-таки не вошла, меня втолкнули. Оставив мне средневековый масляный светильник, три гориллы совместными усилиями потянули дверь к себе. Я услышала лязг и скрежет засовов, на которые они еще повесили замки, что было уже явным излишеством. Даже если бы эта дверь не была заперта, я все равно не смогла бы ее открыть. И не только потому, что у меня не хватило бы сил, — просто не за что было тянуть. Создатель этих покоев не предусмотрел возможности открывать дверь изнутри.

Теперь самое время проснуться, стряхнуть с себя этот кошмарный сон. Трудно было поверить в реальность происходящего, слишком ужасной была эта реальность и в то же время какой-то нереальной, фантастической, средневековой. Может быть, все-таки это сон или просто-напросто глупый розыгрыш? Неужели и в самом деле меня собираются держать здесь в заключении?

— Эй, ты! — загремело вдруг у меня над головой.

Глаза постепенно освоились с темнотой, которую не мог рассеять жалкий светильник. Высоко подняв его, я увидела, что готические своды уходили в высоту, заканчиваясь небольшим черным отверстием диаметром сантиметров двадцать пять.

— Эй, ты! — опять раздался вой из той дыры.

— Ну, чего? — злобно заорала я в ответ.

— Как тебе понравились новые апартаменты?

Я узнала голос этого мерзавца. Если он рассчитывает, что я начну канючить и хныкать, то ошибается!

— Чудесное помещение! — крикнула я изо всех сил, чтобы мой голос дошел до него. — Люблю высокие гробы!

Из черной дыры донесся язвительный смех:

— Это камера приговоренных к голодной смерти. Слышишь?

— Слышу! Очень хорошо, всегда мечтала похудеть.

— Будешь сидеть там до тех пор, пока не надумаешь. Еду тебе дадут, не бойся. Как надумаешь, позови меня. Приятных раздумий!

— А пошел ты… — невежливо ответила я.

Не было больше сил изощряться в остроумии. В ответ послышался смех, и все стихло.

Со светильником в руке я попыталась осмотреть помещение. Отчаяние приглушило бушевавшую во мне ярость. Подземелье было небольшое, метров пять на шесть, неправильной формы, с каменными стенами и каменным полом. Один угол занимала куча гнилья — видимо, когда-то это было соломой; в другом валялись кости, может быть, человечьи; в третьем лежали два больших камня, на которые можно было сесть. Я села на один из них, светильник поставила на другой и уставилась на мокрые стены, пытаясь подавить охвативший меня ужас.

Так вот что он имел в виду, говоря, что мне придется быстро принимать решение! И он прав. Здесь я быстро схвачу ревматизм, заболею цингой и сойду с ума. Я уже не говорю о кислородном голодании, малокровии, потере зрения, И о колтуне. Когда все это вместе навалится на меня, мне, пожалуй, уже будет на все наплевать.

И все-таки рассудок отказывался поверить в случившееся. Просто этот негодяй хочет меня запугать. Он ждет, что я сдамся, а потом с издевкой покажет мне выход из моей темницы — наверняка самый простой, а я не смогла его обнаружить. Нет уж, не дождется!

Через нисколько часов решимость моя весьма поубавилась. Где-то высоко надо мной наступила глубокая ночь, нормальные люди спали в нормальных постелях, дышали нормальным воздухом. Только я, как какая-то пария, сидела на мокром твердом камне в омерзительной черной яме, вонючей и ослизлой, костенела от промозглой сырости, и не было у меня никаких надежд выбраться отсюда.

Поочередно я прошла через стадии уныния, паники, ярости и впала в апатию. Находясь в этом последнем состоянии, я заснула, сидя на камне и опершись спиной о стену. Спала я недолго и проснулась от холода. Все тело затекло. Мне казалось, что у меня уже начинают выпадать зубы и вылезать волосы. И еще меня тревожила мысль о крысах. Я чувствовала, что чего-то здесь не хватает, и только теперь поняла, чего именно. Ну конечно же, крыс. Если бы они здесь водились, то уже повылезали бы. Почему их не видно?

И мои мысли приняли иное направление. Я стала думать над тем, сколько времени крысы могут обходиться без пищи, и пришла к заключению, что они наверняка все повымерли еще лет сто назад. Если мне специально и подпустят парочку, это меня не испугает. Ни мышей, ни крыс я не боюсь, в этом отношении я не типичная женщина. Значительно больше мне не понравилось бы наличие здесь хотя бы самой завалящей змеи.

Часы показывали шесть. Должно быть, шесть утра, вряд ли я смогла проспать на этом камне почти сутки. Машинально заведя часы, я сделала несколько гимнастических упражнений, пытаясь восстановить нормальное кровообращение и хоть немного согреться. От одного только взгляда на воду, стекающую по стенам с тихим плеском, становилось холодно.

Мне абсолютно нечем было заняться — совершенно чуждое моей душе и моему складу характера состояние. Единственное место, где я была бы счастлива, если бы мне нечего было делать, это побережье теплого моря, эти же «апартаменты» никак его не напоминали. Во всяком другом месте я обязательно должна чем-нибудь заниматься. Боюсь, мне не хватило бы книги, чтобы описать все глупости, которые я наделала в своей жизни лишь из-за того, что моя активная натура упрямо требовала деятельности.

А вот теперь я могла только сидеть на камне и бессмысленно таращиться в темноту. Ах да, я еще могла метаться по камере. Известно, что как первое, так и второе занятие всячески способствуют тому, что заключенные скорее сходят с ума. Поскольку это отнюдь не входило в мои намерения, я принялась интенсивно размышлять.

Очевидно, негодяй решил продержать меня здесь дня три, рассчитывая, что я смирюсь. Не на такую напал. Три дня — не вечность, за три дня вряд ли моему здоровью будет нанесен непоправимый ущерб. Три дня я выдержу. А пока не мешает заняться чем-нибудь, чтобы время шло быстрей. Раз физическая работа невозможна, займемся умственной.

Подложив под, извините, себя целлофановый мешочек с незаконченным вязаньем (сразу стало мягче); я оперлась спиной о стену и начала думать о замке, в котором нахожусь. Попыталась его себе представить. Я хорошо помнила дорогу в эту проклятую темницу. За ее дверью — тридцать четыре ступеньки крутой лестницы, поворачивающей направо, потом коридорчик. Он тоже, если смотреть отсюда, сворачивал вправо. Оно и понятно, ведь башня круглая. Высота каждой ступеньки, ну, скажем, сантиметров двадцать восемь, они были жутко неудобные. Двадцать восемь умножить на тридцать четыре… Больше девяти метров. Интересно, будет ли девять метров до отверстия в потолке?

Наряду с умственным я все-таки занялась и физическим трудом. Надо было измерить помещение — в длину, ширину и по мере возможности в высоту. Отмерив метр на нитке акрила (расстояние между вытянутыми пальцами моей правой руки равнялось двадцати сантиметрам, а кроме того, приблизительно метр составляло расстояние от конца пальцев вытянутой руки до другого плеча), я измерила все, что могла. По моим предположениям, выходило, что коридорчик находится выше потолка моей камеры.

Затем я стала вспоминать, как выглядела лестница верхнего яруса. Один пролет состоял из десяти ступенек. Какой они были высоты? Пожалуй, от двадцати до двадцати трех сантиметров, как в обычной подвальной лестнице. Допустим, что в каждом пролете около двух метров двадцати сантиметров. Всего было шесть пролетов. А перед этим была еще лестница, по которой я шла с первого этажа здания в башню, там было четырнадцать ступенек, очень удобных. Минутку, сколько это будет всего?

Когда я уже подсчитала, что в данный момент нахожусь на двадцать восемь метров ниже уровня первого этажа замка, и пыталась представить эту высоту в привычных мне мерках варшавских жилых домов, над моей головой раздался хриплый вопль:

— Эй, ты-ы-ы!

— Ну, чего еще? — заорала я в ответ, недовольная тем, что меня отрывают от дела.

— Ты еще жива?

В хриплом голосе мне послышалось как будто сочувствие. Нет, это явно не голос шефа.

— Нет, померла!

Из черной дыры донеслось визгливое похрюкивание, а потом тот же голос прокричал:

— Без глупостей, а то не получишь еды. Тому, кто помер, у нас еду не дают.

— Скажите пожалуйста! — громко удивилась я. — А я думала, все равно заставляют есть.

В дыре опять захрюкали, а потом там что-то показалось.

— Держи! И не лопай сразу все, это тебе на весь день.

Ко мне на веревке спустилась корзинка. В ней оказалось полбуханки черного хлеба, и даже не очень черствого, глиняный кувшин с водой, пачка сигарет и спички. На секунду я закрыла глаза, стараясь справиться с забившимся вдруг сердцем, потому что все это время сверхъестественным усилием воли я пыталась подавить в себе всякую мысль о сигаретах. Я знала, что для меня будет самым мучительным…

— Ну, что ты копаешься? — заревело под потолком. — Вынимай скорей, я забираю корзину.

Кувшин я поставила на пол, а хлеб и сигареты держала в руках, так как их некуда было положить. Корзину подняли вверх.

— Эй, ты! — вдруг заорала я.

— Чего тебе?

— А ты кто?

— А тебе зачем?

— Я должна знать, с кем разговариваю. И вообще, джентльмен должен представиться даме.

В раздавшемся в ответ хрюканье мне удалось различить явственные «хи-хи-хи».

— Я здесь сторожу! — загромыхало в ответ. — Теперь вот тебя буду караулить и еду тебе давать. А если тебе чего надо, ты должна мне сказать.

— Надо! — сразу же ответила я.

— Чего?

— Трон из слоновой кости с жемчугами!

— Ладно, скажу шефу! До свиданья.

— Слава труду!

В ответ опять послышалось веселое повизгивание, и все стихло.

Я занялась хозяйством. Сигареты и спички положила в целлофановый мешок. Хлеб съела и запила водой из кувшина, которая вопреки ожиданиям не была тухлой. Потом закурила, очень осторожно, стараясь определить, не испытываю ли каких-либо подозрительных ощущений. Могли ведь подсунуть всякую гадость, наркотики, например…

Появилась еще одна тема для размышлений. Похоже, у меня не будет недостатка в пище для ума. Почему мне дали сигареты?

В свете коптилки было видно, как дым от сигареты тянулся вверх, клубами повисал там и понемногу вытягивался в дыру. Воздух в темнице трудно было назвать свежим. А если дыру заткнут? А если я в отчаянии буду палить сигарету за сигаретой? Да, очень разумно предоставить сигареты узнику, если хочешь, чтобы он поскорее загнулся. А может, этот дым позволяет наблюдающим за мной определить, что я делаю?

Решив свести курение до минимума, я вернулась к размышлениям о конструкции и планировке замка. В конце концов высоту, вернее, глубину, я определила. Оказывается, я находилась на девятом этаже здания, поставленного с ног на голову и вкопанного в землю. Причем над землей торчали подвалы и фундамент. Меня даже немного развлекла такая оригинальная постройка. Потом я приступила к определению сторон света. Сделать это было непросто, так как я плохо знала замок.

Я еще не пришла ни к каким достойным внимания результатам, когда сверху опять послышался голос. Теперь орал шеф собственной персоной:

— Эй, послушай. Где ты там?

— Нет меня! Испарилась. Чего тебе надо?

— Что означает трон? Что ты хочешь сказать этим?

Все-таки трудно было разговаривать в таких условиях, когда приходилось кричать изо всех сил. Сначала я никак не могла понять, о каком троне он говорит. Потом вспомнила.

— А что? У тебя нет трона?! — в моем крике слышались одновременно и удивление, и недоверие.

— Какого трона, черт возьми?

— Золотого! С жемчугами!

Молчание. Видимо, он переваривал мою просьбу. Потом громко спросил:

— Ты там не спятила, часом?

— Ладно, согласна на диван. Но обязательно крытый фиолетовым сафьяном.

До него наконец дошло, что я издеваюсь над ним.

— Ну что ж, сделаем! Выпишу фиолетовый сафьян и велю обить диван. А к тому времени, когда его изготовят, ты уже не будешь так веселиться.

Он удалился. Я опять принялась за размышления, правда принявшие несколько иное направление. Пожалуй, все это значительно серьезней, чем я думаю. Шутки шутками, но в этой промозглой дыре я уже через несколько недель погублю свое здоровье. Мокрый пол, мокрые стены… Сидение на камне уже сейчас отдавалось во всех косточках, я мечтала лечь, но уж очень отвратительно выглядела прогнившая солома. На чью-либо помощь мне рассчитывать нечего: никто не знает, где я высадилась, никто не видел, как я ехала сюда… Кто может добраться до этих ужасных подземелий, находящихся, наверное, на уровне Луары? Этот бандит может продержать меня здесь до конца моих дней, и никто ему не помешает. А если даже меня и выпустят отсюда когда-нибудь, какой я выйду?

Живое воображение позволило мне представить себя, и волосы мои встали дыбом от ужаса. И опять дикая ярость охватила меня. Этот негодяй распоряжается мною, хочет отнять у меня часть жизни. Столько вокруг солнца, воздуха, люди вокруг живут, как им вздумается, а меня заточили в этом подземелье без всякой моей вины. Так нет же, я выйду сама, не нужно мне его милости!

До самого вечера перебирала я всевозможные варианты побега. Чего только не приходило мне в голову! Вскарабкаться по веревке, на которой мне спускали пищу, высадить дверные петли… Обдумывая эти возможности, я ходила, садилась, опять вставала, потом опять садилась, стараясь менять позу и все чаще поглядывая на солому. Наконец я поняла, что больше не выдержу. Разорвав целлофановый пакет, я покрыла им солому. Будем считать, что это защита от влаги. Незаконченный шарф послужит защитой от холода. Когда я разворачивала вязание, из него выпал крючок. Им я нацарапала на камне черту, решив вести календарь, как это принято у заключенных.

Черта провелась очень легко, что натолкнуло меня на мысль начертить на камне план замка — тогда можно будет нагляднее его представить. Идея оправдала себя. Я помнила, где находилось солнце, когда мы въезжали во двор, помнила, сколько было времени в тот момент, и без труда определила стороны света. На соседнем камне я начала восстанавливать по памяти внутренний план замка.

Где-то около полуночи я уже точно знала, какая стена моей темницы северная, а какая южная. Пока мне это было ни к чему. Задумалась же я вот над чем: по моим подсчетам выходило, что вокруг моего подземелья не было других помещений — одно-одинешенькое, как несчастная сирота, оно было выкопано в холме над Луарой. Как это можно использовать?

Измученная, я наконец заснула, скрючившись на целлофане, и проснулась, стуча зубами от холода, вся промокшая и закоченевшая. На здоровье я никогда не жаловалась и вынослива была на редкость, но тут… К ранее намеченным болезням надо, пожалуй, добавить еще и воспаление легких. Нет, решительно следует что-то предпринять.

Больше всего воды было на полу, где она накапливалась, стекая со стен. Правда, часть ее уходила в щели между камнями, но лишь небольшая часть. С неимоверными усилиями мне удалось перекатить большие камни в другое место — не скажу, что более сухое, но, как мне показалось, менее мокрое. Затем крючком я немного расширила щели между камнями в самом нижнем углу камеры. Вроде бы помогло. И уж во всяком случае, я немного согрелась во время работы.

Рев стражника застал меня в тот момент, когда я перекладывала камни, пытаясь соорудить из них ложе:

— Эй, ты! Жива?

— Отвяжись! — заорала я злобно, так как от неожиданности у меня дрогнула рука и камень придавил палец. — Какого черта задаешь глупые вопросы?

— Так я же говорил! Если померла, не получишь еды! Опорожни корзинку и верни кувшин.

Вынимая из корзины те же продукты, что и вчера, я обратила внимание на ее форму. Это была не обычная корзинка, а как бы плетеный прямоугольник с дном. Я проследила за ней, когда страж поднимал ее, и увидела, что дыра в потолке как будто увеличилась. По всей вероятности, пробитое в толще свода отверстие сужалось кверху и предназначалось также для наблюдения за узником. Надо будет проверить.

— Эй, ты! — крикнула я стражнику. — И много у тебя подопечных?

— Нет, ты одна. Когда-то было много, а теперь никого нет!

— Скучно тебе, должно быть?

— Чего?

— Скучно, говорю? — заревела я, как раненый лось. — Работы мало!

Сверху раздалось нечто напоминающее обиженное фырканье:

— Еще чего! Работы хватает! И не твоя это забота, лучше о себе позаботься!

— А что ты еще делаешь? — поинтересовалась я.

— За садом смотрю! — проревела дыра. — Ворота открываю, петли смазываю, все делаю! Еще котельная на мне!

— И давно ты здесь работаешь?

— Всю жизнь. И отец мой здесь работал, и дед! Сторожили таких, как ты. Мой прадед сторожил и прадед моего прадеда! — в доносящихся сверху воплях явно звучала фамильная гордость. — Раньше труднее было! Много тут сидело всяких, и то и дело они или убегали, или помирали. Одного моего прадеда повесили, трое у него сбежало! Ты не сбежишь!

— А я и не собираюсь!

— Чего?

— Ты что, глухой? Говорю, что и не собираюсь!

— Почему это?

— А мне здесь нравится!

Это его так поразило, что он оторопело замолчал. Потом раздалось недоверчивое:

— Что глупости говоришь?

— И вовсе не глупости! Такая у меня натура — люблю жить в мокрых подземельях! Всю жизнь мечтала! — И когда услышала в ответ недоверчивое хмыканье, обиженно прибавила: — Ты что, не веришь мне? В таком случае я с тобой больше не разговариваю!

— Скажи только, что передать шефу?

— Передай, чтоб он лопнул!

Это, как видно, понравилось стражнику, так как сверху раздалось уже знакомое мне визгливое похрюкивание, и все смолкло. Я не была уверена, что мое пожелание будет передано.

Трое сбежало… Интересно, как они это сделали?

Ложе, сооруженное из двух камней, смердящего воспоминания о соломе, целлофана и шарфа, показалось мне уже не таким противным. Лежа на нем и размышляя о трех беглецах, я по привычке царапала что-то крючком на камне. Мне всегда лучше думалось, если я чертила или рисовала при этом. Еще в школе учителя меня ругали за это.

Крючок соскользнул с камня и застрял в щели. Я выдернула его и закончила начатый орнамент. Потом ткнула крючком в щель между камнями, покрутила немного, образовалась небольшая аккуратная ямка. Закончив ее, я принялась за следующую. Когда уже почти весь камень был окружен изящными дырочками, до меня вдруг дошел смысл того, что я делаю. Я замерла, и всю меня обдало горячей волной. Боже милостивый! Ведь это же известняк! Здесь, по Луаре, сплошные известняки!

Все постройки в этой части Франции возводились из известняка. Из известняка приготовлялся раствор. Известняк гигроскопичен. Эта махина стоит как минимум четыреста лет, четыреста лет на известняковые стены воздействует вода. Вокруг этой башни нет других построек. Продолбить стену, прорыть лаз, докопаться до склона холма…

Я постаралась взять себя в руки. Сначала надо все рассчитать. На стене, что окружает замок, стоит башня, значит, стена несколько метров толщиной. Стена сложена из камней, скрепленных известковым раствором. Узники пробивали и не такие стены, причем в их распоряжении не было никаких орудий, разве что ложка, глиняные черепки или просто собственные когти. У меня же был крючок, правда, пластмассовый, но очень прочный, толстый и, как оказалось, крепче известняка.

Я постаралась представить себе расположение замка — ведь я его успела хорошо рассмотреть, когда мы подъезжали. Надо копать в противоположную от реки сторону. В этом случае у меня были шансы пройти под крепостной стеной и сразу выйти на склон поросшего травой холма. А если бы я начала подкоп под стеной башни, обращенной к реке, мне пришлось бы пройти под землей весь двор. Я тщательно рассчитала направление, высоту, длину подкопа, красиво изобразила все это на чертеже, выполненном по всем правилам геометрии, и приступила к работе.

Не стану утверждать, что я была уверена в успехе своих планов. Я вообще старалась не думать об этом. Зато я нисколько не сомневалась, что свои планы относительно меня шеф осуществит и что эта каторжная работа дает мне единственную возможность выйти на свободу. Ни на какие уступки я не пойду. Он сам объявил мне войну, выиграл первый бой. И теперь довел меня до такого состояния, когда желание победить его оказалось сильнее всего на свете. Или пробьюсь сквозь стену, или сдохну в этой дыре!

Крючок, как в масло, входил в застывший раствор между камнями. Практика показала, что это было очень удобное орудие, и я смело могу рекомендовать его другим узникам. Головкой крючка очень удобно выковыривать пропитавшиеся водой кусочки раствора. Гвоздем, например, было бы значительно трудней.

Самым трудным оказалось вытащить первый камень. Я это предвидела и поэтому выбрала для начала камень поменьше. Сидя на корточках у стены, я ковыряла, ковыряла и ковыряла, пока крючок почти целиком не стал входить в щель. Тогда я ухватила камень руками и попыталась вытащить его. Руками не получилось, пришлось прибегнуть к помощи обуви. Хорошо, что этому негодяю не пришло в голову отобрать у меня обувь! У бразильских сабо был модный каблук, скорее напоминавший копыто лошади, чем обычный каблук. Вставив это копыто в образовавшуюся щель, я стукнула по нему другой туфлей. Камень пошевелился. Отерев пот со лба, я стукнула еще раз, потом вставила каблук в щель пониже и опять стукнула. Наконец камень можно было раскачать уже просто рукой. Ухватившись крепче, я дернула изо всех сил, и камень вывалился.

Путь к свободе предстал передо мной в образе отверстия в стене размерами тридцать сантиметров на десять. Взглянув на часы, я увидела, что на этот камень у меня ушло три с половиной часа. При таких условиях мне понадобится от двухсот до трехсот лет… Я, наверное, пала бы духом, если бы не уверила себя, что лиха беда начало.

Доев хлеб, с наслаждением выкурила сигарету и вновь принялась за работу. Когда поздней ночью я легла спать на своем омерзительном ложе, у стены в углу уже лежало шесть выковырянных камней.

Полученный таким путем строительный материал, очень неплохо обработанный, позволил мне немного усовершенствовать свое ложе. Мягче оно не стало, но теперь было значительно суше. У меня даже появилась надежда избежать воспаления легких и ревматизма… Как я и надеялась, с каждым вынутым камнем работать становилось легче.

Крик сторожа застал меня за работой. Я не ответила, так как была занята обработкой одного из самых больших камней. Встревоженный страж завопил еще громче:

— Эй, ты-ы-ы! Почему не отвечаешь? Где ты там?

— А ты что, не видишь? — спросила я, не прекращая работы.

— Ясно, не вижу! — отозвался он с заметной радостью. — У тебя там темно, как в могиле.

— Так надень очки! — посоветовала я и поинтересовалась: — Как здоровье?

— Чье здоровье?

— Твое, разумеется. Живот не болит?

— А почему он должен болеть?

— А потому, что каждый день ты наваливаешься им на эту дыру и орешь изо всех сил.

— А откуда ты знаешь, что я лежу на животе?

— А что, висишь вниз головой?

Похрюкивание и новый вопль:

— Угадала, я и впрямь лежу на животе. Эй, послушай! Ты должна что-то сказать.

Теперь удивилась я:

— Что я должна сказать?

— Ну, шефу! Ты ему должна что-то сказать, так ведь? И будешь тут сидеть, пока не скажешь, так ведь?

— Все правильно! А что?

— Дура ты! Ведь тебя выпустят, как только скажешь. Почему не говоришь?

— Потому что мне вовсе не хочется отсюда выходить. Мне тут нравится. А почему ты мне еду спускаешь сверху, а не передаешь через дверь?

— Одному человеку этой двери не открыть. Ты что, не видела разве? Всегда отсюда спускали тем, кто сидел внизу. Ну, хватит болтать, забирай еду и возврати кувшин.

— Подождешь, не горит…

Прервав работу, я опорожнила корзинку и положила туда пустой кувшин. Мне пришло в голову, что он сможет мне пригодиться. Придется соврать, что разбился. Но это немного позже, дня через два-три, а пока надо завязать дружбу со сторожем.

— Эй, есть ли у тебя семья? — поинтересовалась я.

— Какая семья?

— Не знаешь, какая бывает семья? Жена, дети…

— Ты что, нет, конечно! Зачем мне это?

— А сколько тебе лет?

— Семьдесят восемь! — с явной гордостью проговорил он. — Послушай, если тебе что надо от шефа, говори скорее, а то завтра его не будет.

— Хочу ананасный компот! А ему передай мое пожелание опаршиветь.

Как видно, он получил четкое указание немедленно передавать все, что я ни скажу, так как поспешно удалился, не кончив разговора. Я вернулась к работе.

Не так уж трудно было вытаскивать из стены небольшие плоские камни. Время от времени приходилось прибегать к каблукам. Значительно труднее было извлекать крупные камни, но зато нагляднее были тогда результаты труда. Одним камнем, длинным и плоским, я стала пользоваться как рычагом. Со временем у меня накопилось достаточно орудий труда, так что уже не было нужды больше пользоваться туфлями.

Выемка в стене была уже порядочной — метр на метр, на высоте двадцати сантиметров от пола. Я понимала, что вырыть такой широкий подкоп мне не под силу, придется его сузить. И еще надо решить проблему транспортировки вынутых камней в камеру и размещения их в ней. Лучшим вариантом будет — и это решение доставило мне удовлетворение — сваливать их под дверью, тем самым исключая в будущем всякую возможность открыть ее.

Когда истекали следующие сутки, путь к свободе исчислялся в тридцать сантиметров в глубь стены. Есть мне хотелось после этой каторжной работы жутко, рук я не чувствовала, поясница разламывалась, ноги затекли от сидения на корточках. Только крючок держался молодцом. В ожидании сторожа с едой я утешала себя мыслью, что голодная диета очень полезна для больной печени, и вязала из акрила сеть, с помощью которой намеревалась выволакивать камни из прорытого мною коридора. Я ни минуты не сомневалась, что небольшая ниша скоро превратится в длинный коридор, и, честно говоря, была в прекрасном настроении.

Наверху послышался скрежет, и из дыры раздался хриплый вой:

— Эй, ты! Жива?

— Не смей больше так обращаться ко мне! — обиженно прокричала я в ответ. — А то отвечать не буду!

— Тогда не получишь еду!

— Ну что ж, умру с голоду, и тебе попадет от шефа!

В хриплом голосе послышался живой интерес:

— А как надо обращаться к тебе?

— Обращайся ко мне «Ваше преосвященство»! Я тебе не кто-нибудь, моя прабабка даже была знакома с одной графиней!

В дыре радостно захрюкали:

— Ладно, согласен! Шеф велел спросить, как ты себя чувствуешь?

— Передай ему — как молодая луковка весной!

— Ананаса не получишь! Велел сказать, что ничего не получишь. Только хлеб и воду!

— А я как раз очень люблю хлеб и воду! Не надо мне ананаса, я раздумала. Слопай сам за мое здоровье!

— Я выпью за твое здоровье! Ты мне нравишься. До сих пор никто не хотел со мной разговаривать, все меня только проклинали. Не говори ты ему, что должна сказать. Лучше посиди здесь подольше!

«А, чтоб тебе…» — подумала я, вынимая продукты из корзины. Может, взять кувшин? Нет, не стоит пока портить с тюремщиком отношения.

— У меня масло кончается! — крикнула я. — Нужен новый светильник!

— Я за масло не отвечаю! — как-то неуверенно ответил он. — Что мне велят, то и даю!

Коптилка светила еще вполне прилично, но вдруг этот негодяй, шеф, захочет оставить меня в темноте? А этого я панически боялась. Ослепну, как лошадь в шахте. Поэтому я решила на всякий случай использовать отсутствие шефа для пополнения запасов.

— Свет мне положен, так что нечего! Шеф требует от меня указать одно место на карте. Вот ослепну, тогда сам будешь искать!

— Так уж сразу и ослепнешь! — тем не менее в голосе сторожа не было уверенности.

Я объяснила ему, что, согласно новейшим научным исследованиям, ослепнуть можно за одни сутки. Не знаю, поверил ли он этому, но, видно, инструкции ему были даны самые категорические, потому что опять, прервав разговор на полуслове, он удалился и через полчаса принес новый светильник. Спустив его в корзине незажженным, он решительно потребовал:

— А тот верни!

— Он пока горит, как погаснет — отдам!

Сторожу это не очень понравилось, но пришлось примириться с фактом.

Немного отдохнув и поев, я вновь принялась за работу. Камни, из которых складывалась стена, были уложены очень неровно, большие и маленькие вперемешку. Стоило вытащить один, как соседние уже поддавались, так что работа шла споро. Преисполненная оптимизма, я принялась высчитывать, сколько у меня уйдет времени, если толщина стены составит шесть метров. Получалось два месяца. Надо все-таки использовать кувшин.

— Эй, ты! — заорал, как всегда, сторож на следующее утро.

Я не откликалась — надо выдержать характер.

— Эй, ты! — еще громче завопил он. — Ваше преосвященство! Вы живы?

На «преосвященство» я могла откликнуться:

— Да ты что! Уже три дня, как померла!

— А почему тогда говоришь? — с явным интересом задал он вопрос, похрюкав по своему обыкновению.

— А это не я говорю! Это моя душа! Сегодня в полночь в виде привидения я приду пугать тебя!

— А почему меня? Пугай шефа!

— Его же нет!

— Дак вернется через неделю! Не можешь подождать?

— Ладно, только ради тебя! Начну с шефа…

Пока мы переговаривались, он спустил корзину. Подняв ее обратно, обнаружил, что нету кувшина, и встревоженно заорал:

— Эй, ты!

Я упорно молчала.

— Эй, ты! Чего молчишь? Отвечай, черт возьми! Где кувшин?

Я продолжала проявлять стойкость, а он не унимался:

— Эй, ты, там! Черти бы тебя побрали! Ваше преосвященство!

— Ну что? — мрачно отозвалась я.

— Где кувшин? Отдай кувшин!

— Не могу! Разбился!

— Перестань валять дурака! Мне отчитаться надо. Черепки отдай!

— Не могу! Я на него села, и от кувшина остались лишь мелкие осколки. Ради твоих прекрасных глаз я не собираюсь копаться в грязи. А докладывать не советую!

— Почему?

— Нагорит тебе от шефа! Лучше помалкивай. У тебя что, другого не найдется?

— О Боже, Боже! — в отчаянии простонал он, явно не зная, на что решиться. — Если не отдашь кувшин, больше не получишь воды!

— Дело твое! От жажды помирают скорее, чем от голода.

— Ну, погоди! Ты у меня попляшешь…

Кувшин я сразу не разбила, решив, что сделаю это, когда понадобится, а пока поставила его в угол вместе с запасным светильником.

На следующий день сторож спустил пустую корзинку. На его нетерпеливые «эй, ты» я не отвечала, и корзина напрасно подпрыгивала и стукалась о мокрый пол. Наконец сверху послышалось:

— Ваше преосвященство!

Теперь я сочла возможным отозваться:

— В чем дело?

— Сначала верни кувшин, тогда получишь еду!

Сегодня мне не хотелось с ним спорить. Устала я страшно, сказывалось постоянное недоедание, да и нужды во втором кувшине не было. Я положила кувшин в корзину и через минуту получила хлеб, воду и сигареты. Молча вынула их из корзины.

— Ваше преосвященство! — заревела дыра. — Как чувствуешь себя?

— А тебе какое дело? Хорошо чувствую.

— Тогда почему не говоришь ничего?

— Я обиделась на тебя. Ты меня третируешь! Вот погоди, Бог тебя покарает!

Сторож счел нужным оправдаться:

— Ведь мне так велят! Если не буду выполнять приказаний, меня убьют. Велели отбирать у тебя кувшин, я и отбираю. Неужели мне кувшина жалко?

— Ну, ладно, подумаю, может, завтра и прощу тебя…

В последующие за этим дни я метр за метром вгрызалась в стену. Дело шло медленней, чем я рассчитывала, так как попался крупный камень, который занял у меня несколько часов. Когда извлекла его из стены и откатила к дверям камеры, я совсем без сил рухнула на пол. Зато ближайшее окружение этого гиганта удалось извлечь без особого труда. Еще один большой и очень длинный камень, уходящий на большую глубину в стену, почему-то выскочил сам, что очень подняло мое настроение.

Кроме выковыривания раствора крючком я использовала также метод расшатывания и обстукивания камней, поэтому очень следила за тем, чтобы сторож не услышал никакого подозрительного шума. Он появлялся обычно около десяти. Постепенно он привык титуловать меня «преосвященством» и отказался от попыток путем угроз и шантажа вернуть задержанный мною кувшин. Следовало внести какое-то разнообразие в наши взаимоотношения.

— Не называй меня «Ваше преосвященство»! — категорически потребовала я в один прекрасный день. — Так обращаются только к кардиналам.

— Дак ты ведь сама так хотела! — удивился сторож. — А как тебя называть?

— Ваше королевское величество!

Дыра тотчас отозвалась радостным похрюкиванием и поинтересовалась:

— А почему «королевское»?

— А потому что мне так нравится. Имею я право, в конце концов, хоть на какие-то радости в этой могиле?

— Шеф завтра возвращается! Если захочешь — выйдешь отсюда. Но лучше не выходи, мне скучно будет!

— Не волнуйся, мне здесь нравится!

На самом же деле настало очень тяжелое время. Я чувствовала, что меня надолго не хватит. Правда, тяжелый труд приносил даже некоторую пользу здоровью, но эти камни вместо постели, эта промозглая, затхлая атмосфера подземелья… Я чувствовала, что пропиталась ею насквозь. В моем воображении то и дело представали картины всевозможных засушливых районов земли: и тех, что я видела собственными глазами, и тех, о которых только читала или слышала. Жаркое солнце освещало пески Сахары, Белую Гору с ее нескончаемыми дюнами, Блендовскую пустыню, а также пустыню Гоби, сухие сосновые боры под Варшавой… Неужели когда-то мне могло быть слишком сухо или жарко? В пустынях мне виделись также различные продовольственные товары и отдельные предметы мебельных гарнитуров, разумеется, мягкие. Сесть бы сейчас в мягкое кресло… Лечь в удобную постель. В сухую постель!

Две вещи поддерживали мой дух. Первая — дикая, безумная ярость. Если ярость достигала подобных высот — а такое случалось со мной очень редко, — она делала меня совершенно невменяемым существом. Я уже знала, что в подобном состоянии я бываю способна совершать деяния, которых в нормальном состоянии мне не совершить ни за какие сокровища мира. Такое случалось со мной несколько раз в жизни, и мне горько приходилось потом сожалеть о содеянном. Теперь же я и не пыталась подавлять всевозрастающее неистовство, следя лишь за тем, чтобы оно находило выход только в одном направлении — через проход в стене.

Вторая вещь — глубокое убеждение в благодатном влиянии воды на кожу лица. Мы столько начитались и наслушались о превосходном цвете лица англичанок. А все потому, что они всю жизнь мокнут под дождем. Общеизвестно, что с возрастом кожа высыхает, и сколько же тратится сил на ее увлажнение. Ну, теперь я могла быть спокойна: влагой пропитаюсь на всю жизнь. В глубине души я надеялась, что, когда я выйду отсюда, у меня будет чудесная кожа лица, пусть даже немного и бледноватая.

Я с энтузиазмом ковырялась уже на глубине около полутора метров, когда до меня донесся шум сверху — в неурочное время, ближе к вечеру. Я поспешила вернуться в камеру и услышала доносящийся из отверстия рев:

— Эй, ты-ы-ы!

Я удивилась. Неужели сторож мог забыться до такой степени? Рев, не уступающий по интенсивности мотору реактивного самолета, повторился. Теперь я поняла, что кричал не сторож. Похоже, вернулся шеф. Сев на камень, я стала ждать, когда ко мне обратятся более прилично. Рев прекратился. Затем послышался неуверенный голос сторожа:

— Ваше преосвященство!

Я не откликалась.

— Ваше пре… — начал было он громче, но тут же спохватился и заорал: — Ваше королевское величество!

Теперь я могла откликнуться:

— Ну, что?

— Ты не свихнулась там? — зарокотал шеф. — Что это за глупости?

— А, привет! — обрадовалась я. — Как дела? Как здоровье?

— А ты все шутишь? Не надоело тебе?

— Надоело!

— Хочешь выйти?

— Нет!

— Что?!

— Не хочу выходить! Тут тихо и спокойно. Где еще я найду такое?

Похоже, он лишился дара речи. После продолжительного молчания до меня донесся сверху неясный шум, может быть, он расспрашивал сторожа.

— А ты там не спятила? — послышался наконец его раздраженный голос.

В ответ я начала оглушительно орать таблицу умножения на семь, причем делала это на трех языках, в зависимости от того, на каком языке мне легче было произносить очередное слово.

— Замолчи! — пытался он остановить меня. — Да замолчи же! Перестань орать!

Закончив таблицу умножения на семь, я хотела перейти к восьми, но уж очень было трудно орать изо всех сил, и я, отказавшись от этой мысли, снизошла до объяснения:

— Это я доказываю тебе, что не спятила. Но не уверена, что ты способен как следует оценить. Ты-то сам помнишь таблицу умножения?

В ответ послышалась ругань, которую я с удовольствием выслушала. Все говорило о том, что настроение у него не наилучшее.

— У тебя что, неприятности? — добродушно поинтересовалась я.

— Почему ты так думаешь?

— Что-то ты не в настроении!

— Лучше о своих неприятностях подумай. Вижу, что ты еще не созрела. Ну и сиди, раз тебе так хорошо!

Он ушел, и наступила тишина.

Куча камней под дверью понемногу росла. Набросанные как попало, они занимали гораздо больше места, чем тогда, когда были вмурованы в стену. Пожалуй, через какое-то время камни вытеснят меня из камеры. Теперь я стала укладывать их аккуратнее, стараясь в первую очередь как следует завалить дверь. Я сознательно отрезала путь к себе в камеру, да и себя лишала возможности выйти на волю нормальным путем. Теперь для меня не оставалось иного выхода, как только сквозь стену.

Ковыряя крючком мягкий раствор, я благодарила Бога за то, что не сижу в подземелье замка, построенного из гранита или другого твердого камня, скрепленного цементом. А постройки из известняка везде строят одинаково: камень дробят на плоские куски, размерами не превышающие двух кирпичей, а иногда и меньше одного. И все замки в округе так построены. Как это не пришло в голову этому самоуверенному индюку — шефу?

После каждого очередного визита сторожа я проводила черту на стене. Пробив туннель в три метра, я пересчитала черточки и с ужасом обнаружила, что сижу в этом каземате уже двадцать четыре дня! С одной стороны, благодаря постоянной гимнастике я находилась в неплохой форме, с другой — слабела от голода. Счастье еще, что последние годы, желая похудеть, я привыкла ограничивать себя в пище. Вот только чаю хотелось по-страшному! Что же касается мытья, я старалась не думать об этом. Тут меня поддерживал пример Изабеллы Испанской, которая не мылась тринадцать лет и ничего — жила! Работала я до полного изнеможения, чтобы потом свалиться на свое ужасное ложе и заснуть, невзирая на промозглую сырость. Пожалуй, ревматизма и колтуна мне все-таки не избежать. А вот цинги я не боялась, так как до прибытия сюда основательно навитаминилась в Бразилии. Как минимум на полгода хватит. Что же касается других болезней, то я очень надеялась, что в этой яме все бактерии давно подохли, как крысы.

Все труднее было оттаскивать вынутые из стены камни. Делала я это с помощью сети из акрила, которая сразу же перестала быть белой. Поначалу проблема транспортировки решалась довольно легко. Усложнилась она по мере удлинения и сужения туннеля. Кроме того, в нем стало душно — коптилка, необходимая для освещения рабочего места, поглощала кислород, которого и без того было мало.

Возникла и еще одна трудность. Когда я находилась в конце выкопанного коридора, то не слышала того, что делалось в камере. А вдруг они хватятся меня в неурочное время, и, если я им не отвечу, могут возникнуть подозрения. Придется провести профилактику — приучить их, что я не всегда откликаюсь.

Я уже выяснила, какое место моей камеры просматривается из отверстия в потолке. Это была середина, круг диаметром около полутора метров. Все же остальное пространство камеры оставалось вне поля зрения смотрящего сверху. Установила это я сначала теоретически, путем расчетов, а потом практически, с помощью сторожа.

Профилактику я провела следующим образом. Услышав рев сторожа, я села на камень за пределами центрального круга и стала ждать. Сторож долго орал:

— Ваше королевское величество! Ваше преосвященство! Эй, отзовись! Ты жива? Ну, где ты там, черт тебя подери!

Я продолжала молчать, выжидая, чем это кончится, и рискуя не получить еду. Наконец сторож капитулировал и спустил корзинку, хотя и не услышал моего ответа. Подтянув корзинку к себе, так чтобы сторожу не было видно, я опорожнила ее. И все это молча.

— Эй, ты! — обрадовался сторож. — Ваше королевское величество, так ты жива? Почему молчишь?

Но я так и не отозвалась, и он, поорав еще некоторое время, ушел ни с чем.

На следующий день в его голосе уже чувствовалось явное беспокойство.

— Ваше королевское величество! Ты жива?

— Нет! — ответила я. — Вчера состоялись мои похороны. Ты был?

Как он обрадовался! Все подземелье заполнило его радостное хрюканье.

— Да ты что?!

— Так ты не был на моих похоронах? — возмутилась я.

— Ну да, конечно, не был!

— А почему?

— О Господи, откуда я знаю? Да не было никаких похорон!

— Что ты говоришь?! Эта скотина даже не устроил мне похорон?

— Какая скотина? — заинтересовался совсем сбитый с толку сторож.

— Да шеф твой! Скажешь, не скотина? Довел меня до смерти, а потом еще и похорон не устраивает.

Черная дыра наверху долго не могла успокоиться.

— С тобой не заскучаешь. А почему ты вчера не отвечала?

— Настроения не было. Я разговариваю тогда, когда хочу, а не тогда, когда мне велят. А чем занимается этот бандит?

Сторож как-то сразу понял, о ком я спрашиваю.

— Нет его! Опять уехал! Послезавтра вернется. А что, надо что-нибудь?

Так мы мило побеседовали, и сторож удалился.

На следующий день я опять не пожелала разговаривать. Из отверстия в потолке неслись просьбы, угрозы и ругань, но я была неумолима. Да и работа шла через пень-колоду. Мне стало попадаться все больше крупных камней, и я совершенно измучилась с ними. Выволакивая эти громадины, я задавала себе вопрос, долго ли еще прослужит сеть. Мне было совсем не до дружеских бесед.

— Ваше королевское величество! — послышалось на следующий день. — Жива?

— Не называй меня больше величеством! — злобно отозвалась я, еле-еле успев к приходу сторожа, потому что очередной проклятущий камень застрял на полдороге и я с трудом справилась с ним.

— А как надо называть?

— Высокочтимая дама!

— А почему ты, высокочтимая дама, не захотела разговаривать с шефом?

Ага, значит, вчера тут был шеф и они кричали мне, а я была в подкопе и ничего не слышала. Хорошо все-таки, что я провела профилактику.

— Не хотела!

— Шеф был злой, как черт, — конфиденциально донеслось сверху. — Велел сказать, что, если и сегодня ты не будешь разговаривать, не давать тебе воды.

— Тогда я здесь загнусь от сухости! А почему шеф не пришел сейчас?

— Он сейчас занят. Эй, послушай, не зли его! Добром это не кончится, ты его знаешь!

— А до сих пор он мне только добро делал! Передай шефу, чтобы не нервировал меня! Хочу — буду говорить, не хочу — не буду!

Все труднее давались мне подземные работы. За последующие пятнадцать дней я продвинулась вперед всего на два метра. Когда же это кончится? И зачем было возводить такие толстые стены! А может, весь холм состоит из каменной кладки?

Сторож привык, что я разговаривала с ним через день, и не предъявлял претензий. Воспользовавшись отсутствием шефа, я потребовала третий светильник, без возражений возвратив первый. У меня скопился уже порядочный запас отсыревших сигарет.

Я продолжала ковыряться в стене, решив не считать дней, пока не пройду стену. Шестой метр дался мне особенно тяжело. Наконец приступила к седьмому. Постепенно мною овладевали отчаяние и апатия. Все вокруг настолько прогнило, что, казалось, я сама постепенно перехожу в полужидкое состояние. У меня не хватало сил тщательно расчищать коридор, так что он катастрофически суживался. Теперь я уже работала лежа.

Длинный и большой камень, лежащий поперек кладки, я вытащила с большим трудом. Меньше усилий потребовали два соседних. Расковыряв раствор, вытащила еще два, а потом и третий. Я уже собиралась отбросить его за спину, но что-то вдруг привлекло мое внимание. Известняк, как известно, светлый камень, а у этого одна сторона была почти черной. Я рассмотрела его в слабом свете коптилки, попробовала вытереть рукой и замерла: с одной стороны камень был испачкан землей!

С отчаянно забившимся сердцем, стиснув от волнения зубы, я протянула руку в образовавшуюся дыру и не нащупала камней. Рука уперлась в мягкий, влажный грунт!

Первую горсть земли я рассматривала так, как ныряльщик рассматривает найденную им впервые в жизни черную жемчужину. Мне жаль было выпускать ее из рук. Опершись спиной о камни и закрыв глаза, я долго сидела неподвижно, слушая райскую музыку, заполнившую эту черную нору.

И откуда только силы взялись! Я сама не заметила, как повытаскивала остальные камни, отделяющие меня от этой чудесной, мягкой, черной земли.

Вернувшись в камеру, я сосчитала все черточки на стене. Их оказалось шестьдесят три. Больше двух месяцев!

Теперь надо было попытаться привести в порядок взбудораженные чувства и мысли. Дорога к свободе стала реальностью. Сброшена наконец страшная, гнетущая тяжесть неуверенности, с которой я боролась уже остатками сил, боясь себе самой признаться в этом. И вот я пробилась сквозь проклятую стену!

Насладившись радостью, я приступила к разработке конструктивных планов. Еще раз проверила направление и угол подкопа. Туннель должен был идти вверх под углом — не очень большим, иначе я вылезу на поверхность земли посреди газона во дворе замка, но и не очень маленьким, иначе туннель пройдет под поверхностным слоем почвы вокруг всего земного шара. Мое главное орудие труда — крючок — для земляных работ оказался явно не пригоден. Пришла очередь кувшина. Разбивала я его очень осторожно, стараясь получить куски покрупнее и не думать о том, что будет, если в ходе земляных работ я натолкнусь на монолитную скалу.

Новое орудие труда вполне себя оправдало, можно сказать, что кувшин в роли лопаты вполне выдержал экзамен. Я с таким энтузиазмом копала и копала, что опомнилась лишь тогда, когда стала задыхаться. Тут я отдала себе отчет, что, отбрасывая назад вырытую землю, сама себе рою могилу. Следовало что-то придумать.

На всякий случай я оставила себе и второй кувшин, сообщив сторожу, что тоже разбился. Это разгневало сторожа, и он, как видно, сообщил о случившемся шефу, потому что на следующий день воду мне передали в пластмассовой бутылке. Меня это очень огорчило, ибо перечеркивало надежды на получение черепков в будущем. Оставалось утешаться мыслью, что собака, например, роет землю лапами, почему я не смогу?

Затем решительным воплем я потребовала шефа. Пришлось ждать полдня, что не улучшило моего настроения.

— Послушай! — заорала я, как только он появился. — Я надумала!

— Ну, наконец-то! — радостно отозвался он. — Говори!

— Шиш тебе! Сам знаешь, что я тебе не верю. Ты обещал улучшить мои бытовые условия?

— Получишь все, что только пожелаешь. Говори же!

— Я скажу тебе первое слово. Что я получу за первое слово?

— А что бы ты хотела?

— Брезент! Иначе я тут заработаю ревматизм. Если за первое слово я получу брезент, то подумаю, может, и второе скажу. Сначала посмотрю, как поживется тут с брезентом.

— Ладно! — проревел он, подумав немного. — Говори первое слово!

— Сначала брезент.

— Нет, сначала скажи!

— Как бы не так! Или брезент, или катись к черту. Мне уже все равно!

Я настояла на своем. Поздно вечером через отверстие в потолке мне бросили требуемый брезент, а чтобы быть точной, прорезиненное полотнище из искусственного волокна. Чуть светильник не погасили.

— Ну, теперь говори. Я слушаю!

— Ту-у-у… — диким голосом завыла я.

Вверху оторопело молчали. Потом раздалось недовольное:

— Ты на каком языке говоришь?

Он был прав. Это «ту» в зависимости от языка могло означать совершенно разные вещи. По-английски это могло быть «two», то есть два, или «to» — предлог. С известной натяжкой могло еще означать и «также». По-датски тоже было бы «два», по-польски «здесь», а по-французски — всевозможные производные от слова «весь». Именно это последнее значение я имела в виду, завывая «ту-у-у», так как именно с этого слова начиналась фраза, произнесенная покойником. Как видите, я поступила честно. Раз обещала сказать первое слово — пожалуйста, вот оно, первое слово. Шефу оно практически ничего не говорит, а моя совесть чиста.

— По-французски, — заорала я в ответ.

— И что это мне дает, черти бы тебя побрали? — в ярости заорал он.

— Покойник сказал целую фразу! — вежливо объяснила я. — Целую нормальную длинную фразу. Я передаю тебе ее с самого начала. И ты еще недоволен?!

— А, чтоб тебя! — Он был в бешенстве, но все-таки, пользуясь несколькими языками, убедился, что имеется в виду действительно «все».

— Надеюсь, что эта тряпка быстро сгниет и тебе понадобится следующая! — крикнул он на прощание и удалился.

«Скорей я тут сгнию», — мрачно подумала я и принялась за работу.

Полотнище было слишком большим. Надо было разрезать его пополам, но чем? Я попробовала зубами, а потом сообразила, что лучше воспользоваться огнем. Я сложила полотнище пополам и осторожно поднесла к огню коптилки, внимательно следя за тем, чтобы эта искусственная ткань не вспыхнула. Операция заняла много времени, зато прожглось по сгибу неплохо, и у меня оказалось два почти одинаковых куска. Затем я прожгла дыры по углам одного из них, продела в них веревку, сплетенную из остатков акрила, и этим решила транспортную проблему. Можно было продолжать земляные работы.

Я глубоко убеждена, что рабы, возводившие пирамиду Хеопса, не мучились так, как я. Глиняным черепком я скребла землю и насыпала ее на полотнище, затем с трудом протискивалась через насыпанный курган и волокла полотнище с землей в камеру. При этом приходилось и светильник все время переносить, чтобы не ползти в темноте. В камере я высыпала землю у противоположной стены и тщательно ее утрамбовывала, так как все еще боялась, что она может не поместиться в камере.

Кротовый ход понемногу удлинялся. Теперь я уже не сомневалась, что выйду на свободу, и стала думать над тем, что сделаю потом. В Данию не вернусь, это ясно. Не вызывало сомнения, что меня давно уволили с работы: бросить незаконченные рисунки и исчезнуть — такое поведение нигде не приветствуется, а тем более в этой стране скрупулезно добросовестных и аккуратных работников. Об оставленном там моем имуществе можно не беспокоиться, им займется Алиция. Надо будет связаться с нею.

Все мои мысли о будущем кончались одним — сладостной картиной возвращения на родину. Мысль о Польше, как путеводная звезда, светила мне в конце черного туннеля. Там был мой дом, моя сухая постель, моя ванна с горячей водой, там была дорогая, ненаглядная и родная польская милиция, все мои родные, и, наконец, там меня ждал Дьявол…

Подумав о своей родной польской милиции, я вспомнила, что оказалась в этих краях с одним паспортом, да и тот шеф у меня отобрал. Во что бы то ни стало надо постараться заполучить его обратно. Не хватает еще по возвращении на родину угодить в тюрьму — пусть даже и польскую.

При мысли о Дьяволе я и вовсе пала духом. Не такие это были мысли, чтобы допускать их в мрачном подземелье, где и без того невыносимо. Уже давно что-то в наших отношениях испортилось, и, говоря честно, моя поездка за границу вызвана была прежде всего желанием уехать от этого человека. А что там в Варшаве сейчас? Его редкие и странные письма еще более усиливали мои сомнения, вместо того чтобы их рассеять. Да, очень изменился этот человек, я совсем перестала его понимать. То мне казалось, что я еще ему дорога, то он делал все, чтобы я окончательно разочаровалась в нем. Странные вещи делал… Порой мне казалось, что то чувство, которое мы испытываем друг к другу, больше всего напоминает ненависть. Я старалась убедить себя, что ошибаюсь, что он меня по-своему любит, что я напридумывала себе, что незачем придавать значение мелочам. А ведь из мелочей уже можно было сложить огромную пирамиду… В голову лезли подозрения, которые я упорно отбрасывала, уж слишком ужасны они были. Как всякая женщина, в глубине сердца я еще питала надежду. Как бы мне хотелось, чтобы эти подозрения оказались лишь плодом моего воображения! Особенно хотелось этого сейчас, когда все мои душевные и телесные силы были на исходе. Сейчас мне просто необходима была уверенность, что дома меня ждет не враг, не равнодушный человек, а любящий и любимый, самый близкий человек, которому я выплачу в жилетку все, что пришлось пережить. А если предположить, что такого человека не существует… Нет, при одной мысли об этом у меня опускались руки. Итак, никаких сомнений, никаких подозрений!

Я все больше и больше слабела физически, но бушевавшая во мне ярость не ослабевала. Ярость скребла влажную землю холма и волокла нагруженное полотнище. Ярость разбрасывала вынутую землю по камере и тщательно утрамбовывала ее.

Туннель все удлинялся, а пол в камере поднялся почти на метр. У двери выросла громадная куча камней, засыпанных землей, и такие кучи появились у остальных двух стен. Еще немного, и я поднимусь вместе с полом к самому отверстию в потолке!

Общение со сторожем я свела к минимуму. Хотя я и научилась уже ползать ловко и быстро, но все-таки этот способ передвижения оставался достаточно неприятным, чтобы лишний раз прибегать к нему, вот я и приучила сторожа, что разговариваю с ним сначала через день, потом через два дня. Приучила и к тому, чтобы он сам вытряхивал из корзинки полагающиеся мне припасы. Объяснила я это тем, что устала и не желаю двинуться с места. И не очень врала. Сначала он не соглашался, потом был вынужден привязать вторую веревку за дно корзинки, чтобы самому переворачивать ее вверх дном и вытряхивать хлеб, бутылку и сигареты. У него, наверное, много было пластмассовых бутылок, так как он разрешал возвращать их оптом.

От сторожа я вытягивала нужные мне сведения о шефе. Он очень часто уезжал, то на один день, а то и надолго. Сторож как-то обронил, что такое длительное пребывание начальства в замке тесно связано со мною, а вот раньше он подолгу здесь не засиживался.

Осколки кувшина совершенно искрошились, и мне пришлось подумать о новом орудии труда. Следовало это так провернуть, чтобы не возникло ни малейших подозрений. Я опять потребовала шефа.

— Ну, что? Соскучилась? — поинтересовался шеф, с трудом докричавшись до меня.

— Хочешь второе слово? — крикнула я в ответ.

— Хочу! А что тебе надо?

— Блюдо из королевского фарфора. Только датское!

— Ты там не спятила?

— Сам спятил! Надоело мне есть на полу, желаю королевскую сервировку! Даешь блюдо — и все тут!

— Блюдо не пролезет! Выдумай что-нибудь другое.

Я испугалась, как бы моя настойчивость в получении блюда не обернулась катастрофой — а вдруг мне его попробуют доставить через дверь. Надо срочно что-то придумать.

— Пролезет! — продолжала я упорствовать. — Ведь мне требуется длинное и узкое блюдо. С красной каемочкой!

И хотя шеф долго еще ругался, называя меня свихнувшейся бабой, тем не менее на следующий день в отверстии что-то заскрежетало и мне осторожно спустили запакованное и перевязанное веревками блюдо.

— Какое маленькое блюдо! — тут же заорала я. — Безобразие! Обман! Ну, так и быть, я скажу тебе второе слово, но ты завтра же пришлешь мне еще одно блюдо. Раз такие маленькие, то давай два! Посмотрим, как ты держишь слово.

Он тут же без колебаний выразил согласие прислать мне второе блюдо, я же прокричала вверх:

— Сложено!

— Что?!!

— Сложено! Спрятано! Помещено! Собрано! — вопила я, пользуясь всеми доступными мне языками. — Он сказал — «сложено»!

Мерзкий тип наверху молчал, наверняка пытаясь справиться с волнением. Похоже было, что я наконец сдаюсь и что третье слово прояснит ситуацию.

— А вместе получается, что он сказал «все сложено», да? — заорал он возбужденно.

— Вот, вот! А где сложено — узнаешь в свое время!

— Очень надеюсь, что ты долго не продержишься! А на какого черта тебе эти блюда? Что ты выдумаешь на следующий раз — золотые вилки?

— Пока не знаю. Подумаю!

— Тогда поспеши! Через неделю я уезжаю. А без меня тебе ничего не дадут!

— Ничего, несколько дней я подожду! Не горит. Тут так приятно сидеть…

— Не «несколько дней», а подольше. Советую тебе надумать еще на этой неделе.

На следующий день я получила второе блюдо. Как видно, он старался меня убедить, что держит слово. Следует признать, что избранный им метод был правильным. После пребывания в этом подземелье свобода как таковая делалась понятием относительным и отходила на второй план. Воля, неволя — все это становилось неважным, главное — выйти из этой ямы. И кто знает, если бы не мое ослиное упрямство, если бы не эта дикая ярость…

Я мрачно подсчитала, что сижу здесь уже больше трех с половиной месяцев. Хорошо, что я с самого начала вела счет дням, иначе я готова была поклясться, что сижу здесь годы. И вообще, не исключено, что я высадилась на скалистом побережье Бретани еще в прошлом веке. Неограниченные просторы Атлантики, солнце и небо — были ли они когда-нибудь? Теперь моим миром стала тесная, промозглая, черная яма.

Мерзкий тип так и не дождался моих просьб о милосердии. Он уехал на две недели, как сообщил сторож.

Лежа на животе и опираясь на левый локоть, я вяло ковыряла землю осколком королевского фарфора. Чувствовала я себя прескверно — дошла, как видно, до предела. Может, и в самом деле стоило попросить у шефа золотую вилку? Или сказать ему «сто» и потребовать платиновую ложку — говорят, исключительно твердый металл.

Земляные работы, которые до сих пор шли довольно гладко, вдруг застопорились. Королевский фарфор царапал теперь не землю, а что-то твердое. Я никак не могла понять, что именно — какие-то нити или веревки. Я кляпа на чем свет стоит это неожиданное препятствие, как вдруг в моем измученном мозгу, словно молния, сверкнула мысль: ведь это же корни растений!

От волнения я чуть было окончательно не задохнулась в своей тесной дыре и принялась с удвоенной силой терзать корни, стремясь скорее выбраться наружу. Тут мой черепок уперся во что-то твердое и сломался в руках. Расчистив землю вокруг этого препятствия, я поднесла к нему поближе коптилку и обнаружила, что это камень. Камень надо мной. Что это может значить? Неужели я уперлась в фундамент крепостной стены? Спокойно, только спокойно!

Ползком я добралась до камеры, вытащив за собой полотнище, нагруженное землей. Собрав пригодные для работы куски блюда, я так же ползком вернулась к страшному камню. Поскребя землю вокруг него, я убедилась, что других камней по соседству нет. Пожалуй, это все-таки не стена. Не обращая внимания на то, что земля сыплется прямо на меня, я копала и копала обеими руками, как ошалевший терьер, засыпая тоннель за собой и отрезая путь в камеру. Мелькнула мысль, что, прежде чем выбраться из-под земли, неплохо бы убедиться, что никого нет поблизости. Правда, увидев выползающее из земли страшилище, любой человек в ужасе убежит, но ведь он непременно расскажет об этом. И еще: не следует вылезать днем, надо дождаться вечера. По многим причинам. В том числе и потому, что мои глаза, привыкшие к сумраку подземелья, могут ослепнуть. Мне удалось совершить сложный акробатический трюк и взглянуть на часы. Было около семи. А что у нас сейчас? Кажется, начало сентября, должно уже стемнеть. Спокойно, только спокойно…

Земля скрипела на зубах, попадала в глаза и нос, сыпалась за воротник платья — если те лохмотья, что были на мне, еще можно было назвать платьем, — а я выдергивала спутанные корни, разрезала их фарфоровым черепком и подсовывала под себя. Копала я рядом с камнем. «А вдруг на нем кто-нибудь сидит», — подумала я и чуть не рассмеялась, невзирая на всю серьезность положения. И еще успела подумать: «Как жаль, что здесь не кладбище», и тут моя рука с черепком выскочила наружу.

У меня хватило соображения сразу же ее отдернуть — торчащая из земли рука не может не обратить на себя внимания, — но совладать с нетерпением было свыше моих сил, и, дернув изо всех сил за спутанные корешки трав, я проделала дыру побольше.

Через дыру проник воздух. Немного, небольшая струйка, но этого было достаточно, чтобы я буквально задохнулась им. Только теперь я поняла, в каком же смраде пребывала до сих пор!

Медленно и осторожно прорывала я выход на свободу. Вот уже можно просунуть голову в образовавшееся отверстие. Воздух был такой свежий и резкий, что я просто боялась его вдыхать. Потом осторожно раскрыла глаза.

Надо мной было вечернее, темнеющее небо. И звезды. Моего лица касались пахучие травы. Вокруг простирался чудесный, безгранично большой мир, полный свежего воздуха.

Неуклюже выбралась я из ямы и огляделась. На западе небо еще сохраняло краски, излишне яркие, на мой взгляд. К счастью, замок частично заслонял закат. Вокруг не было ни души. Мне здорово повезло, что был вечер.

Целый час, наверное, просидела я в траве рядом с камнем, привыкая к воздуху и пытаясь справиться с головокружением и чувством безграничного торжества. Потом встала.

Я знала, что шефа в замке нет. Я знала, что такой, какая я сейчас, мне нельзя показываться людям. Восстановив в памяти план замка, я двинулась вдоль крепостной стены — я и в самом деле выбралась на поверхность в нескольких метрах от нее. Нет, все-таки удивительно точно я все рассчитала!

Обойдя замок кругом, я вышла к реке. Здесь был наиболее низкий участок стены, изрядно разрушенной временем, так что перелезть через нее не представляло особого труда. Впрочем, думаю, что теперь для меня уже ничто не представило бы особого труда.

Я перелезла через стену и оказалась во дворе замка. Вокруг по-прежнему не было ни души. В одном из окон горел свет, и оттуда слышалась музыка, но это окно было не в том крыле замка, где помещались апартаменты шефа. А именно в них я намерена была проникнуть. В этом крыле замка дверь была заперта. Завернув за угол, чтобы меня загораживала стена дома, я забралась на выступ фундамента и алмазом кольца вырезала кусок оконного стекла. Нажав посильнее, я выдавила стекло внутрь, всунула руку в отверстие и отодвинула задвижку. Через минуту я была уже внутри.

Мне не понадобилось зажигать свет, так как я прекрасно видела в полумраке и очень хорошо помнила, как пройти в кабинет шефа — сколько раз я проходила этот путь мысленно! Я нажала на деталь каминного украшения, книжные полки сдвинулись, и я оказалась в апартаментах шефа.

Я не боялась, что кого-нибудь встречу, что кто-нибудь увидит меня. Я ничего не боялась. Мою душу переполняли торжество и жажда мести. Посередине стола на серебряном блюде лежали красиво уложенные фрукты. Убедившись, что это не бутафория, я съела один банан и один мандарин, огромным усилием воли удержав себя от того, чтобы не сожрать сразу все — с кожурой и косточками. Потом вошла в ванную и тут наконец глянула на себя в зеркало.

То, что я увидела, превзошло самые мрачные мои предположения. По сравнению со мной любой мертвец являл собой воплощение здоровья и красоты. Причем мертвец, похороненный не в гробу, а прямо так, чтобы кладбищенская земля имела к нему свободный доступ. А иначе меня и с мертвецом нельзя было сравнивать.

Нет, подумать только, что я еще чего-то боялась! Да ведь, встретив меня, до смерти бы перепугался даже тигр-людоед!

В апартаментах шефа я сделала много дел. Спокойно, не торопясь выкупалась и вымыла голову, обрезала страшные, наполовину обломанные когти, выпила рюмочку коньяку, разыскала одежду и переоделась. Одежда состояла из толстого спортивного свитера, джинсов и носков. Труднее всего было подобрать обувь, так как все было слишком велико. В конце концов я выбрала кеды, натолкав в них ваты. Хорошо, что теперь такая мода — эту одежду могли носить лица любого пола. Затем я занялась сейфом.

Нижний камень нажать два раза с левой стороны, раз с правой и опять с левой… Не дай Бог, шеф что-нибудь изменил! Нет, все осталось по-прежнему. Верхний камень выдвинулся, и передо мной предстала дверца сейфа, наполовину скрытая другим камнем. Теперь надо набрать ноль. Отодвинулся и второй камень. А теперь на всю жизнь запомнившиеся мне двадцать восемь сто двадцать один.

Сумка и сетка лежали на месте. На миг теплое чувство согрело мое заледеневшее от ненависти сердце. Мои документы, деньги, мой атлас… На другой полке лежали пачки банкнот, долларов и франков. Я сгребла все, не считая, — за минувшие три месяца нанесенный мне моральный ущерб значительно возрос и не такого еще требовал возмещения!

На полку, где лежали деньги, я положила те жуткие, полусгнившие лохмотья, которые когда-то были моим платьем, и заперла сейф. Потом еще немного поела фруктов, выкурила сухую сигарету и, подумав, подошла к картине, висевшей на стене. Что-то он делал тогда с рамой…

Тщательно обследовав левую часть рамы, я обнаружила небольшую выпуклость и нажала на нее. С тихим шелестом сверху спустилась карта. Открыв свой атлас на странице, где была Испания, я нашла и постаралась запомнить то место в Пиренеях, где семерка пересекается с «Б» как Бернард. Вернув картину в прежнее положение, я решила, что теперь могу удалиться.

На рассвете я добралась до маленькой железнодорожной станции, где изучила схему движения поездов и их расписание. Ближайший поезд отправляется в Тур, и, видимо, как раз его ожидали люди, по виду рабочие. В свитере и джинсах я не очень выделялась среди них, лицо мое закрывали самые большие очки, какие мне удалось разыскать среди вещей шефа, так что на меня не обращали внимания. Я купила билет и села в поезд.

Прибыв в Тур, я дождалась в вокзальном буфете открытия магазинов и отправилась совершать покупки. Делала я это очень продуманно, в магазине более одной вещи не покупала, причем выбирала магазины самообслуживания или такие, где было много народу. Продавщицы тоже не обращали на меня внимания — они и не такое видали. Переодевалась тоже постепенно, используя для этой цели дамские комнаты магазинов. Обувь я приобрела на распродаже, причем здесь главной была забота не о качестве или удобстве покупаемых туфель, а о том, чтобы никто не заметил моих громадных кед. В заключение я купила чемодан и села в парижский поезд уже как нормально одетая пассажирка.

С той минуты, как я увидела себя в зеркале, мои планы изменились. Вылезая из могилы, я думала лишь о том, чтобы как можно скорее добраться до Интерпола, рассказать там все и немедленно отбыть в Польшу. Вид собственной посмертной маски заставил меня пересмотреть эти планы. Как-никак, а собственное здоровье и внешний вид меня все-таки волновали. То, что я увидела в зеркале, сразу же навело на мысль о многочисленных болезнях, наверняка уже притаившихся в моем организме. Впрочем, почему притаившихся? Ревматизм уже явственно давал себя знать в коленях и правом плече, каждую минуту ожидала я проявления симптомов и других болезней. Да и вообще, как в таком виде показаться людям на глаза?

Говоря откровенно, было еще одно соображение. Я была убеждена, что Интерпол помешает мне заняться собой. Они наверняка захотят иметь меня под рукой и велят остаться в Париже. И дальше. Предположим, я все расскажу, полиция займется сокровищами, шеф узнает и распорядится свернуть мне шею. Найти меня ему будет нетрудно. Конечно, Интерпол мог бы позаботиться о моей безопасности, но единственное надежное место, какое я была в состоянии представить, — это противотанковый бункер в казематах Интерпола, скрытый глубоко в земле. У меня же выработалось прочное отвращение к такого рода помещениям, не говоря уже о том, что пребывание там не скажется благоприятно на моем здоровье.

Да нет, могли бы меня поселить в обычной гостинице и выставить охрану — две дюжины сыщиков. Хотя где они возьмут столько народа? Дадут два-три человека, не больше…

Осенний пейзаж, проплывающий за окнами вагона, исчез, и вместо него я в своем буйном воображении увидела себя спокойно спящей в номере гостиницы. Волосики у меня повылезли, все тело облеплено противоревматическими пластырями, в фарфоровой мисочке на тумбочке лежит искусственная челюсть. В холле дежурит мрачная личность с тупым выражением лица. К ней приближается другая личность — со злобным выражением лица — и сообщает, что прибыла сменить первую. Первая личность удаляется, а вторая поднимается по лестнице, подходит к двери моего номера. У двери дежурит третья личность. Узнав, что ее пришли сменить, она оживляется и радостно сбегает с лестницы, а злобная личность осматривается по сторонам. Ночь, тишина, все спят, я тоже. Личность вытаскивает из кармана отмычку, бесшумно открывает мою дверь, на цыпочках входит в комнату и приближается к кровати. Я продолжаю спать, хрипя бронхитом. Личность вытягивает из кармана орудие преступления…

Странно еще, что я не сорвалась с места с диким криком. Сердце отчаянно билось. Да, нервы никуда. Еще немного — и меня бы убили. Воображение сработало не до конца, потому, видимо, что я не решила, каким орудием воспользуется преступник. Но и незавершенной картины было достаточно для того, чтобы я отказалась от идеи персональной охраны.

Я могла, конечно, наплевать на Интерпол и сразу отправиться в Польшу. И опять включилось мое проклятое воображение…

Я увидела себя на пограничном пункте в Колбаскове. Увидела, как выхожу из автомашины, страшилище в парижской конфекции. Увидела, как ко мне приближается Дьявол, увидела ужас на его лице и отвращение, увидела, как он в страхе шарахается от меня. Потом увидела себя в гостях у моей варшавской приятельницы и то выражение притворного сочувствия и непритворного удовлетворения, с которым она смотрит на меня. Нет, только не это!

На миг промелькнула в моем воображении и такая картинка: мать рыдает надо мной, в отчаянии рвет волосы. Но эта картина была уже излишней, мне вполне хватило первых двух, и я решительно отказалась от мысли о немедленном возвращении в Польшу.

Итак, отпадает идея персональной охраны и немедленного возвращения в Польшу. А может, Интерпол все-таки сумеет позаботиться обо мне? Например, поместит меня в какой-нибудь хороший санаторий… А они подкупят санитарку, уборщицу, сторожа, или проникнут ко мне под видом посетителей, или просто отравят. Найти же меня им будет совсем нетрудно, ведь у них есть свои люди в полиции.

И так плохо, и так не лучше. Я пристально смотрела на пейзаж, мелькающий за окнами вагона, и ничего не видела, а в голове одна мрачная мысль сменялась другой. Пока я не выдала тайны, меня будет разыскивать шеф, и он же будет заботиться о том, чтобы со мной ничего плохого не случилось. Как только я выдам тайну, заботиться обо мне станет Интерпол — а я представляю, какая это будет забота! — шеф же постарается стереть меня с лица земли. Значит, сохранить жизнь и свободу действий я могу только в том случае, если никому ничего не скажу.

Что же следует мне предпринять в таком случае? Первым делом — раздобыть в Париже фальшивые документы и стать француженкой. А для восстановления сил отправиться в Таормину. Очень может быть, что все мои сомнения, колебания, опасения объяснялись именно этим — убедить себя в совершенной необходимости выезда в Таормину. Еще в темнице зародилась у меня непреодолимая тоска по морю, солнцу, кактусам, таким, какими я их видела с балкона гостиницы «Минерва» в Таормине — лучшем курорте мира!

Мысль о земле обетованной вытеснила из моей головы все остальные, и я пришла в себя только на площади Республики, откуда собиралась свернуть на улицу де-ля-Дуан, чтобы снять номер в хорошо знакомой мне маленькой гостинице. Надо же, чуть было не совершила непростительную глупость! Ведь в этой гостинице я останавливалась всего несколько месяцев назад и дала портье такие большие чаевые — у меня не было мелочи, — что меня там наверняка запомнили. И запомнили полькой, а теперь я собиралась выдать себя за француженку.

Я посмотрела на часы — самое рабочее время. Был в Париже один человек, к которому я без колебаний могла обратиться за помощью в любой момент. Мой старый испытанный друг.

Зайдя в маленькое бистро, в котором я еще так недавно — а кажется, сотни лет назад! — ела пиццу по-неаполитански, я подошла к телефону и набрала номер. Его могло не быть в Париже, у него мог измениться телефон, он мог сменить работу — ведь мы не виделись семь лет.

— Привет! — по-польски сказала я, когда он снял трубку. — Сколько лет, сколько зим. Нельзя два раза войти в одну и ту же реку.

Он молчал, потеряв, как видно, дар речи, что и требовалось. Люблю сюрпризы!

— О Боже! — с волнением и радостью наконец отозвался он. — Это ты? Это и в самом деле ты?

— Ага. И опять пришла пора, когда мне надо с тобой немедленно увидеться. Похоже, что ты опять спасешь мне жизнь.

— С удовольствием. А где ты находишься?

— В бистро на площади Республики. Буду ждать тебя за памятником.

— Хорошо, через пятнадцать минут я там буду.

Чемодан мне очень мешал. Надо было оставить его в камере хранения, а теперь я не знала, что с ним делать. Наверняка он привлекал внимание, а для привлечения внимания вполне достаточно изжелта-зеленого цвета моего лица. Ну да ладно, ничего не поделаешь. Я ждала, внимательно рассматривая не представлявшую никакого интереса заднюю часть памятника.

Белая «ланчия» притормозила возле меня, и я на ходу села в машину.

— На меня лучше не смотреть, — со вздохом посоветовала я. — Мне бы не хотелось, чтобы в твоей душе запечатлелся именно таким мой образ. Обычно я выгляжу несколько лучше. Очков не сниму ни за какие сокровища. Объяснять тебе ничего не буду. Ты ничего обо мне не знаешь, не видел меня семь лет и не видишь теперь.

— Если бы ты действительно не выглядела несколько необычно, я бы сказал, что ты ничуть не изменилась, — с удовлетворением констатировал мой друг. — Ты что, восстала из гроба?

— Ты почти угадал.

— И что тебе нужно?

— Фальшивые документы. Французские. Достаточно хорошие, чтобы можно было с ними пересечь итальянскую границу. Очень срочно, цена не имеет значения.

Он молчал, протискиваясь сквозь уличную пробку, потом, тяжело вздохнув, произнес:

— Хорошо, что я давно тебя знаю и успел привыкнуть к твоим сюрпризам. Хорошо, что я не потерял связи с одним моим знакомым, который, увы, в последнее время скатился на самое дно. Кажется, он фабрикует как раз то, что тебе нужно. А ты уверена, что именно это тебе нужно?

— Совершенно уверена. Впрочем, достаточно взглянуть на меня.

— Ведь ты хотела, чтобы я не смотрел!

— Можешь разок взглянуть, чтобы убедиться. Но постарайся сразу позабыть то, что увидишь.

Он посмотрел на меня и покачал головой:

— В свое время я принял решение не удивляться ничему, что бы с тобой ни произошло, но ты обладаешь поистине удивительным талантом! Семь лет о тебе ни слуху ни духу, потом сваливаешься как снег на голову, и, оказывается, единственное, чего тебе не хватает для счастья, так это фальшивых документов. Куда ты едешь сейчас?

— Понятия не имею. В какую-нибудь гостиницу, где у меня не потребуют документов. Могу тебе сказать, что никакого преступления я не совершила, — это для ясности. Такие обычные вещи не для меня, я выдумала кое-что поинтереснее.

— Понятно, ты всегда отличалась оригинальностью. Я рад, что ты не изменилась.

Да, я могла на него положиться. Всякий другой на его месте начал бы изумляться, возмущаться, сомневаться, задавал бы вопросы. Он, один-единственный во всем мире, вел себя так, как я и ожидала.

Прошло три дня. В моем активе были: парикмахер, косметичка, сорок два часа сна, два сеанса облучения кварцевой лампой и оргия покупок у Лафайета. Звали меня Мари Гибуа, и было мне двадцать восемь лет. Когда я знакомилась со своим новым паспортом, это последнее обстоятельство шокировало меня.

— Ты сошел с ума. Все хорошо, но возраст… Ведь я же попадусь на этом.

— А что я мог сделать? Других документов не было. Впрочем, насколько я тебя знаю, ты быстро подладишься к документам. Не хочу тебя расспрашивать, но, похоже, тебе здорово досталось. А ты всегда молодела после переживаний. Если и дальше пойдет такими темпами, как за эти три дня…

— Пожалуй, я все-таки тебе кое-что скажу, — задумчиво проговорила я. — Посоветуй, как мне быть.

— Не скрою, мне страшно хочется знать, что ты на этот раз отколола, — ответил он. — Но я не настаиваю, можешь и не говорить. Разве что я тебе смогу в чем-то помочь.

— Ты мне уже помог. Но можешь помочь еще. Дело в том, что мне надо отправиться в Интерпол и все сказать. Сейчас я понимаю, что мне надо было отправиться туда в первый же день, вместо того чтобы звонить тебе. А теперь я боюсь.

— Чего ты боишься? Что тебя отругают за опоздание?

— Да нет, они будут счастливы, если я приду к ним и через полгода. Но понимаешь, меня разыскивают одни очень нехорошие люди. Три дня назад они еще не знали, где я, а теперь наверняка все поняли. Они уверены, что я отправлюсь в Интерпол, и если не перехватят меня по дороге, то нападут на мой след и пристукнут где-нибудь в другом месте. Так что если бы я сейчас отправилась в Интерпол, то уже должна была бы там остаться. А мне жутко этого не хочется, мне хочется в Италию. Однако, с другой стороны, следовало бы пойти к ним и все рассказать.

— Так позвони, — предложил он, подумав. — Пусть кто-нибудь от них приедет к тебе.

Я тоже подумала, и мое услужливое воображение тут же подсунуло мне картину: незнакомый гражданин, выдававший себя за представителя Интерпола, с восторгом выслушивает мое сообщение, а потом, вынимает острый кинжал и вонзает мне его в грудную клетку. После чего спокойно покидает гостиницу.

— Ну, нет, — мрачно ответила я. — Если выбирать из двух зол — уж лучше я сама к ним пойду. Я до того дошла, что в каждом вижу бандита. Прошу тебя, если можешь и если знаешь, где этот Интерпол помещается, поезжай туда и посмотри, нет ли поблизости чего подозрительного.

— Хорошо, я могу проехать там, хотя и не представляю себе, как должно выглядеть что-то подозрительное.

Из отчета, сделанного мне на следующий день, я поняла, что там подозрительно абсолютно все. Автомашины, стоящие поблизости, могли поджидать меня. Прохаживающийся перед зданием полицейский мог быть подкуплен гангстерами. Люди всех возрастов, сидящие на расположенных поблизости скамейках и тумбах, могли быть людьми шефа. Проходящий мимо кюре под зонтиком мог быть переодетым бандитом.

— Холера! — с досадой проговорила я. — В конце концов, я могла бы пойти туда и остаться там, если бы не настоятельная необходимость лечиться от ревматизма и авитаминоза. И вообще, если я сейчас не приду в себя, то не приду никогда. А пока можно, я оставлю у тебя кое-что из моих вещей?

Утром я села в самолет, отправляющийся в Катанию.

Тем временем в покинутом мною замке развернулись очень интересные события.

— Высокочтимая дама! — ревел сторож в отверстие в потолке. — Эй, ты, отзовись! Ты жива?

Снизу никто не отзывался. Как видно, я опять была не в духе и не хотела отвечать. Сердито ворча, сторож спустил корзинку, вывалил ее содержимое, вытащил пустую корзинку обратно и удалился.

На следующий день он ревел дольше и громче, но я по-прежнему не отзывалась. Он попытался рассмотреть, что делается внизу. Там царила непроглядная тьма. Может, я потому была не в настроении, что моя коптилка погасла? Правда, у меня были спички, но они могли отсыреть.

— Эй, ты! — завопил сторож. — Высокочтимая дама! Я дам тебе новый светильник!

Внизу царила мертвая тишина. Сторож опорожнил корзинку и отправился за новым светильником. Он зажег его, перевязал веревками и спустил вниз. То, что он увидел в подземелье при свете коптилки, испугало его: как вчерашние, так и сегодняшние продукты лежали нетронутыми.

— Высокочтимая дама! — Встревоженный, он ревел, как раненый буйвол. — Ты что, померла?

Никто не отзывался. Сторож запаниковал.

— Да откликнись же! Ваше королевское величество! Ваше преосвященство! Высокочтимая дама! Скажи что-нибудь! Обещаю тебе, что пойду на твои похороны! Не получишь больше пищи! Да скажи хотя бы, жива ты или нет?!

Ответом на все эти призывы было молчание. Сторож страшно встревожился. Правда, и раньше случалось, что я не отвечала по нескольку дней, но на всякий случай он решил доложить начальству. Поставленный в известность один из сотрудников шефа не стал себя затруднять и спускаться в подвал, а сразу отбил телеграмму шефу.

Шеф и сопровождающие его лица прибыли на следующий день, и шеф, полный самых мрачных предчувствий, сразу помчался вниз. Неужели я настояла на своем и назло ему сдохла? Может, все-таки он немного переборщил с этими своими условиями…

Лежа на каменном своде, они оба со сторожем орали, ревели, кричали, угрожали и упрашивали. Никакого ответа. Шеф велел принести сильную электрическую лампочку на очень длинной проволоке, спустил ее вниз и внимательно осмотрел подземелье.

Ему показалось, что там очень много земли. Как ни старался, он не мог припомнить, была ли там уже эта земля, когда меня туда посадили, или там были голые камни. А если камни, то откуда могла взяться земля? Не превратилась же я в нее, в самом деле?

— Не понимаю, — пробормотал он, чем доставил большое удовольствие стоящему рядом патлатому.

Этому последнему очень влетело за мой побег из Бразилии. «Так-то. Ты думал, что легко ее устеречь! Убедился теперь?»

Шеф, однако, быстро взял себя в руки, нахмурил брови, задумался, а затем коротко бросил:

— Войти через дверь!

Три бугая спустились по неудобной винтовой лесенке и навалились на дверь моей темницы. Дверь даже не шелохнулась. Кооптировали четвертого, но и четвертый не помог. Трепеща от страха, они вернулись ни с чем. Самый храбрый из них доложил:

— Дверь не поддается.

Ожидающий вестей шеф посмотрел на них так, что им стало нехорошо.

— Я сказал: войти через дверь. Ведь так? — спросил он тихо и почти ласково.

Эти слова, как видно, вдохновили четырех бугаев. Понимая, что им лучше не возвращаться наверх, если они не откроют двери, пыхтя и сопя, они так навалились на дверь, что та со страшным скрежетом приоткрылась сантиметра на два. То, что они увидели в щель при свете своих фонарей, заставило их, однако, опять подняться к шефу.

— Шеф, — сказали они и приготовились отскочить на безопасное расстояние. — Шеф, за той дверью что-то странное. Вроде бы каменная стена…

Рука шефа дернулась за огнестрельным оружием, и бугаи кинулись врассыпную. Начальство, однако, сдержало себя и лично отправилось посмотреть, в чем дело. В щель можно было рассмотреть камни, наваленные до самого потолка. Все это было более чем странно и очень подозрительно. Что я там устроила, черт побери?

— Тротил, — коротко бросил шеф.

— Башня обрушится, — осмелился возразить патлатый.

— Не обрушится, взрывать осторожно.

Он поднялся к себе в апартаменты, а из подземелья стали доноситься глухие взрывы. И тут его как что-то кольнуло. Оставив патлатого у столика с напитками, шеф подошел к стене и открыл сейф. Он увидел там на полке отвратительные лохмотья и сразу все понял.

— Но как же она сбежала, хотел бы я знать? Как это ей удалось, сто тысяч чертей?

— Прорыла подземный ход, — ни секунды не колеблясь, ответил патлатый.

Шеф в бешенстве глянул на него.

— У тебя не все дома? Как она могла это сделать? Там ведь каменные стены, а она обыкновенная женщина, а не буровой механизм.

— Она не обыкновенная женщина, — пояснил патлатый. — Она невменяемая психопатка, а такие способны на все.

Прочесав местность вокруг замка, обнаружили дыру, через которую я вылезла. Удалось проникнуть и в камеру, по кусочку взорвав дверь и гору камней.

Шеф пошевелил мозгами и созвал прислугу, велев им определить, чего не хватает в его гардеробе. Прислуга вылезла из кожи вон, но определила. На мои поиски ринулись полчища людей. Велено было искать труп неопределенного пола, одетый в джинсы, кеды и свитер, в темных очках. Кому-то удалось установить, что действительно похожий труп, отдаленно напоминающий женщину, ехал в Тур утренним поездом. В Туре официантка вокзального ресторана вспомнила, что нечто подобное сидело утром за столом и завтракало. И это все.

Никто не видел, чтобы труп уезжал из Тура, никто не видел его и в городе. Мой метод делать покупки оправдал себя. Итак, я добралась до Тура, и тут мой след потеряли.

В Таормине на каждом шагу попадались группы датских и шведских туристов, но я решила быть последовательной и выбросила из головы всякую мысль о том, чтобы через какого-нибудь датчанина переслать Алиции весточку о себе. Никаких рискованных шагов! Меня нет, и все.

Гостиница «Минерва» стояла на горе, и вожделенный вид с балкона вдохнул в меня новую жизнь. Под балконом росла пальма, к которой я питала особенно нежные чувства. Дело в том, что это была первая пальма в моей жизни. Когда я несколько лет назад первый раз приехала в Таормину, то сразу же в первый вечер пробралась к пальме и, убедившись, что меня никто не видит, пощупала ее — настоящая ли она.

Интенсивные усилия, направленные на регенерацию, дали блестящие результаты. Поглощаемые тоннами фрукты, море, солнце и свежий воздух совершили чудо. Я знала, что очень быстро прихожу в норму, но никогда не думала, что возможны такие темпы. За две недели я сбросила пятнадцать лет, и эксгумированный труп исчез в туманной дали.

Я вдруг стала пользоваться бешеным успехом, что весьма положительно сказывалось на моем общем самочувствии. Тот факт, что за мной напропалую ухаживали туземцы, еще ни о чем не говорил. Местные жители высоко держали знамя национального темперамента, автоматически приставая ко всем подряд туристкам, независимо от возраста и внешнего вида последних. Но когда один из местных поклонников, пригласив меня в ресторан, заявил, что он сам заплатит, за меня, причем эти кощунственные слова он выдавил из себя с величайшим усилием, я в полной мере оценила его самоотверженность и, отказывая, тем не менее не скрывала чувства признательности и искренней симпатии.

Кроме туземцев, вокруг меня увивался один швед, будучи уверен, что тем самым убивает двух зайцев. Второй заяц — возможность поупражняться во французском языке. Был он парень что надо, если бы не два недостатка: лицо его все время лоснилось по какой-то непонятной причине, а прическа была такая, как будто его корова языком вылизала. Вышеупомянутые причины не позволяли мне ответить на его чувства.

Роскошное изо дня в день безделье полностью успокоило мои расшатанные нервы. Сидя в шезлонге на солнечном пляже и наслаждаясь яркой синью моря и неба, я уже никак не могла понять, почему еще так недавно меня терзали тревоги и сомнения. Яснее ясного, что мне следовало сделать именно то, что я сделала: заняться в первую очередь своим здоровьем. Интерпол может подождать, ничего с ним не случится. Может, мне и следовало бы заглянуть туда, наверняка подозрительные моменты были лишь плодом моего воображения. Но, пожалуй, лучше, что я не пошла. Вряд ли мое здоровье могло составлять предмет забот Интерпола.

В Пиренеях лежит сокровище. И пусть лежит. Через неделю-другую вернусь в Париж и все им расскажу. Тем временем шеф наверняка потеряет мой след, ведь не всемогущ же он в самом деле. Я его явно переоценила и поддалась мании преследования. Пока меня будут искать, я уже доберусь до Варшавы, а они тут пусть сами разбираются.

Хотя, с другой стороны… Может, следовало бы мне самой заняться их кладом? Извлечь его и перепрятать, а потом хорошенько подумать, какое применение ему найти. Сделать благородный жест и передать его французскому правительству? Или еще более благородный — переслать в Польшу и поставить условием, чтобы его использовали на жилищное строительство? А можно и не проявлять благородства и положить все деньги в один из швейцарских банков, хватило бы на путешествия по свету и другие мелочи…

Я вылезла из чудесного темно-синего теплого супа, который зовется Ионическим морем, и улеглась на лежаке. От шведа я избавилась, убедив его пойти обедать без меня, заказала себе кофе и мороженое и, лежа, лениво наблюдала за ныряющим у скал одним из моих знакомых. Этот человек даже среди итальянцев был исключением. — Его бьющих через край темперамента и энергии хватило бы на нескольких двадцатилетних юношей, а ведь ему уже было около пятидесяти. Он ни минуты не оставался в покое: если не плавал, то бегал, занимался гимнастикой, греблей, помогал вытаскивать на песок лодки. Плавая, он распевал оперные арии и хохотал во всю глотку. При нем вы чувствовали себя свободными от необходимости чем-либо заниматься. Он работал за всех.

За две недели пребывания в Таормине я значительно продвинулась в итальянском языке и без труда объяснялась с этим выдающимся макаронником. Вот и сейчас, закрыв глаза и предаваясь сладкому ничегонеделанию, я с удовольствием слушала доносящиеся до меня его выкрики, смех и свист. Смех приблизился, итальянец, похоже, вышел из воды. Вдруг прямо надо мной раздался крик:

— Stella di mare!

Я замерла. Моментально улетучилось мое беззаботное спокойствие. Холодная дрожь пробежала по спине. Как парализованная, я была не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой и даже открыть глаза. Проклятая «Морская звезда»! Все-таки разнюхали, сволочи, нашли меня!

— Синьорина! Морская звезда! Специально для вас!

Я осторожно открыла глаза. Море было пустое, никакой яхты. Проклятый итальянец стоял надо мной, скаля великолепные зубы, а у моих ног на гальке лежала необыкновенной красоты пурпурная морская звезда. Stella di mare!

Только тут я наконец пришла в себя. Наклонившись, я взяла в руки морскую звезду. Та пошевелила щупальцами, и я с отчаянным криком выронила ее на гальку. Это была огромная и необыкновенно красивая морская звезда, но я, не испытывавшая ни малейшего страха перед жабами, мышами и крысами, ужасно боялась всего того, что извивается. Не рискуя еще раз прикоснуться к ней, я попыталась словами выразить свое огромное восхищение этим даром моря.

— Вы можете съесть ее на ужин! — с энтузиазмом воскликнул итальянец, радостно бегая вокруг моего лежака.

Честно говоря, я не выношу всех этих пресловутых даров моря. Не могу видеть живых угрей. Сама мысль о том, что можно съесть осьминога, вызывает у меня тошноту. А тут мне предлагают съесть эту пакость!

Видимо, все эти чувства были написаны на моем лице, потому что какой-то мужчина, сидящий в шезлонге недалеко от нас, разразился смехом. Я укоризненно посмотрела на него и, не желая обидеть хорошего человека, постаралась выразить переполнявшую меня благодарность.

— Ну что вы! — возмутилась я. — Съесть такую красоту!

— Ну так засушите ее! — немедленно внес конструктивное предложение неунывающий итальянец, от избытка энергии принимаясь еще и размахивать руками. — Положите ее на балконе, на солнце, завтра будет готова.

— А она не выгорит? — спросила я.

Ее насыщенный пурпуровый цвет просто горел на солнце, жаль, если она побледнеет. Все сухие звезды, которых мне приходилось видеть, были какие-то бледные.

— Немного, может, и побледнеет.

— А вы попробуйте сушить ее в тени, — посоветовал мужчина, который смеялся.

— Нет, в тени нельзя, в тени не высохнет, — возразил макаронник и убежал.

Я взглянула на того, кто дал совет. Передо мной сидел мужчина моей мечты.

Существует такой тип мужчин, который мне нравится больше всего и который до сих пор не встречался на моем жизненном пути. То есть встречать-то я их встречала, но познакомиться ближе не удавалось. Даже не знаю почему. Они были в моем вкусе, а я, как видно, не в их. Что ж, о вкусах, как говорится, не спорят.

И вот теперь именно такой мужчина сидел в шезлонге и с симпатией смотрел на меня. У него было красивое загорелое, очень мужественное лицо, голубые веселые глаза и коротко стриженные светлые волосы. Ну, ясное дело, блондин.

Привыкшая к тому, что у таких мужчин я не пользуюсь успехом, я не сделала попытки пококетничать, даже не бросила в его сторону долгого завлекающего взгляда. Не следует требовать от судьбы слишком многого. Достаточно того, что он просто есть здесь.

Два таких потрясения сразу — это слишком много для моих только что отремонтированных нервов. «Морская звезда» и мужчина моей мечты… Крик макаронника спугнул мое призрачное спокойствие, и в памяти опять возник только что пережитый кошмар: пугающе безграничный простор Атлантики и излишне ограниченное пространство темницы, страшные океанские глубины и промозглый сумрак подземелья. Всю жизнь любила я контрасты, и вот судьба как бы в насмешку так жестоко предоставила мне их в изобилии.

Немного придя в себя после потрясения № 1 и убедившись, что окружающая реальность ничем не напоминает пережитый кошмар, я перешла к потрясению № 2. Но тут, как назло, появился мой швед, его блестящее красное лицо и глупая блаженная улыбка. Блондин моей мечты поднялся с шезлонга и пошел купаться.

В этот вечер я сидела за чашкой кофе в небольшом баре над обрывом, у самой балюстрады, и любовалась открывающимся отсюда видом на Таормину. Светила полная луна — золотая, какая бывает только здесь. В жизни мне довелось видеть много полных лун в разных местах земного шара, и я со всей ответственностью могу утверждать, что такой, как здесь, нет нигде. Далеко внизу время от времени тихо вздыхало море, и я вздыхала вместе с ним.

Шведа я сплавила еще до ужина, потому что уже больше не могла видеть его красной лоснящейся физиономии и прилизанных волос. А сейчас почти жалела об этом: так неестественно было сидеть здесь одной, под этой золотой луной, среди пальм и кактусов. На минуту я даже пожалела, что рядом со мной нет Дьявола. Вот сидел бы он тут, за столиком, над своей чашкой кофе…

И воображение заработало. Сначала бы он зевнул. Потом на мое замечание о луне заметил бы, что не может обернуться, чтобы посмотреть на нее, так как сжег на солнце шею и она теперь болит. И тут же обернулся бы, чтобы посмотреть на проходившую мимо девушку. Я, как всякая женщина, ждала бы от него ласкового слова или улыбки, а он бы закрыл глаза и сделал вид, что засыпает. То есть было бы так, как было всегда и везде в последние три года. Потом во мне исподволь начали бы подниматься раздражение и злость, и выросли бы они в этом климате поистине до соответствующих размеров. И я бы разбила об его голову его чашку кофе… Впрочем, может, и не разбила бы, а продолжала сидеть, и сердце грызла бы змея, и луна бы уже не блестела, а в шуме моря слышалась бы издевка и немного сочувствия, и вообще ничего не осталось бы от очарования Таормины. Нет, все-таки лучше, что Дьявола здесь нет.

Подобными невеселыми размышлениями я могла позволить себе заняться теперь, когда находилась в этом чудном городе. В темнице я гнала прочь такие мысли. Когда же все-таки наступили изменения в наших отношениях? Да почти три года назад, когда он сменил работу. Денег ему захотелось. Что ж, чисто по-человечески его можно понять. Денег требовалось все больше и больше. Он хотел брать от жизни все что можно. Тоже могу понять, я сама никогда не испытывала склонности к аскетизму. Но с этим своим стремлением наслаждаться жизнью он явно переборщил. Он добивался своего с какой-то эгоистической жестокостью, ни с чем не считаясь, а уж меньше всего со мной. Меня он только использовал в своих целях, действуя при этом даже не как жестокий повелитель, что еще как-то можно было вытерпеть, но как капризная примадонна, что уже было совершенно невыносимо. Интересно, таков ли он был и по отношению к своим многочисленным увлечениям? Эти последние он уже не скрывал — может, не считал нужным, может, их просто стало так много, что уже и скрыть было нельзя?

Странный он все-таки человек. В конце концов ничего удивительного, что я ему надоела. Удивительное заключалось в том, что он не уходил от меня. Ему ничего не мешало: детей у нас не было, женаты мы не были, навязываться ему я бы не стала. Он, однако, оставался со мной — чужой, скучающий и злобный. Он отравлял мне жизнь, губительно действовал на мои нервы и здоровье, и мне казалось, что этот человек меня ненавидит — не знаю за что, но именно поэтому не может со мной расстаться.

Три года уже продолжался этот ад, а я все еще на что-то надеялась. Временами мне казалось, что все еще может измениться к лучшему, что я ему все-таки нужна, раз он не уходит от меня.

Глядя на эту золотую луну, слушая это ласково шепчущее море, я все вспоминала и вспоминала и ничего приятного не могла вспомнить.

— Такая женщина, как вы, не должна сидеть одна в этот чудный вечер! — произнес вдруг чей-то голос.

Точно к такому выводу я только что пришла и сама. Повернув голову, я увидела того самого незнакомца с пляжа.

— Хотите вы или нет, а я все равно останусь здесь, — продолжал он и сел. — Такая женщина в такой вечер должна слушать комплименты. Все равно чьи. Что вы сделали с морской звездой?

— Звезда лежит на балконе и сохнет, — ответила я и добавила: — Вы можете неразборчиво представиться.

— Почему неразборчиво?

— А тогда и волк будет сыт, и овца цела. Может, вы не любите знакомиться со всеми дамами, которых встречаете на пляже. Если же вы представитесь неразборчиво, я не узнаю вашей фамилии, приличия, однако, будут соблюдены.

Он рассмеялся, встал и представился. Я тоже, вспомнив в последний момент, что меня зовут Мари Гибуа. Маникюр у меня был свежий, нос не блестел, ветра не было, поэтому прическа моя еще не растрепалась, так что все было в порядке. Беседа текла как горный ручеек.

— Долго вы еще пробудете здесь? — поинтересовался он, прерывая восторги по поводу природы в лунном свете.

— Не знаю. Неделю или две.

— Надо же, как мне не повезло! Только приехал и тут же встретил вас. Очень некстати!

— Ну вот! — возмутилась я. — Ведь вы собирались делать мне комплименты!

— Так ведь это и есть грандиозный комплимент, — со вздохом произнес он. — Мне потребуется здесь полная свобода и ясная голова, а я уже знаю, что вы меня поглотите целиком.

— И не думала! — решительно и неискренне запротестовала я.

— Зато я думаю так, — отпарировал он. — Я еще надеялся, что вы окажетесь обычной красивой глупышкой, с которой не о чем разговаривать, а вы оказались…

— …отталкивающей интеллектуалкой, с которой можно только разговаривать, — услужливо подсказала я.

Он прервал меня:

— Ну, это уже слишком. Не выношу провокаций! Пошли танцевать!

И мы пошли танцевать. И потом гуляли. Как известно, луна движется по небу. Поздно ночью ее лучше всего было видно из запущенного, совершенно безлюдного уголка парка, заросшего роскошной растительностью.

О чудо! После стольких переживаний вновь почувствовать себя женщиной! Кем я только не была в последнее время: главой семьи, государственным служащим, матерью и, наконец, самым настоящим загнанным зверем, которого преследуют охотники. И опять стать просто женщиной! А тут еще луна, море и — рядом мужчина моей мечты… Будь что будет, пусть даже завтра при свете дня он убежит от меня с криком ужаса.

На следующий день я не могла определить, убегает ли он от меня с криком ужаса, поскольку его просто нигде не было видно. Может, он просто сбежал профилактически, не желая рисковать, встретясь со мной при свете дня, но и это не испортило мне настроения. Надо быть благодарной судьбе и за малое. Я не только не обижалась на него, но даже и к шведу отнеслась более благосклонно и согласилась после ужина отправиться с ним в турне по местным злачным местам. Правда, это ничем хорошим не кончилось, так как швед очень быстро упился и мне пришлось спасаться от него бегством.

Не зажигая света, я вышла на балкон и долго любовалась открывающимся отсюда видом: слева — Монте-Кастелло, прямо — море и скалы, справа — панорама побережья. Жаль, что нельзя было увидеть Этну, для этого мне пришлось бы залезть на крышу. Потом я посмотрела вниз на свою подругу пальму.

Под пальмой кто-то стоял. Я испугалась, что это швед и что он опять примется громко выражать свои чувства, разбудит всю гостиницу и соседние дома и окончательно меня скомпрометирует. Я уже готова была скрыться в комнате, как вдруг сообразила, что на виднеющихся в сумраке очертаниях головы отсутствуют последствия деятельности коровьего языка. Я присмотрелась внимательней — это был он, блондин моей мечты!

Я была тронута. Если бы еще у него был плащ на плечах, кинжал в зубах и гитара в руках! Правда, наверное, очень трудно петь, держа кинжал в зубах, но, в конце концов, это не важно. Пусть не поет, пусть только стоит. Сколько лет уже никто не стоял под моим окном! Впрочем, тут же подумала я, где было стоять-то? На варшавской улице? Просто не было условий…

Долго в молчании стояли мы так — он под пальмой, а я на балконе. Первой не выдержала я, устали ноги и разболелась поясница. На минутку вышла в комнату, чтобы взять стул, и успела увидеть, как он удаляется. Несколько прозаический финал романтической сцены.

Зато на следующий день я стала объектом самых горячих чувств. Мало того. Блондин настоятельно уговаривал меня поехать с ним в путешествие по Сицилии, уверяя, что без меня чудесные пейзажи потеряют все свое очарование. Я согласилась.

Мы побывали и в тех местах, где я уже бывала раньше, и в совершенно новых для меня, посетили Палермо, Катанию, Сиракузы, а Монте-Кастелло я могла бы нарисовать по памяти. Страсть к туризму, овладевшая моим спутником, вполне отвечала моим вкусам. К тому же так приятно было чувствовать себя слабой женщиной, находящейся под защитой сильного мужчины. Непонятно все-таки, что он во мне нашел, хотя взгляд в зеркало еще раз подтвердил, что Таормина всегда хорошо сказывалась на моих внешних данных.

Наша безмятежная идиллия была нарушена в самом неподходящем месте и в самый неподходящий момент. Мы находились в Лазурном гроте. Сидя в качающейся лодке, я в который уже раз смотрела и не могла насмотреться на лазурное чудо, не в силах поверить, что вижу это наяву. Потом я взглянула на Аполлона Бельведерского, сидевшего на веслах, и, поскольку всегда отличалась особой впечатлительностью при восприятии прекрасного, у меня защемило сердце. Он молчал, кому-то надо было внести элемент поэзии, и это сделала я.

— Твои глаза, — заявила я, хотя и несколько возвышенно, но совершенно искренне, — совсем как эти голубые отблески на скалах, — и, будучи не в силах удержаться, добавила: — Как жаль, что ты не настоящий…

Задумчиво рассматривающий лазурные воды Аполлон так резко повернулся ко мне, что лодка чуть не опрокинулась:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Осторожно, я не умею плавать!

— Ничего, я умею. Что значит — не настоящий?

Я не сразу ответила. Не так-то просто было ему объяснить это.

— Ну, не знаю. Ты не можешь быть настоящим, потому что никак не вписываешься в мою настоящую жизнь. Ты — как хеппи-энд в фильме из жизни высшего общества. Потом на экране появляется надпись «конец», и надо идти домой.

Сказав это, я тут же пожалела о сказанном, хотя это и была чистая правда.

Он пристально посмотрел на меня и тихо спросил:

— А какая она, эта твоя настоящая жизнь?

Ну, не могла же я и в самом деле сказать ему, что моя настоящая жизнь находится очень далеко отсюда, на севере, где луна бывает серебряной, а не золотой, где море серо-зеленое и холодное, а в моем городе ходят трамваи, переполненные спешащими на работу людьми. В городе, где жизнь кипит, а тридцать пять лет назад были одни развалины, где люди стоят в очередях за продуктами и так нелегко жить. Нет, ничего этого я не могла ему сказать и только молча смотрела на прозрачную синюю воду.

— Ты мне ничего не рассказываешь о себе, — продолжал он. — Я ничего о тебе не знаю. Кто ты? Где живешь?

Мне всегда хотелось быть таинственной натурой, и вот раз в жизни получилось. И как всегда бывает, некстати. Проблеск здравого смысла, воплотившегося в очереди за лимонами, заставил меня воздержаться от излишней откровенности.

— В гостинице «Минерва», — буркнула я.

— Ты не воспринимаешь меня всерьез, — не унимался он. — Я для тебя лишь курортное развлечение. Вот уедем отсюда, и я тебя потеряю. Мне же хочется быть с тобой всегда. В твоей настоящей жизни. Ты куда отсюда поедешь?

— В Париж, — брякнула я, не подумав.

— Так поехали вместе. У меня есть возможность поселиться в Париже.

Голова моя пошла кругом. Ничего удивительного. Предсказание гадалки делало свое, сицилийский антураж делал свое, блондин делал свое. Одна я ничего не делала, пассивно поддаваясь их влиянию.

Я представила себе, какую чудесную жизнь могла бы вести, окруженная его любовью и заботой, в шиншилловой накидке и бриллиантовом колье разъезжающая по лучшим курортам мира. В довершение картины тут и там начали поблескивать пиренейские алмазы. Где-то возникла робкая мысль, что неплохо было бы подобраться к ним с его помощью…

Мы сидели на бетонном парапете волнореза в Сиракузах. Комплекс неполноценности, развившийся во мне благодаря стараниям Дьявола, исчез совершенно. Как хорошо, что рядом блондин моей мечты! Как хорошо, что я могу любоваться черными нагромождениями лавы по берегам моря, извергавшейся из Этны более шести тысяч лет назад! Как хорошо, что у меня перед глазами тот самый вид, который предстал перед древними греками, некогда впервые высадившимися на этом берегу! Древность всегда меня чрезвычайно привлекала.

В своих размышлениях я добралась до древних инков и майя и уже подумывала, что неплохо было бы поближе ознакомиться с памятниками их культуры, как вдруг мои размышления были прерваны замечаниями блондина:

— Мне придется уехать на два-три дня. Из-за тебя я совсем забросил свои обязанности.

— Какие обязанности? — рассеянно поинтересовалась я, все еще не в силах оторваться от древних индейцев.

— Знаешь, дурацкая история. Так и быть, я скажу тебе, но учти, что это тайна. Я должен найти одну бабу.

— Что?!

— Бабу одну найти. Шеф приказал.

Эти слова обрушились на меня как гром с ясного неба. Молния ударила в черные нагромождения лавы у моих ног.

— Какую… бабу? — прерывающимся голосом спросила я, изо всех сил стараясь не выдать охватившей меня паники.

— А, одну кошмарную бабу. Я сам ее не видел. Знаю, что она страшная, как труп, худая и бледная, лет пятидесяти на вид, хотя на самом деле моложе. У нее должны быть ужасные руки и куча денег.

Как много все-таки в состоянии вынести человек!

Сколько раз мне грозила опасность задохнуться от волнения — и ничего, живу. С трудом удерживаясь от желания внести коррективы в свой портрет, я спросила как можно невиннее:

— И зачем же ты ищешь такое страшилище?

— Уверяю тебя, не по собственному желанию. Эта женщина обокрала моего шефа на огромную сумму, и надо найти ее вместе с деньгами.

Подумать только! Я собиралась рассказать ему о сокровище в Пиренеях. И вдруг бы в Париже он привел меня на банкет к шефу! Он же тем временем продолжал:

— Знаешь, хочу тебе признаться. Сначала я думал, что это ты. Но ты слишком молода.

Я закурила, чтобы дать себе время собраться с мыслями. Интересно, что бы я в данном случае сказала, если бы это была не я? Наверняка возмутилась бы, что ее приняли за такое чудовище:

— Как тебе такое могло прийти в голову? Почему ты решил, что это я?

— Морская звезда, — был ответ. — При чем здесь морская звезда?

— Я наблюдал за тобой, когда итальянец бросил тебе звезду и крикнул: «Stella di mare!» Ты испугалась и посмотрела на море. Будь на твоем месте та женщина, она поступила бы точно так же. Почему ты испугалась?

— За неизвестных баб не отвечаю. Итальянец бросил мне под ноги такую холодную мокрую пакость, любой на моем месте испугался бы. Это еще не причина принимать меня за полинялого монстра.

— К тому же ты на нее похожа, — упрямо продолжал он, явно не придавая серьезного значения своим словам. — Она тоже блондинка с черными глазами. Хотя, скорее всего, теперь она седая.

— Может, крашеная, — неизвестно зачем вставила я. Все во мне клокотало. Любовь, чтоб ей… Хорошо еще, что все произошло в Сиракузах. Если бы такое несчастье случилось, например, в Казимировке, это не было бы так романтично. Хотя, с другой стороны, для араба, например, Казимировка — это невероятная экзотика.

Я уже не слушала, что он мне еще говорил. Нужно было что-то срочно решать, а в голове не было ни одной мысли, кроме того несчастного араба посреди рынка в Казимировке.

Когда мы возвращались в Таормину, у меня не оставалось сомнений, что судьба нанесла мне тяжелый и незаслуженный удар. Единственное утешение, что это был роман с подчиненным шефа, как-никак — ситуация пикантная.

— Ты ведь обязательно дождешься меня? — нежно спрашивал он, расставаясь со мной у моей гостиницы. — Не уедешь за эти три дня?

Я уверила его, что, разумеется, обязательно подожду, и, расставаясь, запечатлела в своей душе его образ. Да, он был слишком красив, чтобы быть настоящим!

Предоставленная самой себе, я постепенно обрела спокойствие духа и способность рассуждать. Немедленно бежать? Глупо и никаких шансов на успех. Наверняка проклятая морская звезда возбудила в нем подозрения, ухаживать за мной он стал с одной-единственной целью — войти ко мне в доверие и все обо мне узнать. Под пальмой торчал, потому что шпионил за мной. А теперь сообщил мне о своем отъезде и ждет, что я предприму. Прекрасно, ничего не предприму. Я Мари Гибуа, ничего не знаю и спокойно жду, когда мой возлюбленный вернется из служебной командировки.

Наверняка меня уже поджидают во всех аэропортах, куда прибывают самолеты из Катании. Пусть поджидают. Бежать надо не сейчас, когда они этого ждут, а позже, когда это будет для них неожиданным. И все надо так организовать, чтобы сразу же добраться до самой Польши. Только там я успокоюсь и вздохну свободно. Хватит с меня всех этих полицейских, плевать мне на Интерпол. Что за дураки там сидят! Ведь я знаю, что они меня ищут, и вот, пожалуйста, никак не могут найти, а гангстеры нашли в два счета. Нет, в Польшу! Только в Польшу!

Там нет преступных синдикатов. Там нормальная, честная, неподдельная милиция. Там много друзей, там покой и безопасность, наконец, там Дьявол.

Дьявол! Боже мой, пусть зевает, как старый крокодил, пусть притворяется спящим, пусть капризничает и отравляет мне жизнь, пусть делает что хочет, только бы добраться до него, до этой безопасной пристани.

Из служебной командировки блондин вернулся через два дня и застал меня сидящей на пляже с самым безмятежным видом. Через два дня, расставшись с ним после обеда, я попросила в бюро обслуживания гостиницы сообщить ему, что вечер решила провести со старыми знакомыми и вернусь поздно. Сложив немного вещей в пляжную сумку, я на автобусе поехала в Катанию. Купив чемодан, чтобы не обращать на себя внимания отсутствием багажа, успела на последний самолет, отлетающий в Париж. А билет заказала еще утром. Поздно ночью мы приземлились в Орли.

Из Парижа я намеревалась лететь прямо в Копенгаген, увидеться там с Алицией, купить автомашину, забрать свои вещи и через Варнемюнде вернуться в Польшу. Известив Алицию телеграммой, я сняла номер в очень скромной гостинице и позвонила своему другу — надо было взять у него мои настоящие документы.

Рано утром на следующий день я была в польском посольстве.

— Так что же с вами было? — спросил меня первый секретарь посольства, не веря своим глазам. — Это ведь вы исчезли из Копенгагена?

— Да, я, но, как видите, нашлась. Ничего особенного со мной не было, так, пустяки, меня похитили бандиты. И такие свиньи, даже не приняли во внимание срок действия моего паспорта. Что мне теперь делать?

— Ну, это не страшно. Продлим. Но только на две недели. Где же вы были?

— В Бразилии.

— То есть как — в Бразилии? — первый секретарь был явно возмущен. — Ваш паспорт действителен только на Европу. Вы что же, были там незаконно?

— Сама не знаю.

— А где же ваша виза? — спросил он, в четвертый раз перелистывая странички паспорта. И с ужасом добавил: — Вы были там без визы?

— Без.

— Как же они вас впустили?

— Не знаю. Никто меня ни о чем не спрашивал.

И тут же подумала, что говорю неправду. Они только и делали, что спрашивали меня. Первый секретарь смотрел на меня с негодованием.

— Это невозможно, — решительно заявил он. — При таких условиях вы не могли попасть в Бразилию. У вас есть какие-нибудь доказательства, что вы там были?

— Нет, — сокрушенно призналась я. — Даже сувенира никакого не привезла.

— Так где же вы в таком случае были?

— В Бразилии…

Похоже было, что разговор в таком духе может продолжаться бесконечно. Первым не выдержал сотрудник посольства. А может, он просто боялся сумасшедших?

— Я ничего не понимаю, — вздохнув, признался он. — Пожалуй, вам лучше всего вернуться в Польшу. Когда вы хотите туда ехать?

— Немедленно! — вскричала я. — Только, пожалуйста, через Копенгаген, мне надо забрать вещи.

— Вас ищет вся полиция. Лучше всего, если вы будете с ними разговаривать тут, у нас. Какая-то подозрительная история. А паспорт получите утром.

Я сказала, что он совершенно прав, и распрощалась с ним. Потом отправилась по магазинам. По моим подсчетам, в моем распоряжении было как минимум полтора дня. До вечера меня будут искать в Таормине, ведь мои вещи остались в гостинице. Потом начнут искать в Париже, на это у них уйдет несколько часов. Так что, возможно, в моем распоряжении даже и два дня, но лучше не рисковать.

Поздно вечером села в ту же самую белую «ланчию» на площади Республики. Я могла позволить себе ходить без парика и темных очков и какое-то время не бояться.

— Просто невероятно, как может меняться женщина, — заметил мой друг. — Отсюда выехала измученная старая баба, а вернулась красивая молодая девушка…

— Послушай, я сейчас выгляжу нормально?

— Вполне, если не считать того, что ненормально молодо. А что?

— Боюсь, что со мной не все в порядке. Мне все вокруг кажется подозрительным. Я никому не верю, даже полиции, впрочем, полиции особенно. Того и гляди, не смогу ходить, как люди, и начну красться вдоль стен на четвереньках. Глупо, правда?

Мы не торопясь ехали по пустым улицам в направлении Венсенского леса. Я его особенно любила, так как там обычно проходили рысистые бега. Мой друг задумчиво смотрел прямо перед собой.

— Не знаю, глупо ли. С тобой еще что-то приключилось?

— А как же! Послушай, ты не мог бы заплатить за меня по счету в гостинице «Минерва» в Таормине?

— Ты что, сбежала, не заплатив?

— Пришлось. Заплатишь? Я оставлю тебе деньги.

— Можешь оставить их себе. Конечно, заплачу. Но что ты еще натворила?

— Сама не знаю. Все у меня перепуталось. Сюда я бежала в панике. Потом, в Сицилии, пришла в себя и удивлялась, чего я так боялась. Климат, что ли, так действует, знаешь, это сладкое ничегонеделание. Потом выяснилось, что бояться все же следует, ну и я опять начала. А в общем и целом у меня уже нет сил, и я не вижу никакого выхода.

— А все из-за того, что ты слишком много знаешь?

— Вот именно. Меня разыскивают, чтобы вытянуть это из меня, а потом пристукнуть. Вот так-то.

Он кивнул. Некоторое время мы молчали.

— Пожалуй, на твоем месте я бы тоже никому не верил, — наконец решительно проговорил он. — Помни только одно: на меня можешь положиться. Не было этих семи лет. Вареники с солью мы ели вчера…

Я смотрела на пустую мостовую, на темные деревья вдоль улицы, на мужчину за рулем, и больше всего на свете мне хотелось остановить время. В моей памяти ожило чудесное прошлое, и я подхватила мечтательно и нежно:

— Вчера мы носили с тобой уголь из подвала, и вчера улетал самолет из аэропорта Окенче. Как жаль, что я не могу провести в твоей машине несколько ближайших лет жизни.

— Жаль, что не можешь, — согласился он. — Знаешь, постарайся быть осторожной. Я не люблю видеть знакомые фамилии на надгробных памятниках…

Рано утром на следующий день я получила продленный паспорт, договорилась, что приду на беседу с представителями полиции, и отправилась в датское посольство. На всякий случай я зашла по — дороге узнать о возможности получить немецкую транзитную визу и, прождав всего пятнадцать минут, получила ее.

У датского посольства меня ожидала неприятность. Может быть, этот человек шел за мной давно, только я его не замечала. Увидела я его тогда, когда кто-то открыл передо мной стеклянную дверь посольства и этот человек отразился в стекле. Причем отражение было очень четкое. Было ясно видно, как он переводил взгляд с меня на что-то, что держал в руке, как будто сравнивал меня с фотографией. Этого оказалось достаточно. Я тут же круто изменила свои планы.

В датском посольстве знали обо мне. Я сообщила им свой настоящий адрес, согласилась побеседовать с полицией и получила согласие на продление визы. И все это за несколько минут. Из посольства я отправилась прямиком в автосалон, недолго думая купила последнюю модель «ягуара» бежевого цвета, оформила за полчаса его регистрацию и выехала в город уже на своей машине. Следующие полчаса у меня ушли на то, чтобы собрать вещи и расплатиться в гостинице. Не поев, я двинулась в путь, в направлении на Берлин. Нервы мои были напряжены до предела.

Весь путь до Нанси я думала только о своей новой машине, пытаясь вспомнить отдельные пункты из инструкции по эксплуатации. Сменить масло. Сделать техосмотр. Машина не обкатана, нельзя выжимать максимальную скорость. Что-то там следовало подкрутить и смазать. Что-то — после трех тысяч километров, а что-то — после пяти. А может, после тысячи?

В Нанси я остановилась в каком-то мотеле, заказала ужин и попыталась собраться с мыслями. С той поры, как я увидела отражение шпиона в стеклянной двери, я была не в состоянии мыслить логично. Бандиты напали на мой след. Вся Франция, вся Западная Европа переполнены моими врагами. В полициях, в Интерполе, во всех посольствах сидят люди шефа. Как я была наивна, полагая, что мне удастся ускользнуть от них! Странно, что я еще жива. На каждом углу, у каждой двери меня поджидали бандиты с пистолетами, заряженными усыпляющим газом.

Похоже, я впала в самую настоящую, банальную истерию. Надо взять себя в руки. Пытаясь удержать дрожь и не стучать зубами, я выпила чай и стала изучать карту шоссейных дорог. Надо разработать маршрут, исходя из того, чтобы не прихватить ни одной страны, кроме Германии, потому что других виз я не успела получить. Хорошо, что я так широко раструбила о своей поездке в Данию, это может мне пригодиться. Если я поеду через Франкфурт-на-Майне, то смогу пройти там техосмотр. Сейчас же надо выспаться, на рассвете выехать и ехать без остановок, кроме одной — на техосмотр. Предположим, он займет полдня. До Варшавы около тысячи семисот километров. Нет, пожалуй, техосмотр лучше сделать в Ганновере, Франкфурт слишком близко. Потом я заказала разговор с Варшавой.

— Ну, наконец-то ты нашлась! — воскликнул Дьявол, убедившись, что это я. Мне показалось, что в его голосе прозвучало скорее раздражение, чем радость. — Что с тобой происходило, скажи на милость?

— Ничего. Потом расскажу, а теперь послушай, дорогой. Сегодня четверг. Завтра ранним утром я выезжаю и еду одним духом, без остановок. Утром в субботу ожидай меня в Колбаскове с деньгами, чтобы оплатить пошлину.

— А чем ты едешь?

— Машиной.

— Какой?

— Бежевым «ягуаром». Новым.

— Боже! — только и произнес он.

— Я не могу больше разговаривать с тобой. Мне грозит опасность. В субботу жди с самого утра, а я постараюсь приехать пораньше. И сохрани тебя Бог хоть слово сказать кому-нибудь!

— Ты с ума сошла! — возразил он. — До субботы ты не успеешь. Надо же тебе будет где-нибудь остановиться на ночь.

— Не буду я нигде останавливаться, я не хочу спать. Должна успеть.

— Все это так неожиданно. Знаешь, я не успею до субботы. Интересно, как ты себе это представляешь? Давай договоримся на воскресенье.

— Ни в коем случае! Ты должен успеть. Пойми, от этого зависит моя жизнь.

— Нет, это невозможно! Сначала ты пропадаешь неизвестно где полгода, а потом начинаешь пороть горячку. Боюсь, у тебя с головой не все в порядке.

— У меня не только с головой не все в порядке, но это сейчас не имеет значения. Если бы ты знал, что я пережила! Не буду сейчас об этом, мне надо выдержать до границы. Потом все расскажу. Не забудь, жди меня, как договорились. Я соскучилась по тебе!

— Только не разбей по дороге машину! — недовольно сказал он на прощание, и мое сердце, начавшее было оттаивать, вновь оледенело. Неужели этот человек уже не может вести себя по-человечески?

Я двинулась в путь с восходом солнца. Путь мой лежал на север. Около полудня я уже была в Ганновере. Дела заняли у меня три часа. На станции техобслуживания были, правда, недовольны, что-то ворчали насчет километража, но деньги сделали свое дело. Остальные я положила в банк на свое имя.

Передо мной был Берлин, а за ним Варшава, с каждым оборотом колес мне становилось спокойнее. «Ягуар» несся как крылатый змей, как восьмое чудо света. Я подумала, что, видимо, в этом году мне суждено было судьбой преодолевать огромные пространства в максимально короткое время, но зато в следующем году никакие сокровища мира не заставят меня больше спешить.

Границу я пересекла без осложнений. Уже недалеко было до Берлина, но наступила ночь, и я подумала, что, если немного не посплю, не смогу ехать дальше. Гостиниц я боялась, не хотелось оставлять следов, тем более что пришлось бы называть настоящую фамилию. Правда, искать меня должны были в Копенгагене, но рисковать не стоило. Я съехала с автострады, погасила фары и улеглась на заднем сиденье. Какая это все-таки была удобная машина!

На рассвете я проснулась от холода. Выезжая в спешке и панике, я не запаслась ни едой, ни питьем, и теперь у меня не было даже термоса с чаем, чувствовала же я себя на редкость разбитой и измученной. Будь что будет, а позавтракать мне просто необходимо.

В шесть утра на берлинском вокзале я напилась кофе, чаю и минеральной воды — это уже про запас. Есть не хотелось, а хотелось скорей в Польшу.

И вот наконец я оказалась на автостраде, ведущей к пограничному пункту ГДР — ПНР. Солнце светило мне в лицо. Мной овладели сентиментальные воспоминания. Прошлый раз, когда я ехала по этой автостраде, тоже была плохая видимость, только тогда были зима, ночь и метель, машина с трудом ползла по обледенелой дороге; к тому же я не была уверена, что двигаюсь в правильном направлении — к польской границе, а не наоборот, к Берлину. Теперь стояла прекрасная погода, направление указывало солнце, а по сравнению с тем, что мне пришлось недавно пережить, езда в гололедицу была невинным и приятным развлечением.

Автострада была совершенно пуста, мне не было необходимости следить за дорогой, и я могла полностью отдаться воспоминаниям. Пребывание в Бразилии, беспрецедентное путешествие на яхте «Морская звезда», страшная темница в замке Шомон и этот человек с глазами как лазурные отблески на скалах грота. Не будем вспоминать о некоторых дополнительных аспектах, пусть в памяти останется только это воспоминание о моем романе столетия.

Недавнее прошлое предстало передо мной рядом ярких картин, в которые мне самой трудно было поверить. Если бы не «ягуар», я готова была думать, что это мне только снилось. Да я бы первая не поверила, если бы мне кто-нибудь рассказал такое. Но весь ужас в том, что это еще не конец. Я по-прежнему единственный человек, обладающий тайной проклятого клада в Пиренеях. Сто сорок восемь от семи и тысяча двести два от «Б» как Бернард…

Прямо перед моим носом на автостраду выскочила какая-то автомашина. Не представляю, откуда она взялась, может, стояла на обочине? Все остальное произошло в считанные доли секунды. Я взяла левее, будучи уверена, что она поедет правой стороной шоссе, но машина заехала на левую сторону и стала поперек проезжей части. Я затормозила так, что взвизгнули покрышки, меня мотнуло в сторону, углом глаза я увидела, что из автомашины выскакивают какие-то люди, а справа осталось место, где можно проскочить, отпустила тормоза, прибавила газ, крутанула руль вправо, потом сразу влево, автомобиль занесло, и каким-то чудом он проскользнул между багажником той автомашины и барьерным камнем автострады, меня отбросило влево, я рванула вправо, притормозила, повернула руль чуть влево, уже не так резко, и — о чудо! — проскочила.

Как мне это удалось, сама не понимаю, ибо, клянусь всеми святыми, я понятия не имела, что можно ездить юзом. Не иначе как меня опять спасло Провидение — то самое, что благоволит дуракам и недотепам.

Я уже собралась остановиться, наброситься на этих ослов, идиотов и баранов и устроить им грандиозный разнос, но взглянула в зеркало заднего вида, и моя нога сама нажала на газ. Я увидела, как люди, выскочившие из автомашины, на ходу садились в нее, а она разворачивалась в мою сторону.

«Ягуар» необкатанный? Ну так обкатается! Проехал уже полторы тысячи километров, ничего с ним не сделается. Ему только на пользу пойдет такая нагрузка на коротких дистанциях. Нажмем, дистанция и в самом деле осталась совсем короткая…

Когда скорость перевалила за сто шестьдесят, я перестала смотреть на спидометр. Тем более что глаз не хватало. Одним я смотрела на дорогу перед собой, другим в зеркальце. До сих пор мне не приходилось водить машину с такой скоростью — и нужды не было, да и машины такой не было. Попадись мне сейчас какая-нибудь выбоина на шоссе — и наступит бесславный конец моего путешествия, начатого в скалистом заливе под Паранагуа!..

Пока они развернулись и бросились в погоню, я уже успела опередить их на несколько десятков метров. Они неплохо взяли с места, но им пришлось набирать скорость, а я уже мчалась на максимальной.

И вот по пустому шоссе со страшной скоростью мчались две машины. «Ягуар» несся как вихрь, почти не касаясь поверхности автострады. Тихо и ровно работал мотор. Прямо чувствовалось, что машине доставляет огромное наслаждение показать, на что она способна.

Сама же я пребывала в состоянии, похожем на амок. Я не совсем сознавала, что делаю, и уж совсем не помнила, как вела машину. Расстояние между нами стало увеличиваться. Граница была совсем близко. Мимо меня промелькнул знак, предупреждающий, что автострада кончается. «Если на такой скорости я влечу на дорогу с другим покрытием…»— промелькнуло в голове. Я слегка притормозила и вдруг услышала какой-то новый звук, не очень громкий, но явно отличающийся от шума моторов. В первый момент я подумала, что это стреляет моя выхлопная труба. Нет, звук был другой. Тут я заметила перед собой и сбоку на дороге взметающиеся фонтанчики пыли.

«Стреляют с глушителем! — догадалась я. — Сволочи! Испортят мне машину!»

Они целились в покрышки и, хотя расстояние между нами уменьшилось, никак не могли попасть. Наверное, им мешало солнце. Вот уже показался пограничный пункт. Я включила дальний свет и нажала на клаксон. Из здания немецкого пограничного пункта выбегали люди. Преследователи притормозили. Пограничники почему-то подняли шлагбаум — может, просто подумали, что едет сумасшедший и что лучше его пропустить, пока он не разбился и не разнес в щепки пограничный пункт. Дико завывая клаксоном и скрипя тормозами, мотаясь из стороны в сторону, влетела я на территорию пограничного пункта и, свернув за здание таможни, остановилась на газоне.

Перед этим я успела заметить, как из здания польской таможни тоже выбегали люди, а преследующий меня белый «мерседес» развернулся и помчался в обратную сторону. Два немецких пограничника вскочили на мотоциклы и погнались за ним, но они только-только отъехали, а «мерседес» уже исчез из виду.

У меня не было сил выйти из машины. Не выключая света и мотора, я сидела, опираясь на баранку. Народная Польша находилась от меня в нескольких десятках метров, и у меня не было никакого желания, кроме одного: оказаться наконец там!

Документы мои были в порядке, ехала я транзитом, ничего недозволенного не везла, но зато сама находилась в невменяемом состоянии. Немецкие пограничные власти с превеликим трудом добились от меня маловразумительных объяснений: ехала я себе спокойно на родину, а этот «мерседес» вдруг стал меня преследовать и почему-то стрелять, я его не знаю и ничего не понимаю. Озадаченные власти сочли за лучшее как можно скорее избавиться от меня и передать проблему полякам. Я погасила наконец фары, неуклюже съехала с газона и потихоньку двинулась в сторону моей дорогой родины. Вот передо мной подняли шлагбаум. Чудесное, ни с чем не сравнимое чувство безопасности наполнило мою душу.

— И как это ты только додумалась покупать «ягуар»! — нежно приветствовал меня любимый. — Совсем спятила баба!

Я была так счастлива, что охотно согласилась с ним: да, спятила. Так радостно было окунуться снова в эту знакомую, обыкновенную, настоящую жизнь: иностранная модель, кто возьмется ремонтировать, откуда брать запчасти… Чуть не на коленях умоляла я польских таможенников взять с меня за что-нибудь пошлину, подсовывала им свои вещи для досмотра. Со снисходительной улыбкой они вышвырнули меня с моим чемоданом за дверь. Я пригрозила, что в следующий раз назло им провезу какую-нибудь потрясающую контрабанду, что вызвало взрыв смеха. Меня напоили кофе и дали кусок хлеба с колбасой. Счастье мое не имело границ. Вся природа радовалась вместе со мной.

Дьявол сел за руль, чему я была очень рада. Автомобильными эмоциями я была сыта по горло.

— Умоляю тебя, дорогой, поехали медленно и осторожно, — попросила я, с наслаждением затягиваясь сигаретой.

— Ты же видишь, что я еду осторожно, — недовольно буркнул он, нажимая по обыкновению на газ перед поворотом. — Где ты пропадала, что с тобой было? Алиция подняла тревогу, милиция расспрашивала о тебе, твоя мать чуть не заболела.

— Расскажу тебе все по порядку. Меня похитили бандиты.

— Давай без шуток! Бандиты?

— Я не шучу. Послушай, очень тебя прошу, на поворотах сбрасывай скорость, хотя бы до сотни.

— Ну что ты пристала, ведь я еду медленно. Что там случилось на немецкой границе? Что это за машина гналась за тобой?

— Я же тебе объясняю — бандиты. Стреляли в меня.

— А ты не сочиняешь? — воскликнул он, будто только сейчас до него дошло то, о чем я говорила.

— Отнюдь. Когда ты все узнаешь, стрельба на автостраде по моей машине покажется тебе мелочью в сравнении со всем остальным. Боже, как я устала! И какое счастье, что я наконец дома!

Некоторое время он молчал, так как пошел на двойной обгон. Потом спросил:

— Ты забрала свои вещи из Копенгагена?

— Нет. Я еду прямиком из Парижа. Только на территории Польши я почувствовала себя в безопасности.

— Ну так расскажи же, в чем дело.

Я помолчала, прежде чем начинать рассказ. Интересно, как он воспримет случившееся со мной. Неужели опять скажет, что я сама во всем виновата? Поверить он мне, пожалуй, поверит, настолько-то он меня знает. Ну что ж, может, я и сама виновата, вряд ли с кем-нибудь другим могло такое случиться…

— Подробности я тебе изложу потом, — сказала я. — Их слишком много. В общих чертах дело обстояло так…

Дьявол внимательно слушал, только изредка прерывая меня вопросами. Я все больше погружалась в блаженное ощущение безопасности и безоблачного счастья. За окнами автомашины мягкими красками сверкала и переливалась польская осень. Сейчас, когда я рассказывала обо всем случившемся со мной, мне казалось, что я пересказываю содержание какого-то детективного фильма, и даже хотелось кое в чем подправить сценарий.

— Трудно поверить, — сказал Дьявол. — Если бы я тебя не знал, не поверил бы, что такое может произойти. И это только ты могла додуматься ковырять крючком камни. Нормальному человеку такое никогда не придет в голову!

— Ты совершенно прав. Но согласись, и положение мое было не совсем нормальное. Самое же главное, что это еще не конец. По-прежнему только я одна знаю, где они спрятали свое сокровище. И понятия не имею, что мне делать.

— Ты что же, так и не сообщила в Интерпол?

— Конечно нет. Я боялась. Представляешь, у них был свой человек в датской полиции. Вот уж где не ожидала встретить гангстера! Что же говорить об Интерполе? У меня на этой почве появился комплекс, теперь мне все кажутся подозрительными. Можешь удивляться, но я себя понимаю и не удивляюсь. Помедленней, пожалуйста!

Дьявол пожал плечами:

— Ясное дело, ненормальная. А в нашем посольстве ты тоже ничего не сказала?

— Я нигде ничего не сказала. Наше посольство для меня тоже было подозрительным. Только тут я чувствую себя в безопасности и могу спокойно все обдумать.

— Ты не можешь не влипнуть в какую-нибудь историю. Что же ты намерена делать?

— Сначала все как следует обдумаю. А что здесь происходило? Чего милиция хотела?

— Они спрашивали, не знаем ли мы чего о тебе. Алиция написала, что ты исчезла и что тебя по всей Европе разыскивает полиция. Нашей милиции тоже сообщили. Но почему они не могли тебя найти?

— Не успели. Как ты думаешь, может, мне надо все-таки явиться в милицию? Да нет, сами меня вызовут.

— Но почему же, в конце концов, у гангстеров получилась такая петрушка с деньгами?

— Интерпол взялся за них серьезно и хотел конфисковать все их имущество. А у них было много всего: предприятия, акции, наличные, не знаю, что еще. Они боялись, что у них все отберут и заблокируют счета в банке, поэтому в жуткой спешке, чуть ли не за один день, распродали все, взяли деньги в банке и на все наличные закупили алмазы, золото и платину.

— Алмазы тоже можно было у них отобрать…

— В том-то и дело. Их люди были в полиции, и они, в свою очередь, боялись, что среди них есть агенты Интерпола. Поэтому все делалось втайне. Единственным человеком, который знал место клада, был тот, кто его спрятал. Он должен был сообщить об этом шефу, они собирались переждать день-другой, а потом забрать все из тайника и перевезти в Бразилию. Потом какое-то время затаиться и спокойно выждать — они богатые, могли позволить себе небольшой отпуск. А потом все начать сначала. Не правда ли, хорошо было продумано?

— А почему они сразу не отвезли все в Бразилию?

— Так ведь за ними же следили, власти были предупреждены, таможенные посты тоже. Гангстеры распределили обязанности — тот человек занимался скупкой ценностей и должен был где-то их временно припрятать, а шеф за это время должен был организовать транспортировку. И очень хорошо организовал, лучшее доказательство — как они перевезли меня, жаль только, что больше нечего было перевозить. Не так-то просто было все это провернуть. Алмазы покупались в ЮАР, например. Все в жуткой спешке. Он прилетел в Копенгаген, чтобы там встретиться со своими, и шиш. Преставился в моих объятиях. А капиталы лежат, ждут.

— И ты знаешь где?!

— Знаю, — устало, но не без удовлетворения ответила я. — Мне удалось найти это место на карте…

Затем я в подробностях описала сцену с испытанием меня на детекторе лжи. Вот тут он мне не поверил:

— Ты шутишь?! Тебе удалось их обвести вокруг пальца? Ведь это же такой тонкий аппарат.

— Ну конечно, и он обязательно обнаружит ложь, если держать ее в голове. А у меня в голове был лишь грот в Малиновской скале. И я вообще старалась не слушать, о чем меня спрашивают.

— И ты так точно запомнила, что тебе говорил тот умирающий?

— Ты же знаешь, какая у меня память на цитаты. В самолете я воспроизвела каждое слово.

— И сейчас помнишь?

— А как же!

— Ну и что он сказал?

— Перед нами повозка!

— Вижу! Что он сказал?

— Вот и шеф так же приставал. Ты что, тоже запрешь меня? В подвале? Ну ладно, мне не жалко, могу и сказать…

И одним духом я выложила весь текст по-французски. Надо было учить иностранные языки, всегда ему это говорила.

Дьявол жутко рассердился.

— Не валяй дурака, переведи!

— На той карте, которую он мне показал… — таинственным шепотом произнесла я, и перед глазами предстала абстрактная картина огромных размеров. — Ах, какая это карта! Весь земной шар в мельчайших подробностях. Все меридианы и параллели на ней пронумерованы, а цифрами обозначены расстояния между ними. Наверное, предварительно все было вымерено…

— Ну, ладно, а где это?

Я покачала головой:

— Даже если бы я и хотела, не могу тебе сказать. Горло перехватит, и язык онемеет, такие уж у меня на этой почве комплексы. Никому ни за какие сокровища не скажу.

— Ну, скажи, ведь мне интересно. Разве можно найти в Европе такое место, которого бы никто не знал?

— Таких мест много, — со вздохом произнесла я. — Родопы, например. Вот ты, смог бы ты найти что-нибудь в Родопах? Там тысячи пещер…

— Но ведь это не в Родопах?

Говоря это, он взглянул в зеркальце и нажал на газ. Во мне все оборвалось.

— За нами гонятся? — в страхе вскричала я. — Что будем делать? Пистолет! Где у тебя пистолет?

Дьявол настолько испугался моей реакции, что резко тормознул, и я чуть не вылетела через переднее стекло.

— Да что с тобой? Нет у меня пистолета. Никто за нами не гонится. Успокойся и не пугай меня.

— Я тебя пугаю! Это ты меня напугал. Просила же тебя, чтобы ехал медленнее. А ты вдруг нажимаешь на газ, как будто за нами гонятся. За мной гонятся от самой Бразилии, понимаешь ты это? У меня уже комплексы на этой почве.

— Не комплексы, а дурь! Тут сам с тобой спятишь. Ну, ладно, ладно, поеду медленнее. Смотри, нас обгоняет обычная «Волга»!

— Да пусть хоть и «трабант»! Я в своей стране, я хочу наконец жить спокойно.

Некоторое время мы ехали молча, проехали через Пневы. Меня все больше охватывала усталость.

— Так где же находится этот остров сокровищ? — небрежно спросил он.

— А, на краю света, — пробурчала я. — Отвяжись. И помедленнее, пожалуйста.

Он опять увеличил скорость, но у меня уже не было сил протестовать. Некоторое время я ехала, ни о чем не думая, любуясь ландшафтом. В душе, однако, исподволь зрело беспокойство, которое вскоре приняло форму вполне конкретного вопроса: как они могли оказаться у самой границы Польши? О том, что я собиралась возвращаться через Копенгаген, знали многие, я трубила об этом направо и налево и не удивилась бы, если бы они ожидали меня на пароме. Но как они могли оказаться здесь? Ведь выехала я внезапно, собралась за какой-то час. Ехала через Ганновер, и можно было предположить, что дальше поеду через Гамбург и Путтгартен, там-то, по логике, они и должны были ожидать меня. От Ганновера я ехала без остановки, только выпила кофе в Берлине, да еще поспала ночью на шоссе. Сколько же это заняло времени? Совсем немного — от полудня одного дня до утра следующего. А они уже поджидали меня на автостраде, значит, приехали туда заранее. Почему не в Копенгаген? Ведь я послала Алиции телеграмму, что приезжаю. Да, надо будет немедленно ей позвонить, а то беспокоится небось, что я опять пропала… Когда они могли узнать, что я поеду через Берлин? Только за Ганновером, где расходятся автострады. Как же они успели раньше меня?

Снова и снова перебирала я в памяти события, пытаясь докопаться до истины, и вдруг, подобно взрыву бомбы под самым носом, меня ослепила такая страшная догадка, что я на момент потеряла возможность вообще что-либо соображать. Все, абсолютно все, с кем я разговаривала, знали, что я еду через Копенгаген. Я сама была убеждена в этом. И только один человек знал, когда я приеду, какой дорогой и на чем…

Благостное чувство безопасности и счастья покинуло меня. Я сидела как парализованная, а догадка росла и подкреплялась фактами. Я звонила ему из Нанси, поговорила с ним и пошла спать. Выехала только на рассвете следующего дня, у них было много времени… Он один знал, он один!

И тут сразу же меня огорошила другая мысль. Откуда он знал, что тайник находится в Европе? Я рассказывала ему о Бразилии, о Южной Африке, о пребывании шефа на Ближнем Востоке и прочее. В распоряжении Дьявола был весь мир, так откуда же он мог знать, что именно в Европе?..

Из ужасающего хаоса, бушующего в моей душе, постепенно отсеялись эмоции и сформулировались четкие, логичные выводы. Но нет, это невозможно… Я смотрела прямо перед собой, боясь повернуть голову и взглянуть на него. Еще три года назад я тут же выложила бы ему свои подозрения, потребовала бы немедленных объяснений, заставила бы его рассеять мои сомнения, устроила бы роскошный скандал и кончила тем, что расплакалась бы в его объятиях. А вот теперь…

— Кому ты сообщил о моем приезде? — как можно невиннее поинтересовалась я, отчаянно надеясь, что, может, все-таки…

— Никому, — буркнул он. — Ты ведь просила никому не говорить.

— Как? Ни Янке не сказал, ни Ежи, ни даже моей маме? Никому?

— А ты думаешь, у меня было время? Я собирал деньги, чтобы было чем заплатить пошлину на границе. Да и до этого проклятого Колбаскова не так-то просто добраться. В пятницу я вылетел на самолете до Шецина, а из Гожува ехал на такси. Ни с кем не успел увидеться, никто не знает о твоем возвращении, так что ты можешь рассчитывать, что для всех это будет сюрприз.

— Ты уверен, что абсолютно никому ни слова не сказал о моем возвращении?

Наверное, в моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило его внимательно посмотреть на меня.

— Абсолютно никому, — уверенно подтвердил он. — А почему тебя это так волнует?

Теперь я уже не сомневалась, что он говорит неправду. Так просто и непосредственно он ни в коем случае не ответил бы, если бы это было правдой, это не в его натуре. Наверняка он кому-то сообщил о моем приезде, но не хочет мне говорить. Кому? Своей новой симпатии? Черт бы побрал эти его бесконечные симпатии! Сейчас не это для меня важно. Итак, он сказал девушке, а она кому-нибудь разболтала…

И опять я поймала себя на мысли, что вела бы себя совсем по-другому, будь это три года назад. Я бы ему прямо сказала, в чем дело, ибо верила, что он поймет всю серьезность положения, всю опасность, которая мне грозит, и его это встревожит. Характер ему не позволит прямо признаться, что он разболтал, но он мне дал бы это понять, а после мы бы вместе подумали над тем, что делать. Так обстояло бы дело три года назад. Но не теперь…

Он выжимал сто сорок километров и срезал повороты с непроницаемым выражением на лице. Еще не совсем понимая, что произошло, я тем не менее чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Единственное безопасное место на земле вдруг перестало быть безопасным. Весь мир вокруг меня — это бездонная, черная пропасть, и нет мне нигде спасения. Стоит ли жить? Да нет, не может этого быть. Надо стряхнуть с себя этот кошмар. И, сделав над собой огромное усилие, я попросила его:

— Останови машину, дорогой. Я уже отдохнула. Позволь, я сама поведу. Хочу ехать так, как мне нравится — спокойно, не торопясь, по знакомой дороге.

Мне стало лучше, когда я села за руль. Немного успокоившись, я подумала, что не могу этого так оставить, что не смогу жить в атмосфере недоверия и подозрений. Надо попытаться выяснить ситуацию, и чем скорее, тем лучше.

— Почему ты думаешь, что это место в Европе? — спросила я, как только мы проехали Конин.

— Какое место?

По его тону я поняла, что он прекрасно понял мой вопрос. За годы совместной жизни я его достаточно изучила. Если ему хотелось, узнать от меня что-то не очень важное, он до тех пор приставал ко мне, пока не получал желанного ответа. Если же речь шла о чем-то, имеющем для него особое значение, а он не хотел, чтобы я об этом догадалась, то притворялся, что дело перестало его интересовать. И выражение лица, и голос свидетельствовали о том, что его совершенно не интересует то, что я могу ему сказать. Он рассчитывал на мою глупую склонность к откровенности и, как правило, не ошибался.

— Место, где спрятаны алмазы, — вежливо пояснила я. — Почему ты думаешь, что оно в Европе?

— Так ты же сама сказала, — так же равнодушно глядя на дорогу, небрежно бросил он.

Негромкий аварийный звонок, раздавшийся в моей душе при первых признаках опасности, сменился воем пожарной сирены. Не говорила я этого! Пусть у меня склероз, но не до такой степени. Я не говорила ему, что это в Европе.

— Ничего подобного, — спокойно заявила я. — Это вовсе не в Европе, а в Кордильерах.

— Где?!

Он растерялся лишь на какую-то долю секунды и сразу же взял себя в руки. Взгляд его выражал вполне естественное умеренное любопытство. Я бы наверняка ничего и не заметила, если бы не следила за каждой его реакцией с таким напряженным вниманием.

— В Кордильерах. Я сама Кордильер не знаю и понятия не имею, как это может выглядеть в действительности, но мне кажется, что они спрятали сокровище в какой-нибудь пещере. Ну, и как-то обозначили ее.

— Но каким образом… — начал он и тут же спохватился, закурил и потом уже продолжал: — один человек мог запрятать такое богатство, причем так, чтобы об этом никто не знал?

Наверняка он хотел спросить меня о другом, но вовремя остановился. Я высказала свои соображения:

— Может, кто-нибудь и знает. Не мог он обойтись своими силами, ему требовалась помощь хотя бы в том, чтобы доставить на место драгоценности. Но помощники могли и не знать, что именно они переносят. И кто эти помощники — тоже никто не знает. Впрочем, их не обязательно должно быть много. Покойник мог собрать пакеты с драгоценностями и отбыть в неизвестном направлении, там погрузить на осла, взять одного погонщика — например, глухонемого или деревенского дурачка — и уйти подальше в горы. Осла и погонщика он мог оставить где-нибудь, а сам уйти еще немного дальше, найти укромное место, спрятать там ценности — и дело с концом. Мог он так сделать?

— А откуда у него столько времени? Ты ведь говорила, что все делалось в спешке.

— Для этого и не надо много времени. Двухдневная экскурсия, только и всего.

Мы замолчали. Пожарная сирена в моей душе выла во всю мочь и мигала красным светом. Он знал. Он слишком много знал обо всем этом и скрывал от меня, что знает. Но, может, ему положено знать? Может, Интерпол установил связь с нашей милицией, а она поручила эту миссию именно Дьяволу и велела держать ее в тайне, а я тут впадаю в истерику и подозреваю человека…

Со своей лучшей подругой я увиделась на следующий день после приезда. Я специально отправилась к ней на работу, чтобы меня увидели во всем великолепии, сделав соответствующий макияж и надев платиновый парик. Новый, купленный в Париже, но точно такой же, как и тот. Я полагала, что мой сенсационный рассказ о случившемся приобретет черты наглядности, если я буду выглядеть так, как в тот злополучный день, с которого все началось.

Янка встретила меня претензиями:

— Ну, знаешь, это уже слишком! До тебя совершенно невозможно дозвониться. Звоню и звоню, а ты не отвечаешь! Я уж подумала, не случилось ли чего?

Я остолбенела и вытаращила на нее глаза. Что это она, в самом деле?

— Так ведь меня же не было в Варшаве!

— Но сейчас-то ты в Варшаве!

— Да, только приехала и вот сразу к тебе.

— Ничего себе сразу! Приехала, а чтобы к лучшей подруге…

— Не понимаю. Я вернулась вчера вечером и вот сегодня уже у тебя. Не будь такой придирой, вчера я должна была повидаться с мамой.

Теперь удивилась она:

— Как это вчера вечером? Я видела тебя уже месяц назад!

Я ничего не понимала. Не могла же я раздвоиться, сама ничего не зная об этом?..

— Ты видела меня? — повторила я. — Месяц назад?

— Ну да! Прекрасный цвет волос, и так тебе идет! Когда я тебя увидела, то еще подумала, как ты удачно покрасила их, и даже хотела узнать где.

Я почувствовала, как где-то в желудке мне сделалось горячо-горячо, и это тепло распространилось по всему телу, особенно в его верхней части. Охватившее меня волнение следовало во что бы то ни стало скрыть от Янки, так как она была особа легко возбудимая и излишне впечатлительная.

— Во-первых, это парик, — произнесла я с каменным спокойствием. — А во-вторых, где ты меня видела?

— Не может быть! — вскричала Янка. — Вот никогда бы не подумала! Значит, в этом парике я тебя и видела. Послушай, а это не вредно для волос — все время ходить в парике?

— Тебе не вредно, твоим волосам ничто не повредит, — пробурчала я. И в самом деле, волосы Янки являлись предметом зависти всех ее знакомых. — Так где же ты меня видела?

— В машине.

Было очень трудно, но я себя сдержала.

— А не скажешь ли ты, где была эта машина?

— На шоссе. Знаешь, там, где живут мои родственники, в Плудах. Я как раз вышла на шоссе, к автобусу, и видела, как вы сели в автомашину и проехали мимо меня. Я еще хотела помахать вам, но в руках у меня был пакет с редиской, редиска высыпалась на дорогу, и я не успела остановить вас.

«Вот так иногда какая-то редиска может спасти человеку жизнь», — подумала я неожиданно для себя самой и все так же спокойно спросила:

— И Дьявола ты видела?

— А как же, он сидел за рулем, а ты рядом, и вы оба не соизволили меня заметить. А я сорок пять минут ждала автобус!

— Ты уверена, что это была наша машина?

— Ну еще бы! И вас узнала, и вашу машину по вмятине на заднем крыле.

— И мы тебя не заметили? — продолжала допытываться я.

— Нет. Даже не взглянули. Как будто я неодушевленный предмет.

— И благодари Бога за это! Эх ты, слепая курица, ведь это была не я. Только вчера вечером я вернулась из Парижа, а месяц назад была в Сицилии.

— Нет, быть не может! — вскричала Янка, когда ей удалось обрести дар речи. — Никогда бы не подумала! Я была уверена, что это ты! Вернее, увидев тебя сейчас в этом парике, я уже не сомневалась, что это была ты. А до этого сомневалась, так как тебя нигде не было видно. Потом подумала и осторожно спросила: — А как ты думаешь, она тоже была в парике?

— А черт ее знает, — ответила я и глубоко задумалась.

В голове промелькнуло еще неясное подозрение. Какая-то женщина всего месяц назад… Белый «мерседес», поджидающий меня на берлинской автостраде… Он соврал, что никому не сообщил…

Тем временем Янка жутко расстроилась, что своей болтовней может вызвать ссору между Дьяволом и мною, и неуклюже пыталась убедить меня, что упомянутый ею инцидент не имеет никакого значения. Я раздраженно перебила ее разглагольствования:

— Да успокойся ты! Дай-то Бог, чтобы это было просто его очередное увлечение.

— То есть как?

— Да вот так. Или я все выдумываю, или нет. Надо проверить…

На следующий день утром, выходя из машины на Маршалковской, все в том же парике, я наткнулась на одного из своих знакомых.

— Ты меняешь машины, как перчатки, — приветствовал он меня, с интересом разглядывая «ягуар». — Неделю назад я видел тебя в «опеле». Ты привезла две машины?

— В каком именно «опеле»? — поинтересовалась я.

— В темно-сером «опель-рекорде». А у тебя что, много «опелей»?

— Напротив, у меня нет ни одного. Наверное, это была не я.

— Неужели? — удивился он. — Как же так? Я тогда еще поклонился тебе, а сам подумал, что ты опять носишь тот цвет волос, который тебе так шел когда-то. Ты прекрасно выглядишь! Нет, серьезно, это и в самом деле была не ты?

Через три дня еще один знакомый поинтересовался, почему это я разговариваю с Дьяволом по-немецки. Он сам слышал собственными ушами. Было это в «Каменоломне» три недели назад, мы с Дьяволом там ужинали, я в белом кружевном платье сидела спиной к залу. У меня никогда не было белого кружевного платья, я не умею говорить по-немецки, а три недели назад я расцветала от счастья в Таормине.

Тут уж мне пришлось смириться с обстоятельствами. Совпадения, конечно, бывают, но чтобы столько… Платиновая блондинка с темными глазами, которую все принимают за меня… Информированность Дьявола… Белый «мерседес» на шоссе… Таинственная Мадлен, которую я заменила в копенгагенском игорном доме, теперь, в свою очередь, заменила меня в Варшаве!

Собственно, чего-то в таком роде я уже ожидала и была внутренне готова. Преисполненная решимости все выяснить до конца, я ожидала Дьявола в полном боевом вооружении: при парике и соответственно накрашенная.

Он пришел, посмотрел на меня, как на пустое место, и ничего не сказал. Никаких чувств не выразилось на его лице. Нет, душа этого человека оставалась для меня загадкой.

Утром мне позвонила страшно взволнованная Янка:

— Послушай, что происходит? Я хочу сказать — что происходит между вами? Он меня встретил вчера и отвез домой…

— Кто? — прервала я. — Дьявол?

— Ну да. Ему хотелось знать, что ты мне рассказывала о своих приключениях. И он был такой милый. Я хочу сказать — сначала был милый, потому что потом, когда я объяснила, что ничего не знаю, опять стал невежливым. И все расспрашивал меня, все выпытывал про какое-то место, куда ты собираешься поехать, чтобы там чего-то искать. Ничего не понимаю, ты же ничего об этом не говорила. Ты и в самом деле собираешься? Знаешь, я очень расстроилась, потому что все это как-то очень неприятно. Как-то так, знаешь… Как будто хотел выпытать у меня какую-то твою тайну…

— Послушай, — в тревоге прервала я ее, — надеюсь, ты не сказала ему, что видела его с женщиной?

— Нет, хотя и очень хотелось, так он меня разозлил.

— Сохрани тебя Бог проронить об этом хоть словечко! Запомни: ты ничего не видела, ничего не знаешь, ты слепа, глуха и глупа! Я не знаю, как свою голову уберечь, не хватает мне еще и о твоей заботиться.

— Никак, ты совсем спятила!

— Очень может быть. И очень хорошо было бы, если бы это было правдой. Я тебе, пожалуй, все-таки расскажу, в чем дело, чтобы ты не наделала глупостей. Ты сама поймешь, что тут не до шуток.

Да какие уж тут шутки. Я вернулась к себе домой, к своей обычной жизни и к близкому мне (когда-то) человеку. Попробую разобраться во всем этом. Максимально сосредоточившись, я попыталась сопоставить все факты. Мадлен и Интерпол были на разных полюсах. Можно, правда, допустить, что Дьявол ухаживает за ней в рамках сотрудничества с Интерполом, ему приказано держать язык за зубами, и это в какой-то степени объяснило бы его поведение. И все-таки гораздо проще и логичнее предположить, что ухаживает он за ней по собственной инициативе. Его, увы, равнодушие ко мне позволяет сделать вывод, что она стала объектом его чувств. Он мог сказать ей о моем приезде просто так, не имея никакого представления о ее связях с гангстерами. Но думать-то он способен, ведь я же рассказала ему о «мерседесе», и он не мог не сопоставить этих двух фактов.

Вопреки собственной натуре, которая требовала честной и открытой постановки вопроса, я приступила к обманным военным действиям. Первым снарядом должен был явиться парик. Платиновое сияние, исходящее от моей головы каждый день и каждый час, видимо, вывело-таки его из равновесия, несмотря на все его самообладание, потому что через неделю он мне сказал:

— Тебе все-таки больше идет твой собственный цвет волос. Как ты можешь без конца носить этот парик? Он мне не нравится.

— Тебе не нравятся платиновые блондинки? — лицемерно удивилась я.

— Представь себе. И вообще, тебе этот парик не идет. Он тебя старит.

И вовсе нет! Парик меня отнюдь не старил, но это не важно. Что бы я ни надела, ему ничто не нравилось, разоденься я хоть в парчу. Но это тоже не важно. Важно, что я достигла своей цели. С облегчением стянув парик, который мне осточертел, я вымыла голову и приобрела нормальный вид.

Я не знала, как развернутся события, и прежде всего позаботилась о безопасности своих детей. К их великой радости и невзирая на протесты остального семейства, я разрешила им поехать вместе с отцом на экскурсию по Советскому Союзу. Неожиданное проявление родительских чувств со стороны моего бывшего супруга наступило как раз в самый подходящий момент. Я прекрасно понимала, что для обоих мальчишек это прекрасный предлог прогулять школу и что они наверняка здорово отстанут, и тем не менее, собирая их в дорогу, испытывала огромное облегчение., По крайней мере шесть недель они будут в безопасности.

Как всегда после долгого отсутствия, у меня накопилось много дел. Дьявол то и дело уезжал в какие-то служебные командировки, у нас не было возможности как следует поговорить, и атмосфера в доме по-прежнему была напряженная. Мне легче дышалось на улице, чем в собственном доме. Временами я думала, не лучше ли пойти в милицию или в Комитет Безопасности и все рассказать, и удивлялась, почему никто от них ко мне не приходил. Я постоянно ожидала каких-то неприятностей, жила в напряжении и чувствовала, что долго так не выдержу. Не о таком возвращении домой я мечтала.

На двенадцатый день после моего возвращения Дьявол ни с того ни с сего вдруг вернулся домой с бутылкой виски и тут же побежал в магазин за содовой водой.

— Я бы выпил немного, — сказал он. — А ты?

Он прекрасно знал, что из всех алкогольных напитков больше всего я люблю виски, и, задавая этот вопрос, посмотрел на меня с прежним блеском в глазах. Был он какой-то непривычно милый, что показалось мне подозрительным, так как я продолжала вести себя холодно-сдержанно и никаких поводов ему не давала.

— Я тоже выпью, — согласилась я.

После злоупотребления алкоголем я становлюсь излишне откровенна. Зная за собой такую слабость, я решила быть начеку. Если уж он разорился на виски, то, как видно, решил напоить меня вдрызг, а значит, у него были на то причины. И я решила их узнать.

Темой нашей беседы с самого начала стали мои недавние приключения. Дьявол заботливо следил за тем, чтобы мой стакан не был пустой. Меня очень интересовал вопрос, сколько понадобится виски, чтобы опьянел стоящий рядом со мной кактус. Жаль, но пришлось принести его в жертву. Ничего, такие кактусы очень быстро растут.

Я оживленно болтала, пространно описывая свои переживания, вспоминала подробности, о которых до сих пор не рассказывала. У меня настолько вошло в привычку скрывать одну-единственную информацию, что это стало уже моей второй натурой и не требовало от меня никаких дополнительных усилий, а обо всем остальном я говорила свободно. Красочно описывала я свое пребывание в темнице, особо подчеркивая надежды на восстановление наших добрых отношений, которые поддерживали мой дух в те трудные дни. Ну кого бы не тронуло такое признание? Его не тронуло. Он никак не прореагировал на мое признание, только подлил мне снова виски. Естественно, меня это очень расстроило. Я решила притвориться слегка опьяневшей.

— Послушай, — сказал он мне, сочтя, как видно, что я достаточно созрела. — А тебе никогда не приходило в голову самой добраться туда?

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что без карты шефа это невозможно, но вовремя спохватилась — это было бы слишком трезвое замечание.

— Разумеется, приходило, — хвастливо заявила я. — Именно потому я и не разговаривала с представителями Интерпола. Если захочу, так доберусь!

— Охотно верю тебе. Ты знаешь, где спрятаны алмазы. Неужели ты не думала о том, чтобы забрать их себе? Хватило бы на всю жизнь. Можно поездить по свету. Послушай, давай отправимся вместе!

Кактусу уже было море по колено.

— Я думала об этом. Одна я знаю, где они спрятаны. Подожду немного. Дождусь, когда ты меня бросишь, уйдешь от меня, а потом я поеду, извлеку эти алмазы и назло тебе стану жутко богатой. А ты будешь кусать локти, что бросил меня. Ну, чего ждешь? Отправляйся к своим девкам. Знаешь ведь, что я тебя ненавижу!

Мне пришлось молоть всю эту чушь, потому что пьяная я всегда несу подобную чепуху, а мне надо было, чтобы он поверил, что я упилась. Он ответил:

— Какие еще девки? Никаких девок нет, я вовсе не собираюсь тебя бросать. Ты пьяна.

— Вовсе нет. Ты давно хочешь меня бросить. Пожалуй, я убью тебя, и дело с концом.

— Я сам убьюсь, если свалюсь в эту яму с алмазами.

— Да никакая там не яма, — обиженно заметила я.

— А что?

— Откуда я знаю? Может, он их на дереве повесил.

— А если я попробую угадать, где именно, и угадаю, ты скажешь тогда?

— Бандиты уже пробовали. Нет уж, я сама их достану и перепрячу в гроте на Малиновской скале. Провезу наконец контрабанду через границу. А то таможенники мне не поверили. Вот им! Ха, ха!

С трудом выжала я из себя радостное хихиканье. Не до смеху мне было. Сколько раз раньше вели мы подобные разговоры, выясняя отношения. Остатки надежды улетучились из моего отчаявшегося сердца. Дьявол с холодным блеском в глазах открывал мой атлас.

Упорно и назойливо, без остановок, не давая опомниться, задавал он мне вопрос за вопросом. А с каким вниманием следил он за мной, указывая на очередной пункт на карте! Никогда в жизни этот человек не проявлял ко мне такого внимания. Не было у него детектора лжи, но он сам действовал лучше всякого детектора, так что мне опять пришлось спасаться в гроте на Малиновской скале. Он долил мне виски. Кактус уже отключился, надо полагать.

К вопросам, касающимся места укрытия сокровищ, добавились и другие.

— А какие цифры назвал покойник? Он говорил по-французски, ты все поняла? Ведь ты лучше считаешь по-английски и по-датски. Ты могла ошибиться. Ты хорошо поняла все цифры, можешь повторить? Ну скажи, что он говорил!

С меня было достаточно. Я перешла в наступление.

— А что? — поинтересовалась я. — Кордильеры уже все обыскали?

— Нет, но… — начал он.

И понял, что зарвался. Слишком легко поверил, что я пьяна, и потерял контроль над собой.

— Ты ведь сама говорила, что это в Европе.

Перестав притворяться, я молча смотрела на него, с удивлением чувствуя, как постепенно стихает отчаяние и его место занимает знакомая мне ярость, которая уже не раз толкала меня на необдуманные поступки.

Дьявол тоже молчал. Поняв, что совершил ошибку, он теперь думал, как ее исправить. Отвернувшись, он взял бутылку и долил стаканы. Молчание становилось просто ощутимым.

— Я скажу тебе правду, — вдруг сказал он. — Вижу, что другого выхода у меня нет.

— Давай, — согласилась я. — Неужели мне доведется стать свидетелем уникального явления — ты скажешь правду?

— Ты что, совсем трезвая?

— Ни в одном глазу! — Я не скрывала своего удовлетворения. — Ну, я слушаю!

Ему достаточно было одного взгляда на обильно политый кактус. Свои комментарии он оставил при себе, а вслух сказал:

— Я в курсе твоих дел. Ты ведь знаешь, тебя искал весь Интерпол. Несколько месяцев назад сюда приезжал человек и говорил со мной. Сначала они думали, что тебя уже нет в живых, потом о тебе стали появляться сведения, и они опять принялись за поиски. Они все время теряли тебя из виду и уже думали, что ты вернулась в Польшу и скрываешься здесь. Мне поручили передать им все, что я от тебя узнаю. Не понимаю, почему ты упорствуешь.

— Так, — сказала я. — И это все?

— И это все.

— Так просто?

— Ты сама видишь.

— Значит, мне надо постараться избавиться от своей мании преследования?

— Значит, надо.

Я сжалилась над несчастным кактусом и наконец решила сама выпить то, что осталось в моем стакане. Все остатки иррациональной надежды, если бы они еще были в моей душе, сейчас должны были испариться окончательно. Я уже не думала о Мадлен, правду о ней мне он все равно не скажет. Дело в Интерполе. Для них гораздо важнее тайника в Пиренеях, дороже всех алмазов мира были бы мои записи в календарике Дома книги! А ведь Дьявол знал об этом! Я ему рассказала о конференции гангстеров и о том, как я все подслушала. А он не задал мне ни одного вопроса об этом и вообще не обратил на это обстоятельство никакого внимания.

Отсюда напрашивался только один вывод. Он совсем ошалел от любви к Мадлен и для нее пытался выжать из меня тайну. От Мадлен прямой путь ведет к шефу. Их ничто не остановит, они сделают все, чтобы добиться своей цели, и главного помощника нашли в моем собственном доме! И подумать только, ведь он так легко мог добиться желаемого. Если бы он с самого начала убедил меня, что сотрудничает с Интерполом, если бы расспрашивал о секретах гангстерского синдиката, если бы заставил себя проявить по отношению ко мне хоть видимость чувства — я, несчастная, измученная выпавшими на мою долю переживаниями идиотка, позволила бы себя обмануть!

— И ты расспрашиваешь меня только для того, чтобы передать эту информацию Интерполу? — с иронией спросила я.

— Нужно же мне иметь представление о случившемся, — возразил он. — Сотрудник Интерпола скоро приедет.

— Вот я ему все и расскажу.

— Твое дело, — произнес он тоном разобиженной Примадонны. — Интересно, его ты тоже будешь водить за нос?

Теперь я твердо знала, что мне грозит опасность. Не важно, что она не угрожала непосредственно моей жизни, зато меня могли похитить, оглушить, усыпить — и кто знает, что еще сделать. Я стала повсюду носить с собой пружинный нож, похищенный еще в Бразилии. Очень неудобно было носить его в кармане пальто — большой он был и тяжелый, и это обстоятельство усугубляло мое раздраженное состояние. Я попыталась предусмотреть все пакости, которые мне могли бы сделать, и по возможности предотвратить их, но этих пакостей было такое множество, что я ограничилась установкой в моей автомашине купленного вместе с ней противоугонного устройства. Будучи включенным, оно жутко взвывало при малейшем прикосновении металлического предмета к автомашине. Я включала его каждый раз, когда покидала машину на срок, больший чем пять минут, и мне уже дважды удавалось вызвать милицейский патруль. Один раз какой-то пьянчужка приложился к багажнику пряжкой своего ремня, а другой раз я сама забыла отключить устройство и всунула ключ в замок дверцы. Хотя мне было очень неприятно, я стала задавать глупый вопрос «кто там?», прежде чем открыть дверь квартиры, ела и пила только собственноручно приготовленное и вообще делала все от меня зависящее для собственной безопасности.

Дьявол демонстрировал смертельную обиду и не скрывал своей неприязни. Между нами выросла стена, которую уже невозможно было пробить. Непонятно, почему он не хотел уйти от меня, хотя я ему это и предлагала каждый день. От прежних терзаний не осталось и следа. Боже, какое облегчение испытала бы я, если бы наконец могла его не видеть! Никаких иллюзий у меня больше не было, осталась в душе лишь горечь. Да и она постепенно перерастала в ненависть — ненависть к этому человеку, который с такой беспощадной жестокостью жертвовал моей жизнью ради другой женщины.

Я не верила в представителя Интерпола и, когда тот позвонил по телефону, была ошарашена.

— Мадам, — галантно начал он, — я преисполнен восторга оттого, что имею честь познакомиться с вами. Я прибыл специально для этого. Где бы вы желали встретиться со мной?

— Лучше всего в Главном управлении милиции, — не задумываясь ответила я. — Думаю, у них найдется подходящее помещение.

Мой собеседник весело рассмеялся, дав понять, что оценил мой юмор.

— Я не убежден, что это наилучшее место, — с легкой запинкой произнес он. — Ведь я же прибыл неофициально. Предпочтительнее было бы встретиться на нейтральной почве. Так где же?

Мы договорились, что в таком случае он вечером просто придет ко мне. В конце концов, самым безопасным местом была моя собственная квартира, единственным опасным элементом которой был Дьявол. И все-таки подозрительность не покидала меня. Положив трубку, я подумала немного и вдруг приняла решение. У меня еще было время…

Майора Павловского я хорошо знала. То есть я не знала, есть ли у него дети и сколько им лет, что он любит на ужин и была ли в его жизни несчастная любовь, но я знала точно, что он уже много лет работает в Главном управлении милиции и занимает там ответственный пост. Он был на месте и принял меня, невзирая на отсутствие предварительной договоренности.

— Дорогой майор, — решительно начала я. — Прежде всего, прошу вас поверить, что я не сошла с ума. Потом вы сможете проверить это с помощью психиатра, пока же примите на веру. Я влипла в такую дурацкую историю, что собственными силами не могу из нее выпутаться и не знаю, к кому обратиться за помощью. Спасите меня!

— Расскажите вкратце, в чем дело, — предложил майор.

Я не представляла, как можно вкратце изложить все это неимоверное нагромождение событий, но честно попыталась:

— Будучи в Копенгагене, я случайно узнала одну вещь от одного человека, который, сообщив мне эту вещь, умер, так что теперь я одна знаю ее. Это касается международного гангстерского синдиката, занимающегося азартными играми. С этим связан Интерпол. Может, вы и слышали, дело это тянется с прошлого года.

— Может, и слышал, — согласился майор, — если вы мне объясните, что именно.

— Интерпол устроил облаву, чтобы захватить все их имущество. Синдикат поспешно собрал все ценности и спрятал их, а покойник мне сказал, где именно. По ошибке. И я знаю это место. Бандиты увезли меня, чтобы выжать тайну, но я подслушала их разговор, из которого узнала, что, выведав тайну, они меня убьют, поэтому ничего не сказала им. Ну, потом много чего было, мне удалось бежать. Я вернулась в Польшу, надеясь, что здесь окажусь в безопасности, но боюсь, что они и здесь настигнут меня.

— Почему вы не обратились в Интерпол, еще будучи за границей?

— Потому что боялась. И сразу хочу вам признаться, что страдаю манией преследования. Два раза в критических ситуациях я обращалась к представителям полиции, и оба раза они оказывались переодетыми гангстерами. Я боялась попасться в третий раз и не хотела рисковать. Боялась, что может получиться так: расскажу все представителю Интерпола, а потом окажется, что это опять переодетый бандит, который после беседы со мной тут же укокошит меня. Слишком много я о них знаю: знаю, где находится их резиденция, знаю местопребывание шефа, знаю их людей и адреса и еще многое другое. Они тоже не могут рисковать, и ничего удивительного, что так за меня взялись. Единственное утешение, что они не могут меня убить, пока не узнают тайну сокровища. Иначе плакали их денежки. Вас я знаю, вам и могу довериться. До некоторой степени, разумеется.

Казалось, последнее замечание развеселило майора.

— А почему только до некоторой степени? Где проходит граница вашего доверия ко мне?

— Видите ли… — Я не знала, как лучше ему объяснить. — Я понимаю, трудно поверить тому, о чем я рассказала. Вы вправе считать меня мифоманкой. Чтобы поверить мне, вам придется как следует все проверить, а до тех пор вы вряд ли примете всерьез мои опасения. И тем не менее ни вам, ни кому-нибудь другому я ни словечка не скажу об этих сокровищах, пока банда не будет ликвидирована. Сама же я об этом узнать не могу. И еще я знаю: пока я держу язык за зубами, я жива, так как без меня им этих богатств не найти.

— Так чего же конкретно вы ожидаете от меня?

— Сегодня вечером я буду разговаривать с человеком, который уверяет, что является сотрудником Интерпола. Он придет ко мне домой. Я не уверена, что могу ему доверять, и боюсь. Он позвонил из «Гранд-отеля», сказал, что прибыл сегодня утром и что зовут его Гастон Мёд…

— Как, простите?

— Пардон. Гастон Лемель. Это я для себя перевела его фамилию, чтобы легче запомнить. Я бы хотела, чтобы вы помогли мне связаться с людьми, которые занимаются этим делом. Наверняка у вас есть связи с Интерполом. Пусть они как-то проверят его и вообще помогут мне. Например, хорошо бы, если ко мне в гости где-нибудь в начале восьмого пришли бы два милиционера в форме. В случае чего они помешают ему прикончить меня.

Майор задумчиво посмотрел на меня, подумал и нажал кнопку.

— Полковник у себя? — обратился он к письменному столу.

— Да, но собирается уходить, — ответил стол женским голосом.

— Попросите его задержаться на несколько минут. Я сейчас к нему приду.

Полковник оказался очень милым пожилым мужчиной. У него было загорелое лицо и веселые глаза. При виде его у меня сразу потеплело на душе, но я уже не доверяла и самой себе. Ведь попала же я в переплет в Таормине со своей симпатией к мужчине моей мечты. Вот почему я решительно остановила майора, который начал было излагать суть дела:

— Минуточку. Пан майор, как давно знаете вы этого человека?

Лицо полковника выразило недоумение, но майор меня понял:

— Сейчас скажу точно, только подсчитаю… Так… Ага, двадцать два года.

— И этот человек все эти годы работал в милиции?

— В милиции работает еще дольше. Пришел сразу после окончания войны.

— И вы можете за него поручиться?

— Как за самого себя. И даже больше.

— Ну, тогда хорошо. В случае чего моя смерть будет на вашей совести.

— Вы что, — спросил полковник, — выпили оба, что ли?

— Никак нет, — улыбаясь, ответил майор. — Сейчас вы поймете. Только что эта женщина сообщила мне удивительные вещи, которые могут представить для вас интерес. Ее похитили в Копенгагене, гангстерский синдикат, азартные игры, сокровище, спрятанное где-то…

— А! — прервал полковник, и его лицо прояснилось. — Так это вы?

— Вижу, что вы обо мне слышали! — обрадовалась я.

— И даже очень много. А почему вы пришли к нам? Произошло еще что-то? Что-то новенькое?

— Я не знаю, что для вас старенькое, — возразила я. — А пришла я, чтобы просить у вас двух сильных милиционеров в полном обмундировании. И хорошо вооруженных.

— В таком случае давайте побеседуем поподробнее. Благодарю вас, майор, вы и в самом деле доставили мне очень интересный материал.

Как показали дальнейшие события, слова эти он произнес не в добрый час. Если бы он мог предвидеть, насколько интересна и разнообразна станет из-за меня его жизнь, думаю, он немедленно выдворил бы меня из кабинета.

Майор попрощался и вышел. Я в подробностях рассказала полковнику обо всем происшедшем со мной. Он молча слушал.

— А зачем вам два милиционера? — спросил он, когда я закончила. — Ведь в доме у вас есть защитник.

Он улыбнулся, и его глаза весело блеснули.

— Кого вы имеете в виду? — спросила я.

— Ваш супруг находится с нами в постоянном контакте.

Сначала я не поняла, о чем он говорит, потому что подумала о своем первом муже, и никак не могла взять в толк, какая может быть защита, если он находится сейчас в Советском Союзе. Потом поняла, что полковник говорит о Дьяволе, и теперь уже у меня в голове все окончательно перепуталось. Хаос, царивший до сотворения мира, ни в какое сравнение не шел с хаосом, царившим сейчас в моем мозгу. Я молча смотрела на полковника. Наконец из хаоса вынырнула одна относительно четкая мысль. И я спросила — резко и агрессивно:

— А вы знаете о Мадлен?

— О какой Мадлен? — так же резко спросил полковник, а его веселые глаза сразу стали внимательными и зоркими.

Я глубоко вздохнула. Вот сейчас я должна покончить со всеми сомнениями. Хаос малость улегся.

— Пан полковник, — спокойно начала я, — вы знаете всю аферу, и вы убедились, что я умею молчать. Об этом свидетельствует факт, что я жива. У меня есть своя точка зрения на случившееся со мной, в моем распоряжении факты, и я делаю из них свои выводы. Полгода пребываю я в шкуре затравленного зверя, и мне просто необходимо немного покоя. Умоляю вас, во имя всего святого, скажите мне, что вы знаете о Мадлен, а я клянусь вам, что никому об этом не скажу. Вы знаете о Мадлен?

— А кто такая Мадлен?

Сдвинув брови, полковник внимательно и серьезно смотрел на меня, и я поняла, что он меня не обманывает. Он действительно не знал о ней.

— Прежде чем я расскажу о Мадлен, я хочу сказать вот что. Если вы действительно о ней ничего не знаете, значит, вас тоже водят за нос, и дело обстоит очень нехорошо. Подумайте, прошу вас, постарайтесь вспомнить. Я понимаю, существуют служебные тайны, но ведь я вас не спрашиваю, что вы о ней знаете, я спрашиваю, знаете ли вы вообще о ее существовании?

Говоря это, я подумала, что, может быть, напрасно морочу голову человеку, что та женщина вовсе не Мадлен, а какое-нибудь очередное увлечение, и она просто могла покраситься и стать платиновой блондинкой. Но ведь полковник, зная аферу, должен знать и о Мадлен, о том, что меня перепутали с ней и что с этого все и началось… И Дьявол не сказал мне, что сотрудничает с нашей милицией… И Интерпол должен интересоваться гангстерами, а не деньгами…

— Нет, — сказал полковник, подумав. — Ни о какой Мадлен я ничего не знаю. Говорю вам чистую правду, и никакой служебной тайны в этом нет. Кто она?

— Ну, тогда все пропало, — с горечью промолвила я. — Опять я одна против всего света. Конечно, вы поверите ему, а не мне. Правду знают сотрудники Интерпола, но их здесь нет. А впрочем, может, они тоже не знают, может, ее никто не знает. И во всем мире не найдется для меня безопасного места!

— Ну что вы так сгущаете краски, — сказал полковник, тронутый моим отчаянием. — Скажите, кто такая Мадлен и почему это вас так огорчает?

— Хорошо. Я сообщу вам только факты. Конечно, мои выводы из них могут быть ошибочны, но вам придется затратить много усилий, чтобы убедить меня в этом. Факт первый: покойник явился в игорный дом, чтобы передать сведения женщине по имени Мадлен, платиновой блондинке с темными глазами. В зале было довольно темно, а он умирал. У меня на голове был платиновый парик, цвет глаз — сами видите какой, а потом я узнала, что он ее лично не знал. Такова одна сторона медали…

Я остановилась, ожидая вопросов. Поскольку они не последовали, я продолжала:

— Факт второй: вернувшись в Польшу, я узнала, что в обществе моего, как вы любезно изволили выразиться, супруга видели платиновую блондинку с темными глазами, настолько похожую на меня, что моя лучшая подруга была уверена, будто это я. Было это за месяц до моего возвращения. Один мой знакомый видел эту самую блондинку в сером «опеле» и даже поклонился ей, будучи уверен, что это я. Это было уже после моего возвращения. Второй мой знакомый сообщил мне, что не только видел меня, но и что я разговаривала по-немецки. Думаю, излишне здесь упоминать о том, что «опеля» у меня нет, что я не говорю по-немецки и что тогда меня не было в Польше.

— Это все?

— Нет. Факт третий: вышеупомянутый супруг чуть ли не с первой минуты расспрашивает меня о месте, где спрятан клад. Даже попытался меня подпоить. В процессе спаивания я попала под перекрестный огонь его вопросов. В качестве вспомогательного орудия пустил в ход атлас. Факт четвертый: он один знал о том, как и когда я вернусь в Польшу. Все остальные были убеждены, что я возвращаюсь через Копенгаген. Возле самой границы на автостраде меня ожидал автомобиль, который попытался меня задержать. Обратите внимание, ехала я очень быстро и без остановок.

— И каковы ваши выводы? — спросил полковник, потому что я опять остановилась.

— Пока я вам сообщаю факты. Выводы сделайте сами. Я сообщила ему, что тайник находится в Кордильерах. Узнайте, прошу вас, предпринял ли Интерпол какие-либо поиски в Кордильерах? Если да, то я, быть может, и подвергну сомнению свои выводы, если нет, перестану сомневаться в своих подозрениях.

— Ну, хорошо, — сказал полковник. — Мадлен и Кордильеры для меня новость, но очень может быть, что они знают о них. Теперь изложите мне, пожалуйста, более обстоятельно ваши подозрения.

— Я подозреваю, что эта женщина — Мадлен, что он влюбился в нее и пообещал выведать у меня местонахождение тайника. Я подозреваю, что это по ее настоянию он выжимает из меня информацию. Допускаю смягчающие вину обстоятельства: она могла наговорить ему, что мне ничего не грозит, что, получив свои сокровища, они оставят меня в покое. Кордильеры помогут нам определить, кому он передал информацию — ей или Интерполу. Поэтому я и прошу вас узнать…

— Понятно, — прервал меня полковник. — Я понимаю, что для вас все это тяжело в личном плане. Разубеждать вас не стану, будущее покажет. А теперь объясните, откуда такая уверенность, что они обязательно должны убить вас?

— Я собственными ушами слышала, как они это обсуждали, — неохотно объяснила я. — Правда, был еще вариант сохранить мне жизнь при условии полной изоляции, но думаю, что последние события заставили их отказаться от этого варианта. Сейчас они живут как на вулкане. Они знают, что я многое знаю, но я знаю больше, чем они думают. Пока я ничего никому не говорю по очень простой причине: если я расскажу об этом какому-нибудь неподходящему лицу и они узнают, то сумеют предпринять соответствующие меры и их опять не поймают. И так будет тянуться до бесконечности. Сделайте что-нибудь!

— Видите ли, — с некоторым замешательством пояснил полковник, — по правде говоря, это дело не в нашей компетенции. Мы с ними никак не связаны, на нашей территории не совершено никакого преступления…

— А, понимаю, — прервала я. — Вы должны подождать, пока меня пристукнут?

— Ну, не надо преувеличивать. Надеюсь, что до этого не дойдет. Мы не можем сами ничего предпринимать, я свяжусь с Интерполом. Очень может быть, что ваши сведения чрезвычайно важны. А пока спокойно идите домой и поговорите с тем человеком. Мы проверим, кто он, и примем меры.

— Но позвонить-то вы хотя бы можете? Иначе я разговаривать с ними не буду.

— Хорошо, вам позвонят около восьми…

— Минутку, — прервала я. — Пусть скажут пароль, чтобы я поверила.

— Какой пароль? — глаза полковника опять весело блеснули.

— Все равно какой. Лучше всего цифры, я уже привыкла к цифрам. Например: двадцать четыре восемнадцать.

— Хорошо, пусть будет двадцать четыре восемнадцать. Думаю, что это излишне, хотя, возможно, на вашем месте я тоже стал бы подозрительным. И не волнуйтесь, все будет в порядке.

Я еле успела вернуться домой к приходу своего гостя. Интересно все-таки, кто он и чем все это закончится. Нервничала я ужасно. Беседа с полковником, с одной стороны, немного успокоила меня, а с другой — вселила новые опасения. Если Дьявол был связан с милицией, значит, он обманывал обе стороны — меня и милицию, — рассчитывая на отсутствие контакта между нами, и тогда не удивительно, что они меня не вызывали, будучи уверены, что получают полную информацию.

Не исключено, что меня они считают просто истеричкой.

Ну и пусть считают. Плевать мне на общественное мнение! Я уперлась всеми четырьмя лапами и твердо буду стоять на своем, а они пусть думают что хотят.

Гость оказался элегантным и почтенным на вид. Единственное, что мне в нем не понравилось, это золотой зуб, который поблескивал, когда гость улыбался. Правда, зуб не передний, но все равно достаточно заметный.

Дьявол по собственной инициативе занялся приготовлением кофе, а мы приступили к беседе. Гость владел французским и немецким.

— Я в восторге, — повторил он в восемьдесят пятый раз, сверкнув драгоценным металлом, и приступил к делу. — Мы располагаем довольно обширной информацией, — начал он, — но по-прежнему самое главное известно лишь вам. Когда мы получим от вас сведения, мы сможем наконец полностью покончить с этим делом. Видите ли, вся загвоздка в том, что задержанные ни в чем не признаются и не называют тех, кто еще находится на свободе. И все потому, что рассчитывают на сокровище. Это их козырь. Лишив их этого козыря, мы выбьем у них почву из-под ног. Одно дело — годы тюрьмы, если в перспективе миллионы, и совсем другое, когда на получение этих миллионов не останется надежды. Тут они наверняка заговорят, рассчитывая на более мягкое наказание.

Ну что ж, все это звучало логично, да и сам гость не выглядел нахалом, и я склонна была продолжить беседу, но ее прервал Дьявол.

— Извини, пожалуйста, но я не могу найти сахар, — сказал он, ставя на столик кофе.

Меня это удивило, так как с утра сахарница была полна сахару. Пришлось отправиться на кухню. Действительно, сахарница оказалась пустой, и я не сразу нашла пакет с сахаром, засунутый в глубь шкафчика. Странно, куда мог подеваться сахар, ведь детей нет дома. Насыпав сахар, я вернулась с ним в комнату в тот момент, когда гость говорил по-немецки:

— Вы представляете, что значит для них инвентарь? Если мы одним махом конфискуем все их игорные столики, все рулетки — от такого удара не оправиться.

Очень правильно он рассуждал. Сейчас наверняка последуют вопросы об адресах притонов и игорных домов на Ближнем Востоке. Я взяла свою сумку и вынула из нее календарик Дома книги, в котором у меня все эти адреса были записаны.

Меж тем представитель Интерпола продолжал:

— Это означало бы полное банкротство…

Он не договорил, увидев мой календарик. Я заметила, как они с Дьяволом переглянулись.

— У тебя это записано? — В голосе Дьявола было столько удивления, что я сразу поняла — он имел в виду шифр покойника.

Не считая нужным отвечать на глупые вопросы, я лишь постучала себя по лбу. Алчность, с которой они оба смотрели на книжечку, всколыхнула все мои подозрения. Не выпуская из рук календарика, я насыпала сахар в кофе и принялась неторопливо его помешивать. В этот момент зазвонил телефон.

— Двадцать четыре восемнадцать? — спросили меня.

— Да, это я. Слушаю.

— Липа, уважаемая пани! То есть я хочу сказать, что он такой же представитель Интерпола, как я кардинал.

— Хорошо, что вы поставили меня об этом в известность, — со вздохом сказала я, почти не удивившись.

— Он еще там?

— Ага.

— Ничего ему не говорите. И еще полковник сказал, чтобы вы были осторожны, вам может грозить опасность. Еще просил передать, что насчет Кордильер вы оказались правы, — он сказал, вы поймете. У вашего дома дежурят два наших сотрудника, достаточно только позвать.

— Лучше бы на лестнице, — заметила я. — У самой двери.

— Хорошо, один будет на лестнице. Ну, желаю успеха.

— Спасибо, — ответила я и повесила трубку.

— Кто звонил? — спросил Дьявол.

— Это насчет обивки мебели, — пояснила я. — Мастер сказал, что нашел подходящий материал.

Итак, военные действия против меня продолжаются. Я вернулась к столу и взялась за кофе, лихорадочно обдумывая линию своего поведения. Перед лицом явной опасности волнение мое, как всегда в таких случаях, постепенно перерастало в злость и ярость.

— А как поживает шеф? — ядовито поинтересовалась я.

— Шеф? — гость был явно ошарашен таким поворотом.

— Шеф. Главная фигура. Шефа вы тоже поймали?

— Увы, к сожалению, шеф скрылся от нас, — сказал он, притворяясь огорченным. — И как раз лишение его всего богатства…

— А сейф? — прервала я.

— Какой сейф?

— Его сейф в замке Шомон. Раз вы проводите акцию по ликвидации всего гангстерского синдиката, вы наверняка произвели обыск в замке Шомон.

В глазах гостя промелькнул столь явный интерес, что я испытала мстительное наслаждение при одной мысли, какую грандиозную свинью я подложила шефу.

— Произвели… разумеется… — рассеянно произнес он, думая о чем-то своем.

Похоже, я доставила ему чрезвычайно важную информацию для размышлений.

— Ах, я не спрашиваю вас о подробностях, — продолжала щебетать я. — Понимаю, что это секрет. Мне просто интересно, как вы открыли сейф. Ведь существуют две возможности…

В этот момент опять зазвонил телефон. Намереваясь с помощью жестов пояснить, как открывается сейф и какие две возможности имеются в виду, я, неловко взмахнув рукой, опрокинула свою чашку кофе, которого даже не успела попробовать, и схватила телефонную трубку, но в ней сразу послышались короткие гудки.

Извинившись за свою неловкость, я принялась салфеткой вытирать разлитый кофе. Гость вернулся к прерванной теме:

— Мы говорили о сейфе. Вы можете рассказать, как он открывается?

Я уже собиралась сделать это, радуясь тому, как растет подложенная шефу свинья, но тут опять зазвонил телефон. Я подошла, взяла трубку, он опять выключился. Я встревожилась — а что, если мне звонят из автомата, чтобы предупредить о новой опасности? Сейф отодвинулся на второй план, беседа прервалась. Гость сидел и ждал, а Дьявол молча вытирал стол.

Я не успела вернуться к столу, как телефон зазвонил в третий раз. Я переждала несколько сигналов, прежде чем поднять трубку, но с тем же результатом: звякнуло — и отбой. Тогда я села у телефона, так как мне надоело бегать к нему, и стала ждать нового звонка.

Гастон Мёд поднялся с кресла. «В случае чего, — в панике подумала я, — стукну его телефонной трубкой по голове!» Но, оказалось, в этом не было нужды.

— Я полагаю, что нам еще о многом предстоит поговорить, — сказал он, не подходя ко мне. — Если не возражаете, давайте встретимся завтра. А сейчас, к сожалению, мне пора. Я позвоню вам завтра, чтобы договориться о времени и месте встречи.

— К вашим услугам, мсье, — ответила я в полном недоумении, в то время как он любезно раскланивался со мной.

Что такое с ним приключилось? Ведь мы же прервали нашу беседу на самом интересном месте.

Я еще немного посидела у телефона, пытаясь разобраться в случившемся. Потом бросилась к балконной двери, выходящей на улицу. У дома стоял серый «опель-рекорд». Гастон Мёд открыл дверцу и сел с той стороны, где сидит пассажир.

Еще один удар… Придя в себя и выпив в ванной холодной воды, я вошла в кухню и увидела, что Дьявол моет кофейные чашки. Я сразу же все поняла и только потому не пала мертвой на месте, что была уже неплохо закалена несчастьями и переживаниями последних месяцев.

Вот уже много лет всю посуду в нашем доме, до последней ложки, мыла приходящая домработница. Всю жизнь мытье посуды было для меня самой ненавистной домашней работой, и я целиком предоставляла ее домработнице. Все остальные — мои сыновья и Дьявол — с готовностью следовали моему примеру, и не было случая, чтобы они что-нибудь вымыли добровольно, всю грязную посуду складывали в раковину. И вдруг он ни с того ни с сего сам моет чашки!

Я разлила свой кофе, даже не отпив… Три раза был странный звонок… Гастон Мёд прервал разговор на самом интересном месте и поспешно ушел, ничего не узнав от меня…

Ясное дело, телефонный звонок был условным сигналом, наверняка это они согласовали заранее. В моей чашке с кофе что-то было. Думаю, не яд, а какое-нибудь снотворное. Поскольку я никогда ничего подобного не принимаю, на меня могла подействовать самая малость.

«На нашей территории не совершено никакого преступления…» Того и гляди, совершат, и я выступаю в качестве приманки. Ну как мне выдержать весь этот кошмар? Теперь в собственном доме я буду бояться есть, в собственной кровати бояться заснуть. Нет, надо что-то придумать. К примеру, назвать место, какое-то время займет проверка, не наврала ли я опять, как в, случае с Кордильерами. По крайней мере у меня будет хоть несколько спокойных дней. Поговорю с полковником. Придется ему удовольствоваться пока только попыткой покушения на меня.

— Надоела мне вся эта история, — сказала я Дьяволу нормально раздраженным тоном. — С чего это он вдруг сорвался?

— Не знаю. Ты разговаривала с ним по-французски, откуда я могу знать? А где спрятаны ценности, ты ему сказала?

— В том-то и дело, что нет. Только собралась рассказать, как он подхватился и был таков. Ничего не понимаю.

Дьявол не поддержал разговора. Он вытирал чашки, не глядя на меня, и я видела, как он напряженно чего-то ждет. Я знала чего.

— Ты ведешь себя, как кретин, — продолжала я. Ну что ж это такое? Как видно, во всей этой истории мне суждено играть роль — сладкой не сладкой, но, во всяком случае, идиотки. — Напускаешь туману, делаешь глупости, а зачем? Не лучше ли было сразу сказать, что ты действуешь в контакте с милицией. Чего ты мне морочишь голову, что связан с Интерполом?

— С какой милицией?

— С нашей. Польской. С нашими отечественными блюстителями порядка. Зачем ты заставляешь меня еще больше нервничать? Видишь ведь, что я и так нахожусь в состоянии истерии, так ты еще добавляешь нервотрепки.

— А ты откуда знаешь, что я действую в контакте с милицией?

— От полковника. Из-за твоей таинственности я попадаю в глупое положение.

— Мне не велели говорить тебе, — спокойно сказал он, идя в комнату. — Видимо, полковник изменил первоначальное намерение. Ну, ладно, теперь ты знаешь, поэтому хватит валять дурака. Где это место? Я завтра передам ему, и ты покончишь с этим делом. С меня тоже достаточно.

— Хорошо, — вздохнув, согласилась я. — Так и быть, скажу тебе, и отцепитесь вы все от меня. Раз и навсегда.

Я еще думала, не слишком ли это рискованно, но Дьявол уже вытаскивал атлас.

— Ну, так где?

— В Родопах, — неохотно сказала я. — На греческой территории недалеко от болгарской границы.

Очень редко можно было что-то понять по его лицу, но то выражение, которое появилось сейчас, я знала. Оно появлялось в тех редких случаях, когда при игре в бридж ему приходила выдающаяся карта, карта-чудо, о которой потом долго рассказывают друзьям в зимние вечера. Невероятная, сказочная удача! Надо было очень хорошо его знать, чтобы заметить это выражение, промелькнувшее на его лице. Он поверил!

Склонившись над картой Греции, я лихорадочно пыталась найти на ней что-нибудь правдоподобное.

— Здесь, — сказала я, показывая пальцем точку в горах. — Покойник назвал цифры и условные обозначения, которые я потом нашла на карте шефа.

— И ты не обозначила это место на карте для себя?

— Нет, это невозможно. Нужно знать расстояние в метрах. Те самые цифры.

— Какие? Что он говорил?

Я закрыла глаза, спешно пытаясь восстановить в памяти те цифры, какими были обозначены линии на карте в Родопах. Если я ошибусь, они сразу поймут, что я говорю неправду. Какое все-таки счастье, что у меня такая хорошая зрительная память!

— Все сложено… — медленно начала я. И в этот момент мне представилось, что я опять оказалась в темном промозглом подземелье, так что следующие слова я чуть не заорала изо всех сил, подняв голову к потолку: — сто одиннадцать от двадцати девяти и тысяча тридцать два от «А» как Альберт. Опущено на глубину пятнадцать метров…

Я открыла глаза и добавила:

— Вот почему я считаю, что это спрятано в расщелине или пещере. Расстояние надо отсчитать от определенного меридиана и определенной параллели. Здесь их нет, карта шефа более подробная.

— Сто одиннадцать чего?

— Откуда я знаю? Может, метров, а может, футов, а может, каких других единиц, понятия не имею. Наверное, они между собой договорились об этом. Думаю, что без карты шефа никто не сможет найти это место. Параллели и меридианы, как правило, на местности не прочерчены. На его карте они были привязаны к точкам на местности.

Он записал цифры, которые я сообщила, изо всех сил стараясь скрыть охватившее его волнение. Я наблюдала за ним со сжавшимся сердцем. Неужели это все из-за Мадлен? Да нет, он вообще не способен на такие сильные чувства. Так в чем же дело? Он был похож на человека, который долго пробыл в неволе и перед которым неожиданно раскрылись двери на свободу.

И вдруг пришло прозрение.

— Я думаю, — устало сказала я, — что теперь ты можешь уже уйти от меня. Ты достиг своей цели, больше тебя ничто не удерживает.

— Ты хочешь этого? — спокойно спросил он.

— Хочу. Больше всего на свете не люблю недоговоренности. Ты это прекрасно знаешь. Я была бы рада, если бы ты завтра начал собираться.

— Если тебе так этого хочется, я потороплюсь, — обиженно заявил он. — Я могу забрать все свои вещи?

— А на кой черт мне твои вещи?

— Как знаешь. Я думал, что нас еще что-то связывает…

— Связывало. Шифр покойника. Ты его получил. Беги, используй.

— Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Завтра уйду.

Он очень хотел изобразить смертельную обиду, но у него не получилось. Сохранять на лице непроницаемое, каменное выражение — это он умел, но ему не удалось погасить блеск глаз…

Первый раз за много дней я отправилась спать спокойно, зная, что по крайней мере в эту ночь мне ничто не угрожает.

Когда телефонный звонок разбудил меня, было уже позднее утро.

— С вами будет говорить полковник Едлина, — сказал приятный женский голос.

В телефоне что-то трещало, слышались какие-то помехи. Потом раздался голос полковника:

— Алло, вы меня слышите? Не могли бы вы через час приехать на кладбище в Пальмирах? Вы знаете, где это?

— Знаю, конечно, — сказала я немного озадаченная. — А что случилось?

— Мы завершаем нашу операцию, вы увидите, чем она закончится. А кроме того, вы нужны, чтобы опознать одного человека. Итак, через час в Пальмирах. До встречи!

Положив телефонную трубку, я какое-то время обдумывала услышанное. Почему полковник не назвал пароль? Такое явное пренебрежение к моим тревогам и опасениям обидело меня. Ведь сам же согласился, что для меня последние месяцы не были усыпаны розами. Я хотела тут же позвонить ему и высказать свои претензии, но у меня не было под рукой его телефона, а разыскивать через Главное управление милиции не хотелось. Да и времени не было, если я собиралась через час быть в Пальмирах. Но почему именно в Пальмирах?

Через полчаса я уже ехала. Предстояло пробиться на север через весь город. Хоть я и успела выпить чаю, но еще не совсем проснулась, что, по всей вероятности, и спасло мне жизнь.

Сразу же за Ломянками на почти пустом шоссе передо мной появился какой-то человек и взмахнул милицейским жезлом. Если бы это был просто пассажир, который просил подвезти, я наверняка бы не остановилась, так как спешила. Милицейский жезл — другое дело. Я остановила машину и подкатила к нему задним ходом.

— Я ожидаю вас по распоряжению полковника Едлины, — сказал он. — Мне поручено показать вам дорогу. Разрешите?

— Пожалуйста. А пароль он вам сообщил?

— Пароль? Нет, никакого пароля не назвал.

— Как бы мне не пришлось на него рассердиться, — пробурчала я и резко взяла с места.

До дороги, сворачивающей к Пальмирам, было недалеко, даже не столько недалеко, сколько совсем близко, так что я, находясь все еще в полусонном состоянии, с ходу проскочила ее. Когда же у меня перед глазами мелькнул указатель, я так резко затормозила, что мой спутник, который полез в карман за сигаретами, вынужден был обеими руками упереться в приборную доску. При этом у него что-то упало.

— Ох, простите, — сконфуженно извинилась я. — Мы проскочили поворот, и я не успела предупредить вас, что торможу.

Пришлось развернуться, и тут мой мотор вдруг чихнул. Раз чихнул, два чихнул, а потом тихонько забулькал и замолчал. По инерции я съехала на обочину и остановилась как раз перед указателем поворота на Пальмиры.

— Что случилось? — встревожился мой спутник.

— Не знаю, — раздраженно ответила я. — То есть знаю, я просто забыла заправиться.

— С ума сошла! — рявкнул он с такой совершенно неожиданной злостью, что я была поражена.

В конце концов, люди забывают и о более важных вещах, не только о каком-то бензине. Я уже собиралась сказать, что у меня с собой есть канистра бензина, которую я, хорошо зная себя, всегда вожу с собой, как вдруг почувствовала какой-то подозрительный запах. Едва уловимый знакомый запах, который всегда ассоциировался у меня с больницей.

Я замерла. Мягкая рукавица датского полицейского… У этого типа что-то только что упало… Полковник не назвал пароль…

Не раздумывая, я открыла дверцу и вышла из машины. Он тоже вышел и тупо уставился на меня, не зная, что предпринять.

— Мне кажется, раз мы так торопимся, имеет смысл вам отправиться к полковнику пешком, — посоветовала я. — А я подожду здесь на дороге, может, кто-нибудь даст мне немного бензина, и я догоню вас. Поспешите же!

— Пожалуй, вы правы, — согласился он со мной, как мне показалось с облегчением, и чуть ли не рысью бросился в сторону Пальмир.

Я закурила и, глядя ему вслед, медленно приходила в себя. Их темпы меня ошеломили: так быстро, так сразу? Поставив себя на их место, я представила, как бы они действовали. Все очень просто. В это время года и дня в Пальмирском лесу всегда пустынно. Они одурманили бы меня той пакостью, вонь которой еще чувствуется в машине, стукнули бы чем-нибудь в левый висок, инсценировали несчастный случай — ну, вроде автомашина врезалась в придорожное дерево, — потом продырявили бы переднюю левую покрышку, а поблизости оставили бы следы колес какой-нибудь машины — и катастрофа готова. Или можно врезаться в дерево той стороной, где бак, и поджечь машину. Тоже неплохо.

Очень живо представив себе все это, я пришла в соответствующее настроение. Погасив сигарету, я открыла багажник и только сейчас сообразила, что канистра полная, что в ней двадцать литров бензина и что мне ни в жизнь ее не поднять, не говоря уже о переливании бензина в бак. Я подумала о шланге, но тут, к счастью, увидела приближающуюся машину, и замахала рукой.

Прекрасный черный «БМВ-2000», направляющийся в сторону Варшавы, затормозил, поравнявшись со мной. За рулем сидел симпатичный на вид человек, хотя лицо его и не выражало восторга оттого, что пришлось остановиться.

— Что случилось? — спросил он, открыв дверцу.

— Очень прошу извинить меня, — я сокрушенно вздохнула. — Но не могли бы вы помочь мне поднять эту штуковину?

— Штуковину? — переспросил он, наморщив брови, как бы пытаясь отыскать в памяти это слово.

Я посмотрела на номер его машины. Французский. Может, он иностранец?

— Канистру, — пояснила я. — В ней двадцать литров. Мне ни за что не поднять, а бензин налить надо.

— А, пожалуйста. Где она у вас?

Он вышел из машины, а я с сомнением смотрела на него. Он был высокий, худощавый, опять же очень похож на интеллектуала. Хватит ли у него сил? Но канистру я показала и бак открыла.

— А не помочь ли вам? — вежливо предложила я. — Может, мы вдвоем поднимем ее.

Он как-то странно посмотрел на меня и одной рукой так легко поднял канистру, будто в ней было не больше ста граммов. Открутив крышку, поднял канистру и вылил ее содержимое в бак. Мало кто сумеет одним духом перелить двадцать литров бензина из высоко поднятой канистры так, чтобы руки не дрожали. Казалось, для него это вообще не тяжесть. Поразительно!

Думаю, что к восхищению женщины ни один мужчина не останется равнодушным. Вот и этот улыбнулся, по собственной инициативе завернул крышку, положил канистру на место и запер багажник. Мне показалось, что и он почувствовал ко мне симпатию.

— Может, еще что-нибудь нужно?

Я очнулась и отвела от него восхищенный взгляд.

— Ах нет, большое спасибо. Как изумительно вы это сделали! Громадное спасибо, и прошу извинить меня, что остановила вас. Ведь вы наверняка спешили.

— Пустяки. Для меня это было только приятно. Всего хорошего!

Усаживаясь в машину, он бросил взгляд на мой «ягуар» и, как мне показалось, хотел что-то сказать, но передумал и жестом показал, чтобы я первая тронулась. Теперь я заколебалась, так как уже настолько пришла в себя после испытанного страха, что подумывала, не устроить ли мне нападение на засаду, поджидающую меня в Пальмирах. Я могла бы, например, таранить их «ягуаром»… Нет, пожалуй, воздержусь. И я двинулась обратно в Варшаву, а за мной ехал «БМВ».

Приблизительно за две недели до этого перед маленьким домиком в Биркерде поздно вечером остановилась машина. Алиция выглянула в окно кухни и позвала Торкиля:

— Посмотри, «Вольво-144». Уж не Иоанна ли приехала?

Мы с Торкилем очень любили друг друга, причем мое доброе отношение к нему было вполне обоснованно, а вот за что он меня любил — совершенно непонятно. Оба они с Алицией восприняли мое исчезновение как большое личное несчастье, очень радовались, что я отыскалась, и теперь оба помчались к выходу. В дверях они столкнулись с инспектором Йенсеном.

— Прошу извинить за столь поздний визит, — сказал господин Йенсен, — но дело срочное. Ваша подруга опять исчезла.

— Это уже стало у нее дурной привычкой! — воскликнула взволнованная Алиция и пригласила инспектора войти.

Спокойно и по-датски основательно инспектор изложил суть дела. Основываясь на телеграмме, посланной мною Алиции — разумеется, Алиция известила о ней инспектора, — а также на сведениях, полученных из датского посольства в Париже, меня уже два дня ожидали в Дании. А меня все нет. Не звонила ли я ей?

— Не знаю, — ответила Алиция неуверенно. — Муж перекапывал сад и повредил кабель, так что наш телефон не работал какое-то время. На работу мне кто-то звонил, но меня как раз не было. Так что не знаю.

Инспектор Йенсен очень огорчился. Подумав, он спросил Алицию, где, по ее мнению, я могла бы находиться. Алиция попросила объяснить, в чем, собственно, дело. Господин Йенсен объяснил.

Начатая Интерполом еще в конце прошлого года кампания близилась к концу. Было арестовано много людей, занимавшихся преступной деятельностью, прикрыто много притонов, конфискованы значительные суммы. И это все. Верхушке гангстерского синдиката во главе с шефом не только удалось скрыться от правосудия, но и скрыть почти весь капитал шайки, а Интерпол очень рассчитывал его захватить, что было бы равносильно отсечению главной головы гангстерской гидры. А теперь вышеупомянутая гидра отращивает новые головы, в целом ряде мест появляются новые притоны, и все свидетельствует о том, что акция Интерпола может тянуться до бесконечности. Из каких-то неведомых источников Интерпол узнал, что все богатство шайки где-то спрятано, но никто не знает где. С другой стороны, стало известно также, что в полиции бандиты имеют своего человека, но опять же никто не знает, кто он. В довершение ко всему, в Северной Африке наблюдается подозрительное оживление в области развлекательного бизнеса, причем это оживление идет вразрез с гангстерской деятельностью в Европе. Полиции, разумеется, это на руку, но тем не менее она очень хотела бы знать, в чем все-таки дело.

Вот почему моего прибытия ожидали с таким нетерпением, рассчитывая, что кое-что я смогу прояснить, что смогу назвать им хоть некоторых представителей гангстерской элиты. Польское и датское посольства в Париже уже заручились моим согласием побеседовать с кем надо, и вдруг я исчезаю. Разумеется, поиски продолжаются. Если я покинула Францию, то должна была где-то пересечь границу. Как раз этот момент находится сейчас в центре внимания полиции. Известно, что я приобрела бежевый «ягуар», хотя не исключено, что могла бросить машину и уехать на чем-нибудь другом. Причем никто не поручится, что под собственной фамилией. В связи с вышеизложенным не приходят ли в голову моей приятельницы какие-нибудь предположения?

Алиция глубоко задумалась и выдвинула предположение.

— Она поехала в Польшу, — решительно заявила моя подруга. — Ее телеграмма и то, что вы, господин инспектор, рассказали, позволяют предположить, что ее преследуют и что ее жизни угрожает опасность. А я знаю — вы уж извините, но человеку позволительно иметь хобби, — так вот, моя подруга полагается только на польскую милицию. Я уверена, что она поехала в Польшу.

Стремление добраться до родины как последнего прибежища не показалось инспектору Йенсену столь уж странным. Он опять немного подумал, заявил, что проверит, и очень просил немедленно сообщить ему, если от меня придет какая-нибудь весточка.

Весточка действительно пришла. Это было мое письмо. Алиция получила его спустя две недели после визита инспектора. Алиция прочла три раза мое послание и очень расстроилась. Семь раз звонила она инспектору Йенсену, никак не могла его застать и расстроилась еще больше. Наконец дозвонилась, и поздно вечером он опять нанес ей визит.

Господин Йенсен выглядел растерянным.

— Мы нашли вашу подругу, — сказал он Алиции почему-то грустным голосом. — У нее был представитель Интерпола из Парижа. К сожалению, ваша подруга не пожелала с ним разговаривать, даже не впустила его в квартиру и обошлась с ним… гм… невежливо, невзирая на присутствие польской милиции. Мы не знаем, как это объяснить.

К этому времени Алиция выучила мое письмо наизусть и знала, как это объяснить.

— Я давно знала, что этому человеку нельзя доверять. Сколько раз я ей это говорила! — в гневе выкрикнула Алиция и добавила: — Вы должны поторопиться! Я совсем не хочу, чтобы мою подругу убили.

Господин Йенсен ничего не имел против того, чтобы поторопиться, но не понял, о каком человеке говорит Алиция. Тогда Алиция перевела ему отдельные фрагменты моего послания, те, в которых я описывала, как нарвалась на гангстеров, переодетых полицейскими, о присутствии Мадлен, о фактах, свидетельствующих против Дьявола, и о моих подозрениях. Многое из того, что прочитала Алиция, подтверждалось информацией, имеющейся в распоряжении инспектора. Он внимательно слушал, кивая головой.

Затем он так же внимательно выслушал то, что ему сочла своим долгом сказать Алиция, и глубоко задумался. Подумав, он заявил, что все понял. Как и следовало предполагать, испытания, выпавшие на мою долю, сделали меня несколько подозрительной, недоверчивой. Меня можно понять. Он сам, например, был бы удивлен, если бы после всего пережитого я стала бы откровенничать со всеми подряд. Напротив, моя сдержанность достойна всяческих похвал. И тем не менее со мной надо же как-то общаться. Он думал, что это будет нетрудно, но теперь его мнение по данному вопросу изменилось. Собственно, оно стало меняться уже тогда, когда ему сообщили, что парижского сотрудника Интерпола я пыталась спустить с лестницы, публично обзывая его «лысым боровом». Может быть, в связи с вышеизложенным моя подруга придумает какой-нибудь способ убедить меня, что тот человек, которого ко мне направят, достоин доверия.

Алиция попросила господина Йенсена подождать и позвонила мне в Варшаву.

После того как мы с ней убедились, что говорим именно мы, а не подставные лица, Алиция первым делом спросила:

— Что это за лысый боров был у тебя?

В ответ послышалось разъяренное рычание:

— Очередной бандит. Маленький, с большой головой, лысый! С розовой мордой. И она лоснилась, а из ушей торчали клочья шерсти. И блондин! С меня достаточно блондинов!

— А почему ты его спустила с лестницы? — поинтересовалась она, оставив в стороне вопрос, почему я решила, что он блондин, если он лысый.

— А что, я должна была его встречать с распростертыми объятиями? К сожалению, не спустила, его поддержал какой-то кретин, который поднимался следом за ним.

— Но ведь это был сотрудник Интерпола!

В ответ раздался иронический смех:

— Ты веришь этим сказкам? Да он просто-напросто выдал себя за сотрудника Интерпола, как и все они тут. Представляешь, явился ко мне после того, как им не удалось разделаться со мной в Пальмирах. Дудки, не на такую напали!

О покушении в Пальмирах Алиция ничего не знала, так как письмо мое было отправлено раньше. Она потребовала подробностей и узнала, как покушались на мою жизнь, как я чудом избежала смерти — только благодаря своей рассеянности, как за мной гнался усатый балбес, лысый и мордастый, как меня коварно заманили в Главное управление милиции и там — представь! — хотели заставить общаться с вышеупомянутым балбесом, вкравшимся в доверие некоторых близоруких сотрудников польской милиции, но я его сразу раскусила и тут же дала ему полную и исчерпывающую характеристику, которую, к сожалению, ему перевели не полностью, после чего сбежала домой и теперь сижу, забаррикадировавшись в своей квартире. Никому я не верю, и обмануть меня больше не удастся.

— Ну, хорошо, — сказала Алиция, не вдаваясь пока в подробности моего поведения. — Ты инспектора Йенсена знаешь?

— Знаю, а что?

— Веришь ему?

— Нет.

— Но почему же?

— Откуда я знаю, он мог за это время сто раз измениться.

— Ну а мне ты веришь?

— Тебе верю, — без колебаний подтвердила я.

— Ну так вот, я тебе говорю…

— Глупости, — прервала я. — Что с того, что я тебе верю, если я не уверена, что это ты?

Алиция опешила. Придя в себя, она возразила:

— Но ведь ты же со мной говоришь?

— Ну и что? Я ведь тебя не вижу. Может, держат тебя под прицелом? Ты их не знаешь, но я-то знаю, что они способны на все!

Алиция поняла, что дело серьезнее, чем она думала. Надо что-то предпринимать.

— Послушай, — решительно заявила она. — Обещаю тебе все самым тщательным образом проверить, так что с человеком, который сошлется на меня, ты сможешь смело говорить. Согласна?

— Пусть он еще мне докажет, что он от тебя, — упрямо стояла я на своем.

— Хорошо, докажет…

Она положила трубку и задумалась. Инспектор Йенсен терпеливо ждал.

Алиция прекрасно знала и инспектора Йенсена, и характер его работы. Тем не менее была полна решимости еще раз все проверить, так как свои обещания привыкла выполнять честно. Со свойственной ей проницательностью, Алиция сразу поняла причины и последствия мании преследования, овладевшей мной. С инспектором Йенсеном они договорились о следующем: человека, которого они командируют ко мне, представят Алиции, дадут ей сутки на ознакомление с ним, после чего она лично его проинструктирует, как он должен себя держать, чтобы я ему поверила.

Господин Йенсен развил чрезвычайно оживленную деятельность, в ходе которой пользовался телефоном и коротковолновым передатчиком, отправил несколько телеграмм, лично посетил множество учреждений, съездил в аэропорт и на исходе следующего дня привез к Алиции их посланца. Алиция, в свою очередь, посетила несколько учреждений, причем забралась так высоко, что выше остался разве лишь один король, поговорила несколько раз по телефону и, вполне удовлетворенная результатами, осмотрела представленного ей посланца. Он выглядел вполне пристойно и даже вызывал симпатию, не был блондином, не был лысым, с вполне интеллигентным лицом, не красным и не лоснящимся. Удовлетворенная и на этот раз, она проверила его удостоверение и велела ждать до завтра.

В оставшееся до следующего дня время она развила не менее интенсивную деятельность, в результате которой возросли ее счета за международные телефонные переговоры. Когда наконец совесть ее была успокоена, Алиция потребовала свидания с симпатичным посланцем с глазу на глаз.

— Прежде чем вы начнете с ней говорить, скажите ей вот это: зразы говяжьи по-варшавски. Только не уверена, что вы сумеете…

Разговаривали они по-французски, но пароль Алиция назвала по-польски, и, естественно, у нее возникли сомнения, сможет ли иностранец произнести его как следует, не переврет ли.

— Это, пожалуй, самый оригинальный пароль из всех, какие мне приходилось слышать, — улыбнувшись, заметил по-польски посланец. — Зато и запоминать его будет нетрудно.

— Почему же вы мне сразу не сказали, что знаете польский? — вскричала Алиция с упреком. — Вы когда едете в Варшаву?

— Да я уже целую неделю пробыл там. А сюда приехал лишь затем, чтобы увидеться с вами.

— Вы уже говорили с Иоанной?

— Нет, я был занят другим делом.

Он неуверенно глянул на Алицию, не зная, стоит ли продолжать, и добавил озабоченно и сочувственно:

— Боюсь, вся эта история очень дорого обошлась вашей подруге.

Затем он сел в самолет и отправился в Париж, где у него состоялся важный разговор — на этот раз по его собственной инициативе, — после чего он опять сел в самолет и отбыл в Варшаву.

Мое ужасное душевное состояние объяснялось целым рядом причин. События развивались в бешеном темпе. Сразу же после пальмирской авантюры произошел инцидент с лысым боровом. Дело было так. На обратном пути из Пальмир я все никак не могла прийти в себя. До Белян я тряслась от пережитого страха, проехав же Беляны, стала приходить в ярость. В конце концов, сколько можно отравлять мне жизнь? Где же конец обману и лжи? Да попадись мне эти мерзавцы, поубивала бы их всех!

Лысый боров — в точности такой, как я описала его Алиции, — выскочил из автомашины, стоявшей перед моим домом, и бросился вслед за мной по лестнице, громко крича, что ему срочно необходимо поговорить со мной. Единственные же звуки, которые я тогда была в состоянии производить, — это скрежетать зубами и разъяренно шипеть. За лысым боровом следовал еще какой-то человек, и он действительно принял борова в объятия, когда со сдавленным криком «Прочь, merde!» я столкнула его с лестницы третьего этажа. Грамматика в моем выкрике хромала, но слова должны быть понятны лысому борову, так как он излагал свои просьбы по-французски. Я еще задержалась на площадке четвертого этажа, чтобы подкрепить свое высказывание несколькими подобными, а затем вбежала в свою квартиру и захлопнула дверь.

Через час я вынуждена была ее открыть, так как ко мне прибыли два сотрудника милиции в мундирах. Они принесли повестку. Вызывал полковник. При мысли о полковнике я испытала такую горечь и одновременно злость, что тут же помчалась к нему, чтобы высказать все, что я о нем думаю. Сотрудники милиции еле поспевали за мной. Прибыв в управление милиции, я сразу же, еще в вестибюле, наткнулась на лысого борова. Представляете?! Забыв о своем намерении рассчитаться с полковником, я здесь же, внизу, устроила чудовищный скандал.

Я выразила свой решительный отказ — на нескольких языках, чтобы дошло до борова, — вести какие-либо переговоры, поставила под большим знаком вопроса способность нашей милиции заниматься вообще какими-либо делами, допустив, таким образом, прямое оскорбление властей, смешала с грязью присутствующих, пытавшихся что-то мне объяснить, и только после этого несколько поутихла. Прежде чем зрители этого спектакля успели прийти в себя, я важно заявила, что мне надо в туалет, и под этим предлогом скрылась.

Кружным путем в семь часов вечера вернулась я домой — озлобившаяся на весь мир, никому не доверяющая, решившая отныне рассчитывать только на себя. Я не помнила, заперла ли я входную дверь, торопясь в милицию, так что следовало принять меры предосторожности. Вынув из тайника в машине пружинный нож, я включила в «ягуаре» противоугонное устройство и на цыпочках поднялась по лестнице. Если я оставила квартиру незапертой, они могли проникнуть в квартиру и там устроить засаду.

На лестнице не оказалось ничего подозрительного. Вставив ключ в замочную скважину, я повернула его так бесшумно, будто всю жизнь занималась кражами со взломом. Так же осторожно нажала на ручку и, открыв дверь, на всякий случай отскочила в сторону.

Ничего не произошло. Тогда я присела на корточки и осторожно сунула голову в квартиру. Не заметив ничего подозрительного, я могла себе позволить войти нормально. На всякий случай я закрыла дверь тоже бесшумно: шуметь можно будет лишь после того, как осмотрю всю квартиру и никого в ней не обнаружу. Открыв дверь в комнату, я остановилась на пороге.

Дьявол собирал свои вещи в небольшой чемодан.

Долго я стояла, наблюдая за ним, пока он случайно не повернулся, и его взгляд упал на меня. И тут этот неестественно хладнокровный человек вздрогнул и, будучи не в состоянии справиться с собой, уставился на меня так, будто увидел привидение. Меня это не удивило — ведь в Пальмирах меня ожидала засада, меня должны были убить, он об этом знал. И вообще, я дошла до такого состояния, когда меня уже ничто не удивляло.

— Вижу, что ты наконец и в самом деле собрался уходить? — вежливо поинтересовалась я.

— Ведь ты этого хотела, — возразил он, успев прийти в себя.

— Ах, как трогательна твоя готовность исполнять мои желания!

Действуя по намеченному плану, я все-таки осмотрела квартиру, заглянула в шкафы, убедилась, что, кроме нас двоих, в квартире никого нет, и заперла дверь на ключ.

— Разреши мне часть вещей оставить, — холодно попросил Дьявол. — Я не в состоянии унести все за один раз. На днях заберу остальные.

— Поступай, как считаешь нужным, только уходи поскорей.

Пусть оставит вещи, вещи не кусаются, лишь бы сам скорей ушел. Его присутствие держало меня в страшном напряжении, более того, я воспринимала его как постоянную угрозу, постоянную опасность, нависшую над моей головой. Я понимала, что у него не только не осталось ко мне никаких теплых чувств, но, напротив, теперь я ему только мешала. После того как он из-за Мадлен впутался во всю эту аферу, он, как и все прочие члены банды, был заинтересован в моем исчезновении. И я вдруг очень явственно представила, как бы я чувствовала себя в обществе шефа, если бы, скажем по причине временного умственного затмения, выдала ему тайну. Ужас охватил меня при мысли о безграничной и беспощадной жестокости этих людей.

Я приготовила себе чай, выбрала кресло, стоявшее в углу комнаты, и уселась с чашкой в руках, положив рядом пружинный нож. Похоже, я несколько переборщила в еврей любви к риску. Роль приманки оказалась мне явно не по силам, надо честно признаться в этом. Не доросла я до нее…

— Оставьте в покое Родопы, — вдруг выпалила я. — Нет там ничего.

Думаю, если бы изо рта у меня вырвалось пламя, оно не поразило бы его сильнее, чем эти слова. Никогда в жизни не видела я его в подобном состоянии. Страшно побледнев, Дьявол вскочил, отбросив чемодан, и в его взгляде отчетливо читались ужас и ненависть. Я понимала, что мое заявление могло быть и неожиданным, и неприятным, но чтобы до такой степени… В чем же все-таки дело?

— Ты что делаешь из меня дурака? — не своим голосом заорал он, бросаясь ко мне. Лязгнув, сам собой открылся нож. Дьявол замер на месте.

— Не подходи, — сказала я. Красный туман застилал мне глаза. — Советую держаться на расстоянии. Поверь, это добрый совет.

И в этот момент зазвонил телефон. Ни он, ни я не шевельнулись. Телефон звонил и звонил. Первым опомнился Дьявол.

— Психопатка, — сказал он, пожимая плечами, и снял трубку. — Алло! Слушаю! Это тебя, — обратился он ко мне.

— Ха, ха, — только и произнесла я, полная решимости не покидать своего безопасного уголка в кресле.

— Да опомнись же, кретинка! Звонит полковник Едлина.

Я пожала плечами:

— Можешь сообщить ему, что я не подойду к телефону, даже если будет звонить сам Господь Бог.

Смешно было слышать, как Дьявол, пытаясь убедить меня, что говорит действительно с полковником, пространно объяснял собеседнику, почему именно я отказываюсь подойти к телефону. Его собеседник делал вид, что настаивает на разговоре со мной.

— Полковник говорит — ему бы только услышать твой голос и убедиться, что ты жива, — раздраженно сказал Дьявол, протягивая мне трубку.

С меня было достаточно. Я заорала во все горло:

— Да отвяжитесь вы все от меня! Какое ему дело до того, жива ли я! Пусть катится ко всем чертям!

— Увы… — начал было Дьявол. — А, вы слышали! Пожалуйста, пожалуйста, до свидания.

Не взглянув на меня, он снова занялся чемоданом. Какое-то время в комнате царило молчание.

— Так как же обстоит дело с Родопами? — прервал молчание Дьявол, запирая чемодан. — Ты соврала?

— Соврала, — подтвердила я.

— Сейчас соврала, — он наконец посмотрел мне в глаза. — Опять хочешь все запутать. Вот только не знаю зачем.

— Затем, чтобы ты на своей шкуре почувствовал, что значит жить в атмосфере неуверенности. Уже несколько лет ты держишь меня в таком состоянии.

— Решила отомстить?

Я позволила себе выразить наивное удивление:

— При чем тут месть? Если я наврала о Родопах, какие могут быть к тебе претензии?

Он не ответил, напряженно о чем-то раздумывая. Когда он заговорил, в его голосе чувствовались решимость и отчаяние:

— Так ты утверждаешь, что сейчас говоришь правду? А тогда лгала? Значит, покойник сказал не то, что ты мне сообщила?

— Ну, разумеется, не то. Неужели ты думал, что я уж совсем дура? Из всего сказанного мною верно лишь то, что он действительно называл цифры, обозначающие расстояния, и что без карты этого места не найдешь. Остальное я выдумала. Можете обшарить все Родопы, каждый камешек. Ничего не найдете.

— Зачем ты это сделала? — тихо спросил он.

Думаю, таким разъяренным мне его не приходилось видеть.

— Ты прекрасно знаешь зачем, — холодно ответила я. — И не считай меня глупей, чем я есть.

— О чем ты, не понимаю.

— Можешь не понимать, дело твое.

Я сидела, съежившись в кресле, с ножом в руке. Больше всего на свете сейчас Дьяволу хотелось узнать от меня правду. Будь у него пистолет, он, не задумываясь, пустил бы его в ход. Нож в моей руке отбивал охоту к более близкому контакту со мной. Не сказав больше ни слова, он ушел, оставив чемодан на полу. Я слезла с кресла и заперла входную дверь, накинув еще цепочку.

В восемь опять зазвонил телефон. Поскольку еще не изобрели способа убивать людей по телефону, я после некоторого колебания подняла трубку.

— Двадцать четыре восемнадцать, — сказал полковник раздраженным тоном. — Скажите на милость, что это вы вытворяете?

— Вы меня очень хорошо охраняете, большое спасибо, — язвительно поблагодарила я. — Нормальный человек на моем месте уже давно отдал бы концы. Больше я на такую удочку не попадусь.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. И вообще, возьмите себя в руки, постарайтесь избавиться от этой мании преследования. Приезжайте ко мне, вас ожидает сотрудник Интерпола.

— Кто, этот лысый боров?

Полковник вроде бы заколебался:

— Ну, если вам угодно именно так его называть… Мы вас ждем уже целый час! Вы должны были приехать к семи.

— А в Пальмирах вы тоже меня ждали? — зловещим тоном произнесла я.

— В каких Пальмирах?

— На кладбище. Ничего не скажешь, место самое подходящее. Какого черта вы велели мне ехать в Пальмиры? Так вот, слушайте. Сейчас уже вечер, я подожду до утра. А утром устрою скандал на весь город, уж будьте уверены. Всем расскажу — и вашему начальству, и вашим сотрудникам. Я поставлю в известность контрразведку! И пожарную команду! И в газеты позвоню! Втихую мне теперь шею не свернут, если и погибну, так с музыкой! Пусть все об этом узнают.

Полковник очень рассердился:

— Да что вы такое говорите? Кто свернет вам шею? Что случилось в Пальмирах?

— Уж вы-то должны быть в курсе.

— Ну хорошо, хорошо. Я в курсе, но хочу еще раз услышать от вас. Допустим, мне доставляет удовольствие слушать рассказы о том, что я сделал. Итак, что же случилось?

— Да ничего особенного. Позвонила ваша секретарша. Сказала, что соединяет с вами. И соединила. Вы велели мне через час быть в Пальмирах, потому что кончаете операцию и мне надо кого-то опознать.

— И я назвал пароль?

— Нет, и теперь я понимаю почему. Сейчас вы намерены утверждать, что не вы звонили.

— Намерен, честное слово, намерен, — подтвердил полковник. — Подождите минуточку, я вам сейчас перезвоню.

Минуточка растянулась на полчаса. Потом полковник снова позвонил, и мне показалось, что он очень рассержен.

— Хотелось бы знать, что вы успели сделать за то короткое время, которое прошло между вашим визитом ко мне и утром сегодняшнего дня? — спросил он. — Вам действительно звонили, действительно вызывали в Пальмиры. Как вам удалось выйти из этого живой и невредимой?

— Только потому, что бензина не хватило. И еще потому, что я излишне нюхливая. Вот если бы они догадались применить другую гадость, а не ту, которой усыпили меня в Копенгагене… Помереть же я должна была потому, что вы поверили в Родопы.

— Боже мой, какие еще Родопы?

В раздраженном тоне полковника слышалось столько искреннего недоумения, что я окончательно отбросила недавние подозрения. В самом деле, с этими своими подозрениями я могу докатиться до того, что буду считать полковника членом банды, всю нашу милицию подкупленной, а Главное управление — штаб-квартирой гангстеров по эту сторону границы. Разумнее признать, что полковника просто-напросто обманывали.

Я рассказала о вчерашнем разговоре и событиях, имевших место сегодня утром. После чего дала понять, что роль приманки мне не нравится. В заключение я сказала:

— Хоть это и трудно, но я в конце концов могу поверить, что вы не заинтересованы в моей смерти. Но тогда вам придется признать, что вас обманывают. Лысый боров тоже лицо подставное, это я вам говорю. И я отказываюсь покидать свою квартиру. Делайте что хотите.

Полковник не стал настаивать и согласился, чтобы я осталась в добровольном заключении. Поздно вечером позвонила Алиция. У меня создалось впечатление, что и ее втянули в кампанию против меня, но это меня не очень огорчило. Я была уверена, что она очень скоро разберется во всем. Уж я-то Алицию хорошо знала: она никому не поверит, пока сама сто раз не проверит.

Утром Дьявол попытался проникнуть в квартиру, но ему помешала цепочка на двери. Я проснулась, услышав, как он дергает ее, вышла в прихожую и заявила, что в квартиру его не впущу. Он пригрозил, что вызовет милицию, на что я с энтузиазмом согласилась. Кончилось тем, что, приоткрыв дверь на длину цепочки, я подала ему его бритвенные принадлежности, и он опять исчез с глаз моих.

Что же мне делать дальше? У него есть ключи. Если я выйду из квартиры, он воспользуется моим отсутствием и устроит в квартире засаду. А у меня уже кончались сигареты, нужно купить чай и кое-какие лекарства. Полковник не давал о себе знать. Идиотское создалось положение, и, говоря по правде, я была гораздо ближе к сумасшествию, чем когда-либо.

Сигареты и продукты мне привезла на другой день донельзя взволнованная Янка, я попросила ее об этом по телефону. Приехав, она заявила, что тут ошивается некий мерзавец, который следил за ней.

— Где ошивается?

— Да тут, у тебя на лестнице, выше этажом. Я звоню в твою дверь, а он выставил рожу и смотрит. Нет, я так не могу, я человек нервный. Кончай, пожалуйста, все эти штучки.

— Я бы рада, да не знаю как.

— Но ведь я теперь боюсь выйти!

— Так не выходи. Я, может, тоже боюсь.

— Но мне же надо домой!

В конце концов за ней приехал муж, которого я в квартиру не впустила. Не впустила также и человека, который пришел снимать показания электросчетчика. Ему пришлось поверить мне на слово и записать ту цифру, которую я назвала. Не впустила я и приходящую домработницу, которую хорошо знала, и незнакомого мне человека, выдававшего себя за работника телефонного узла и очень настаивавшего, чтобы я его впустила. Одиннадцать раз мне звонили разные лица и под разными предлогами пытались выманить меня из квартиры, причем дважды в ответ на мое требование назвать пароль вешали трубку. На третий день появился Дьявол.

— Я желал бы получить свой чемодан, — холодно заявил он.

— Сразу надо было забирать! — огрызнулась я.

— Но раз уж я не забрал, будь так любезна и отдай мне его теперь.

— Хорошо, я спущу его тебе на веревке с балкона.

— И устроишь представление для всей улицы? Хватит валять дурака. Я могу не входить, выставь его на лестницу.

На меня опять, как видно, нашло умственное затмение, ибо я отправилась за чемоданом, оставив дверь закрытой лишь на цепочку. Когда я вернулась, волоча чемодан, в дверях уже был не Дьявол, а какой-то незнакомый тип. И этот тип пытался перерезать цепочку ножницами для железа. При этом он так поставил ногу, чтобы я не могла захлопнуть дверь.

При виде его я выронила чемодан. Единственным оружием, оказавшимся под рукой, была та тяжелая штука, которую мои сыновья поднимали, когда делали зарядку. Если не ошибаюсь, эту штуку называют гантели. Они лежали на скамейке в прихожей, у самой двери.

Схватив гантели, я изо всей силы стукнула по доступному для меня фрагменту взломщика. Лопнула надрезанная цепочка, а гантели свалились ему на ногу. Заорав не своим голосом, он от боли отдернул ногу, и я тут же захлопнула дверь. Замок я заперла так, чтобы его нельзя было открыть снаружи. А его тут же попытались открыть! Без сил опустившись на скамейку, я слушала, как они возились с замком. Потом все стихло.

Наглость Дьявола была поистине безгранична. Через несколько минут он позвонил из автомата и, ни словом не упоминая о происшедшем, потребовал чемодан. Мне очень хотелось сбросить чемодан ему на голову, но меня удержало опасение, что повреждение чемодана даст ему повод и впредь не оставлять меня в покое. Он может, например, подать на меня в суд, призвав в качестве свидетелей тех людей, которые будут наблюдать момент сбрасывания чемодана с четвертого этажа. Поэтому я поступила по-другому: нашла моток веревки, привязала веревку к ручке чемодана и без особого труда спустила его с балкона, не вдаваясь ни в какие объяснения.

Разорванную цепочку я соединила куском толстой проволоки — хорошо, что она нашлась в квартире. Я понимала, что это совершенно недостаточные меры безопасности, и принялась за поиски дополнительных средств. В результате поисков в буфете была обнаружена большая и тяжелая колотушка для отбивания мяса, на очень длинной ручке. Кроме того, я приготовила большой кусок ваты, завернутый в марлю. Это на тот случай, если они хитростью заставят меня открыть дверь на длину цепочки и через щель попытаются воздействовать на меня каким-нибудь химическим средством, распылив его. Думаю, что вышеупомянутая маска если не полностью обезопасит меня от воздействия усыпляющего или наркотического газа, то, во всяком случае, значительно ослабит его действие.

Когда я занималась спуском чемодана, у меня была возможность обозреть ближайшие окрестности моего дома, и я заметила, что напротив, на газоне, какой-то человек чинил «сирену», лежа под машиной. Другой сидел на траве рядом и с мученическим выражением на лице подавал первому инструменты. Оба с радостью бросили работу и с большим интересом наблюдали за моими манипуляциями с чемоданом, после чего с явной неохотой вернулись к прерванному занятию. Тоже мне, нашли развлечение! Будь у меня под рукой граната, швырнула бы в них!

Вооружившись наступательным и оборонительным оружием, я почувствовала себя более уверенно. За три дня, проведенные в добровольном заточении, я дошла до ручки. Скопившееся во мне раздражение требовало выхода, и я с готовностью бросилась к телефону, когда он зазвонил.

— Двадцать четыре восемнадцать, — сказал незнакомый голос. — Полковник просит вас прибыть к нам. Приехал человек из Интерпола. Полковник велел сказать, что настоящий. Сейчас они с полковником в городе, но через час будут ждать вас в «Гранде».

— Дудки, — невежливо ответила я.

— Как, простите?

— Дудки. Пусть ждут, если им так хочется, но я не приеду. Я же говорила, что не выйду отсюда!

Через десять минут он опять позвонил.

— Двадцать четыре восемнадцать, а если они с полковником приедут к вам?

— Если согласны разговаривать на лестнице, пусть приезжают. В квартиру никого не впущу.

— Тогда приезжайте вы. Мы дадим вам сопровождающих.

— Подавитесь своими сопровождающими…

В состоянии крайнего душевного напряжения ожидала я весточки от Алиции. И была полна решимости не верить никому, пока не получу доказательств, что этот человек послан ею. Ярость бушевала во мне, как лава в действующем вулкане.

Через полчаса позвонили в дверь. Закрыв лицо маской и взяв в руки колотушку, я подошла к двери, полная решимости пустить ее в ход при малейшем подозрительном движении. Так как от Алиции по-прежнему не было никакой вести, у меня были все основания полагать, что это опять гангстеры, — как видно, у них не осталось времени и они идут ва-банк.

За дверью оказался незнакомый человек. Так я и думала!

— Чего надо? — невнятно произнесла я, так как вата порядком-таки мешала.

— Я от полковника Едлины, — сказал незнакомец, глядя на меня с удивлением. — Двадцать четыре восемнадцать. Буду вас сопровождать.

— Поищите себе другую компанию. Вот если бы тут, на лестнице, стоял полк солдат в полном обмундировании, я, может быть, и вышла. Да и то, если бы с ними был сам премьер Циранкевич, потому что только его я хорошо знаю в лицо. Так что привет! Марш в Родопы!

Прежде чем он успел ответить, я захлопнула дверь. Вскоре по телефону возобновились переговоры и уговоры. Мне предлагали на выбор две возможности: или полковник приезжает ко мне, или я к полковнику. От визита его ко мне я тут же отказалась категорически: ведь этот несчастный человек, которого обманывают на каждом шагу, — я, разумеется, имею в виду полковника, — не сможет явиться ко мне в сопровождении всего своего отдела. С ним будут один или два человека, разумеется, бандиты, которым он полностью доверяет, а они прикончат здесь и его, и меня. Из двух зол лучше уж мне ехать к нему. Но не в «Гранд» же!

Наконец позвонил сам полковник.

— Я все понимаю, но так не может дальше продолжаться. Мне доложили, что вы никого не желаете впускать в квартиру. Не желаете вы также приехать в «Гранд-отель»…

— …и силой вы меня отсюда не вытащите, — дополнила я.

— Так что же вы предлагаете?

— Так и быть, я пойду на большой риск и сама приеду к вам, но только в Главное управление и только после того, как предварительно сама позвоню вам туда. Больше я не попадусь на удочку. Позвоню сама. Надеюсь, телефонная книга не была подделана два года назад в предвидении теперешних событий и номер вашего телефона в ней настоящий. Но предупреждаю, что всякого, кто по дороге попытается приблизиться ко мне, я бью без предупреждения. Чтобы потом не было претензий.

— Ладно, бейте. В управлении я буду через пятнадцать минут. Звоните и приезжайте, но не подводите. Дело неотложное!

Выждав пятнадцать минут, я позвонила в управление. Коммутатор сразу соединил меня с нужным номером. Несколько гудков, и вот в трубке послышался несколько запыхавшийся голос полковника:

— Фу, еле успел. Пришлось бежать по лестнице. Какие еще физкультурные упражнения запланированы у вас для меня?

— Пока не знаю. Ладно, приеду.

— У вашего дома находятся двое наших людей. Не бейте их. Впрочем, они предупреждены и будут держаться на расстоянии. Жду.

Уже стемнело. Лестница была освещена. С ножом в одной руке и колотушкой в другой я впервые покинула квартиру после трех дней сидения взаперти. Оружие мешало мне запереть дверь, но я как-то ухитрилась это сделать и спустилась вниз. Как же теперь мне отключить противоугонное устройство в машине, не выпуская из рук ножа и колотушки? А тут еще сумка в руках.

Переложив оружие в левую руку, я принялась правой шарить под задним крылом и, разумеется, прикоснулась ключом к кузову. Раздался истошный вой, я сама испугалась и, забыв всякую осторожность, быстренько отключила установку. Вой прекратился. Осмотревшись, я увидела на другой стороне улицы двух мужчин, тех самых подозрительных типов. Они стояли возле своей уже отремонтированной «сирены» и внимательно наблюдали за мной. Хотя уличные фонари светили довольно слабо, я на всякий случай грозно поглядела на них и села в машину. Сложив свое оружие на коленях, я тронулась в путь.

Следом за мной двинулась «сирена». Пожав плечами, я сильнее нажала на газ. Расстояние между нами должно было резко увеличиться, но, глядя в зеркало заднего вида, я убедилась, что ничего подобного не произошло. «Сирена» не отставала от меня. Странно.

Я проверила ручной тормоз, не затянут ли он случайно. Потом опять посмотрела назад, и тут что-то внезапно упало на мостовую прямо передо мной. И я это что-то переехала. Мне стало нехорошо. Неужели человек? Никогда в жизни не наезжала на человека. Раз переехала курицу, так и то несколько дней была не в себе. Дальше я действовала уже автоматически, забыв обо всем на свете.

Пяти метров мне хватило, чтобы остановить машину. В этом месте дорога шла с небольшим подъемом вверх, и меня занесло поперек мостовой. Оставив машину включенной на первой скорости (не знаю, когда я ее успела включить), я выдернула ключи зажигания и выскочила из машины, на ходу подхватив покатившуюся с колен колотушку.

Не знаю, что бы я сделала, если бы то, что я переехала, оказалось человеком. Но это был не человек. Это была доска, тщательно обмотанная тряпками. Я ее хорошо разглядела при свете уличных фонарей.

Я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. У меня не было сил подняться, и я продолжала стоять на коленях посреди мостовой, склонившись над проклятой доской. Какой-то человек подбежал ко мне, взял под руку и попытался поднять.

— Скорей! — прошептал, он мне на ухо.

Все еще находясь в шоковом состоянии, я не сопротивлялась, когда он потащил меня к «ягуару». Вдруг до моего сознания дошло, что за рулем моей машины сидит какой-то незнакомый человек. Тот, что тащил меня, попытался разжать мой судорожно сжатый кулак, чтобы извлечь ключи от зажигания. Из «сирены», затормозившей перед кучей тряпья, выскочили двое.

Тошнотворная слабость, овладевшая мною, вдруг мгновенно испарилась. Ей на смену пришло ставшее уже привычным состояние бешеной ярости. Одним движением вырвалась я из рук удерживавшего меня негодяя и с криком «прочь, свинья!» изо всей силы огрела его колотушкой.

Он попытался уклониться, но я все-таки попала, да так, что загудело. Правда, что именно загудело, не знаю, а выяснять было некогда. Расправившись с одним, я как разъяренная фурия двинулась на того, что сидел за рулем. Оглушенный негодяй, немного оправившись, попытался меня удержать, схватив за воротник жакета. Удержать меня, однако, в тот момент не смог бы никто. Что ткань! В тот момент я была способна разнести в клочья стальную броню. Оставив воротник в руках негодяя, я замахнулась на сидящего за рулем, но тот не стал ждать и, сжавшись в комок, вывалился из машины через противоположную дверцу, так что мой удар пришелся, к сожалению, по пустому сиденью. Опять загудело, на сей раз понятно что.

Тем временем к драке подключились подоспевшие из «сирены». Один из них сцепился с первым из нападавших, а второй попытался помешать мне сесть в «ягуар».

— Прочь! — опять завопила я и замахнулась колотушкой, но он не стал упорствовать и мгновенно исчез.

Не проверяя, не лежит ли кто под машиной, взревев мотором, я рванула с места.

В зеркальце я видела, что драка сразу прекратилась и проклятая «сирена» опять кинулась за мной. С ума сойти! Сигналя во всю мочь, с включенными фарами я ворвалась на Пулавскую, как четыре всадника Апокалипсиса, вместе взятые, и, заскрежетав тормозами, резко остановилась у подъезда Главного управления милиции. Из здания выскочили несколько привлеченных шумом милиционеров. Тут же подъехала и остановилась проклятая «сирена». С пеной у рта, преисполненная желанием немедленно разделаться с преследователями, я выскочила из машины и, подняв над головой колотушку, кинулась к ним со своим боевым кличем «прочь!» — как-то ничего другого не приходило в голову.

Не знаю, что бы я с ними сделала, но «сирену» как ветром сдуло — она умчалась от меня задним ходом. Я была полна решимости преследовать ее на своей машине. Тоже, наверное, сгоряча задним ходом. Но тут меня окружили люди, и я малость опомнилась. Во всяком случае, преследовать их не стала и руку с оружием опустила.

— Вы к полковнику, не так ли? — робко спросил меня один из милиционеров.

Я хмуро кивнула, так как говорить еще не могла.

— Простите, — так же робко поинтересовался второй, — но почему вы прогнали нашу машину?

Теперь я уже была в состоянии говорить.

— Какую вашу машину?

— Ну, «сирену». Теперь они стоят вон там и боятся подъезжать.

— Перестаньте морочить мне голову! — отрезала я.

Заперев машину, я, сопровождаемая одним из милиционеров, направилась к полковнику. Встречные обращали на меня внимание, и не удивительно, так как выглядела я расчудесно: всклокоченная, воротник оторван, один рукав жакета разорван и — я не заметила когда — чулок на колене лопнул. В руке — колотушка, в глазах — безумие отчаяния.

В кабинете у полковника находился человек, лицо которого показалось мне знакомым. Ох, видела я его уже, точно, где-то видела. Я как вошла, так и застыла на пороге, поправ не только хорошие манеры, но и элементарные правила вежливости.

— Этого мерзавца я знаю, — сквозь стиснутые зубы произнесла я, с ненавистью тыча колотушкой в сторону упомянутого мерзавца. — Вы думаете, кто это? — спросила я полковника.

Оба молча смотрели на меня, не в силах вымолвить ни слова. Так же молча полковник вопросительно взглянул на сопровождавшего меня милиционера.

— Разрешите доложить, ничего не понимаю, — поспешно отозвался тот. — Кажется, гражданка избила наших людей. Поручик сейчас придет.

Я сдвинулась с порога, пропуская вновь прибывшего. У него была рассечена губа, и он вытирал лицо носовым платком. Невзирая на травму, он почему-то улыбался.

— Что происходит? — спросил полковник. — Что все это значит?

— Предмет кухонной утвари в руках женщины — страшное оружие, — объяснил пострадавший и любезно поклонился мне. — Напрасно вы нас посылали, товарищ полковник, мы только зря потеряли день. Этой скалкой пани смогла бы разогнать целый батальон.

И, обратясь ко мне, добавил:

— Честное слово, когда здесь, на стоянке, вы ринулись на нас, у меня душа ушла в пятки. Никогда в жизни мне не было так страшно.

— Ведь я же вас просил не бить наших! — полковник с упреком посмотрел на меня, и глаза его весело заблестели. — А теперь, — обратился он к своему подчиненному, — доложите, что случилось и почему гражданка в таком виде?

— Ее пытались задержать. Двое мужчин остановили машину, в которой она ехала, и попытались увезти ее, причем один уже сел за руль ее машины. Я не совсем понял, что произошло. — Тут он обратился ко мне: — У них что, не было ключей от зажигания?

— Вот именно, — с мрачным удовлетворением подтвердила я. — Пытались вырвать их у меня. Как же!

— Так я и думал, но было темно, и я не все смог разглядеть. Мы ехали сразу за «ягуаром» и бросились пани на помощь, но она разогнала нападавших прежде, чем мы подоспели. Не убила же она их только потому, что при виде нас они сбежали. Я хотел помочь ей сесть в машину и узнать, не ранена ли она, но так как она и меня хотела огреть своей деревяшкой, я счел за лучшее оставить ее в покое. Мы не смогли преследовать нападавших, так как нашей задачей было сопровождение гражданки. А знаете ли вы, — тут он опять обратился ко мне, — что мы из-за вас чуть под трамвай не угодили?

— Ну что вы на это скажете? — спросил меня полковник со вздохом.

Я недоверчиво выслушала отчет поручика и решительно заявила:

— Все это враки. Он гнался за мной на «сирене». И мешал мне сесть в машину. И пусть объяснит, как это он умудрился не отстать от меня на своем драндулете. Или эти «сирены» у вас были понатыканы по всей трассе?

— Сказать? — спросил поручик полковника.

Тот кивнул:

— Скажите. Иначе эта женщина не успокоится.

— На «сирене» установлен двигатель от «ягуара», — объяснил поручик. — Но, учтите, это служебная тайна, никто не должен знать. Ну и кое-какие еще детали — сцепление, коробка скоростей, еще кое-что. От «сирены» остался, по сути дела, только кузов.

— А подвеска? — поинтересовалась я неожиданно для самой себя.

— От «фольксвагена».

— И держится?

— Вроде держится. Приварили на совесть…

— Послушайте, давайте кончим с технической частью, — перебил полковник. — Что будете пить — чай, кофе?

— Я напьюсь воды прямо из-под крана. Ну что, теперь убедились? Я была права, когда не хотела выходить из дому. И меня не так-то легко переубедить. Но вернемся к присутствующим. Так кто же этот человек, по-вашему?

— По-моему, это наш сотрудник. Сколько лет вы у нас работаете, майор?

— Четырнадцать, — улыбнулся майор, и тут я вспомнила, откуда его знаю.

Мы с ним вместе были на одной из, городских конференций. Он тогда еще рассказал мне много интересного о деятельности контрабандистов.

— Ох, извините. — Я испытала нечто вроде укоров совести и решилась наконец сесть. — Ну, хорошо, так и быть, дайте мне немного холодной воды и горячего кофе. Но чтоб все пили то же самое!

— Разрешите нам хоть воду не пить, — попросил полковник, и я вдруг почувствовала, как атмосфера разрядилась.

Мир вроде бы приходил в норму, но пока в это трудно было поверить.

С гневом и возмущением рассказала я о событиях последних трех дней, хотя это и нелегко мне далось — столь сильно укоренилось недоверие ко всем на свете. Рассказала я и о роли Дьявола.

Присутствующим я лишь изложила факты и воздержалась от комментариев. Полковник слушал внимательно, веселый блеск в его глазах погас. Потом он взглянул на поручика.

— «Фольксваген» въехал во двор в шестнадцать ноль восемь, — доложил тот. — В машине два человека. До отъезда гражданки находились во дворе.

Полковник повел подбородком, и поручика как ветром сдуло.

Не знаю, откуда взялась секретарша в столь позднее время, но она принесла кофе для всех и воду для меня. Воду я выпила, а свою чашку кофе демонстративно заменила на чашку майора, дождавшись, когда он положил себе сахар и размешал его. Можно сказать, не успел человек и рта раскрыть… Глубокие корни пустила во мне подозрительность.

Под рукой у полковника звякнул звонок. Он нажал кнопку.

— Приехали, — приглушенным голосом информировал стол.

— Пусть войдут, — распорядился полковник и обратился ко мне:

— Прибыли представители Интерпола. Я лично ручаюсь за них. В состоянии вы с ними говорить или опять станете обижать их?

— Не знаю, — мрачно ответила я. — Посмотрю.

В комнату вошли два человека. Я знала обоих. Первым был весь отливающий розовым лысый боров, вторым — мужчина, который на пальмирском шоссе налил бензин в мою машину.

Я проявила потрясающую выдержку. Никаких резких жестов, никаких обидных слов. Просто я медленно поднялась и отошла к креслу, стоящему в углу у стены.

Обеспечив безопасность тыла, я присела на подлокотник кресла. В правой руке я держала колотушку, в левой, лязгнув, открылся пружинный нож.

— Несколькими фразами я с ними обменяюсь, — холодно заявила я полковнику, — но отсюда я выйду лишь под эскортом вооруженных милиционеров. Этот лысый у меня уже в печенках сидит, а второй подвернулся мне под Пальмирами, там, где меня собирались пристукнуть. Бензинчик мне наливал! И вы хотите, чтобы я их приняла за сотрудников Интерпола и все им рассказала? Да я лишь потому-то жива до сих пор, что не болтала! Пожалуй, и дальше помолчу.

— Ну что же это такое! — в отчаянии воскликнул полковник и отер пот со лба. — Господа, я бессилен что-либо сделать, — обратился он по-французски к вошедшим. — Мадам пришлось много пережить, этим объясняется ее… гм… странное состояние. Не знаю, что и делать. Боюсь, придется пригласить врача.

— Простите, может быть, разрешите попробовать мне, — тихо произнес по-польски пальмирский проезжий.

Он с улыбкой взглянул на меня, и я вдруг вспомнила, как жутко выгляжу. Опасность опасностью, переживания переживаниями, драма в личной жизни своим путем, но ведь жизнь продолжается! Говорят, есть такие женщины, в присутствии которых мужчины вдруг сразу начинают чувствовать себя мужчинами, и наверняка должны быть мужчины, в присутствии которых каждая женщина осознает, что она прежде всего женщина. И ничего с этим не поделаешь! Настоятельная необходимость немедленно посмотреться в зеркало и полная невозможность сделать это окончательно испортили мое и без того не наилучшее настроение.

Отчаявшаяся, озлобленная, ожесточившаяся против всего света, я мрачно глядела на него и ждала, что он мне скажет.

— Ведь есть же на свете кто-нибудь, кому вы полностью доверяете? — мягко и сердечно спросил он.

— Раз-два и обчелся, — с горечью ответила я. — А если быть точной, то именно два человека. Интересно, кто из них дал вам рекомендацию?

— Зразы говяжьи по-варшавски, — медленно произнес он. — И нельзя два раза войти в одну и ту же реку.

Воцарившееся молчание длилось долго, неимоверно долго. Я не верила собственным ушам. Медленно, с трудом, через толстую оболочку кошмара пробивался к моему сознанию смысл услышанного. Я чувствовала, как постепенно тает переполнявший сердце леденящий ужас, как спадает то страшное напряжение, в котором я пребывала все это время. Меня душили с трудом сдерживаемые слезы, слезы невыразимого облегчения. Колотушка и нож вывалились у меня из рук, я всхлипнула, кинулась на грудь этому замечательному человеку и разревелась.

Пальмирский знакомый терпеливо держал меня в объятиях, а я рыдала ему в жилетку, судорожно вцепившись в отвороты его пиджака и с отчаянием думая о том, что мое лицо годится теперь лишь для того, чтобы сидеть на нем.

— Каким образом, — всхлипывая и сморкаясь в его носовой платок, с трудом выговорила я, — каким образом вы узнали о них?

— Вашего друга я знаю очень давно, так получилось, что он и мой друг. А с вашей подругой я познакомился несколько дней назад в Копенгагене. Насколько мне известно, она проявила поразительную дотошность в установлении моей личности.

Он смотрел на меня с улыбкой, тактично скрывая отвращение, которое в этот момент я не могла не вызывать. Лысый боров тоже дружелюбно и с интересом поглядывал на меня, хотя было видно, что он ничего не понимает. Полковник и майор проявили доброжелательное любопытство. Мир вокруг меня с каждой минутой терял свой угрюмый облик и начинал сверкать и переливаться всеми цветами радуги.

С трудом заставила я себя оторваться от самого лучшего в мире человека.

— Зеркало! — простонала я. — Неужели в вашем управлении не найдется ни одного зеркала?

— Не знаю, собственно, с чего начать, — говорил пятнадцать минут спустя лысый боров, смущенно приглаживая светлые волосинки, окаймляющие розовую лысину. — Пожалуй, лучше всего будет, если вы расскажете обо всем, что с вами произошло после того, как мы вас потеряли из поля зрения в Копенгагене.

Бесшумно наматывалась пленка небольшого магнитофона. Прекрасное настроение, в котором я пребывала, трансформировало все пережитое мною в увлекательные приключения. Время от времени меня прерывали, прося уточнить ту или иную деталь. Диспетчерскую в бразильской резиденции гангстеров мне пришлось изобразить на бумаге, электрифицированную карту тоже. Вот еще раз пригодились навыки, приобретенные за годы учения.

— Вы и в самом деле не умеете плавать? — поинтересовался полковник.

— Плохо. Но воду люблю и, представьте себе, под конец я почти научилась управлять яхтой.

— Мы имели возможность убедиться в этом, — подтвердил лысый боров и вдруг весело подмигнул.

Лучший в мире мужчина рассмеялся и пояснил:

— Ведь это наши катера гнались за вами у берегов Испании. Мы получили сообщение, что там пройдет ваша яхта, и ждали вас, но потом… потом события развернулись так, что мы подумали, уж не контрабандисты ли это какие. Яхта шла неосвещенной…

Боже мой! А я собралась стрелять в них — не только из пулеметов, но даже из пушки! Я сообщила им об этом, и всем стало еще веселее. Потом я продолжила свой рассказ.

Когда я рассказала о том, как меня бросили в подземелье замка Шомон и каким образом я оттуда выбралась, на лицах присутствующих появилось выражение, которое мне трудно описать, — смесь недоверия с восхищением. Я же продолжала рассказывать дальше. Вот я добралась до сейфа шефа и его чудесной карты. Слушатели уже не могли усидеть на месте. Лысый боров из розового стал пурпурным.

— Шомон! — нервно восклицал он. — Шомон! Пять лет назад этот замок арендовало частное лицо. У нас не было никаких подозрений, никакой ниточки, ведущей к этому замку… Кто бы мог подумать?

Он вытащил из папки большой конверт и высыпал из него на стол множество фотографий. С одной из них на меня смотрело младенчески невинное личико патлатого, на другой было неизвестное мне здание среди пальм, на третьей — солидный благопристойный господин с сединой на висках, тот самый, что спрашивал по-немецки, как это меня могли принять за Мадлен.

Было там много и других фотографий. Вот мягко покачивается на волнах, переливающихся солнечными бликами, чудесная яхта «Морская звезда». Я засмотрелась на нее и с ужасом почувствовала, как в моем легкомысленном сердце пробуждается желание опять услышать шум океанской волны, разрезаемой носом яхты, опять увидеть безбрежную даль моря, голубое небо, опять почувствовать колыхание океана. Да неужели мне еще было мало?!

— Шефа здесь нет, — сказала я, просмотрев все фотографии и отложив в сторону те, на которых были изображены знакомые мне лица.

Кроме шефа там не было и красивого мужчины с глазами, напоминавшими отблески на скалах Лазурного грота. Признаюсь, я этому обрадовалась и не сочла необходимым информировать о нем Интерпол. У меня не было к нему никаких претензий. В конце концов, это не его вина, что я вбила себе в голову блондина. Если уж хотят, пусть ловят его без моей помощи.

На отложенные мною фотографии присутствующие набросились, как коршуны. Меня удивило, сколько всего они еще не знали. Поразительно, до чего же хорошо была законспирирована такая большая гангстерская шайка! Шеф обладал несомненным организаторским талантом.

— И только сейчас вы нам рассказали обо всем этом! — в ужасе простонал лысый. — Почему вы не пришли к нам еще в Париже?

— Мне надо было немедленно скрыться, так как меня выследили у датского посольства, — пояснила я.

— У датского посольства? — Лысый немного подумал. — А, действительно, там был наш человек. Он видел, как вы входили. У него была ваша фотография.

— В самом деле? — Я изобразила вежливое удивление и оставила эту тему.

Я вытащила календарик Дома книги и продиктовала им записанные еще в Бразилии адреса и клички. Как я и думала, моя информация обрадовала их чрезвычайно. Лысый сиял собственным светом, пальмирский знакомый в возбуждении ходил по комнате, полковник не скрывал своего полного удовлетворения.

— Ну, теперь вы быстро с ними покончите, — сказал он представителям Интерпола.

— Думаю, что за неделю управимся, — ответил пальмирский знакомый. — Все говорит о том, что гангстеры действительно не отдавали себе отчета в том, как много знает пани Иоанна. Если мы теперь ударим сразу в нескольких направлениях… Но главное, что им не удастся добраться до своих сокровищ. Нам было известно, что они их где-то спрятали, но мы боялись, что они успеют их забрать. Теперь же положение гангстеров очень незавидное.

Лысый аккуратно собирал и складывал фотографии, документы и пленки с записями и все допытывался, не вспомню ли я еще чего-нибудь. Я собралась было сообщить им слова покойника, но лысый удержал меня:

— Пока не надо. В настоящий момент это не самое главное. Пусть клад останется на месте. Данные, которые помогут нам найти клад, вы сообщите после того, как преступный синдикат будет ликвидирован. Сейчас же нас беспокоит еще одна проблема, но я понял, что и вы ничего о ней не знаете. У нас есть основания полагать, что в Северной Африке заново раскидывается сеть притонов, нелегальных игорных домов, но весь этот регион для нас недоступен. Сейчас мы бьемся над тем, как предотвратить эту опасность.

— Ну, все, что было в наших силах, мы сделали, — облегченно вздохнув, сказал майор. — Остальное уже зависит от вас. Желаем успеха.

Как только мы вернулись к нашей повседневности, мое радужное настроение несколько поблекло. Обращаясь к полковнику, я сказала:

— Все это прекрасно. Но не могли бы и вы кое-что сообщить мне? Хотелось бы прояснить вопрос с Мадлен.

Пальмирский знакомый бросил на меня быстрый взгляд:

— Мадлен?

— Пани Иоанна интересуется этой дамой, так сказать, по соображениям личного характера… — запинаясь, начал объяснять полковник.

— Я знаю, — перебил его пальмирский знакомый.

Наступило неловкое молчание. Что он знал? Откуда?

Присутствующие переглянулись, и чувствовалось, что они не решаются чего-то мне сказать.

— Говорите, чего уж там, — подбодрила я полковника. — Меня ничто не удивит. Не первый раз одну женщину бросают ради другой. Правда, на сей раз все получилось особенно мерзко, и мне бы хотелось выяснить дело до конца.

Они все-таки продолжали колебаться.

— Полагаю, что вскоре я полностью смогу удовлетворить ваше любопытство, — отозвался наконец пальмирский знакомый. — Через несколько дней. А пока, прошу извинить, Интерпол предпочел бы не затрагивать этого вопроса.

— Ну, ладно. А по своей линии вы не могли бы мне чего-нибудь сообщить? — обратилась я к полковнику, упрямо придерживаясь темы.

Полковник тяжело вздохнул и нажал на кнопку.

— Казик вернулся? — поинтересовался он у стола.

Тот ответил хриплым голосом:

— Только что прибыл. Ожидает.

— Пусть войдет.

Вошел поручик, тот самый, которому я нанесла травму. Посмотрел на меня, потом на полковника.

— Да чего уж там, — пробурчал тот. — Говорите. Я в таком возрасте, когда позволительно совершать ошибки.

— Все подтвердилось, — доложил поручик. — Его часто видели с платиновой блондинкой — молодой красивой женщиной с темными глазами. У нее серый «опель-рекорд», номер французский. Здесь появилась несколько месяцев назад, ни в чем замечена не была. Проживает в гостинице «Бристоль». В четверг в ноль часов шестнадцать минут коммутатор гостиницы соединил ее с номером домашнего телефона пани Иоанны, разговор велся на немецком языке. Что вы делали в это время?

— Наверное, была в ванной, — ответила я. — Когда льется вода, ничего не слышно.

— Так вот. Ей сообщили, что вы все рассказали и данные записаны. Утром в пятницу, в шесть часов сорок две минуты, встреча в машине. В девять «опель» поехал в Пальмиры, вернулся около часа. Следующая встреча в тот же день, в девятнадцать тридцать три. В ней участвовал некий Гастон Лемель, французский гражданин, проживающий в «Гранде». В субботу утром он улетел в Париж. Последняя встреча состоялась сегодня в два десять. Нами задержаны двое подозрительных. Один по пьянке проболтался, что согласился участвовать в похищении, за что получил пятьсот долларов. Второй задержан в Пальмирах. Уверяет, что поехал туда с единственной целью подышать свежим воздухом. Может, я докладываю чересчур кратко? Нет? «Фольксваген» выехал со двора через десять минут после нашего отъезда и скрылся в неизвестном направлении. Его ищут.

— И в самом деле излишне кратко, — недовольно сказала я. — Так я толком ничего и не поняла, разве что в самых общих чертах. Получается, что я права: они действовали вместе, он поставлял ей сведения и не возражал против моего переселения в мир иной. Ну, и наняли себе в помощь наших хулиганов. Правильно?

— Вот именно, — хмуро подтвердил полковник. — Черт бы их побрал! Глупейшая история. Мне остается лишь просить у вас прощения и поздравить с тем, что вы раньше меня во всем этом разобрались.

Мне это не доставило ни малейшего удовлетворения.

— Разобралась я еще три года назад. Понимала уже тогда, что совместная наша жизнь не задалась, но сама себя обманывала. Ну да ладно, все это пустяки. Так вы сказали, пан поручик, что «фольксваген» уехал через десять минут после нас? У Дьявола были ключи от квартиры, и теперь по возвращении меня наверняка ожидает бомба с часовым механизмом или яд в банке с чаем.

Полковник постарался меня успокоить:

— Я убежден, что вы ошибаетесь, но мы все же проверим. С вами поедет поручик и поищет бомбу, а чай купите свежий. И учтите, еще какое-то время вы будете находиться под охраной, пока вся эта история не закончится. Только, пожалуйста, не пускайте так часто в ход вашу колотушку!

Наша беседа закончилась поздно ночью. Из здания Главного управления милиции я вышла в большой компании. Больше всего на свете мне теперь хотелось прицепиться, как пиявка, к пальмирскому знакомому, так как только при нем я чувствовала себя в безопасности. Однако, с другой стороны, мой теперешний внешний вид был такой, что гораздо благоразумнее было бы как можно скорее исчезнуть из его поля зрения. Конец терзавшим меня противоположным стремлениям положил он сам, договорившись встретиться со мной через несколько дней.

— Я много слышал о вас, — улыбнулся он на прощание. — И был уверен, прошу меня простить, что вас здорово приукрасили. Теперь же вижу, что, напротив, вас недооценили. Разрешите выразить вам мое искреннее уважение и восхищение.

Я не совсем поняла, что он хотел сказать, но это было не важно. Важным был сам факт, что он жил на свете и что мне предстояла встреча с ним. Это позволяло смотреть в будущее с надеждой.

Страшно зевая, поручик тщательно обыскал всю мою квартиру и официально заявил, что бомба не обнаружена. Первый раз после долгих мучительных месяцев я легла спать спокойно, как самый обыкновенный гражданин Польши.

Через четыре дня меня известили, что мои знакомые сидят под замком, а замок Шомон конфискован и вновь передан в собственность государства, шеф же дал деру и продолжает наслаждаться свободой. Впрочем, наслаждение весьма относительное, так как власти преследуют его по пятам, и теперь вместо меня он выступает в амплуа загнанного зверя. На всякий случай я пока отказалась от предложения выехать во Францию.

Дьявол исчез. В душе моей расцветала робкая надежда, что я его больше никогда не увижу.

На следующий день после того, как мне сообщили все это, меня вызвал к себе полковник.

— У меня для вас новости, — начал он как-то неуверенно. И замолчал. Похоже, не знал, с чего начать.

— Начните с плохой, — посоветовала я. — Ведь наверняка из двух ваших новостей одна хорошая, а другая плохая. Так всегда бывает. Не люблю, когда надо мной нависает неизвестность. Всегда первой ходила на экзамены.

— Вы правы, — вздохнул полковник. — Неприятная новость неприятна и для меня. Вроде бы опыт работы есть, а вот случаются же такие неожиданности. Я был уверен, что все это вы напридумывали, как свойственно женщинам, а вот, поди ж ты, вы оказались правы.

— Что он сделал? — я как-то ни на минуту не сомневалась, что речь идет о Дьяволе.

— Сбежал за границу. Улетел вечерним самолетом в Париж в тот день, когда мы тут разговаривали. Откровенно говоря, я этого не предусмотрел. Его разыскивали по всей стране. Машину он продал еще раньше, но ездил на ней до последнего дня — с согласия владельца, так как тот приобрел ее по дешевке. Только вчера мне пришло в голову начать проверку на пограничных пунктах… Ну и вот. Загранпаспорт у него давно был готов, на границы не поступало распоряжения о его задержании…

— Что он смылся, это понятно, — прервала я. — Но вот что продал машину по дешевке… Не могу поверить, такое на него не похоже. Чтобы он что-то продал по дешевке?!

Полковник пожал плечами:

— А что ему в этой мелочи? Подумаешь, на несколько тысяч больше или меньше… — Он спохватился и заговорил о другом: — Я не понимаю, зачем он вообще бежал. Ведь ему ничего не грозило. Официально он никакого преступления не совершил, самое большее, что ему можно было инкриминировать, — разглашение служебной тайны, да и то скорее в этом можно было бы обвинить меня. Вас он не убил… извините…

— Пустяки. Вы уж его простите, он старался как мог…

— Ему можно было бы инкриминировать соучастие в покушении на вас в Пальмирах, но, во-первых, нападение так и не состоялось, а во-вторых, нет никаких доказательств его участия, кроме показаний двух подозрительных личностей. Ему ничего не стоило бы опровергнуть наше обвинение. И за каким дьяволом он удрал за границу? Правда, выехал он легально, ничто не мешает ему вернуться.

— Он не вернется, — твердо заявила я. — Наверняка что-то произошло, о чем мы не знаем. Я хорошо изучила этого человека и убеждена, что из-за женщины он бы на это не пошел. Уехал он не из-за нее. Что-то еще должно было случиться.

Полковник как-то странно посмотрел на меня. Я немедленно отреагировала:

— Я знаю, о чем вы подумали. Что я себя утешаю: дескать, потеряла его не из-за бабы, дескать, были какие-то важные причины, а не просто банальная любовная история.

— Ну, не знаю… Не совсем так. Видите ли, она выехала раньше. У нас не было оснований ее задерживать, но там ее уже арестовали. А его с ней не было. И вообще они не встретились. Кто знает, может, вы и правы…

Мне были неясны причины, по которым полковник выражался так туманно и осторожно, но сейчас я не стала их выяснять.

— Мне все равно, — сказала я. — Пусть делает что хочет, меня это не касается. А какая вторая новость?

— И в самом деле хорошая. Удалось найти ту карту, о которой вы говорили. И напали на след вашей симпатии.

— Шефа?

— Шефа, кого же еще. Вот-вот схватят его в Багдаде. А поскольку вы отказались ехать во Францию, спрашивают, можно ли рассчитывать на беседу с вами завтра около полудня? То есть просим вас прибыть сюда завтра к двенадцати.

— Полковник, ну зачем вы так переживаете? — с ласковым упреком спросила я. — Ведь это, в конце концов, меня оставили с носом, это мне надо переживать.

— Ах, бросьте, — вдруг разозлился полковник. — Это меня обвели вокруг пальца, меня, старого, опытного волка. Ну, хватит, приходите завтра, сейчас я занят!

Прибыв на следующий день в управление, я увидела на стоянке машин черный «БМВ-2000», и у меня почему-то сразу поднялось настроение. Прежде чем войти к полковнику, я посмотрелась в зеркало.

Лысого не было, как видно, пальмирский знакомый приехал один. Он показал мне большой фотоснимок.

— Та самая карта?

— Та самая.

С волнением рассматривала я знакомую карту, ее параллели и меридианы, обозначенные без всякой последовательности. На мгновение рядом с картой появился призрак шефа — расплывчатый, нечеткий и уже нестрашный.

— Ну как, вы согласны сообщить нам, что сказал покойник?

— Вы хотите услышать его слова по-французски или предпочитаете в переводе на польский?

— Будьте любезны — дословный текст, так, как он говорил.

Я закрыла глаза, и передо мной предстала комната, полная табачного дыма. Я опять увидела голову умирающего на моей сетке…

— Все сложено сто сорок восемь от семи тысяч двести два от «Б» как Бернард два с половиной метра до центра вход закрыт взрывом связь торговец рыбой Диего па дри…

Открыв глаза, я прибавила:

— Сразу предупреждаю вас, что понятия не имею, что такое «па дри». Думала над этим много, ни к чему не удалось подогнать. Может, он просто не закончил слова.

— Ведь это ж надо, как вы все запомнили! — удивился полковник.

Пальмирский знакомый пришел в сильное волнение:

— Как вы сказали? «Связь торговец рыбой»… О Боже!

Я ничего не понимала.

— А что? Покойник именно так и сказал. Это были его последние слова. Может, он упомянул своего помощника, который вместе с ним доставлял сокровище в горы…

— Ничего подобного! — в радостном возбуждении вскричал пальмирский знакомый. — Это некий Диего Падрильо, действительно торговец рыбой, единственный связной с гангстерами в Северной Африке. Как раз то связующее звено, которого нам недоставало! Прошу прощения, я вас на минуту оставлю, надо немедленно передать эту неслыханно важную информацию. Я сейчас вернусь!

Он выбежал из комнаты. Мы с полковником посмотрели ему вслед, потом друг на друга. Полковник покачал головой.

— Откровенно говоря, я не понимаю, как вы умудрились остаться в живых. Люди расплачивались жизнью и за значительно менее ценные сведения. Ведь, в конце концов, гангстеров переловили благодаря вам! Поистине вы сидели на бочке с порохом. Ничего удивительного, что вы страдали манией преследования. Нет, на их месте я бы во что бы то ни стало вас прикончил!

— Весьма признательна, — сдержанно поблагодарила я.

Полковник не унимался:

— Вот что мне… пришло в голову… Не один год я здесь работаю и заметил, что случай играет гораздо большую роль, чем мы склонны предполагать. Вся эта заваруха, которую вы устроили…

— Что?!

— Ох, прошу прощения. В которую вас втянули. Так вот, вся эта заваруха, говорю я, вызвана стечением обстоятельств, которые никто не мог предвидеть. Ведь с чего все, собственно, началось?

— Может, с моего парика? — высказала я предположение.

— Нет. Я много думал над этим. Ведь Бернарда застрелили. Это что, было запланировано? Неужели шеф такой дурак или безумец? Велеть убрать единственного человека, знавшего, где спрятаны сокровища! Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как все происходило.

И опять у меня перед глазами возникла большая комната, полная табачного дыма, и дикий взгляд человека, стреляющего в лампу. В самом деле, как-то глупо все получилось. Эту тему мы обсуждали с полковником до возвращения пальмирского знакомого. Тот пояснил нам:

— Это был действительно случай, глупейший случай. Стрелявший никак не был связан с гангстерами. Азартный игрок, наркоман, психопат, который в тот вечер проигрался вдрызг. Потом, в полиции, он плакал, нес какую-то ахинею, твердил, что, если бы не полиция, он бы отыгрался. Стрелял, будучи в невменяемом состоянии. Такого рода люди способны на все.

Мы с полковником слушали с большим интересом рассказ сотрудника Интерпола.

— В свою очередь, — продолжал тот, — шеф тоже отличался известной патологией. Он обладал несомненным талантом организатора, но всем его начинаниям была свойственна одна общая черта — все они были сопряжены с неоправданным риском. Короче говоря, был у него такой пунктик, а постоянные успехи еще больше вскружили ему голову, и он уверовал в свою непогрешимость и гениальность. Мне становится страшно при мысли, что он мог вас продержать многие годы в том жутком подземелье!

— Мне тоже, — согласилась я.

— А почему вы говорите о шефе в прошедшем времени? — поинтересовался полковник.

— Мне сообщили, что сегодня в шесть утра его задержали. При этом он застрелил полицейского, так что наверняка легко не отделается. Может быть, теперь уважаемая пани согласится совершить небольшую экскурсию?

Он склонился над фотографией карты и принялся ее изучать, используя полученные от меня данные.

— Я немного знаю эти края. Район труднодоступный, придется пользоваться вертолетами. Ведь это же очень интересно, неужели вам не хочется увидеть все самой?

Как видно, я уже немного отошла, и в моей измученной душе что-то шевельнулось.

— Не знаю… Может, и в самом деле? А по дороге я бы заскочила в Копенгаген — освободить Алицию от моих вещей и принести извинения начальнику на моей бывшей работе.

— Подумайте, подумайте, — подбодрил меня полковник. — Все выездные формальности улажены, ехать вы можете в любую минуту.

— Что-то уж очень хочется вам избавиться от меня. Прямо подозрительно… Впрочем, удивляться тут нечему. Ладно, я подумаю.

— Настоятельно рекомендую поехать, — полковник стоял на своем. — А теперь… Не хотелось бы быть невежливым и просить вас удалиться, но кажется мне, что вам хотят что-то сообщить наедине.

Пальмирский знакомый поднялся.

— Вы правы, мы не будем больше отнимать у вас время, полковник. Большое спасибо за все. А вы, — он обратился ко мне, — вы смогли бы поехать со мной?

Глупый вопрос. Ясно, что смогла бы. Такое доверие внушал мне этот человек, что в его обществе я бы не только безропотно отправилась в Пиренеи за сокровищами, но и вообще на край света без всяких определенных целей. Уже целые века ни к кому не испытывала я такого доверия и никто не внушал мне такого чувства безопасности, как этот, в сущности, совершенно посторонний человек.

Без колебаний приняла я его предложение отправиться в гостиницу, в которой он остановился. Было ясно, что еще не все сказано и что осталось еще что-то, касающееся только меня. Я молча наблюдала, как он достал микроскопический магнитофон, лента которого была похожа на сплющенную нитку. Потом сел рядом и посмотрел на меня.

— Я много слышал о вас. Повторяю это еще раз. Мне кажется, что я вас хорошо знаю, и, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что вы в любом случае предпочитаете правду?

— Предпочитаю, — подтвердила я и уже поняла, что последует за этим вступлением. — И даже самую горькую правду.

Он кивнул головой и достал сигарету.

— Вот я и подумал, что вы должны все знать. Миссия моя очень неблагодарна и нелегка. Весьма. По очень важным причинам мне бы хотелось, чтобы на моем месте оказался кто-нибудь другой. Очень хотелось бы, но вот так получается, что именно мне придется это вам сообщить.

Я смотрела на его худое лицо с неправильными чертами и темными живыми глазами. Какая у него хорошая улыбка! И эти полные сочувствия и понимания слова. Да, у этого человека есть душа. Душа! Я уже и не чаяла ее найти в мужчине…

— Минутку, — перебила я его. — По каким причинам?

Он посмотрел на меня, я посмотрела на него, и уже не было нужды в каких-либо объяснениях.

— В таком случае я, пожалуй, готова отказаться от правды, — выпалила я прежде, чем поняла, что не следовало этого говорить.

На лице его вспыхнула улыбка.

— В таком случае у меня развеялись последние сомнения, что вам следует это сказать. Я рад, что вы именно такая.

Я не стала уточнять, какая именно, и не стала его разубеждать. Пусть думает, что я какая-то особенная, пусть не сразу разочаруется во мне. И чем дольше продлится его заблуждение, тем лучше.

— Ну, тогда я слушаю.

— Этот прибор, — сказал он, указывая на магнитофон, — был установлен в машине Мадлен. Он включался автоматически, когда водитель занимал место и когда одновременно с этим открывалась правая дверца. Мы руководствовались соображением, что пассажир, как правило, садится в машину через правую дверцу, а водитель, находясь в одиночестве, обычно не разговаривает. Тогда у нас еще не было контакта с вами и поэтому мы пытались таким путем получить информацию. Сами понимаете, здесь записаны только обрывки разговоров. Мадлен прибыла в Польшу сразу же после вашего бегства на яхте и немедленно установила связь с вашим… другом.

— Не уверена, что это слово сюда подходит, — заметила я.

— Я тоже не уверен. Так вот, ей поручили собрать все сведения о вас. Вы знаете, что никаких сведений не было. Как только вас обнаружили во Франции, ее отозвали, но она не сразу покинула Польшу. А задержалась здесь на свой страх и риск, вызывая тем самым недовольство шефа.

— А кем она, собственно, была? Любовницей шефа?

— И это тоже. Главная же ее роль в гангстерской шайке — выполнять задания, с которыми мужчина не справился бы. Во второй раз она прибыла сюда после вашего бегства из замка Шомон и оставалась до самого последнего времени. Она была уверена, что со своей внешностью добьется всего, но просчиталась. Вот эти записи относятся к последнему периоду. Хотите послушать?

— Хочу.

Он что-то покрутил в маленьком магнитофоне, раздался тихий щелчок, и послышался голос, слегка приглушенный шумом двигателя.

— Что случилось?

Вопрос был задан по-немецки. Голос принадлежал женщине.

— Я получил известие…

На сей раз говорил Дьявол. Тоже по-немецки.

— Какое известие? Говори же!

Пауза. Слышнее стал шум мотора.

— А что я получу?

— …перестань. Получишь сразу все! Но сначала надо ее найти!

— Она нашлась. Что я получу за то, что сообщу, где она находится?

Пауза.

— Что хочешь?

Опять пауза.

— Десять тысяч. И подтверждение о перечислении суммы на мой счет.

Из-за шума мотора нельзя было расслышать, о чем они говорили дальше. Потом пробился голос Дьявола:

— …хочу увидеть эти деньги.

— Хорошо. Завтра получишь подтверждение. Какой банк?

— Лионский кредит.

— Хорошо. Говори!

— Послезавтра… через границу в Колбаскове… бежевым «ягуаром» через Берлин…

— Это точно? Откуда ты узнал?

— Полчаса назад она звонила из Нанси…

Опять усилился шум мотора, трудно было разобрать отдельные слова. Из того, что удавалось понять, можно было сделать вывод, что в машине обсуждался вопрос, как добраться до Колбаскова. Кажется, они договорились ехать вместе на ее машине.

Молча наблюдала я за тем, как представитель Интерпола менял пленку. Противоречивые чувства бушевали во мне. Возмущение и удовлетворение, жалость и отвращение, ненависть, горечь и надо всем этим — радостное чувство, что сброшена неимоверная тяжесть.

Опять щелчок, шум мотора и обрывки разговора.

— …вы нарушили условие… — в голосе Дьявола звучала обида.

— В чем дело? — это был недовольный голос Мадлен. — Деньги ты получил? Получил! Чего тебе еще надо?

— …стреляли. На такой скорости… верная смерть…

Опять какие-то помехи.

— …не будь ребенком, — это говорила Мадлен. — Ты же знаешь, что она должна погибнуть.

— Я ничего не хочу об этом знать!

Больше я не могла выдержать.

— Он продал меня за десять тысяч! Чего? Злотых?!

Пальмирский знакомый вздрогнул и выключил магнитофон.

— Нет, — спокойно ответил он. — За полмиллиона долларов.

Я немного успокоилась. Что ж, вполне приличная цена. Свинство, наверное, с моей стороны, что я так упорно цеплялась за жизнь. Закурив сигарету, я жестом попросила продолжить прослушивание.

Очень сильно что-то трещало, шумело, но тем не менее удалось разобрать отдельные слова. Сначала они торговались из-за суммы, которая причиталась Дьяволу. Потом он с торжеством сообщил ей информацию о Родопах. При этом скрыл придуманные мною пятнадцать метров вниз, заявив, что о деталях сообщит на месте. Потом я узнала, как именно предстояло мне погибнуть в Пальмирах, и мое живое воображение тут же представило горящую автомашину и меня в ней. Очень неприятно стало. Потом они поссорились — я не поняла, из-за чего. Речь шла о каком-то обмане, но было неясно, чувствует ли она себя обманутой, так сказать, в личном плане, или это был обман служебный.

Пальмирский знакомый выключил магнитофон. Мы долго молчали. Мне надо было собраться с мыслями и привести в порядок свои чувства.

— Мне казалось, что вам следовало знать об этом, — тихо сказал он.

— Правильно казалось. Да я, признаться, чего-то в таком духе и ожидала. Приятно сознавать, что раскусила человека. И на чем они там порешили в конце концов?

— На десяти тысячах, которые ему уже перечислили на его счет. Остальное должны были выплатить после того, как клад окажется в их руках. Ясно, что из этого ничего не получилось. На вашей смерти настаивала Мадлен. Шеф собирался посадить вас под замок и держать до тех пор, пока не убедится, что вы сказали правду. В тот момент, когда я наливал вам бензин, он был уже в Родопах. И очень быстро понял, что вы их обманули, поскольку вы со своими координатами угодили как раз на перекресток двух шоссейных дорог. Не автострада, но все-таки шоссе.

— А мне казалось, что я попаду рядом, — меланхолически заметила я и, указывая на магнитофон, спросила:

— Полковник знает об этом?

— Да, но, надеюсь…

— Пустяки, — перебила я. — Понятно, почему он был в плохом настроении и почему уговаривал меня уехать. Мне полезно рассеяться после такого удара. А вид алмазов будет способствовать исцелению разбитого сердца.

— Не думаю, что алмазы — лучшее лекарство для вашего сердца.

— Я тоже не думаю. Но поглядеть на них могу. Пожалуй, хорошо, что вы предлагаете мне съездить туда…

Прошлое подохло, и черт с ним! Нельзя два раза войти в одну и ту же реку…

Тут я услышала, что он говорит:

— …ну и как, вы решились? Через неделю отправится экспедиция за сокровищами. Хотите, я подожду два-три дня, чтобы мы поехали вместе? Но, может быть, вам сейчас неприятно мое общество? Может, вы предпочли бы какое-то время вообще обходиться без общества?

— Мне кажется, — сказала я, подумав, — что мое настроение начинает понемногу меняться. Я становлюсь более общительной. Пожалуй, полковник прав, утверждая, что мне сейчас очень кстати небольшая развлекательная прогулка. И для здоровья полезна. А не буду ли я вам мешать?

— О, вам совсем не к лицу такое лицемерие, — живо отозвался он. — И не думаете ли вы, что я буду лично извлекать сокровища? Этим займутся компетентные лица. А мне положен отпуск. И я как раз собирался сообщить вам, что приобрел конфискованную яхту «Морская звезда». Немного ее побило о скалы, но совсем немного. Сейчас ее ремонтируют. Вот я и подумал… может быть, вы не против того, чтобы отправиться на ней в рейс. Плыть не спеша, туда, куда захочется…

Передо мной открылось залитое солнцем безграничное пространство воды и неба. Я вновь слышала божественные звуки волн, разрезаемых носом быстро несущейся яхты. Растаяли стены, потолок и пол номера в гостинице «Европейская», и вместо них появилась застекленная рубка яхты, а под ногами я вновь ощутила палубу, покачивающуюся на длинной атлантической волне.

И прежде чем успела сдержаться, я услышала собственный голос, в котором звучали надежда и радость:

— А вы сумеете найти там автопилот и включить его?!

Примечания

1

ВЕНГЕРСКИЙ ДЕТЕКТИВ: Дэн Робертс. Поставь на карту жизнь.

Перевод Т. Воронкиной и О. Кокорина.

2

АНГЛИЙСКИЙ ДЕТЕКТИВ: Джозефина Тэй. Любить, но не терять рассудка.

Перевод В. Ефановой и М. Мироновой. Редактор Э. Шахова.

3

Триммингс — прикрасы (англ.).

4

Разумным основанием (фр.).

5

Спектр розы (фр.).

6

Dame-Commander of the Order of British Empire — Дама-кавалер ордена Британской империи (англ.).

7

Трансвестизм — стремление носить одежду противоположного пола.

8

ПОЛЬСКИЙ ДЕТЕКТИВ: Иоанна Хмелевская. Что сказал покойник.

Перевод В. Селивановой.

Content

ЖЕНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Дэн Робертс Поставь на карту жизнь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Джозефина Тэй Любить, но не терять рассудка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Иоанна Хмелевская Что сказал покойник

Примечания