Питер Франкопан

Первый крестовый поход: Зов с Востока

Переводчик Михаил Витебский

Научный редактор Роман Шляхтин

Редактор Артём Космарский

Руководитель проекта Д. Петушкова

Корректоры Савина, С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

Иллюстрация на обложке East News

© Peter Frankopan 2012

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2018

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Моей жене Джессике

Карты

1. Карта Константинополя

2–3. Византийская империя, примерно 1050 год

4. Первый крестовый поход в Европе, 1096–1097 годы

5. Первый крестовый поход в Малой Азии, 1097–1098 годы

6. Сирия и Палестина

Предисловие и благодарности

Большинству студентов известно, что на определенном этапе обучения перспектива идти на лекцию, начало которой назначено на 9 часов утра, воспринимается как нечто несправедливое и мучительное. Я вспоминаю, как в 1992 году, не проснувшись толком, тащился по лестнице здания Исторического факультета в Кембридже, чтобы занять место в аудитории перед первой лекцией по курсу, который я выбрал. Курс назывался «Византия и ее соседи, 800–1200 годы». Но через пять минут я как будто выпил тройной эспрессо. Я слушал рассказ о жестоких кочевниках-печенегах, которые служили своим хозяевам за перец, багряный шелк и выделанную кожу с Ближнего Востока, я поражался тому, как в IX веке предводители язычников-булгар решили выбрать христианство, я узнал о Новом Риме – имперском городе Константинополе.

Первая же прослушанная мною лекция вызвала у меня огромный интерес ко всему, что было связано с Византийской империей и ее соседями. Само собой разумеется, что я решил продолжить заниматься этими сюжетами в магистратуре, и единственной проблемой оказался выбор темы. Мое внимание в этой связи привлекло царствование императора Алексея I Комнина. Эта эпоха оставила после себя множество исторических источников, хотя на многие связанные с ней вопросы исследователи до сих пор не нашли ответа. Вскоре мне стало ясно: чтобы составить достаточно ясное представление о Византийской империи конца XI – начала XII веков, я должен был прочесть в подлиннике литературу этого периода, в частности «Алексиаду», затем – греческие и латинские источники из Южной Италии; затем понять мир степных кочевников; затем изучить археологию и материальную культуру Константинополя, Балкан и Малой Азии; затем – историю Крестовых походов; историю папства в Средние века, основанных крестоносцами государств в Сирии и Палестине… То, что началось достаточно невинно, с лекции, прослушанной однажды утром, превратилось в страсть, иногда всепоглощающую, иногда пугающую, но всегда волнующую.

Слишком много людей заслуживает благодарности за поддержку и помощь, которую они оказывали мне в течение многих лет. Благодаря проректору и преподавателям Вустерский колледж стал для меня доброжелательным домом с 1997 года, очень щедрым, но скромным в требованиях, которые он ко мне предъявлял. Я должен поблагодарить Принстонский университет за предоставленную мне стипендию имени Стэнли Дж. Сигера, которая дала мне возможность открыть новые подходы к решению стоявших передо мной вопросов. Коллеги в Гарварде также заслуживают благодарности за стипендию на работу в библиотеке Дамбартон-Оукс[1]. Сотрудники Бодлианской библиотеки (Оксфорд), прежде всего ее Нижнего читального зала, а также сотрудники библиотеки исторического факультета обладают прекрасным чувством юмора и были бесконечно терпеливы по отношению ко мне. То же самое я должен сказать о многих моих коллегах, где мне посчастливилось работать рука об руку с лучшими специалистами в области исследований истории поздней Античности и Византии.

Я благодарю всех своих оксфордских соратников, но должен выразить особую признательность Марку Уиттоу, Кэтрин Холмс, Сирил и Марии Манго, Элизабет и Майклу Джеффрисам, Марку Лаукстерманну и Джеймсу Ховард-Джонсону, которые любезно поделились со мной своими мыслями и знаниями по истории XI–XII веков. Отдельно хотел бы поблагодарить Джонатана Шепарда, прочитавшего ту самую первую лекцию в Кембридже, которая пробудила во мне интерес к Византии, и оказавшего на меня большое влияние впоследствии. Я благодарю также своих студентов, магистрантов и коллег, с которыми мы говорили о Константинополе, Алексее Комнине и Крестовых походах на конференциях, которые затягивались до позднего вечера. Если мне не удалось воспользоваться их советами, то я могу всего лишь принести за это свои извинения.

Прекрасная Кэтрин Кларк убедила меня заново рассказать историю Первого крестового похода. Я не написал бы эту книгу без ее руководства и помощи ее потрясающих коллег из литературного агентства Felicity Bryan. Уилл Салкин из издательства The Bodley Head и Джойс Зельтцер из издательства Harvard University Press были всегда готовы прийти на помощь на протяжении всего периода написания книги. Конечно, я должен высказать свою благодарность Йоргу Хенсгену за то, что он задавал мне трудные вопросы. Это помогло мне сделать книгу лучше, чем она была бы в ином случае. Хлоэ Кэмпбелл стала моим ангелом-хранителем, ее терпение и советы были бесценны для меня. Я хотел бы также поблагодарить Энтони Хипписли, а также Мартина Любиковски за его карты. Не могу не выразить огромную признательность моим родителям, которые воодушевляли и поддерживали меня с тех пор, когда я был ребенком.

Однако больше всего я обязан моей жене Джессике, которая услышала о кочевниках, Византии и восточном Средиземноморье в тот же день, что и я, потому что я с волнением рассказал ей о новом мире, который открылся мне в то утро. Джессика терпеливо выслушала рассказ о том, что я нашел тему своей мечты, и, пока мы с ней наслаждались первой из множества чашек капучино в «Клаунсе»[2], убедила меня заниматься ей. Своей жене я и посвящаю эту книгу.

Питер Франкопан

Июль 2011 года

От автора

При транслитерации с греческого языка я не следовал единой норме – прежде всего потому, что считаю некорректным не использовать английские формы хорошо известных имен и названий. Конечно, это приводит к некоторым субъективным решениям, которые, я надеюсь, не собьют читателя с толку. Например, я использовал привычные общеизвестные географические названия Константинополь, Никея и Каппадокия, однако сделал выбор в пользу Диррахия[3], Фессалоники[4], Никомедии[5]. Что касается исторических персонажей, то я использовал имена Георгий, Исаак и Константин, но Алексиос, Никефорос, Палеологос и Комненос[6]. Западные имена даны в их современном виде, т. е. Вильям, а не Гильермус, и Роберт, а не Робертус. Турецкие имена приведены в соответствии с «Энциклопедией Ислама».

Там, где это возможно, я использовал английские переводы основных источников, а не отсылал читателей к оригинальным текстам. Это не всегда хорошо, потому что в некоторых случаях имеются прекрасные современные критические издания средневековых источников, которые со временем приведут к созданию лучших и более точных переводов, чем те, которые я цитировал. Тем не менее мне кажется более предпочтительным стремиться к некоторой последовательности в цитировании источников по имеющимся переводам, а не чередовать современные переводы одних источников с собственными переложениями. Как и в случае с именами, я очень надеюсь на то, что некоторый разнобой не лишит читателя удовольствия наслаждаться содержанием книги.

Введение

27 ноября 1095 года в городе Клермон в центральной Франции папа Урбан II встал, чтобы произнести одну из самых зажигательных проповедей в истории. Прежде чем объявить о намерении выступить перед паствой с обращением особой важности, Урбан II целую неделю вел церковный собор, на котором присутствовали двенадцать архиепископов, восемьдесят епископов и другие высокопоставленные представители духовенства. Папа решил произнести проповедь на близлежащем поле, а не с кафедры Клермонского собора, чтобы его смогли услышать все, кто собрался в ожидании выступления.

Окружающая обстановка выглядела очень впечатляюще. Папа со знанием дела выбрал место для проповеди – у подножья цепи потухших вулканов: вершина самого большого из покрытых лавой куполов, Пюи-де-Дом, была хорошо видна на расстоянии примерно семи километров. Когда в этот холодный день он начал свою проповедь, люди обратились в слух, стараясь не упустить ни одного слова понтифика: «Дорогие братья! Я, Урбан, папа римский и с дозволения Господа архипастырь всего мира, явился в этот момент крайней необходимости к вам, слугам Господа в этих краях, как провозвестник Божьего наставления»{1}.

Папа был намерен эффектно призвать к оружию искушенных в военном деле мужчин и обратиться к ним с призывом отправиться к лежащему в тысячах километров от Клермона священному городу Иерусалиму. Его проповедь должна была объяснять и провоцировать, побуждать и вызывать гнев. Этот эффект был достигнут в полной мере. Менее чем через четыре года рыцари с Запада стояли лагерем у стен города, где был распят Иисус Христос, готовые овладеть Иерусалимом во имя Господа. Десятки тысяч мужчин, ответивших на клермонский призыв Урбана, оставили свои дома и пересекли всю Европу, полные решимости освободить Священный город.

«Мы хотим, чтобы вы знали, – сказал папа в своей проповеди в Клермоне, – какое печальное дело привело нас в вашу страну и в чем заключается отчаянное положение, в котором оказались вы и все верующие, из-за которого мы находимся здесь». Урбан сказал, что получил тревожные известия как из Иерусалима, так и из города Константинополя: мусульмане – «инородцы и люди, отвергнутые Господом, вторглись в земли, принадлежащие христианам, разрушая их и грабя местное население». Многие были жестоко убиты; других взяли в плен и увели в рабство{2}.

Папа ярко описал жестокости, творимые на Востоке «персами» – под ними он подразумевал турок. «Они разрушают алтари, предварительно пачкая их нечистотами, делают христианам обрезание и льют полученную кровь на алтари и в крестильные сосуды. Когда они хотят умертвить кого-нибудь особенно мучительно, то делают ему надрез в пупке, вытаскивают кишку, привязывают ее к палке, которую вращают до тех пор, пока через низ живота не вывалятся все внутренности и человек не упадет замертво на землю. Они привязывают людей к столбам и расстреливают их из луков, а на других нападают, вытягивают им шеи, и выхватывают свои мечи, чтобы посмотреть, смогут ли они отсечь им голову одним ударом. А что я могу сказать об их ужасном обращении с женщинами? Об этом лучше умолчать, чем говорить подробно»{3}.

Урбан собирался не объяснять толпе происходящее на Святой земле, а возбудить ее: «Это не я, а Господь призывает вас как глашатаев Христа обратиться к мужчинам всех сословий, рыцарям и пешим воинам, богатым и бедным, призвать их поторопиться, чтобы изгнать эту подлую породу с наших земель и успеть помочь христианскому населению»{4}.

Европейское рыцарство должно было подняться и, превратившись в Христово воинство, как можно быстрее поспешить на защиту восточных христиан. Рыцарям следовало собраться в одно войско и идти на Иерусалим, по пути изгоняя турок. «Можете ли вы подумать о том, как хорошо погибнуть за Иисуса Христа в городе, где он умер за нас»{5}. «Господь благословил рыцарей Европы, дав им способности к ратному делу, огромное мужество и силу», – говорил он. Пришло время, как сказал Урбан, применить эту силу и отомстить за страдания христиан на Востоке, вернув Гроб Господень в руки верующих{6}.

Различные описания того, как Урбан говорил в Клермоне, почти не оставляют сомнений в том, что его проповедь представляла собой шедевр ораторского искусства. Его призывы были внимательно выверены, примеры творимых турками жестокостей – тщательно отобраны{7}. Он также рассказал о наградах, ожидающих тех, кто возьмет в руки оружие: любой, кто отправится в опасное путешествие на Восток, получит вечное благословление. Все с воодушевлением отнеслись к этому предложению. Жуликов и воров призвали стать «воинами Христа», а тех, кто прежде воевал против своих братьев и родичей, – объединить усилия и сражаться с варварами на законных основаниях. «Все, кто присоединится к походу, влекомые верой, а не любовью к деньгам или славой, получат отпущение грехов», – заверял Урбан. Это был, по словам одного из очевидцев, «новый путь к спасению души»{8}.

Толпа восторженно реагировала на проповедь папы. Отовсюду неслись крики: «Deus vult! Deus vult! Deus vult!» – «Так хочет Бог! Так хочет Бог! Так хочет Бог!» Люди внимательно вслушивались в слова Урбана. «Пусть этот призыв будет вашим боевым кличем – ведь он исходит от Бога. Когда вы сомкнете ряды перед атакой на врага, пусть этот клич, ниспосланный Богом, раздается из каждой глотки: "Так хочет Бог! Так хочет Бог!"»{9}.

Большинство тех, кто слушал проповедь папы, были охвачены энтузиазмом и поспешили домой, чтобы начать приготовления к походу. Представители духовенства разъехались, чтобы оповестить как можно больше людей, а сам папа Урбан II взвалил на себя тяжелую ношу. Он колесил по стране, продвигая идею похода и передавая послания с призывами присоединиться к нему в районы, на посещение которых у него не было времени. Вскоре вся Франция была охвачена лихорадочной подготовкой к Крестовому походу. Самые влиятельные дворяне и рыцари спешили присоединиться к нему. Например, Раймонд Сен-Жильский, граф Тулузский, входивший в число богатейших и могущественнейших людей Европы, дал свое согласие участвовать в нем, так же поступил и герцог Лотарингский Готфрид. Он был так воодушевлен, что перед тем, как пуститься в путь, велел вычеканить монеты с надписью «GODEFRIDUS IEROSOLIMITANUS» (Готфрид – иерусалимский паломник){10}. Новости об экспедиции к Иерусалиму разлетались повсюду c лихорадочной быстротой{11}. Подготовка к Первому крестовому походу шла очень активно.

Через четыре года, в начале 1099 года, измотанное и потрепанное, но по-прежнему очень решительно настроенное войско рыцарей заняло позиции у стен Иерусалима. Все было готово для штурма и освобождения Священного города христианского мира от мусульман. Были построены и подготовлены к бою осадные машины, вознесены молитвы. Рыцари вплотную подошли к одной из самых удивительных побед в истории.

Амбициозность Первого крестового похода частично проистекала из масштаба предприятия. В прошлом армии преодолевали огромные расстояния и бросали вызов судьбе, чтобы разгромить противника и завоевать его страну. Кампании, которыми руководили такие выдающиеся военачальники Античности, как Александр Македонский, Юлий Цезарь и Велизарий, продемонстрировали, какие огромные территории могут завоевать дисциплинированные солдаты под умелым командованием. Крестовый поход отличался от них тем, что западная армия была не армией-завоевательницей, а армией-освободительницей. В Клермоне папа Урбан II не призывал европейское рыцарство к захвату городов и стран во время похода на Восток и получению выгод от использования их ресурсов; напротив, цель заключалась в освобождении Иерусалима – и церквей на Востоке – от притеснений со стороны так называемых язычников{12}.

Однако на деле все оказалось совсем не просто. Поход протяженностью в тысячи километров принес чудовищные страдания и трудности, потребовал многочисленных жертв и беспримерной самоотверженности. Из 70 000–80 000 воинов Христа, откликнувшихся на призыв папы, стен Иерусалима достигло не более трети. Посланник Урбана II, сопровождавший главных предводителей Крестового похода и написавший в Рим осенью 1099 года, допустил, что соотношение выживших и погибших в боях и от болезней еще хуже – по его оценке, стены Иерусалима увидели менее десяти процентов от тех, кто присоединился к походу в самом его начале{13}.

Например, Понтий Райнауд и его брат Пейре, «самые благородные дворяне», были убиты грабителями, пройдя из Прованса через северную Италию до побережья Далмации. Они не успели преодолеть даже половину пути до Иерусалима. Вальтер из Вервы (населенный пункт в современной Италии) прошел намного дальше. Но однажды он отправился с группой рыцарей на поиски продовольствия в районе Сидона (город Сайда в современном Ливане) и не вернулся. Наверное, он попал в засаду и был убит. Может быть, его взяли в плен и отправили в рабство куда-нибудь в самую глубь мусульманского мира. Больше о нем никто никогда не слышал. А может быть и так, что его конец был более прозаическим: один неверный шаг тяжело нагруженной лошади в горной местности мог иметь фатальные последствия{14}.

Мы знаем также о женщине благородного происхождения Годевере (Гохильде), которая решила сопровождать в походе на Восток своего мужа, графа Балдуина Бульонского. В районе Мараша (город Кахраманмараш в современной Турции) она заболела, ее состояние с каждым днем становилось все хуже, и, в конце концов, она умерла. Эта рожденная в Англии аристократка обрела свой последний покой в отдаленном и экзотическом уголке Малой Азии, вдали от дома, в месте, о котором ее предки и родственники никогда бы не услышали{15}.

Были и другие люди: например, юный рыцарь из Шартра Раймбольд Кретон, который дошел до Иерусалима и участвовал в штурме города. Он был первым из тех, кто взобрался на лестницу, приставленную к стене, несомненно, стремясь завоевать славу первого христианского воителя, ворвавшегося в город. Но действия Раймбольда заметил один из оборонявших укрепления сарацинов, который был столь же решителен. Он одним ударом начисто отсек Раймбольду одну руку и почти полностью – другую. Но Раймбольд хотя бы успел увидеть захват Иерусалима{16}.

Кроме того, история сохранила свидетельства о людях, чья миссия завершилась триумфально. Имена великих предводителей Первого крестового похода – Боэмунда, Раймунда Тулузского, Готфрида и Балдуина Бульонских, Танкреда и других – после захвата Священного города повторяли по всей Европе. Их достижения были увековечены в многочисленных хрониках, стихах и песнях, а также в произведениях, относящихся к новому литературному жанру – средневековому роману. Успехи этих людей стали ориентиром для участников всех последующих Крестовых походов. Но подражать их примеру было нелегко.

Первый крестовый поход – одно из самых исследованных событий в мировой истории. История рыцарей, взявшихся за оружие и пересекших Европу ради спасения Иерусалима, захватила писателей той эпохи и до сих пор вдохновляет историков и их читателей. Рассказы об удивительном героизме, о первых боях с мусульманами, о тяготах, пережитых солдатами-пилигримами во время похода на Восток, завершившегося избиением населения Иерусалима в 1099 году, слышны на Западе на протяжении уже почти тысячи лет. Художественные образы и темы, истоки которых лежат в эпохе Крестовых походов, постоянно проявляются в европейской музыке, литературе и искусстве. Даже само словосочетание «Крестовый поход», дословно означающее Крестный путь[7], приобрело более широкий смысл: опасное, но в конце концов успешное противостояние сил добра и сил зла.

Тема Первого крестового похода обрела такую популярность у разных слоев населения благодаря своей драматичности и жестокости. Но дело было не только в зрелищности: поход повлиял на самые разные стороны жизни Западной Европы. Усиление власти папы римского, конфронтация между христианством и исламом, новые представления о священной войне, рыцарском благочестии и ревностном служении религии, появление морских республик Италии и европейских колоний на Ближнем Востоке – все эти феномены выросли из Первого крестового похода{17}.

Помня об этом, не приходится удивляться тому, что книги по этой теме продолжают выходить большими тиражами. Несмотря на то что о Первом крестовом походе писали многие поколения историков, за последние десятилетия представители современных научных школ проделали большую и полезную работу. Были детально изучены такие вопросы, как скорость передвижения армии крестоносцев, организация ее снабжения и денежная система{18}. Специалисты пересмотрели связи между основными западными источниками, повествующими о Крестовом походе, – недавние исследования на эту тему оказались даже несколько провокативными{19}. Буквально в последние несколько лет внимание историков переключилось на апокалиптические ожидания европейцев раннего Средневековья как на важный контекст похода на Иерусалим{20}.

Применение психоаналитического метода позволило предположить, что рыцари, идущие на Иерусалим, искали выход подавляемым сексуальным влечениям. Одновременно экономисты изучили дисбаланс спроса и предложения в конце XI века и исследовали поход с точки зрения распределения ресурсов в Европе и Средиземноморье в период раннего Средневековья{21}. Чтобы разобраться в демографических процессах (изменения численности, состава и размещения населения) в конце XI века, генетики провели исследования митохондриальной ДНК жителей южной Анатолии{22}. Другие ученые доказали, что период времени, приходящийся на Крестовый поход, был единственным до конца XII века, когда валовой внутренний продукт превзошел рост населения, из этого был сделан вывод о том, что можно найти параллели между средневековыми и современными демографическими показателями и экономическим бумом{23}.

И все же, несмотря на наш постоянный интерес к Первому крестовому походу, выявление его истинных причин вызывало удивительно мало интереса. В течение без малого десяти столетий внимание ученых и писателей было приковано к папе Урбану II, его выступлению в Клермоне и вызванному им взрыву воодушевления среди европейского рыцарства. Однако катализатором похода на Иерусалим являлся не папа, а совсем другой человек: призыв к оружию, озвученный Урбаном, был ответом на просьбу о помощи, поступившую от Алексея I Комнина, императора Константинополя.

Этот город был основан в IV веке как вторая столица Римской империи, из которой императоры могли управлять обширными провинциями в Восточном Средиземноморье. «Новый Рим» скоро стал известен под именем своего основателя, императора Константина. Расположенный на западном берегу пролива Босфор, Константинополь постепенно превратился в крупнейший город Европы, украшенный триумфальными арками, дворцами, статуями императоров и многочисленными церквями и монастырями, построенными в течение столетий после того, как Константин принял христианство.

Восточная Римская империя продолжала процветать после исчезновения западных провинций и падения «Старого Рима» в V веке. К 1025 году она контролировала большую часть Балкан, Южную Италию, Малую Азию и обширные территории на Кавказе и в северной Сирии. Ее притязания распространялись и на Сицилию[8]. Через семьдесят лет картина полностью изменилась. Турки-кочевники хлынули в Анатолию, разграбили несколько важных городов и нанесли большой ущерб этой провинции. Балканы подвергались почти непрерывным нападениям в течение десятилетий с очень похожими последствиями. Принадлежавшие империи территории в Апулии и Калабрии были потеряны – они перешли в руки норманнских авантюристов, завоевавших их менее чем за двадцать лет.

Человеком, который стоял на распутье между крушением империи и ее спасением, был Алексей I Комнин. Этот выдающийся молодой военачальник не унаследовал престол, а взошел на него в результате успешного бунта военных в 1081 году в возрасте примерно двадцати пяти лет. Первые годы пребывания Алексея I на престоле были не простыми – он был вынужден противостоять внешним угрозам, с которыми сталкивалась Византия, и одновременно подчинять империю себе. Будучи узурпатором, он не обладал легитимной властью наследника престола. По этой причине Алексей I подошел к проблеме укрепления своих позиций прагматично, консолидируя власть и продвигая на самые важные посты в империи своих ближайших союзников и членов семьи. Однако к середине 90-х годов XI века его власть постепенно ослабевала, а враги наступали на Византию со всех сторон.

В 1095 году Алексей I отправил послов со срочным посланием к Урбану II. Найдя папу в Пьяченце, посланцы византийского императора «умоляли его святейшество и всех верующих в Иисуса Христа прийти на помощь и защитить от язычников Святую церковь, которая на этой земле почти уничтожена безбожниками, достигшими уже стен самого Константинополя»{24}. Урбан II отреагировал сразу, объявив, что отправляется на север, во Францию, чтобы собрать силы для помощи императору. Таким образом, именно обращение Алексея I стало толчком к началу Первого крестового похода.

Несмотря на то что прибытие византийских послов регулярно упоминается в современных исторических исследованиях Первого крестового похода, то, о чем просил император и почему, как правило, обходят молчанием. В результате Крестовый поход обычно считается призывом папы к оружию: воины Христа с боями прокладывают себе дорогу в Иерусалим во имя Господа. Такой вид эта история приобрела почти сразу после того, как рыцари встали под стенами города в 1099 году, и в этой форме она была принята почти повсеместно – писателями, художниками, кинематографистами и прочими. Но истинные причины Первого крестового похода все же кроются в том, что происходило внутри и вокруг Константинополя в конце XI века. Эта книга показывает, что причины этого великого предприятия следует искать не на Западе, а на Востоке.

Почему Алексей I попросил помощи в 1095 году? Почему он обратился к папе, религиозному лидеру, не располагающему собственной армией? Если принимать во внимание знаменитый раскол, произошедший между католической и православной церквями в 1054 году, то почему Урбан II вообще хотел прийти на помощь императору? Почему Алексей I ждал до 1095 года, чтобы обратиться за поддержкой, хотя турки стали хозяевами Малой Азии в 1071 году после катастрофического поражения византийской армии в битве при Манцикерте? Почему вообще состоялся Первый крестовый поход?

Существует две причины, почему роль Византии в организации экспедиции существенным образом искажается и принижается. Во-первых, после взятия Иерусалима европейские историографы, которые в ту эпоху были исключительно лицами духовного звания, делали все возможное для того, чтобы подчеркнуть центральную роль папы в появлении идеи Крестового похода и его организации. Эта позиция еще более усилилась благодаря образованию в Леванте так называемых государств крестоносцев. Центрами их стали Иерусалим, Эдесса, Триполи и прежде всего Антиохия. Новые государственные образования нуждались в истории, которая объяснила бы, каким образом они оказались под властью рыцарей с Запада. Что касается Крестового похода и его последствий, то в них роль Византийской империи и Алексея I Комнина вызывала неудобные вопросы – не в последнюю очередь из-за того, что крестоносцы многими своими успехами были обязаны Восточной Римской империи. Западных историков устраивала идея рассказывать о Крестовом походе с точки зрения Ватикана и христианского рыцарства, а восточного (византийского) императора отодвинуть в сторону.

Вторая причина фиксации историков на доминирующей роли Запада упирается в проблемы с источниками. Латиноязычные тексты о Первом крестовом походе хорошо известны и написаны прекрасным слогом. При этом с содержательной точки зрения эти хроники, вроде созданных неизвестным автором «Деяний франков» (Gesta Francorum), представляют собой однобокие рассказы о личной храбрости отдельных героев, например Боэмунда с одной стороны, и мошенничестве «мерзкого» императора Алексея, замышляющего нанести вред крестоносцам, с другой. Такие авторы, как Раймунд Ажильский, Альберт Аахенский и Фульхерий Шартрский, предоставили нам не менее яркие, но безапелляционные описания похода, в которых мы видим постоянные столкновения соперничавших лидеров, отношения которых сопровождались постоянным двуличием и вероломством. Они рассказывали о сражениях, в которых катастрофа неожиданно сменялась победой; о падении боевого духа воинства, когда во время осады городов в лагеря крестоносцев прилетали отрубленные головы попавших в плен рыцарей; об ужасе, который они испытали, когда на их глазах священников вешали вниз головой на городских стенах и избивали, чтобы насолить пришельцам с Запада; о том, как турецкие лазутчики нападали из засады на знатных особ, развлекавшихся со своими любовницами во фруктовых садах, и безжалостно резали их.

Восточные первоисточники устроены куда более сложно. И проблема тут не в объеме материала – историкам известно множество летописей, писем, речей, докладов и других документов, написанных на греческом, армянском, древнесирийском, древнееврейском и арабском языках, которые дают возможность посмотреть на период перед Первым крестовым походом с различных точек зрения. Дело в том, что эти источники использовались значительно реже и хуже, чем западные.

Самым важным и сложным из восточных текстов является «Алексиада» Анны Комнины. Этот труд о правлении императора Алексея I, написанный в середине XII века его старшей дочерью, часто неверно понимали и неправильно использовали. «Алексиада» написана на греческом языке, ярком и цветистом, полна сложных нюансов, аллюзий и намеков, которые легко не заметить. В частности, хронологическая последовательность событий, представленная автором, часто ненадежна: события нередко перемещены во времени, описываются в разных частях текста или же одно и то же происшествие описывается несколько раз. Анна Комнина писала свою книгу через пятьдесят лет после описанных в ней событий, поэтому ей можно простить случайные ошибки в указании их последовательности – автор, кстати, сама признает это в тексте: «Дойдя до этого места, водя свое перо в час, когда зажигают светильники, и почти засыпая над своим писанием, я чувствую, как нить повествования ускользает от меня. Ведь когда по необходимости приходится в рассказе употреблять варварские имена и нагромождать события друг на друга, кажется, что расчленяется тело истории и разрывается последовательность повествования. Да не прогневаются на меня те, которые с благосклонностью читают мою историю»{25}.

Образ историка, склонившегося над рукописью, работающего допоздна, эмоционален и очарователен, но в данном случае я считаю его литературным приемом. Таким же стереотипным ходом для античных писателей (которым подражала Анна Комнина) является извинение за свои ошибки. На самом деле Анна Комнина создавала свой труд на основе огромного собрания писем, официальных документов, записок полководцев, семейных хроник и других источников{26}.

Хотя ученые обнаружили в «Алексиаде» некоторые погрешности в хронологии событий, они упустили из виду много других проблем. Это в свою очередь привело к важным ошибкам в интерпретации правления Алексея I Комнина. Самая важная из них касается состояния дел в Малой Азии накануне Первого крестового похода. Картина, представленная в труде Анны Комнины, вводит в заблуждение; в действительности тщательная переоценка «Алексиады», выполненная с использованием других источников, приводит к удивительным выводам, резко расходящимся с общепринятыми взглядами. В прошлом считалось, что византийский император обращался за военной помощью к Западу, чтобы предпринять авантюрную попытку возвращения Малой Азии под свой контроль с позиции силы. В реальности дело обстояло совсем по-другому. Его призыв о помощи к Западу – жест правителя, чей режим и империя балансируют на грани катастрофы – был подобен последнему отчаянному броску игрока в кости.

Тот факт, что ситуация в Малой Азии накануне Первого крестового похода в прошлом не была досконально изучена и понята, исключительно важен. Рыцари направлялись на Восток, чтобы сразиться с турками, которые поставили на колени Византийскую империю. Арабские историки считали, что эти турки относились к огузским племенам, кочевавшим к востоку от Каспийского моря. Они были степным народом, и их храбрость в бою позволила им окончательно разгромить Багдадский халифат, когда тот начал распадаться в конце X века. Начиная с 1030-х годов, т. е. вскоре после принятия ими ислама, турки считались доминирующей силой в регионе. В течение жизни одного поколения после этого они подчинили себе Багдад, а их лидер, Тогрул-бек, стал султаном, сосредоточив в своих руках все полномочия халифа.

Турки непрерывно расширяли границы своих владений в западном направлении. Вскоре они начали совершать набеги на Кавказ и Малую Азию, сея разрушения и вызывая панику у местного населения. Турки быстро и незаметно перемещались на приземистых центральноазиатских лошадях, сила и выносливость которых прекрасно подходили для передвижения по гористой местности и отвесным склонам ущелий, которых было много в этом регионе. Согласно одному из источников, лошади турок «были быстрыми, как орлы, с копытами, твердыми, как скала». По словам современников, турки набрасывались на тех, кто встречался им на пути, подобно волкам, терзающим свою добычу{27}.

К моменту выступления папы Урбана II в Клермоне турки уничтожили структуры военного и гражданского управления византийцев в Анатолии, просуществовавшие несколько столетий, и захватили несколько важных для верующих христиан городов. Незадолго до Первого крестового похода им покорились родной город Иоанна Богослова Эфес, Никея, в которой прошел Первый вселенский собор, и Антиохия, где располагается церковь, основанная самим апостолом Петром. Неудивительно, что папа призывал к спасению церкви на Востоке в своих речах и воззваниях в середине 1090-х годов.

Выходит, что корни Первого крестового похода лежат вовсе не у подножий холмов Клермона или в Ватикане, а в Малой Азии и Константинополе. Слишком долго в освещении Крестового похода доминировали голоса с Запада. Однако те рыцари, которые в воодушевлении отправились в путь в 1096 году, реагировали на кризис, развивавшийся по другую сторону Средиземноморья. Военные поражения, вялотекущая гражданская война и постоянные мятежи поставили Византийскую империю на грань катастрофы. И именно Запад, к которому был вынужден обратиться Алексей I Комнин, и его призыв к папе Урбану II стали катализаторами последующих событий.

1. Европа в кризисе

Первый крестовый поход во многом определил Средние века. Он заставил европейское рыцарство ощутить себя единым целым, накрепко связав его с христианской верой. Он оказал влияние на формирование новой модели поведения, в рамках которой высоко ценимыми качествами, превозносимыми в стихах, прозе, песнях и живописи, стали благочестие и служение. Крестовый поход идеализировал образ глубоко верующего рыцаря, сражающегося во имя Господа. Благодаря ему папу римского повсеместно стали воспринимать не только как духовного, но и как важнейшего политического лидера. Он же обозначил общую цель для западных монархий, объявив защиту церкви не просто желательной целью, но обязанностью власть имущих. Первый крестовый поход вызвал к жизни идеи и структуры, которые определили развитие Европы вплоть до эпохи Реформации.

Как ни странно, сам по себе Первый крестовый поход начался в результате раздоров и разногласий: во второй половине XI века Европа находилась в кризисе. Этот период можно назвать временем завоеваний и потрясений. Англия была оккупирована норманнами и едва справлялась с отражением непрекращающихся нападений скандинавских завоевателей. Апулия, Калабрия и Сицилия переживали период трансформации, спровоцированной норманнами – наемниками и авантюристами, привлеченными на юг Италии щедрыми посулами. Испания переживала переходный период – мусульманские завоеватели, владевшие Пиренейским полуостровом более трех столетий, теряли город за городом. Германия также находилась в кризисе: в стране регулярно вспыхивали восстания против королевской власти. Византийская империя тем временем пребывала под постоянным давлением: ее северные, восточные и западные границы часто подвергались набегам соседей, агрессивность которых непрерывно росла.

XI век стал временем жестоких споров между папством и ведущими европейскими монархами. Во время этих споров папы отлучали монархов от церкви, потом миловали и снова отлучали. Почти все основные политические фигуры этого периода – германский король Генрих IV, король Франции Филипп I, король Англии Гарольд, византийский император Алексей I Комнин и норманнский герцог Роберт Гвискар – были как минимум один раз отлучены папой от церкви. Таким способом понтифик пытался утвердить власть Ватикана над светским миром.

Разногласия существовали даже внутри церкви – в конце XI века появились соперничающие друг с другом папы, каждый из которых мнил себя законным претендентом на трон святого Петра и имел поддержку соперничавших групп духовенства, которые считали, что вправе избирать папу. Кроме того, существовала византийская церковь, которая резко расходилась во взглядах на практики и учения, принятые на Западе, и находилась в состоянии раскола с папством. Однако самый опасный и долгий из конфликтов, терзавших Европу в те годы, угрожал существованию церкви в целом – серьезная ссора разрушила отношения между папой Григорием VII и наиболее могущественным человеком в Европе, императором Священной Римской империи Генрихом IV. Предшественники Генриха установили контроль над Северной Италией и в 60-х годах X века провозгласили себя императорами; в итоге они получили возможность внимательно наблюдать за папством с близкого расстояния, сохранив право вмешательства в выборы понтифика. Сначала отношения между Григорием VII и Генрихом IV выглядели многообещающе. Григорий, «глубоко верующий человек, искушенный в обеих областях [религиозной и светской] знаний, выдающийся поборник справедливости и праведности, обладающий сильным характером… благородный, скромный, здравомыслящий, целомудренный, радушный»{28}, взошел на папский престол в апреле 1073 года. Папа, получив послания императора после выборов, воспрял духом. Генрих, писал он одному из своих сторонников, «прислал нам слова, полные приятности и покорности, и, как мы помним, ни он, и ни один из его предшественников никогда не писал такого римским понтификам»{29}.

Но прошло совсем немного времени, и отношения начали портиться. Даже до того, как стать папой, Григорий был прагматиком – у него была четкая программа реформирования церкви и более эффективной централизации власти Рима. Особую озабоченность Григория вызывали назначения на высокие посты в церковной иерархии, многие из которых просто продавались. По своим масштабам это явление не уступало организованной коррупции. Некоторые должности приносили очень хорошее жалованье, а также влияние и власть, и это делало их очень желаемыми синекурами – полезными вознаграждениями, раздаваемыми могущественными светскими властителями{30}.

Попытки Григория запретить торговлю религиозными должностями и настоять на том, что только он имеет право производить назначения, привели к возникновению разногласий с Генрихом, который был сильно возмущен вмешательством папы в дела церкви на немецких землях. К 1076 году отношения между ними настолько испортились, что папа отлучил Генриха от церкви, объявив, что «именем всемогущего Бога, Отца, Сына и Святого Духа, данной мне властью и полномочиями я лишаю короля Генриха, сына императора Генриха, который с неслыханной гордыней восстал против вашей церкви, власти во всем королевстве Германии и Италии и освобождаю всех христиан от всех обязательств по клятвам, которые они дали или дадут ему; и я запрещаю всем служить ему, как королю»{31}.

Неудивительно, что отлучение только подлило масла в огонь: сторонники Генриха объявили папу преступником, а лояльные монарху епископы постановили отлучить от церкви самого понтифика{32}. Несмотря на то что в конце 1070-х годов папа Григорий и король Генрих на короткое время примирились, их отношения были разорваны раз и навсегда после того, как папу убедили оказать поддержку противникам Генриха в Германии, которые искали возможность свергнуть его. Когда Григорий поддержал требования одного из противников Генриха, воздав хвалу его смирению, покорности и правдолюбию в противоположность присущим королю гордыне, непокорности и лукавству, германский монарх предпринял решительные шаги{33}.

В июне 1080 года епископов Германии и Северной Италии собрали в Бриксене[9] на заседание церковного собора. Там прозвучало предложение об изгнании Григория из Рима силой и замене его на «правоверного» папу. На этот пост было предложено назначить архиепископа Равенны Виберта. Церемонию восхождения на папский престол запланировали провести в Риме следующей весной{34}. После задержек, вызванных восстаниями в Германии, Генрих IV, в конце концов, вторгся в Италию, выдвинулся к Риму и в 1084 году овладел городом. На церемонии в соборе Св. Петра Виберт вступил на престол, приняв имя Климент III. Через неделю состоялась церемонии коронации самого Генриха IV как императора Священной Римской империи. «Папа Климент принял решение, – писал он, – посвятить нас в императоры в день Святой Пасхи с согласия всех римлян и при ликовании всего народа Рима»{35}.

Назначение Климента «альтернативным» папой с претензией на то, что он является настоящим наследником папского престола в соборе Св. Петра, поддержанное многочисленной группой высокопоставленного духовенства, угрожало католической церкви расколом. Хотя сам папа Григорий VII сначала укрылся в Латеранской базилике, а потом бежал из Рима в Салерно, где и скончался в изгнании в 1085 году, папство продолжало страдать от неопределенности и неразберихи. Лишь почти через год был назван человек, призванный занять место Григория VII. Но даже при наличии кандидата, выбранного папой под именем Виктор III, его пришлось возводить на престол, применив силу. Его смерть всего через восемнадцать месяцев вынудила проводить новые выборы и вызвала мятежи и волнения. В марте 1088 года папой выбрали кардинала, епископа Остии Одо, принявшего имя Урбан II. Однако его не признали Германия и Северная Италия, находившиеся под властью Генриха IV. Церковь была охвачена смятением.

В последующие годы признаков преодоления раскола внутри западной церкви не отмечалось. В течение десятилетия, предшествовавшего заседанию церковного собора в Клермоне в 1095 году, больше власти и авторитета было у Климента III, а не у Урбана II. Не стоит забывать, что Урбан II в первые годы своего понтификата редко когда мог даже проникнуть в Рим: его выбрали в городке Террачина, расположенном довольно далеко от Вечного города, который по-прежнему находился под полным контролем сил, лояльных императору. Хотя в 1089 году Урбану II удалось на короткое время войти в Рим в сопровождении процессии, провести коронационную мессу и провозгласить энциклику, он быстро ушел из города, не осмелившись задерживаться в нем на продолжительное время{36}. Когда понтифик возвращался на Рождество в 1091 и 1092 годах, то был вынужден разбивать лагерь за пределами городских стен и не имел возможности выполнять основные обязанности папы, включая проведение мессы в соборе Св. Петра{37}.

Мысль о том, что Урбан мог бы вдохновить христианское рыцарство Европы подняться, взять оружие и отправиться походом на Иерусалим, во время его избрания показалась бы смехотворной. Несмотря на то что папа внимательно следил за развитием событий в Испании, где мусульмане отступали, единственное, что он мог сделать, – это слать полные энтузиазма письма поддержки и воодушевления кастильским рыцарям{38}. Однако если принять во внимание хрупкость власти Урбана II на родине, то его забота о восточных христианах, возможно, даже искренняя, имела слишком маленький вес и влияние в мире, где папе не удавалось организовать своих сторонников даже в Риме, не говоря уж о Европе. Климент III, напротив, неустанно укреплял свои позиции истинного главы католической церкви. В конце 1080-х годов он отправил огромное количество писем архиепископу Кентерберийскому Ланфранку, пригласив того в Рим, попросив прислать ему дань в пользу папы, которую платят жители Британии («денарий святого Петра»), и предложив свою помощь в разрешении споров среди англичан. Он также призвал короля Англии и епископов оказать помощь матери-церкви{39}. Климент вел переписку с сербами, утверждая назначения духовных лиц и отправив особое одеяние, так называемый паллий, архиепископу Антивари[10]{40}. Он установил контакт с главой церкви в Киеве, столице средневековой Руси, отправив ему послание доброй воли{41}. Он вел себя именно так, как должен вести себя папа: общался с ведущими фигурами христианского мира, поддерживал их и помогал советами. Именно Климент III, а не Урбан II был более вероятным кандидатом на то, чтобы произнести пламенную речь, которая могла вернуть единство западному христианству.

Если где Урбан II имел преимущество перед своим соперником, так это в отношениях с восточной церковью, хотя и здесь не обходилось без проблем. Изначально Рим и Константинополь являлись двумя из пяти основных центров христианства наряду с Антиохией, Александрией и Иерусалимом. Когда воины ислама захватила последние три города в VII веке, отношения между Римом и Константинополем вошли в стадию постоянного соперничества. Регулярно вспыхивали споры о том, какой из них важнее, а также о проблемах вероучения и религиозной практики. После взаимного анафематствования папы Николая I и константинопольского патриарха Фотия в X веке отношения между восточной и западной церковью стали максимально напряженными. Потом, правда, острота конфликта снизилась, и споры сменяли длительные периоды сотрудничества. В византийском наставлении, которое датируется X веком, содержатся объяснения того, как императору ромеев следует обращаться к папе: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, нашего одного-единственного Бога. От [имя] и [имя], императоров римлян, верных Богу, [имя] святейшему Папе Римскому и нашему духовному отцу». Подобным образом устанавливались почтительные формы обращения к императору для послов из Рима{42}. Эти формулы позволяют предположить, что сотрудничество между Востоком и Западом было скорее нормой, чем исключением.

Однако в середине XI века отношения между Римом и Константинополем пережили очередной эмоциональный разрыв. Делегация священнослужителей, направленная в 1054 году папой Львом IX в Константинополь с целью поиска общих интересов в Италии, где Византия владела областями Апулия и Калабрия, совершенно не справилась со своими задачами. Переговоры сразу забуксовали – дискуссия свернула с темы создания возможных альянсов на различия в латинских и греческих ритуалах евхаристии: какой хлеб употреблять для причастия – пресный или квашеный. Однако самой главной проблемой стало добавление к переводу Символа веры – так называемой статьи о филиокве, которая утверждала, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына. Впервые предложение о добавлении этого пункта было сделано еще в VI веке на Толедском соборе в Испании, где, надо сказать, отсутствовали многие высокопоставленные священнослужители, и ее применение было сначала осуждено даже папами. Однако неоднозначно воспринятое добавление постепенно распространялось все шире, потому что проследить за правильным соблюдением ритуалов в те времена было не всегда возможно. К началу XI века оно многими уже формально считалось неотъемлемой частью Символа веры. В Восточном Средиземноморье же, прежде всего в Константинополе, добавление Римом этих слов было встречено с возмущением.

Почти сразу после прибытия римского посольства в столицу Византии конфликт подошел к развязке. 16 июля 1054 года папский легат, кардинал Гумберт, вместе с другими послами направился в собор Св. Софии в Константинополе, где шла литургия. В самый драматичный момент они подошли к входу в храм, не останавливаясь на молитву. Стоя прямо перед священнослужителями и прихожанами, послы достали папскую грамоту и бесцеремонно положили ее на алтарный престол. В отлучительной грамоте говорилось, что патриарх Константинополя превысил свои полномочия, а в его вере и учении много ошибок. Он незамедлительно отлучается от церкви и будет гореть в аду вместе с самыми страшными еретиками, имена которых были аккуратно перечислены. Патриарх и его сторонники прокляты навечно и будут страдать «от Сатаны и его ангелов до тех пор, пока не раскаются. Аминь, аминь, аминь». Сказав это, Гумберт повернулся и вышел из храма, остановившись у дверей Св. Софии лишь для того, чтобы стряхнуть пыль с сандалий. После этого он повернулся к прихожанам и торжественно объявил: «Пусть Господь увидит и рассудит»{43}.

Это был самый худший момент в отношениях Рима и Константинополя – Великий раскол. Взаимная неприязнь Востока и Запада христианского мира была отныне фактически узаконена. Например, в 1078 году папа Григорий VII издал буллу об отлучении от церкви императора Никифора III Вотаниата, хотя у нового императора не было никаких контактов с Римом; через три года папа поступил подобным образом по отношению к Алексею I Комнину, после того как последний сверг Никифора{44}. Примерно в то же самое время папа не только санкционировал нападение на Византию, но и передал главнокомандующему знамя, под которым следовало идти в бой против армии императора ромеев. Более того, папа назвал главу армии, Роберта Гвискара, законным кандидатом на императорский трон в самом Константинополе, хотя этот норманн не имел ни собственных претензий, ни реальных шансов на то, чтобы стать византийским императором{45}.

Вот таким был исторический контекст клермонской проповеди Урбана II. Источники не оставляют сомнений в том, что папа внимательно следил за страданиями христиан в Малой Азии и гонениями на восточные церкви – иными словами, на церкви, следующие греческим обрядам и ритуалам{46}. Что же стало причиной столь решительного поворота в отношениях между Римом и Константинополем? Новая политика связана с борьбой папы за влияние на церковь в конце XI века и, в частности, со слабыми позициями Урбана II на Западе.

Взойдя на папский престол, Урбан II четко осознавал, что Климент III и его покровитель Генрих IV его переиграли. Ему пришлось наводить мосты везде, где это только было возможно. Одним из первых шагов, предпринятых Урбаном II, стал поиск путей примирения с Константинополем. Вскоре после своего избрания папа отправил в столицу империи небольшую делегацию для обсуждения деликатных вопросов, спровоцировавших раскол за тридцать лет до этого. На аудиенции у императора они «в мягкой и отеческой манере», как выразился один из современников, рассказали о проблемах, упомянув среди прочего такие темы, как использование в соответствии с греческим ритуалом квасного хлеба, а также удаление имени папы из константинопольских списков для поминовения во время литургии (диптихов), где перечисляются епископы, как живые, так и покойные, которые находятся в общении с церковью{47}.

Император Алексей I в прошлом был военачальником, имел спартанские привычки и серьезно относился к вере – старшая дочь императора писала, что он часто допоздна не ложился спать, глубоко погрузившись вместе с супругой в изучение Священного Писания{48}. Алексей I выслушал послов папы и приказал созвать собор для обсуждения высказанных ими претензий, включая жалобы о закрытии в столице церквей латинского обряда, что мешало выходцам с Запада, проживавшим в городе, участвовать в литургии. Император также лично председательствовал на встрече, на которой присутствовали константинопольский и антиохийский патриархи, два архиепископа и восемнадцать епископов, и попросил рассмотреть документы, относящиеся к решению об удалении имени папы с диптихов. Когда Алексею I сообщили о том, что таких документов не существует и, более того, что для отсутствия имени папы на диптихах нет канонического основания, он приказал внести его в соответствии с обычаем{49}.

Но на этом Алексей I не остановился. Через послов он передал папе приглашение прибыть в Константинополь, чтобы положить конец спорам, которые нанесли церкви в прошлом такой ущерб. В послании, заверенном золотой императорской печатью, он предложил созвать особый собор, в состав которого вошли бы греческие и латинские священнослужители, для обсуждения основных противоречий между Востоком и Западом. Со своей стороны император обещал придерживаться достигнутых договоренностей, чтобы достигнуть единого определения церкви Господней{50}.

Патриарх Константинопольский Николай III Грамматик в октябре 1089 года написал отдельное послание папе, выразив свое восхищение тем, что Урбан II стремится положить конец разногласиям в церкви. «Папа ошибается», – учтиво отмечал Николай III, полагая, что патриарх лично испытывает неприязнь к латинянам. Он также ошибается, если думает, что столичные церкви, следующие западным обрядам, были закрыты; на самом деле живущие в Константинополе выходцы с Запада могут участвовать в литургии по латинскому обряду. «Мы желаем от всего сердца более всего на свете единства церкви», – писал патриарх{51}.

Эти меры создали почву для возобновления диалога с Римом и заложили основу для перестройки Византийской империи в преддверии Первого крестового похода. Высокопоставленному византийскому священнослужителю Феофилакту Гефаисту было поручено подготовить документ, который осторожно преуменьшал важность различий между греческими и латинскими обрядами, чтобы успокоить опасения византийских священнослужителей. Эти различия в большинстве своем – пустяковые, писал Феофилакт. Латинские священники соблюдали пост по субботам, а не по воскресеньям; они же неправильно постились во время Великого поста; в отличие от православных священников, они не носили кольца на пальцах; они стригли волосы и брили бороды; они не одевались в черное на время литургии и носили яркие шелковые облачения; они неверно преклоняли колени; наконец, в отличие от греческих монахов, которые были строгими вегетарианцами, они с большим удовольствием ели свиное сало и разные виды мяса. Все эти проблемы, как утверждал священнослужитель, можно было бы легко решить, то же самое относится к вопросу использования квашеного хлеба в евхаристии{52}. Он признавал, что добавление филиокве к Символу веры было намного более серьезным противоречием и те, кто признает истинность этого положения, сгорят в адском пламени{53}. Тем не менее он по-прежнему надеется на то, что филиокве будет удалено{54}.

Целью этого осторожного изменения позиции было ликвидировать раскол между Константинополем и Римом, причем не только в вопросах религии, и заложить основу для политического и даже военного союза. Этот момент является важной вехой в предыстории Первого крестового похода. Сыграли переговоры свою роль и в прозвучавшем через несколько лет обращении папы к европейскому рыцарству о походе на защиту Византии.

Урбан II быстро отреагировал на позитивные сигналы из Константинополя. Он отправился на юг, чтобы встретиться с одним из своих немногочисленных сторонников, графом Рожером Сицилийским, и попросить его поддержки и одобрения политики улучшения отношений с Византией. Граф Рожер уже давно был встревожен агрессивными действиями Генриха IV в Италии. В середине 1080-х годов некоторые сторонники германского императора призвали его идти походом на Константинополь и затем на Иерусалим, где его будут ожидать пышные церемонии коронации, по пути он должен также утвердить свою власть над норманнами, подчинив себе Апулию и Калабрию. Последняя принадлежала графу Рожеру{55}. Узнав о предложении Алексея I провести собор, призванный уладить отношения, Рожер дал недвусмысленный ответ: папа должен на нем присутствовать и избавить церковь от Великого раскола{56}.

Именно такие слова и хотел услышать Урбан II: они давали ему возможность взять на себя роль человека, восстановившего единство церкви. В контексте борьбы Урбана II с Климентом III этот прорыв был просто бесценен – и Климент III это знал. Он получил информацию о контактах своего соперника с Константинополем от Василия Калабрийского, сурового византийского священнослужителя, недовольного тем, что Урбан II не позволил ему занять пост епископа в Южной Италии. Василий присутствовал на заседании собора в Мельфи осенью 1089 года, на котором ему разъяснили, что он получит пост в Реджио, если признает власть папы. Придя в ужас от того, что двое его коллег пошли на это, Василий взорвался от гнева{57}. В его глазах Урбан II был недостоин занимать папский престол, так же как и его «трижды проклятый» предшественник Григорий VII. Василий отправил патриарху константинопольскому послание, в котором назвал папу трусливым волком, который сбежал, столкнувшись с самыми главными вопросами о христианской доктрине. Он – еретик, который также пристрастился к продаже церковных чинов тому, кто больше заплатит{58}.

Негативная реакция Василия скрывает тот факт, что собор в Мельфи был важным моментом для восстановления отношений между Римом и Константинополем. То, что Василий считал непростительной уступчивостью своих коллег, стремящихся занять церковные должности в Россано и Санта-Северине, было на самом деле самым важным примером нового сотрудничества между папой и Византией в Южной Италии{59}.

Василий взял дело в свои руки. Как только он узнал о жестах примирения, сделанных Константинополем, то сразу связался с Климентом III. Антипапа незамедлительно ответил: «Пожалуйста, быстро перешлите нам письмо нашего святого брата Патриарха Константинопольского, о котором вы упоминаете», – имея в виду инструкции по примирению с Римом, полученные Василием. «Мы также должны ответить ему по предмету, который вызывает такую озабоченность; ему следует знать, что все подготовлено нами в должное время, потому что мы тоже желаем и приветствуем мир и единство»{60}. Климент III успокоил Василия относительно его обид, пообещав ему, что вопрос скоро будет решен в его пользу. Однако если Климент III и пытался инициировать собственный диалог с Константинополем, то больших успехов не добился. Хотя он проявил интерес к наведению мостов с греческой церковью – написал митрополиту Киевскому Иоанну I, уроженцу Константинополя, чтобы повысить шансы на установление более тесных связей с греческой церковью, – его предложения не привели ни к чему. Для Алексея I более привлекательным союзником был Урбан II, а не его поддерживаемый немцами конкурент{61}.

Во-первых, Урбан II по-прежнему сохранял влияние в Южной Италии – регионе, который находился под властью Византии в течение нескольких веков вплоть до серии катастрофических поражений, понесенных византийцами в 1050–1060-х годах от норманнских завоевателей. Власть завоевателей распространялась, по словам Анны Комнины, подобно гангрене – ведь «гангрена, которая, если только появится, не прекращается до тех пор, пока не распространится по всему телу и окончательно его не погубит»{62}. Хотя захват Бари норманнами в 1071 году ознаменовал бесславный конец власти византийского императора в Апулии и Калабрии, большинство населения в провинциях по-прежнему составляли люди, говорившие на греческом языке, которые, естественно, хотели подчиняться Константинополю. Эти связи снова активизировались вследствие улучшения отношений между Римом и Константинополем. Если с момента прихода норманнов на завещаниях, разрешениях на торговлю и других официальных документах значилось имя норманнского герцога, то с начала 1090-х годов на них все чаще стало появляться имя Алексея I и год его пребывания на престоле – это был верный признак того, что местные жители опять воспринимали императора как своего властителя{63}. Реабилитация Византии продвинулась еще на один шаг, когда Урбан II отменил вердикт об отлучении Алексея I от церкви, принятый в 1081 году{64}.

Появились и другие признаки сближения Востока и Запада. В начале 1090-х годов на греческий монастырь в Сан-Филиппо ди Фрагала пролился золотой дождь. Под его управление было передано несколько церквей, его монашеская община получила дополнительные земельные угодья от графа Рожера Сицилийского, издавшего указ, согласно которому монастырь освобождался от вмешательства священников-латинян и от «баронов, стратигов и виконтов, а также других»{65}. Были также примеры тесного сотрудничества в других областях, особенно военной. Столкнувшись в начале 1090-х годов с вторжением врагов в разные районы Балкан, Алексей I разослал во все концы Средиземноморья гонцов с просьбой прислать подкрепления его войскам. Императорские послы были направлены также к Урбану II в Кампанью. Весной 1091 года папа оперативно отправил войско с целью помочь Алексею I отразить нападение орд печенегов, которые вторглись из придунайских степей во Фракию. Произошедшая вскоре битва при Левунионе[11], которая завершилось полным уничтожением устрашающих кочевников, стала одной из важнейших в истории империи{66}.

Таким образом, к 1095 году многое было сделано для того, чтобы устранить многолетний раскол между Римом и Константинополем. Хотя собор, провести который предложил несколько лет назад Алексей I, еще только должен был состояться, император и папа наладили хорошие рабочие отношения. В самом деле, если верить последним добавлениям к источнику, датированному XII веком, то к тому моменту они уже разработали подробный план. По имеющимся данным, в начале 1090 года ко двору хорватского короля Звонимира прибыли послы, отправленные совместно Урбаном II и Алексеем I, с обращением к рыцарям помочь оказавшейся в опасности Византийской церкви и покончить с засильем мусульман в Иерусалиме. По-правде говоря, это была генеральная репетиция выступления папы в Клермоне: просьба первого и второго Рима о помощи, притягательная сила Иерусалима и военная служба как проявление преданности церкви. В случае с Звонимиром тем не менее приезд послов не дал желаемых результатов: согласно одной летописи, рыцарей настолько сильно разозлила готовность короля участвовать в «чужой» войне, что они убили его (хотя другие источники указывают, что он мирно скончался от старости){67}.

Стремлением примириться с Константинополем Урбан II позиционировал себя как главу христианского мира, который долгие годы страдал от жестокой конкуренции, скандалов и расколов. Один из очевидцев тех событий написал, что в конце XI века церковь была в состоянии хаоса. «Во всех частях Европы, – писал Фульхерий Шартрский, – мир, добродетель и вера были грубо растоптаны знатью и простолюдинами, в самой церкви и за ее пределами. Было необходимо положить конец всему этому злу»{68}. Однако, для того чтобы утвердить себя в центре христианского мира, Урбан II нуждался в более широкой и надежной платформе. Одних успехов, которых он добился в своих контактах с греческой церковью, было недостаточно для того, чтобы повысить его шансы на победу в противоборстве с Климентом III, не говоря уже об укреплении его власти по всей Европе.

Однако в середине 1090-х годов ситуация начала меняться. Во-первых, неожиданное развитие событий в Германии предоставило Урбану экстраординарные возможности получить преимущество над антипапой и его самым могущественным сторонником – императором Генрихом IV. Урбану помогли высокопоставленные беглецы из лагеря Генриха, доведенные до отчаяния cамодурством императора. Одной из них стала красивая молодая жена Генриха IV, которая разыскала папу, чтобы пожаловаться на то, что ее вынуждали совершать «много грязных актов прелюбодеяния с таким количеством мужчин, что даже враги простили бы ее бегство [от императора]. Все католики должны были испытывать сострадание из-за такого отношения к ней»{69}. В условиях жесткого противостояния, когда сторонники Урбана II отчаянно пытались найти хотя бы что-нибудь, что могло дискредитировать императора, люди с радостью распространяли отвратительные сплетни{70}. Однако намного более ценным перебежчиком стал сын и наследник Генриха IV Конрад, серьезный молодой человек, который решил отречься от отца и вместе со своими вассалами предложить поддержку Урбану II. Конрад устал от нескончаемых распрей в церкви и был обеспокоен своими перспективами из-за военных поражений, который его отец терпел в Северной Италии.

Такое развитие событий резко усилило позиции папы. Урбан II объявил, что проведет собор в марте 1095 года в Пьяченце, центре области, прежде лояльной Генриху IV и относящейся к территории Равенны, где антипапа Климент III был архиепископом. Появление на соборе бежавшей супруги германского императора, осудившей его, вызвало резкие нападки на Климента III. После этого была предложена амнистия всем священнослужителям, до этого поддерживавшим императора. Сразу после окончания собора Конрад встретился с Урбаном II в Кремоне, где он приветствовал папу, изобразив конюха – вел коня понтифика под уздцы в знак своего почтения и выраженной публично покорности{71}. Во время второй встречи через несколько дней Конрад дал клятву защищать папу, его трон и имущество. В ответ Урбан II обещал признать притязания Конрада на императорский трон{72}. Он также предложил устроить свадьбу своего нового союзника и дочери графа Рожера Сицилийского, главного сторонника Урбана II в Италии. «Если бы такую женитьбу удалось организовать, – писал папа графу Рожеру, – это улучшило бы его репутацию и принесло бы ему выгоды в будущем». Роскошная брачная церемония состоялась в Пизе. Конрад получил от своего богатого тестя щедрые дары{73}. Все это помогло Урбану II резко укрепить свои позиции. Из изгоя, вынужденного разбивать лагерь вне стен Рима, он превратился в фигуру, находящуюся в центре европейской политики.

Однако в Пьяченце произошло еще одно событие, которое навсегда изменило позицию папства. Когда собор начал обсуждать церковные дела – определение понятие «ересь», отлучение от церкви короля Франции за прелюбодеяние, проблемы священства, – прибыли послы из Константинополя{74}. Они принесли ужасные новости: Византийская империя находится на грани катастрофы, и ей требуется срочная помощь. Урбан II сразу разобрался в ситуации – это был его шанс объединить церковь раз и навсегда. Он объявил, что направляется на север – в Клермон.

Историки, исследовавшие Крестовые походы – как средневековые, так и современные, – буквально последовали по стопам папы. Но в чем же заключалась катастрофа, которая произошла на Востоке? Почему так срочно понадобилась помощь? Что пошло не так в Византии? Чтобы понять причины Крестового похода, нам следует обратить взоры не на цепь холмов в центральной Франции, а к имперскому городу Константинополю.

2. Византия восстанавливает силы

Константинополь сразу строился для того, чтобы внушать благоговение. Подобно Риму, столица Византии представляла собой огромный город и производила необычайно сильное впечатление. Взору пришельца, приближающегося к Константинополю со стороны суши, сначала открывались массивные стены и акведуки, по которым в город попадала вода. Достигавшие высоты двенадцать метров стены пролегали от бухты Золотой Рог до побережья Мраморного моря. Перестроенные по приказу императора Феодосия, они могли отразить атаку даже самого могущественного противника. Толщина стен составляла пять метров, их укрепляли пятьдесят шесть башен, с которых открывался вид на дороги, ведущие к городу с запада и севера. Пройти внутрь можно было только через девять хорошо охранявшихся ворот, но и они открывали доступ только за внешние укрепления. Затем путешественник должен был пересечь глубокий ров и пройти через еще одну стену, после чего он оказывался на одной из главных дорог, ведущих к сердцу Константинополя.

Приближение к городу с моря было, пожалуй, еще более впечатляющим. Константинополь расположен на северном побережье Мраморного моря, на мысу, отделяющем Европу от Малой Азии. В этой точке расстояние между ними минимально. С палубы корабля открывается потрясающий вид на памятники, церкви и дворцы. Огромный город простирался настолько, насколько хватало глаз, занимая площадь 30 000 гектаров. Там жили сотни тысяч человек – в десять раз больше, чем в крупнейших городах Европы.

Главные здания Константинополя также поражали воображение. Самым грандиозным из них считался великолепный собор Святой Софии, построенный императором Юстинианом в VI веке. Казалось, что его огромный купол диаметром более тридцати метров и высотой пятьдесят пять метров плывет подобно «небесному шатру». Собор представлял собой чудо архитектурного искусства и потрясал своей красотой. Золотые мозаики сверкали в лучах солнечного цвета, льющихся через окна{75}. Константинополь был богат красивыми зданиями и сооружениями: в городе были построены сотни церквей и монастырей, огромный ипподром для гонок колесниц и скачек, бани, Большой дворец и даже зоопарк. В одном из стихотворений, прославляющих Константинополь, говорилось, что когда-то было семь чудес света, а теперь есть семь чудес Константинополя{76}.

Такой многолюдный город нужно было снабжать и кормить. За рынками наблюдала и контролировала их работу канцелярия эпарха – правителя Константинополя. Ее служащие проверяли, чтобы веса были приведены к единому стандарту, и следили за единообразием продаваемых продуктов. Качество товаров гарантировалось системой гильдий: зеленщики и торговцы рыбой, мясники и торговцы свечами, изготовители веревок и конской упряжи – все они подчинялись четким правилам и нормам, которые определяли, чем они имеют право торговать и где могут это делать. Существовали даже четкие правила назначения цен, по меньшей мере на важнейшие товары, что позволяло контролировать инфляцию. В результате было обеспечено бесперебойное снабжение города фруктами и овощами, молочными продуктами, мясом и рыбой, а также такими более экзотическими товарами, как специи, воск, изделия из серебра и шелк – именно ими славилась Византия{77}.

Один из путешественников, посетивших Константинополь в XI веке, поражался пестроте его населения и великолепию зданий, а также с удивлением писал о религиозных шествиях. Ему даже посчастливилось стать свидетелем чуда во Влахернской церкви, когда покров на иконе Богородицы сначала поднимается и открывает Ее лик, а потом снова опускается{78}. Другой путешественник, побывавший в столице Византии в конце XI века, не смог сдержать свое восхищение: «Какой знатный и красивый город этот Константинополь! Сколько там монастырей и дворцов, отстроенных с удивительным искусством! Какие любопытные предметы находятся на площадях и на улицах! Было бы длинно и утомительно рассказывать в подробностях о том изобилии всякого рода богатств, золота, серебра, различных материй и святых мощей, которые можно найти в городе, куда во всякое время многочисленные корабли приносят все необходимое для нужд человека. Сверх всего прочего там постоянно содержится и живет, как я полагаю, около 20 000 евнухов»{79}.

Константинополь издавна притягивал к себе торговцев и авантюристов, ищущих славы и приключений. Среди них были люди, подобные Болли Болласону, который приехал в Константинополь из Исландии в 1020-х годах, чтобы увидеть столицу Византии своими глазами. «Я давно уже имел намерение отправиться на юг. Я думаю, что мало умножает свои знания тот, кто знаком только с тем, что есть здесь, в Исландии»{80}. Он отправился в Константинополь, расположенный во многих тысячах километров от Исландии. Добравшись до Византии, Болли присоединился к варяжской страже – отряду наемников из Скандинавии, Руси и (с XI века) Британских островов, которые являлись телохранителями императора. «Если их вывести из себя, они сражаются как сумасшедшие, – писал в XI веке один писатель, – они не жалеют себя и не обращают внимания на свои раны»{81}. Когда Болли в конце концов возвратился в Исландию, он выглядел очень импозантно: «Все они были хороши собой, но Болли превосходил их всех. Он был в тех дорогих одеждах, которые ему подарил король Миклагарда (византийский император). Кроме того, на нем был пурпурный плащ, а за поясом у него был меч Фотбит. Его крестовина и навершие были украшены золотой резьбой, а рукоятка была обвита золотой нитью. На голове у него был золоченый шлем, а на боку – красный щит, на котором был изображен золотой рыцарь. В руке у него была пика, как это принято в других странах. Везде, где они останавливались, женщины оставляли все свои дела и только смотрели на Болли и на его великолепие и на его сотоварищей»{82}.

Болли был всего лишь одним из многих, кого притянул Константинополь. Харальд Хардрада, который позже стал королем Норвегии и чьи деяния были увековечены в сборнике саг «Круг земной» (Heimskringla), рассказывающих о правителях Норвегии, приезжал в Византию, где служил на галерах, воевал с пиратами в Эгейском море и принял участие в нападении на Сицилию в начале 1040-х годов. Когда Харальд находился на службе у императора, ему в голову пришла остроумная идея использования летающих бомб при штурме осаждаемых городов. Он предложил брать молодых птиц, обмазывать их сосновой смолой, смешанной с воском и серой, после чего поджигать и отпускать. Птицы летели к своим гнездам, находящимся за крепостными стенами в осажденном городе. Для скандинавов служить великому императору Константинополя (или Миклагарда, как звучало его название на древненорвежском языке) считалось почетным. Для многих скандинавов это были честь и серьезное испытание{83}.

Следует упомянуть и таких людей, как Одо Стигандский, молодой норманн, выучившийся в 1050-х годах в Константинополе на врача и ветеринара, заодно поверхностно овладевший несколькими иностранными языками. Его брат Роберт также прожил в столице несколько лет. Когда он наконец вернулся домой в Нормандию, то привез с собой золото, драгоценные камни и мощи святой Варвары{84}. Рыцарей, обладающих боевым опытом, встречали в Византии с распростертыми объятиями. Некоторые из них достигали высоких должностей в императорской армии. Некоторые из предводителей англосаксов, бежавших из Англии после поражения в битве при Гастингсе против войск Вильгельма Завоевателя в 1066 году, также направились в Византию, где надеялись начать новую жизнь{85}.

Таким образом, к концу XI века в самом Константинополе и по всей территории империи можно было найти представителей множества народов. В столице жили, ее посещали и в ней торговали армяне, сирийцы, лангобарды, англичане, венгры, франки, евреи, арабы и турки{86}. Торговцы из Амальфи даже получили в Константинополе собственный квартал{87}; одному из них император благоволил настолько, что тот удостоился необычной привилегии – ему преподнесли бронзовые двери, отлитые в принадлежавшей императору литейной, чтобы он отправил их в Амальфи. Их и по сей день можно увидеть на входе в собор Святого Андрея{88}. Византия была космополитична, многонациональна и имела хорошие контакты с миром: торговые пути, активность дипломатов, а также обширные связи проживающих в империи чужеземцев сделали державу ромеев хорошо известной в самых удаленных уголках Европы.

Резкий рост числа иностранцев, посещающих Константинополь и оседающих в нем, был частично вызван экономическими успехами империи, которые, в свою очередь, стали возможны благодаря важным военным победам, одержанным византийскими полководцами в X веке. Им удалось наконец справиться с арабскими пиратами, которые столетиями сильно мешали судоходству в Эгейском море – византийцы систематично разгромили их базы. Компетентные и амбициозные военачальники сначала стабилизировали, а потом расширили границы на Балканах и в Малой Азии. Империя переживала свой золотой век.

В Константинополе велось активное строительство: например, возводили грандиозный монастырский комплекс Святого Георгия в квартале Мангана, включавший больницу, дома для престарелых и бедноты, великолепный дворец и монастырь, в котором впоследствии был похоронен император Константин IХ, приказавший построить комплекс. К услугам все более процветающего населения открывались школы юриспруденции и философии. Богатство купцов росло, в результате чего перед ними открылись двери сената. Частные лица начали использовать свой наличный доход, скупая земельные участки и драгоценности. Политическая стабильность и богатство империи вдохновляли таких людей, как землевладелец из Каппадокии Евстафий Воила, на окультуривание засушливых земель, которые были «засорены и плохо поддавались обработке… на них обитали змеи, скорпионы и дикие звери. Эти земли с любовью превращали в сады и виноградники, орошаемые с помощью водяных мельниц и акведуков»{89}.

Однако примерно в середине XI века развитие Константинополя начало замедляться. Наемники-норманны, которых изначально набирали на службу города-государства в Центральной Италии, поняли, что могут использовать распри между городами Амальфи, Салерно, Капуя, Беневенто и Неаполь с пользой для себя. За несколько десятилетий они превратили их в собственные крепости, источник военной и политической власти. К середине 1050-х годов от норманнов уже исходила угроза византийским провинциям Апулия и Калабрия. Империи угрожали и с других направлений. Константинополь всегда должен был внимательно следить за обширными степными пространствами, лежащими севернее Черного моря. В течение столетий они были заселены кочевыми племенами, которые не представляли опасности, если их контролировать должным образом. Одним из самых агрессивных кочевых народов были печенеги, которые совершали успешные набеги на плохо охраняемые цели. Печенеги жили на северных берегах Дуная. С 1040-х годов они обратили свои взоры на Византию, все чаще атакуя ее границы и сея хаос и разрушения в ее владениях на Балканах.

На востоке угроза исходила от турок, которые становились мощнее в военном отношении с пугающей скоростью. В начале XI века они находились на периферии Багдадского халифата, но их военное мастерство высоко ценили конкурирующие между собой династии мусульманского мира. Вскоре турки оказались вовлеченными в интриги в самом Багдаде. В 1055 году один из вождей турецких племен, Тогрул-бек, стал султаном, то есть светским лидером мусульман-суннитов на Ближнем Востоке. И этим амбиции турок не ограничивались. Еще до того как стать хозяевами Багдада, турецкие отряды двинулись на запад к границам Малой Азии и начали малыми силами вторгаться в византийские владения в Анатолии.

Империя не просто не успевала реагировать на эти угрозы – она оказалась совершенно не в состоянии справиться с ними. Южная Италия была предоставлена сама себе и вскоре оказалась под контролем норманнов, которые после захвата города Бари в 1071 году задумали напасть на Сицилию, которой владели мусульмане. Византийцы также почти не пытались противостоять печенегам. Империя снова и снова прибегала к взяткам, выплачивая печенегам дань в обмен на мир. Какое-то подобие организованной обороны мы видим на востоке, но она была выстроена лишь после того, как нападениям подверглись важные города Трапезунд[12], Колонея[13] и Малатья. В 1067 году отряды турок дошли до города Кесарии (современный Кайсери) в Каппадокии[14] и разграбили его, осквернив при этом могилу Василия Великого. Они также сорвали и унесли двери собора, покрытые золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Это стало последней каплей. Требования предпринять решительные ответные меры звучали повсеместно. Население Византии обратило свои взоры на Романа IV Диогена, полководца, взошедшего на трон после женитьбы на вдове предыдущего императора.

Роман предпринял несколько дорогостоящих военных кампаний, но особых результатов не добился. Летом 1071 года он позволил туркам втянуть себя в сражение недалеко от важной крепости Манцикерт. Император считал, что турецкое войско малочисленно и он его легко разобьет. Однако оказалось, что это была только часть турецкой армии, основными силами которой командовал лично султан Великих Сельджуков Алп Арслан. Слабая разведка, неотлаженный процесс принятия решений и некомпетентное руководство привели к поражению, которое было не очень существенным с военной точки зрения, но унизительным с точки зрения престижа. Сам Роман IV был захвачен в плен и, весь всклокоченный и испачканный пылью, был доставлен к султану, который даже сначала отказался верить, что стоящий перед ним мужчина действительно император. Эта встреча, во время которой Алп Арслан повел себя с очевидной добротой и достоинством, после чего отпустил Диогена, вскоре была воспета писателями и поэтами и быстро превратилась в определяющее событие для истории и идентичности турок{90}.

Целью кампании, которая завершилась в 1071 году поражением у Манцикерта, было укрепление восточных границ Византии и защита внутренних областей Малой Азии от разрушительных и деморализующих набегов турок, которые истощали страну. Поражение, как и отсутствие попыток исправить ситуацию, привело к нарастающей панике. Многие византийцы покидали эти области, скрываясь от набегов турецких отрядов в Константинополь. Одним из них был будущий патриарх Николай Грамматик, который оставил Антиохию Писидийскую, чтобы основать новый монастырь в столице. Архидьякон из Кесарии принял такое же решение, забрав ценности из своей церкви в Каппадокии и перебравшись в столицу из соображений безопасности{91}.

Поток беженцев увеличил нагрузку на ресурсы Константинополя. Фактически давление, которое испытывали пограничные провинции, стало причиной беспорядков в финансах империи – налоговые поступления резко сократились. К тому же на кампании, подобные операции в районе Манцикерта, или менее масштабные мероприятия, направленные против печенегов, уходило много денег. Растущая военная нагрузка на империю приводила к ухудшению положения в сельском хозяйстве, поскольку все больше крестьян призывали в армию. Кроме того, сельская местность обезлюдела, так как крестьяне убегали в города в поисках безопасности.

Попытки справиться с нарастающим финансовым кризисом ни к чему не привели. Правительство пыталось скорректировать налоговый дисбаланс, снижая содержание золота в монетах при сохранении их прежней номинальной стоимости. Эта мера могла бы помочь, если бы была проведена правильно, но к 1070-м годам «порча» монеты шла все быстрее, содержание драгоценных металлов уменьшалось почти с каждой эмиссией{92}. Налоги собирались драконовскими методами. Инфляция стала хроническим явлением: в середине 1070-х годов цена на пшеницу выросла в восемнадцать раз{93}.

Экономический кризис сопровождался хаосом в политике. Аристократы выступали против правительства, возмущаясь растущими требованиями и ухудшающимся положением в империи. В конце 1070-х годов в Византии восставал один могущественный магнат за другим, и государство скатывалось в пучину гражданской войны. Несмотря на то что большая часть самых серьезных мятежей в конечном итоге была подавлена, вызванные ими потрясения были велики. И соседи империи не преминули воспользоваться этим обстоятельством в своих интересах. Норманны, став фактическими хозяевами Южной Италии, приступили к подготовке нападения на Эпир – врата к западным провинциям империи. Правящие династии Хорватии и Дукли[15] искали возможности переориентироваться на Рим. Они обратились к папе с просьбой признать их суверенными правителями – это был недвусмысленный вызов претензиям Византии на контроль в регионе{94}.

В Малой Азии кризис империи предоставил отличный шанс авантюристам. Отряды турок продолжали совершать набеги, проникая далеко вглубь территории Византии и почти не встречая сопротивления. Некоторые из них дошли, например, до города Кизик, расположенного на побережье Мраморного моря, и разграбили его. Узнав об этом, император Михаил Дука впал в глубокое отчаяние{95}. Но страсть к грабежу была лишь одной из причин, привлекавших турок на территорию Византии. Другой причиной было ненасытное желание мятежных аристократов обзавестись военной поддержкой. Турецкие отряды принимали участие почти во всех мятежах в этот период. Соперничавшие группировки аристократов часто даже проводили конкурентный отбор за привлечение на свою сторону одной и то же банды наемников{96}. Казалось, что византийцы прямо-таки сгорали от желания действовать заодно с турками в своих дрязгах друг с другом{97}.

Сложившаяся к 1081 году ситуация выглядела в высшей степени мрачной для империи. Балканы постоянно подвергались нападениям печенегов и были охвачены мятежами, которые поднимали местные феодалы, отказывающиеся принимать контроль императора над самыми важными городами региона. Одновременно в самом разгаре было большое наступление норманнов, шедших из южной Италии. Его возглавлял Роберт Гвискар, один из самых жестоких и успешных военачальников раннего Средневековья. Турки между тем достигли побережья Босфора. Теперь они получили возможность совершать набеги на соседние регионы. «Византийцы видели, что турки спокойно живут в прибрежных городках и святых храмах (ведь никто не пытался их оттуда изгнать), поэтому находились в постоянном страхе, не зная, что предпринять»{98}, – писала Анна Комнина. Когда-то территория Римской империи простиралась от Гибралтарского пролива на западе до Индии на востоке и от Британии на севере до внутренних областей Африки. Теперь от нее остались только небольшие территории вокруг столицы{99}. «В Малой Азии свирепствовали турки, разрушая города и заливая землю кровью христиан», – писала Анна. Тех, кому посчастливилось избежать мучительной смерти и не попасть в плен, «охватил страх, и они поспешили укрыться от обрушившихся бедствий в пещерах, рощах, горах и холмах»{100}.

Таким образом, Византия, почти уступившая восточные провинции туркам и фактически оказавшаяся на коленях, находилась в кризисе задолго до того, как императорские послы прибыли к папе Урбану II в Пьяченцу, чтобы попросить поддержки в борьбе с турецкой угрозой. Почему же в таком случае Константинополь вдруг отчаянно воззвал о помощи только в 1095 году, если Малая Азия была потеряна почти пятнадцать лет назад? Выбор момента для страстного призыва о помощи и для соответствующей яркой реакции папы был вполне оправдан с точки зрения политики. Призыв Византии диктовался стратегическими интересами, а мотивом реакции Урбана II была, с одной стороны, личная заинтересованность, с другой стороны, желание поставить себя выше соперников в Западной церкви. Таким образом, основная причина Первого крестового похода кроется в запутанной истории кризиса и Realpolitik, связанной с Малой Азией. А высек искру, которая подожгла «костер» похода, молодой человек, взошедший на императорский трон в Константинополе ровно через десять лет после катастрофы при Манцикерте: Алексей Комнин.

В начале 1080-х годов Константинополь остро нуждался в человеке действия, который смог бы остановить сползание империи в пропасть. Мы знаем о нескольких самозваных кандидатах на спасение Нового Рима: Никифоре Вриеннии, Никифоре Вотаниате и Никифоре Мелиссене – совпадающее у всех троих имя означает «тот, кто приносит победу». Они могли бы привести империю к новой эпохе успеха и процветания. Однако им не удалось найти ответы на проблемы Византии. Алексей Комнин, напротив, внушал большие надежды.

Алексей Комнин происходил из уважаемой и занимающей высокое общественное положение семьи. В его венах текла даже императорская кровь: дядя Алексея, Исаак Комнин, занимал византийский трон в течение двух лет в 1057–1059 годах и был свергнут группой недовольных полководцев, личным амбициям которых он уделял недостаточно внимания. Однако, несмотря на то что благодаря своей родословной семья Комнина имела отношение к высшим слоям общества, мало кому могло прийти в голову, что молодой человек, который, как говорилось в одной из хроник, осмелился отправиться на войну с турками, едва начав бриться, будет занимать трон в течение тридцати семи лет и станет основоположником династии, которая пробудет у власти более столетия{101}.

Единственным человеком, который это предвидел, была мать Алексея. Анна Далассина, жесткая, решительная женщина, происходила из одного из могущественнейших семейств империи, многие члены которого служили Византии, занимая важные посты в гражданской и военной иерархии. У Анны были серьезные виды на своих пятерых сыновей. Старший, Мануил, быстро достиг высокого положения в армии и стал одним из главных военачальников во время неудачного царствования Романа IV Диогена, но погиб в бою. Подъем по карьерной лестнице других сыновей Анны – Исаака и Алексея – был блистательным и неудержимым.

В момент кризиса у амбициозных, способных и верных империи молодых людей появились возможности проявить себя. Братья Комнины оказались благодаря этому в наибольшем выигрыше: старший из двоих, Исаак, был сначала назначен командующим войсками восточных провинций, а после этого стал правителем города Антиохия. Алексея постоянно продвигали по службе за его выдающиеся военные успехи – победы над мятежниками в Малой Азии и на западе Балкан в 1070-х годах.

Потом по Константинополю начали распространяться слухи об амбициях братьев – повод для сплетен дали многочисленные знаки внимания, которым они окружили императора Никифора III и его супругу Марию. По столице гуляли сплетни об интрижке между Алексеем и императрицей, которую описывали как женщину очень яркую: «Была она высокой и стройной, как кипарис, кожа у нее была бела, как снег, а лицо не идеально круглой формы имело оттенок весеннего цветка или розы»{102}. В свою очередь, император, глупый старик, пристально следивший за модой, был очарован одеяниями, сшитыми из шикарных тканей, которые Исаак Комнин привез ему из Сирии{103}.

Слухи об амбициях братьев оказались верными. В конце 1080 года Исаак и Алексей пришли к выводу о том, что пришло время им самим вступить в борьбу за престол, потому что их конкуренты при дворе начали открыто интриговать против них. Кроме того, братьев очень насторожили действия ведущих аристократов, в частности Никифора Мелиссена, который уже отчеканил монеты с собственным изображением в качестве правителя и изготовил печать с не допускающей иных толкований надписью: «Никифор Мелиссен, император римлян»{104}. Такова была реакция Никифора на то, что император обдумывал возможность официально назвать его своим наследником (чтобы задобрить){105}.

Исаак и Алексей поняли, что действовать надо быстро. Хотя Алексей был моложе брата, оба решили, что, если переворот увенчается успехом, именно он должен взойти на трон. Женитьба на девушке из семейства Дука позволила Алексею получить поддержку одного из наиболее могущественных кланов Византии. Решающий момент наступил, когда в Константинополе узнали о начале мощного наступления норманнов на западные границы империи в Эпире. На этот раз император действовал решительно, поручив командование основными силами своему лучшему военачальнику – Алексею Комнину. Однако, достигнув со своей армией Фракии, молодой полководец сделал то, чего больше всего опасались все императоры: он повернул обратно на столицу{106}.

Константинополь был защищен мощными укреплениями. Если бы Комнину пришло в голову брать их штурмом, он бы вряд ли добился успеха. Поэтому он договорился с отрядом немецких наемников, которые охраняли Харисийские ворота – один из главных входов в город с запада. После того как условия сделки были согласованы с командиром отряда, тяжелые деревянные ворота распахнулись и братья Комнины вместе со своими сторонниками проникли в город{107}. Алексей и его люди быстро продвигались по улицам столицы, а количество сторонников императора постепенно уменьшалось. Солдаты Алексея подвергли город разнузданному грабежу, почти не встречая сопротивления. Даже Анна Комнина не смогла сдержать ужас от сцен, которые сопровождали продвижение отрядов ее отца: «Ужасы, которые постигли в то время город, при всем желании никто не в состоянии описать! Повсюду тогда подверглись грабежу храмы и святилища, государственное и частное имущество, а крики и вопли раздавались со всех сторон и оглушали граждан. Можно было подумать, что происходит землетрясение»{108}.

Насилию подверглись главным образом представители столичной элиты. Сенаторов стаскивали с коней, некоторых из них раздевали догола и униженными таким образом оставляли на улицах{109}. Сам император безропотно сдался, едва выскользнув из дворца, а его императорские одеяния были похищены царедворцами, которые надели их на себя и насмехались над ним{110}. Когда Никифора доставили к братьям-мятежникам, те приказали отправить его в монастырь, где он, как рассказывали, посвятил свою жизнь молитвам и благочестивым размышлениям, хотя и был не очень доволен предложенной ему строго вегетарианской кухней{111}.

Вскоре после того как Алексей получил контроль над Константинополем, он был коронован и стал императором ромеев Алексеем I. Пышная церемония коронации прошла в соборе Святой Софии в соответствии с ритуалом, изложенным в тексте X века. Алексей прибыл на место, переоделся в императорские одежды, после чего вошел в собор с патриархом. После того как за него помолились и, исполнив песнопение «О, великий император и властитель! Желаем тебе царствовать долгие годы!», провозгласили императором, Алексей был коронован. Затем сановники один за другим подходили к нему, чтобы поцеловать его колени{112}.

Для того чтобы укрепить свое положение, новый император быстро поставил на ключевые должности своих союзников. Были назначены новый командующий армией в западных провинциях и новый правитель города Диррахий[16], который был основной целью наступающих с запада норманнов{113}. Чтобы обеспечить поддержку со стороны Никифора Мелиссена, его успокоили, во-первых дипломатично назначив на выгодную должность, и, во-вторых, позволив забрать в свою пользу налоговые поступления в Фессалонике – одном из крупнейших городов империи. Исаак Комнин тем временем был назначен на вновь созданную должность, оказавшись в результате на втором по значимости посту после императора в византийской иерархии. Многие из близких родственников нового басилевса также получили назначения на высокие должности и щедрые подарки, что сделало их частью нового истеблишмента{114}. Создание нового слоя лояльных соратников обеспечило Алексея I мощной политической силой – именно в ней он нуждался для борьбы с внешними угрозами, а также с экономической катастрофой, которая надвигалась на империю.

Алексей I с самого начала взял на себя руководство армией, не перекладывая его на плечи своих подчиненных, как делало большинство его предшественников. Через несколько месяцев после восшествия на престол он лично повел армию в Эпир, чтобы дать отпор норманнам. Последние в октябре 1081 года нанесли Алексею I и его войску унизительное поражение в битве при Диррахии. В следующие два года, когда норманны проникли вглубь территории Македонии и Фессалии, император провел несколько изнурительных кампаний, в итоге вынудив захватчиков вернуться в Италию. В 1084 году, когда норманны начали второе наступление на западном фланге империи, именно Алексей I снова лично выступил из Константинополя, чтобы отразить угрозу, – в данном случае намного успешнее. После того как византийцы перерезали пути снабжения и коммуникации армии норманнов, ряды последних начали выкашивать голод и болезни, после чего захватчики отступили и перестали тревожить византийские провинции на Балканах. «Греция после изгнания врагов была свободна и ликовала», – признал норманн, современник и очевидец этих событий{115}.

Успех в борьбе с норманнами стал мощным подспорьем для молодого узурпатора. Он взошел на трон, обещая дать империи новое будущее, и, несмотря на то что войны с норманнами не обходились без поражений, сделал то, чего не смогли сделать мусульмане Сицилии и король Гарольд в Англии, – успешно противостоял крупномасштабному вторжению норманнов.

Затем в 1083 году новый император обратил взор на печенегов, нападения которых не прекращались несмотря на большие успехи византийцев, достигнутые одним из новых назначенцев Алексея Григорием Пакуриани. «Я убежден, – написал этот командир об одной из таких своих побед, – что даже через много лет после моей смерти это чудесное деяние Господа Всемогущего не будет забыто»{116}. Он ошибался: печенеги оставались огромной проблемой в 1080-х годах, регулярно совершая опустошительные набеги на территорию Византии. «Их набег – удар молнии, – писал современник, – их отступление тяжело и легко в одно и то же время: тяжело – от множества добычи, легко – от быстроты бегства. Нападая, они всегда предупреждают молву, а отступая, не дают преследующим возможности о них услышать… если бы кто навел мост на Истре и стал искать скифов – все одно, он безумно погнался бы за недостижимым»{117}.

Алексей I неоднократно выводил армию навстречу завоевателям, но толку от этого было мало. Зимой 1090 года положение стало критическим – огромная армия кочевников-печенегов вторглась на территорию империи и достигла южной Фракии с намерением поселиться постоянно на богатых пастбищах около устья реки Энез (современная Марица) в опасной близости от Константинополя. Император собрал войска откуда только смог, встал лагерем у подножия холма под названием Левуний и приготовился к битве.

Сражение, которое произошло 29 апреля 1091 года, завершилось одной из самых ошеломляющих побед в истории Византии. «В тот день произошло нечто необычайное, – писала Анна Комнина. – Погиб целый народ вместе с женщинами и детьми, народ, численность которого составляла не десять тысяч человек, а выражалась в огромных цифрах. Это было двадцать девятого апреля, в третий день недели. По этому поводу византийцы стали распевать насмешливую песенку: "Из-за одного дня не пришлось скифам увидеть мая"»{118}. Можно сказать, что печенеги были уничтожены практически поголовно. Тех, кто уцелел в сражении, вскоре казнили, оставшиеся рассеялись по Балканам. Они никогда больше не представляли угрозу империи{119}.

Таким образом, первое десятилетие пребывания Алексея I у власти оказалось на удивление успешным. Угроза со стороны двух агрессивных и опасных соседей была устранена, причем в случае с печенегами – навсегда. Император уверенно чувствовал себя на троне в окружении надежных членов семьи, интересы которых близко совпадали с его собственными. Более того, нам практически неизвестны документы, указывающие на наличие внутренней оппозиции его власти – ни со стороны тех, кого он сверг в 1081 году, ни со стороны других претендентов на трон. Нет сомнений в том, что внутренний мир стало результатом мер, предпринятых Алексеем I, чтобы держать аристократию под контролем. Основных конкурентов император брал с собой на войну, держа их поближе к себе и подальше от Константинополя{120}. На время отсутствия Алексея в столице власть там переходила в руки Исаака, который имел недвусмысленные инструкции о том, как реагировать на любую критику в отношении новой правящей семьи{121}. Несмотря на очевидный страх Алексея I перед возможным бунтом или заговором, население страны приветствовало его восшествие на престол, а его правление стало глотком свежего воздуха для империи, которая в XI веке скатилась в застой.

Алексей I определенно не был сибаритом в отличие от некоторых его предшественников: тех больше волновало, что носить и как питаться. Например, Константин VIII (правил в 1025–1028 годах) мало занимался государственными делами и почти все время проводил в императорских кухнях, где бесконечно экспериментировал со специями и пищевыми красителями{122}. У Алексея были солдатские привычки и непритязательный вкус, он отвергал роскошь. Суровый и серьезный, император не любил болтать и всегда держал свои планы в секрете{123}. Кроме того, по словам его зятя Никифора Вриенния, Алексей с презрением относился к зеркалам, потому что считал, что «для мужчины и воина лучшими украшениями являются оружие, простота и праведная жизнь»{124}. Так же сдержанно он относился к прославлению себя в исторических хрониках. Его вовсе не впечатлило желание старшей дочери писать о его правлении – вместо этого Алексей I посоветовал ей заняться сочинением элегий и погребальных песен. А жене, когда та поведала императору о поручении написать рассказ о его жизни для будущих поколений, император ответил еще более резко: «Пусть они лучше оплакивают мою судьбу и скорбят о постигших меня бедствиях»{125}.

Алексей I был очень набожным человеком, лучшим отдыхом для него было чтение Библии. Зачастую он засиживался допоздна, читая в тишине Священное Писание вместе с супругой, разделявшей его интересы{126}. Другие члены его семьи также были очень набожны; духовенство восхищалось и благочестием Исаака, брата Алексея{127}. Такой же набожной была их мать. В Константинополе Анна Далассина основала церковь (с прекрасными фресками) и монастырь, обращенный к бухте Золотой Рог, а также оказывала серьезную поддержку монахам и духовенству по всей стране, часто вступаясь за них и договариваясь об их освобождении от налогов. Ее печать называет ее не просто матерью императора, но и монахиней. Дочь императора писала, что именно благодаря стараниям Анны Далассины ее сын «имел в сердце страх божий», когда был еще ребенком{128}.

С приходом Алексея I к власти Византия вступила в эпоху сурового аскетизма. Вскоре после восшествия на престол в 1081 году император принял решение носить коротко остриженные волосы и спать на каменном полу, чтобы искупить буйство своих солдат во время переворота. В следующем году он принес извинения духовенству за реквизицию неиспользуемых церковью ценностей для финансирования войны против норманнов и пообещал никогда больше не совершать подобных действий. В самом императорском дворце на смену «безудержному разврату» пришли торжественное распевание церковных гимнов и еда в строго определенное время{129}.

Кроме того, Алексей I приложил все усилия к тому, чтобы максимально распространить свои ортодоксальные религиозные воззрения. С самого начала его царствования принимались строгие меры против тех, чьи мнение или верования были осуждены как еретические, причем суверен регулярно лично председательствовал на судах и выносил наказания тем, кого признавали виновными. Защита интересов церкви была, конечно, вполне целесообразна, особенно для узурпатора, захватившего трон силой. Но Алексей I делал это искренне.

Император тем не менее без колебаний выступал против самых высокопоставленных представителей духовенства: в течение первых трех лет пребывания у власти он сменил даже не одного, а двух патриархов Константинополя, пока с назначением Николая III Грамматика не получил человека, желающего сотрудничать с ним. С другими священнослужителями поступали жестко: например, епископа Халкидонского, который критиковал императора и его политику, осудили и отправили в ссылку. Более того, как мы уже видели, Алексей I был движущей силой возобновления дружественных отношений с Римом в конце 1080-х годов, председательствуя на заседаниях собора в столице и фактически настояв на примирении с папой.

Силой своего характера Алексей изменил облик империи. Под его руководством она вернулась к принципам X века – эпохи, когда императоры были полководцами, а армия являлась опорой Византии. Сам Алексей I чувствовал себя в солдатском облачении лучше, чем в роскошных императорских одеждах, и предпочитал общество небольшой группы близких людей присутствию на долгих и пышных церемониях, характерных для константинопольского двора{130}.

Алексей I отказался от сложного церемониала, правила которого диктовали, где кому следует сидеть во время обедов во дворце, и его трапезы стали проходить более скромно. Император часто приглашал за свой стол людей самого низкого звания, больных и увечных. Он обедал с эпилептиками и, по рассказам очевидцев, так хотел им помочь, что сам забывал о еде{131}. Даже те из современников, которые во всем были настроены против Алексея I, признавали, что его отношение к беднякам было необычно и достойно похвалы. К тому же «он никогда не пил и не мог быть обвинен в чревоугодии»{132}. Вместо того чтобы перекладывать дела на плечи чиновников, он всегда сам обсуждал проблемы с приближенными и даже иностранцами; он встречался с каждым, кто хотел видеть лично его, часто ради это засиживаясь допоздна{133}.

Несмотря на то что суровый контроль, установленный императором, приносил империи пользу, зачастую его можно было назвать удушающим. Перед Первым крестовым походом внутри империи наметилась жесткая оппозиция его манере управлять государством, и, как мы увидим ниже, это обстоятельство сыграло важную роль в призыве Алексея I, обращенном к папе. Акцент на военных кампаниях забирал все ресурсы империи. В годы правления Алексея I в искусстве, архитектуре и литературе наблюдался застой. То немногое, что делалось в области изобразительного искусства, выглядело сурово и мрачно: фреска, нарисованная в Большом Влахернском дворце, изображала императора в роли наместника Иисуса Христа в день Страшного суда{134}. Эта фреска отразила представление Алексея I о самом себе как о верном слуге Господа в темные времена.

Если не считать отчеканенных за время правления Алексея I монет, в нашем распоряжении есть всего лишь два изображения императора. Но мы можем попытаться понять, как он выглядел, основываясь на впечатлении, которое производит его идеализированное описание, приведенное в «Алексиаде». Несмотря на то что Алексей шепелявил, он выглядел очень внушительно: «Когда он, грозно сверкая глазами, сидел на императорском троне, то был подобен молнии: такое всепобеждающее сияние исходило от его лица и от всего тела. Дугой изгибались его черные брови, из-под которых глаза глядели грозно и вместе с тем кротко. Блеск его глаз, сияние лица, благородная линия щек, на которые набегал румянец, одновременно пугали и ободряли людей. Широкие плечи, крупные руки, выпуклая грудь – весь его героический облик вселял в большинство людей восторг и изумление. В этом муже сочетались красота, изящество, достоинство и непревзойденное величие»{135}.

Таким был человек, спровоцировавший Первый крестовый поход – предприятие, ставшее поворотным моментом в истории и развитии нашего мира в Средние века. Но после отражения наступления норманнов и окончательного разгрома печенегов империя ромеев, казалось бы, пошла на поправку. Почему же в таком случае в 1095 году Византии потребовалась помощь извне для защиты от турок?

3. Стабильность на Востоке

Когда Алексей I взошел на трон, Византийская империя находилась под сильным давлением – ей угрожали набеги агрессивных соседей, ее ослабленная экономика рушилась, она была охвачена распрями. Если смотреть на ситуацию через искажающую призму Первого крестового похода, то может показаться, что основная из грозящих империи опасностей исходила от турок, наступающих с востока. Именно такое впечатление возникает после прочтения труда Анны Комнины. Ее слова заставляют предположить, что к моменту прихода Алексея I к власти турки уже полностью овладели Малой Азией. На самом же деле в 1080-х годах ситуация в Анатолии была относительно стабильной, ведь отношения между Византией и турками в первые годы правления Алексея I были, в принципе, прочными, а бывшие противники вели себя прагматично и учитывали интересы друг друга. Лишь в начале 1090-х годов, то есть непосредственно перед началом Первого крестового похода, ситуация в восточных провинциях империи начала резко ухудшаться. Иными словами, конфликт с мусульманским миром никоим образом не был неизбежным; создается впечатление, что разрыв отношений между христианами и мусульманами в конце XI века стал результатом непредсказуемых процессов – политических и военных, а не конфликта двух культур. Однако в интересах Анны Комнины было создать противоположное впечатление, и это впечатление сохраняется на протяжении многих столетий.

В первые годы царствования внимание нового императора было обращено на норманнов и печенегов. Положение Византии в Малой Азии выглядело довольно устойчивым: там было много населенных пунктов, которые за десятилетие после сражения при Манцикерте оказывали серьезное сопротивление туркам и продолжали держаться и после восшествия Алексея I на престол. Во многих случаях причиной успешного сопротивления были эффективные действия местных властей, а не помощь Константинополя. Например, обороной области вокруг Трапезунда на северном побережье Малой Азии руководил Феодор Гавра, отпрыск одного из самых могущественных семейств города. Ярость, с которой Гавра защищал земли вокруг Трапезунда, была такова, что турки с восхищением упоминали ее спустя столетие в лирической поэме о завоевании Малой Азии{136}. Обширным районом вокруг города Амасья в 1070-х годах в высшей степени эффективно управлял норманн Руссель де Байоль, который сначала находился на императорской службе, но затем провозгласил независимость от Византии, так был выведен из себя отсутствием поддержки от правительства. Этот чужеземец пользовался огромной популярностью у местного населения, которое буквально носило его на руках в благодарность за защиту, которую он обеспечивал{137}.

Византийские полководцы удерживали населенные пункты далеко на восточных окраинах Анатолии и даже на Кавказе. Трое сыновей Мандала, по словам одного закавказского летописца, «римские магнаты», в 1080–1081 годах занимали опорные пункты в районе Кесарии, вероятно действуя от имени империи, а не с выгодой для себя{138}. Василий Апокап контролировал важный город Эдессу как до узурпации власти Алексеем I, так и после нее, если судить по свинцовым печатям, отлитым в его честь{139}. Подобным образом, назначение Никифором III (предшественником Алексея на троне) нового правителя Месопотамии в 1078 году указывает на то, что в области, расположенной в сотнях километров восточнее Константинополя, у Византии были интересы, которые она считала необходимым защищать{140}.

Некоторые византийские военачальники отлично устроились в восточных провинциях. Самый известный из них – Филарет Врахамий. Карьера этого талантливого полководца остановилась, когда он отказался поддержать Михаила VII Дуку, преемника Романа IV Диогена, ставшего императором в 1071 году. Пока империю в 1070-х годах сотрясали один мятеж за другим, Филарет подчинил много городов, крепостей и территорий, обеспечив себе мощную политическую поддержку. После прихода к власти Алексея I его власть ничуть не уменьшилась: к началу 1080-х годов Филарет контролировал важные города Мараш[17] и Мелитену[18], а также бо́льшую часть Киликии[19]. В 1083 году Филарет Врахамий присоединил к своим владениям Эдессу{141}.

Наши представления о ситуации в Малой Азии во время захвата власти Алексеем I сформировались на основе подробного и очень критического описания положения на востоке страны, приведенного в «Алексиаде». Историки пришли к общему мнению относительно того, что в начале 1080-х годов восточные провинции были захвачены турками. Также многие уверены (опираясь опять же на труд Анны Комнины) в том, что накануне Первого крестового похода Византия пришла в себя, что в сочетании со смертью багдадского султана в 1092 году обеспечило благоприятные возможности развить успех в Малой Азии{142}. Однако к изложенной в «Алексиаде» версии следует относиться с осторожностью. Ее автор стремился отметить ужасное состояние империи в 1081 году, чтобы на этом фоне подчеркнуть достижения Алексея I и указать, что он спас Византию, находившуюся на грани катастрофы. Была у этой версии более конкретная цель: снять с императора вину за серию катастрофических поражений, которые произошли не до того, как он взошел на престол, а как раз в начале его правления. Об этих поражениях Анна умолчала.

Но она невольно проговорилась и дала понять, что в 1081 году позиции империи были крепки. Когда император начал подготовку к отражению наступления норманнов в Эпире, он собрал огромную армию, призвав мужчин со всех концов империи собраться в Константинополе. Это предполагало привлечение войск, развернутых в Малой Азии: Алексей «понимал, что должен быстро призвать всех топархов [старших офицеров] на востоке, то есть тех, кто в качестве правителей крепостей или городов мужественно сопротивлялись туркам». Император, не колеблясь, отдал приказ, согласно которому военачальники, например в Пафлагонии и Каппадокии, должны обеспечить безопасность вверенных им территорий: «Он приказывает им проявить нужную заботу о подвластных землях, укрепить их, оставить там необходимое число воинов, а с остальными явиться в Константинополь и привести с собой также как можно более многочисленное свежее и здоровое пополнение из новобранцев»{143}. В других регионах Малой Азии также были офицеры, которые сражались против турок, и они тоже получили приказ отправить солдат новому императору, занятому подготовкой армии к отражению нападения норманнов{144}. Столь масштабный отзыв солдат из Малой Азии позволяет предположить, что Византия достаточно успешно контролировала ситуацию в этом регионе.

На самом деле исторических свидетельств «турецкой опасности» в то время имеется крайне мало. Мы знаем о бандах, досаждавших таким городам, как Кизик, которые были слабо защищены и почти не оказывали сопротивления{145}. Но даже существование таких отрядов не всегда было нежелательно: когда некий аристократ натолкнулся на один из них по пути к армии братьев Комнинов, которые как раз подняли мятеж, он не вступил с ними в бой, а убедил присоединиться к нему в качестве наемников{146}.

Существуют и другие свидетельства, которые прямо противоречат представлениям о том, что на момент захвата власти Алексеем византийская оборона на востоке страны развалилась. Например, Атталия (современная Анталья), важный торговый город и военно-морская база на южном побережье Малой Азии, в начале 1080-х годов получила статус архиепископского города. Этот факт не только подтверждает ее принадлежность Византии, но и свидетельствует о росте экономического и стратегического значения{147}. Археологи находят многочисленные подтверждения того, что епископы, судьи и чиновники занимали свои посты в разных городах и провинциях Малой Азии как непосредственно перед приходом к власти Алексея I, так и после него. Это демонстрирует, что ущерб, нанесенный турками администрации провинций, едва ли можно считать существенным в то время{148}.

По сути, ситуация на востоке страны после восшествия Алексея I на престол в первой половине 1080-х годов существенно улучшилась благодаря возвращению стабильности на большей части территории Малой Азии. В этом заключалось главное достижение нового императора, особенно если принять во внимание хрупкость его положения: во время входа в Константинополь в 1081 году многие сомневались, что войска поддержат узурпатора. Вскоре после коронации Алексея I часть его могущественных союзников подумывала об измене. Императору не удалось добиться того, чтобы его супруга Ирина была коронована вместе с ним, что вызвало негодование ее могущественных родственников. Дуков разгневала попытка Алексея I продемонстрировать свою независимость. Это недовольство не осталось без последствий: Ирину короновали неделей позже{149}. Кроме того, высшие слои константинопольского духовенства требовали от Алексея I публичных извинений, а также покаяния за поведение его людей, которые занимались грабежами и бесчинствовали в столице во время организованного им переворота{150}. Так что, как мы видим, в начале 1080-х годов главные проблемы Византийская империя испытывала на западных границах, где шло наступление норманнов в Эпире, и на севере, где продолжались непрерывные набеги печенегов.

Что касается Малой Азии, то императора волновали не турки, а намного более серьезная проблема, возникшая в этом регионе в предыдущее десятилетие: мятежи византийских аристократов. Восточные провинции были родиной большинства крупных землевладельцев Византии, и с момента сражения при Манцикерте среди них постоянно зрело недовольство. Новый император опасался мятежей в Малой Азии, пока он находится далеко от Константинополя, сражаясь с норманнами и печенегами. Именно поэтому в самые первые недели своего царствования Алексей обратил взор на восток. Как говорится в «Алексиаде», он направил экспедицию в Вифинию[20] с задачей отбросить турок. Он лично дал подробные указания подчиненным: в частности, о том, как бесшумно грести, чтобы сохранить элемент внезапности, и как понять, в каких узких горных ущельях может скрываться враг{151}.

Чтобы гарантировать стабильность в регионе, Алексей I обратился к своему старому знакомому. Он вовсе не желал поручать слишком большую армию какому-нибудь византийскому аристократу – ведь Комнин сам пошел свергать императора, когда был наделен такими же полномочиями. Поэтому Алексей I искал возможность достигнуть соглашения с союзником совсем другого рода. Турок по имени Сулейман был вождем, который в 1070-х годах появился в Малой Азии в поисках славы и добычи. Он быстро обрел и то и другое – Константинополь неоднократно нанимал его для борьбы с мятежными аристократами и щедро расплачивался за это{152}. Алексей Комнин впервые обратился к услугам Сулеймана, когда тот отправил своих людей помочь будущему императору подавить мятеж на западе Балкан. Турецкие наемники проявили себя как верные, отважные и очень эффективные бойцы, сыграв решающую роль в подавлении восстания против императора Никифора III Вотаниата, и даже смогли поймать его вожаков{153}.

Тот факт, что Алексей I полагался на помощь турка, был, если хотите, сильным ходом нового правителя, не уверенного в прочности своего положения. Выбор Сулеймана, то есть человека, не являвшегося частью византийской элиты, для того, чтобы сделать его самым влиятельным военачальником Малой Азии, был не лишен логики, хотя и казался необычным. Относительно чужеземцев Алексей I отличался не характерной для его придворных широтой взглядов. Византийцы обычно с неприязнью относились к иностранцам, независимо от их происхождения, считая наемниками. На чужеземцев смотрели как на грубиянов, движимых низкими страстями и корыстных. Это в корне отличалось от позиции Алексея I. На протяжении своего царствования он неоднократно демонстрировал, что гораздо охотнее доверяет решать деликатные задачи иностранцам, живущим в Византии, нежели уроженцам империи. Один писатель отметил, что император ничего не любит так, как быть окруженным «варварами, потомками рабов»{154}. Слухи о такой позиции нового императора распространялись по всей Европе и дошли даже до далекой Нормандии{155}. Алексей I комфортно чувствовал себя рядом с теми, кто, подобно ему, имел за плечами военное прошлое и приехал в Константинополь, чтобы служить империи. Национальность и религиозная принадлежность не имели для него особого значения, вероятно, из-за того, что Алексей вырос рядом с турчонком Татикием, которого захватил в плен его отец. Со временем Татикий стал ближайшим советником императора{156}.

Проведя несколько небольших сражений в Вифинии, летом 1081 года Алексей I прибыл к Сулейману и договорился с ним. Он преподнес Сулейману щедрые дары в обмен на данные тем гарантии установить и удерживать границу по реке Дракон[21], пересекать которую туркам не позволялось. Таким образом, Сулейман фактически был назначен наместником императора в западной части Малой Азии с задачей пресекать вторжения в регион не только собственных подчиненных, но и других турок{157}. Кроме того, Алексей I заручился обещанием Сулеймана своевременно предоставлять ему военную помощь. Когда в 1083 году во время боев у Лариссы[22] император понял, что его армия, пытавшаяся снять осаду города норманнами, терпит поражение, он «обратился к [Сулейману] с просьбой прислать солдат с опытными командирами. Турок немедленно отправил на помощь Алексею 7000 солдат и офицеров»{158}. Турецкие наемники, сражавшиеся бок о бок с Алексеем против норманнов во время других войн начала 1080-х годов, также, скорее всего, были предоставлены Сулейманом{159}.

Алексей I получил от этого соглашения значительную выгоду. Он мог спокойно разбираться с проблемами в западных провинциях, отбивать нападения норманнов и печенегов. Он также был уверен в том, что даже по недосмотру не оставил в тылу базу, на которой какой-нибудь амбициозный византийский аристократ сможет бросить вызов его власти.

Ну и самое главное – Сулейман оказался замечательным союзником. Во-первых, перемирие, объявленное в 1081 году, соблюдалось неукоснительно. Набеги турецких банд на территорию Византии немедленно прекратились. Сулейман внимательно следил за выполнением мирного соглашения. Как говорилось в послании багдадского султана императору, договор, заключенный Алексеем и Сулейманом, оставался в силе по меньшей мере до середины 1085 года и, возможно, даже дольше{160}. Он обеспечил стабильность в Малой Азии в момент, когда в других районах империя балансировала на грани катастрофы. Можно сказать также, что выгоды, полученные императором, не ограничивались западной частью Малой Азии. Современник тех событий, живший на Кавказе, писал, что, вскоре после того как была достигнута договоренность, «вся Киликия перешла под контроль "известного эмира Сулеймана, сына Кутлумуша"»{161}. Судя по комментариям другого автора, писавшего на сирийском языке, расширение власти Сулеймана было полезно для Византии. «В 475 году [1082 г.], – писал он, – Сулейман выступил с территории Византии и захватил города на побережье, а именно Антарадос[23] и Тарсус[24]»{162}. Есть один нюанс, на который не все обращают внимание: Сулейман не атаковал цели, которые удерживали византийцы, он освобождал города, захваченные турками. Другими словами, благодаря заключенному в 1081 году договору Сулейман, по существу, стал доверенным лицом Алексея I, защищавшим стратегически важные области Малой Азии в качестве наместника императора.

Хотя такое доверие императора к туркам выглядело его личным свойством, оно не было таким уж необычным для внешней политики Византийской империи. В наставлении по искусству дипломатии X века четко обозначено: настраивать соседние народы друг против друга и нанимать племенных вождей для нападений на непокорных врагов – это вполне допустимый способ поддерживать благоприятный для империи баланс в отношениях с народами, проживающими за ее границами{163}. Сотрудничество Алексея I и Сулеймана было смелым, но совсем не революционным шагом.

Однако за услуги турецкого вождя надо было платить свою цену. Ценой этой стала Никея (современный Изник) – один из самых важных городов Малой Азии. Город был расположен на редкость удачно: его защищали огромные стены и укрепления. Прилегавшее к городу с запада озеро обеспечивало дополнительную защиту и, кроме того, обеспечивало его автономным источником воды. Благодаря своему расположению Никея служила воротами в богатые речные долины Ликии и Фригии, а также стояла на пути к процветающим южному и западному побережьям Малой Азии. Она же прикрывала выход на Анатолийское плато. Таким образом, город представлял собой важнейший пункт, в котором пересекались все коммуникации между Константинополем и востоком Византии.

Обстоятельства оккупации турками Никеи до конца не ясны. Принято считать, что город был потерян во время провального мятежа, поднятого Никифором Мелиссеном и совпавшего по времени с восстанием, поднятым самим Алексеем Комнином против императора в 1081 году. Мелиссен, принадлежавший к одному из могущественных семейств Малой Азии, на пути к Константинополю получил поддержку народа: «Жители городов признавали его как императора римлян и сдавались ему», – писал один автор несколько десятилетий спустя. «Он, в свою очередь, отдавал их во власть турок, и в результате все города Азии[25], Фригии и Галатии быстро оказались под властью турок; [Мелиссен] же во главе многочисленной армии затем занял Никею в Вифинии и из этого города искал возможность овладеть державой ромеев»{164}. Вероятно, Мелиссен передал Никею – а также много других городов Малой Азии – в руки турок. Однако проблема в том, что впоследствии Мелиссена сделали удобным козлом отпущения, не в последнюю очередь из-за того, что он доставил Алексею серьезные проблемы и был сослан в монастырь до конца жизни{165}. Обвинения в его адрес выглядят довольно неубедительно: они, вероятно, придуманы зятем Алексея I Никифором Вриеннием (он написал свой исторический труд по просьбе супруги императора){166}.

На самом деле более естественно и логично объяснить передачу Никеи договоренностью между Сулейманом и Алексеем I, достигнутой в 1081 году. Ведь если Алексей I сразу после захвата власти направил нового правителя в Диррахий, то не менее важным шагом с его стороны было и назначение в Никею человека, которому он мог доверять как своему наместнику в этом городе. То обстоятельство, что никто из византийцев не был направлен в Никею сразу после узурпации власти Алексеем, наводит на мысль о том, что для сохранения контроля над городом были предприняты другие шаги: иными словами, его передали в руки Сулеймана. Поэтому неудивительно, что в некоторых хрониках правителем Никеи называют турка{167}.

Решение доверить Сулейману власть в Никее не было безупречным (хотя и не из-за трагических последствий этого поступка). Проблема заключалась в том, что к началу 1090-х годов Сулейман умер, а его преемник Абу'л-Касим оказался совсем другим человеком. В итоге максимально затруднить получение ответов на вопросы о том, как, когда и почему Никея оказалась занята турками, стало важной частью защиты репутации императора. Поэтому факт, что виновником потери Никеи на основании имеющейся информации можно считать никого иного, как императора Алексея I Комнина, полностью подрывает неоднократно и преднамеренно высказываемые в «Алексиаде» утверждения о том, что вся Малая Азия была потеряна до его прихода к власти.

Попытки скрыть правду облегчались тем, что, хотя в Византии в XI и XII веках было написано много исторических трудов, все они, за исключением двух, заканчиваются на моменте завоевания власти Алексеем I или же начинаются с начала царствования его сына и наследника Иоанна II{168}. Даже после смерти Алексея I писать о нем было трудно, да историки, как правило, и не пытались это делать. По большей части это объяснялось тем, что семья Комнинов предпринимала значительные усилия к поддержанию образа и репутации императора как основоположника династии{169}.

Тем не менее ответственность Алексея I полностью скрыть не удалось. По крайней мере от хорошо информированных западных хронистов не укрылось, что к чему. Историк Первого крестового похода Альберт Аахенский знал, что Никея была потеряна Алексеем I, хотя и не был осведомлен о деталях. Он пришел к выводу, что это произошло после того, как турки обманули императора{170}. Когда Эккехарду из Ауры сказали, что император сдал город туркам, он пришел в ужас, обвинив Алексея I в совершении самого отвратительного преступления – передаче мусульманам этой жемчужины христианства. Однако Эккехард не разобрался в ситуации – он думал, что Алексей отказался от Никеи где-нибудь после 1097 года, тогда как на самом деле император отдал город в руки турок в 1081 году{171}.

Впрочем, главные проблемы возникли не в Никее или в западной части Малой Азии, а гораздо восточнее – в Антиохии. Последствия этих процессов оказались катастрофическими. Подобно Никее, Антиохия являлась важнейшим городом восточной половины Византии: она представляла собой крупный экономический, стратегический и религиозный центр (в нем размещался патриархат). Правитель Антиохии являлся одним из самых высокопоставленных чиновников империи{172}. Для императора было важно, чтобы, как и в случае с Никеей, власть в Антиохии была в руках лояльного ему наместника, человека, который не стал бы пользоваться пребыванием Алексея I где-нибудь в отдаленной части империи, чтобы организовать заговор против него. Казалось, что военачальник Филарет Врахамий, который неоднократно проявлял себя на восточных границах, удовлетворяет этим требованиям. Однако Филаретом вряд ли можно было управлять. «Он был превосходным военачальником, – писал один византийский историк, хорошо знавший Филарета, – однако он никогда не стал бы подчиняться чьим-либо приказам»{173}.

В начале своего царствования Алексей I приложил много усилий, чтобы привлечь Филарета на свою сторону, осыпав его многочисленными наградами и почетными поручениями{174}. Однако император был не единственным соискателем: в начале 1080-х годов Филарет стал получать предложения от мусульман. Главные владения Филарета на востоке Анатолии привлекали внимание турок, и примерно в 1084 году его в конце концов убедили порвать с Византией и христианством. Он решил присоединиться к туркам и в соответствии с их обычаями попросил сделать себе обрезание. Сын Филарета выступил резко против этого нелепого решения, но его добрый совет остался без внимания{175}. Один автор выразил свое негодование намного эмоциональнее и выразительнее: «…нечестивый и богомерзкий вождь Филарет, сын дьявола… предвозвестник гнусного антихриста, находящийся во власти демонического и чудовищного характера… начал войну против христианской веры, потому что сам был ненастоящим христианином»{176}.

Для Алексея I эта новость означала катастрофу. Перспектива признания Филаретом власти халифа и султана была сама по себе достаточно тревожной; сама возможность того, что он, владея Мелитеной, Эдессой и Антиохией, может передать эти важные города и провинции туркам, угрожала безопасности империи. Император немедленно принял контрмеры, взяв под контроль города и провинции непокорного военачальника и передав их в руки своих ставленников. Некто Торос (Феодор), чья должность при дворе называлась «куропалат» и указывала на то, что он является одним из приближенных императора, подчинил себе Эдессу{177}. Его тесть Гавриил сделал то же самое в Мелитене и был объявлен правителем этого города{178}. Замки, крепости и опорные пункты на соседних землях также были заняты верными императору военачальниками{179}.

Что касается Антиохии, то для подчинения города Алексей I обратился за помощью именно к Сулейману. Согласно одному источнику, в 1085 году турок быстро двинулся к городу, пройдя «тайными тропами», чтобы не быть обнаруженным. Дорогу ему якобы показывали проводники-византийцы. Подойдя к городу, Сулейман проник в него без лишнего шума и взял его под контроль, никому не причинив вреда и явно хорошо обращаясь с жителями: «Мир был восстановлен, каждый вернулся в свой дом невредимым»{180}. Арабские источники также говорят о добром отношении к жителям Антиохии со стороны Сулеймана{181}.

Мирная оккупация турками Антиохии резко контрастировала с тем, что пришлось испытать западным рыцарям, которые пытались взять город всего через несколько лет. Антиохию защищали мощные естественные и искусственные укрепления, и она была практически неприступна. Но Сулейману не было необходимости использовать силу, чтобы войти в город: он действовал от имени императора, и потому жители Антиохии, большинство которых составляли грекоязычные византийцы, приветствовали его приход. Показательно, что при возвращении Антиохии Алексей I ни посылал в город своих воинов, ни мешал Сулейману. Это был еще один пример плодотворного сотрудничества между турком и византийцем.

Арабские писатели позже описывали оккупацию Антиохии Сулейманом в возвышенных выражениях. Один из поэтов писал: «Вы завоевали византийскую Антиохию, которая опутала своими сетями Александра. / Ваши боевые кони топтали ее укрепления и смирили ее, / Бледнолицые дочери не вынашивают своих нерожденных детей»{182}. Однако это была не более чем поэтическая вольность, призванная продемонстрировать подчинение Антиохии владыке-мусульманину. На самом деле Сулейман сразу же обозначил свою позицию, прекратив выплачивать дань, которую Филарет платил местному турецкому царьку. Когда Сулеймана предупредили, что действовать против власти султана опасно, он раздраженно ответил, что остается верным багдадскому правителю. «На территориях, подвластных султану, – сказал Сулейман, – его лояльность не вызывает никаких вопросов; поэтому то, что он делает в Никее и Антиохии, городах, принадлежащих Византии, не имеет отношения к его обязательствам перед султаном»{183}. В соответствии с той же логикой летом 1086 года Сулейман выступил из Антиохии к городу Алеппо, который византийцы разрушили до основания столетие назад, и потребовал от турецкого правителя передать власть ему. Алеппо был еще одним городом, который Алексей очень хотел вернуть{184}.

Однако император возлагал на своего союзника слишком большие надежды. Местные турецкие вожди скоро поняли, что Сулейман переоценил свои силы, его ограниченных ресурсов не хватает даже на то, чтобы удерживать завоеванные территории, не говоря уже об экспансии. В середине 1085 года, вскоре после того как Сулейман овладел Антиохией, сводный брат султана, воинственный Тутуш, начал наступление на город и вынудил правителя вступить в бой. Среди современников впоследствии возник спор относительно того, совершил ли Сулейман самоубийство, когда понял, что его армия разбита, или погиб, когда стрела попала ему в лицо. Как бы то ни было, Антиохия попала в руки турок{185}.

Потеря Антиохии стала очень серьезным поражением для Византии. Она имела катастрофические последствия и лично для Алексея I. Сосредоточив в начале 1080-х годов все свое внимание на защите западных провинций, император не проводил кампании в Малой Азии, положившись на самых влиятельных местных полководцев – Сулеймана и Филарета. Катастрофическая ошибочность этой политики стала понятна уже в течение нескольких недель.

Оказалось, что на самом деле ситуация еще хуже – в Константинополе узнали, что Абу'л-Касим – командир, которого Сулейман назначил ответственным за Никею, начал совершать набеги на города и деревни Вифинии. Другие «ловкие» турецкие воины также пользовались сложившейся ситуацией, что укрепить свое положение в Малой Азии, захватывая города и крепости, которые прежде контролировал Сулейман{186}. Власть Византии в Анатолии оказалась на грани краха.

Император был не одинок в своей озабоченности из-за внезапных изменений положения Антиохии и Никеи. Багдадского султана Малик-шаха сложившаяся ситуация тревожила все сильнее: усиление власти местных командиров (вроде Абу'л-Касима и Тутуша) грозило дестабилизировать положение не только в Византии, но и в турецком мире{187}. Подобно своему отцу Алп Арслану, Малик-шах серьезно относился к безопасности западных границ своей державы. Он часто возглавлял походы для усмирения неспокойных регионов: они не всегда были стратегически значимыми, но султан считал контроль над ними важным условием личной власти. Турки отлично понимали, насколько важно следить за обстановкой на пограничных землях: всего несколько десятилетий назад они жили на восточных окраинах халифата, прежде чем завоевать его полностью.

Поэтому приблизительно в середине 1086 года Малик-шах направил к Алексею I послов с письмом, в котором говорилось о проблемах в западной части Малой Азии. Абу'л-Касим не стал соблюдать соглашение, которое султан заключил с Сулейманом и которое сохранялось неизменным несколько лет: «Я слышал, о император, о твоих делах: о том, как ты, только приняв власть над империей, с самого начала был вовлечен в многочисленные войны, о том, что скифы (печенеги) стали готовиться выступить против тебя, когда ты не успел еще утихомирить латинян [нападения норманнов в 1081–1085 годах], о том, что эмир Абу'л-Касим нарушил твой договор с Сулейманом и опустошает всю Азию до самого Дамалиса… Если же ты желаешь, чтобы Абу'л-Касим был изгнан из этих областей и чтобы Азия и Антиохия перешли под твою власть, отправь ко мне свою дочь в жены моему старшему сыну. После этого ничто не будет стоять у тебя на пути, тебе будет легко устроить все с моей помощью не только на Востоке, но и в Иллирии (западная часть Балкан) и на всем Западе. И впредь не осмелится выступить против тебя»{188}. Малик-шах пообещал также, что заставит турок уйти из прибрежных областей и оказать императору свою поддержку в части возвращения всех районов, которых империя лишилась{189}. Анна Комнина писала, что предложение о женитьбе дочери ошеломило императора: он расхохотался и проворчал, что, должно быть, сам дьявол вложил эту мысль в голову Малик-шаха. Тем не менее Алексей I не отклонил это предложение: вместо этого он отправил в Багдад делегацию, чтобы внушить «пустые надежды» на заключение брака{190}.

«Алексиада» создает впечатление, что переговоры закончились ничем. Однако на самом деле они привели к заключению в середине 1080-х годов конкретного соглашения, о чем сама Анна Комнина пишет дальше. Говоря о подготовке императора к генеральному сражению с печенегами, Анна указывает, что среди солдат, присланных ему на помощь, были турки с востока, направленные султаном в соответствии с ранее заключенным договором{191}.

Примерные условия этого договора можно вычленить из других фрагментов «Алексиады». Автор сообщает, что ее отцу выпала счастливая судьба добиться расположения турецкого эмиссара, который перешел на сторону Византии и в середине 1080-х годов вернул в руки императора много городов Малой Азии. Но эта история слишком хороша, чтобы быть правдой. Видимо, на самом деле произошло следующее: Малик-шах согласился изгнать турок, которые контролировали города на побережье Малой Азии, и приказал вернуть территории Византии. Турки, например, ушли из Синопа, расположенного на берегу Черного моря, даже оставив нетронутой городскую казну{192}. В результате все города региона сдались византийцам; это был результат дипломатических договоренностей на самом высоком уровне, а не, как предполагает Анна Комнина, плод ловкости рук и ума императора.

Малик-шах получил за оказанную в критический момент помощь хорошую компенсацию: в середине 1080-х годов греческие послы доставили султану великолепные дары{193}. «Правители Византии привезли ему подношения», – писал один арабский хронист после смерти султана, подчеркнув, что имя Малик-шаха прославилось «от границ Китая до пределов Сирии и от самых отдаленных земель ислама на севере до самого Йемена»{194}. Это указывает на четкое разделение интересов: в то время как Малая Азия принадлежала к сфере влияния Византии, районы, лежащие восточнее, находились под контролем турецкого султана.

За предупреждениями султана, обращенными к турецким эмирам Анатолии, последовала агрессивные акции, направленные на установление его прямой власти над вождями на периферии турецкого мира. Большая армия была направлена в центральные районы Малой Азии – против Никеи и ее правителя Абу'л-Касима, набеги которого на территорию Византии так досаждали Алексею{195}. Малик-шах лично возглавил один из походов, сначала направившись на Кавказ, а затем повернул на юг в Сирию, где овладел Алеппо. После того как султану покорилась Антиохия, он спустился к побережью Средиземного моря, сошел с коня и вошел в воду. Опустив трижды свой меч в воду, Малик-шах произнес: «Смотрите-ка, Бог позволил мне править землями от Персидского моря до этого моря»{196}.

Захват султаном Антиохии – вот цена, которую пришлось заплатить за его помощь в борьбе с Абу'л-Касимом и за восстановление власти Византии над городами Малой Азии. Поразительно, что христианское население многих городов и деревень, через которые проходил Малик-шах со своим войском, приветствовало султана, расценивая его пребывание в регионе как предпосылку наступления стабильности и сдерживающий фактор для местных турецких вождей. Например, султан не встретил никакого сопротивления на Кавказе. Любезность и «отеческая забота», которую он выказал местным христианам, очень помогли развеять страхи перед прямым правлением Великих Сельджуков{197}. Малик-шаху помогла его репутация правителя, толерантно относившегося к христианству: приблизительно в начале 1074 года, вскоре после того как султан занял трон, доставшийся ему по наследству от отца, он отправил в Константинополь делегацию с подробными вопросами о христианской вере{198}. Кроме того, во время кампании 1086–1087 годов одному наблюдателю показалось, что Малик-шах пришел, чтобы установить власть над своими подданными, а не над христианами{199}: хотя султан вошел в Эдессу и Мелитену, он не стал ни назначать своих правителей, ни снимать с должности тех, кто управлял городами от имени императора{200}.

Император провел несколько кампаний в 1086–1087 годах, восстановив контроль над городами, расположенными на территориях, которые не покорились (вопреки приказам султана). Сначала византийцы положили конец нападениям из Никеи, после чего начали наступление на Абу'л-Касима. «Самодержец… отражал набеги и в то же время склонял Абу'л-Касима к заключению мирного договора», – писала Анна Комнина{201}. Императорские войска отправились освобождать Кизик, Аполлонию и другие города в западной части Малой Азии, на которые были нацелены атаки турецких вождей{202}. Кизик, потерянный Византией незадолго до осуществленного Алексеем переворота, вновь перешел под контроль императора приблизительно в середине 1086 года. Наместником Кизика был назначен Константин Умбертопул, один из самых близких сподвижников императора. Умбертопул пребывал на этом посту до тех пор, пока его не отозвали для отражения очередного нападения печенегов{203}.

Другие города удалось освободить, пообещав турецким военачальникам крупное вознаграждение за переход на службу к императору и согласие принять христианство{204}. Духовенство в Константинополе приветствовало обращение турок и похвалило Алексея за благовестие и продвижение истинной веры{205}. Император с радостью принял эту благодарность, но действовал все же не из религиозного энтузиазма, а в соответствии с классическими принципами дипломатии: предложение имперских званий и денег турецким вождям убедительно доказывало преимущества сотрудничества с Византией. Не такая уж большая цена за возвращение потерянных ранее городов и территорий!

Именно поэтому в проповеди Феофилакта Охридского на праздник Богоявления, произнесенной 6 января 1088 года в присутствии императора и его ближайших советников, о ситуации на востоке почти ничего не говорилось. В отличие от западных провинций, которые по-прежнему страдали от опустошительных набегов печенегов, положение в этом регионе больше не вызывало сильного беспокойства. После подробного рассказа об угрозе со стороны кочевников и хвалебных слов в адрес Алексея I (басилевса превозносили за заключение мира с печенегами незадолго до праздника), знаменитый богослов Феофилакт не сказал почти ничего о Малой Азии. Алексею I, как заявил этот видный церковный деятель, повезло иметь прекрасные отношения с турками, и прежде всего с султаном. По словам Феофилакта, Малик-шах так восхищался императором, что провозглашал тост в его честь каждый раз, когда упоминалось его имя. «Вести о мужестве и славе императора, – с одобрением отметил Феофилакт, – разносятся по всему миру»{206}.

Эта оптимистичная оценка, высказанная в 1088 году, резко контрастирует с мрачным взглядом на ситуацию в империи 1081 года, о чем мы знаем из труда Анны Комнины (согласны с такой точкой зрения и современные историки). Положение в восточных провинциях было стабильно. Даже если там имели место отдельные проблемы, требовавшие срочного разрешения, о катастрофе речь не шла. Византийцы взяли ситуацию под контроль и для обращений за помощью к папе римскому не было необходимости. В конце 1080-х годов Крестовый поход был не нужен.

4. Падение Малой Азии

Если не считать Никеи, власть в которой по-прежнему находилась в руках Абу'л-Касима, в конце 1080-х годов Византия сохраняла контроль над большинством основных частей восточных провинций, прежде всего над прибрежными регионами, плодородными речными долинами и островами в Эгейском море. Иными словами, над стратегически важными пунктами, которые имели решающее значение для нормального функционирования торговых и транспортных сетей империи. О процветании этих областей говорят, например, многочисленные прошения монахов с островов Лемнос и Патмос, обращенные к матери императора в 1088 и 1089 годах. Монахи планировали развернуть на островах масштабное строительство и надеялись получить значительные налоговые послабления{207}.

Вскоре ситуация резко изменилась. Как мы видели, в 1090 году угроза набегов печенегов на западные провинции усилилась – редкие и беспорядочные нападения, характерные для прошлых лет, сменились переселением всего народа далеко вглубь Фракии. Обострение ситуации на западе страны представило прекрасную возможность турецким вождям на востоке начать продвижение вглубь Византии. Одним из таких командиров стал Абу'л-Касим. В середине лета 1090 года он начал подготовку к нападению на расположенную севернее Никеи Никомедию – важный город примерно в семидесяти километрах от Константинополя{208}.

Алексей I принимал спешные меры, чтобы удержать город. Предполагалось, что пятьсот фламандских всадников, присланных графом Фландрским Робертом, который встретился с Алексеем I по пути на родину после совершения паломничества в Иерусалим в конце 1089 года, будут воевать против печенегов{209}. Однако, когда в середине следующего года они прибыли в Византию, их сразу перебросили через Босфор, чтобы укрепить оборону Никомедии. Присутствие фламандцев имело огромное значение для обороны города. Но, когда уже весной 1091 года они отправились сражаться против печенегов при Левунии{210}, Никомедия – один из старейших и известнейших городов Малой Азии, бывший в III веке восточной столицей Римской империи, – пала под натиском воинов Абу'л-Касима{211}. Потеря Никомедии стала тяжелым поражением для Византии и сразу поставила под вопрос способность императора сохранить контроль над восточными провинциями в долгосрочной перспективе.

Опасения относительно будущего Византии в Малой Азии усугублялись тем, что многих соблазняли возможности воспользоваться в своих интересах трудностями, с которыми столкнулась империя. Харизматичный турецкий полководец Данишменд начал совершать смелые набеги из восточных районов Малой Азии вглубь Каппадокии, а также атаковал такие важные города, как Себастия (современный Сивас в Турции) и Кесария{212}. Кроме него следует упомянуть амбициозного турецкого эмира Чаку-бея, который обосновался в Смирне (Измир в современной Турции) и заплатил местным судостроителям за постройку флота, с помощью которого атаковал цели, расположенные недалеко от его новой базы, включая острова в Эгейском море{213}. Это имело не менее серьезные последствия, чем падение Никомедии: свой флот позволял Чаке мешать перевозке грузов из городов и прибрежных островов в Константинополь. В момент, когда снабжение столицы продовольствием уже оказалось под угрозой из-за войны с печенегами, пиратские действия турецкого флота обещали столице голод, инфляцию и неизбежные бунты. Положение усугубилось во время зимы 1090–1091 годов, считавшейся самой холодной на памяти старожилов. Снега тогда выпало так много, что многие константинопольцы оказались заточенными в своих домах{214}.

В поэме, относящейся примерно к этой эпохе, рассказывается о женщине из одной из провинций Малой Азии, вынужденной из-за переживаемых лишений питаться змеиным мясом: «Вы съедали змей целиком или только их части? Вы отсекали у них хвосты и головы или ели все целиком? Как вы могли есть пропитанное ядом мясо и не умереть сразу?» Таковы были последствия ужасной зимы, жестокого голода и варварского бедствия{215}.

Меры, предпринятые для того, чтобы справиться с Чака-беем, еще более усугубили ситуацию. Один местный правитель бежал, вообще не оказав ему сопротивления. Наспех собранное императором войско, отправленное для охраны западного побережья Малой Азии, потерпело полное фиаско. Чака не только разгромил императорский флот, но и захватил несколько кораблей. Это позволило ему подчинить еще больше территорий{216}.

Увеличение флота Чаки заставляло византийских правителей нервничать еще и по другой причине. С суши Константинополь был защищен мощными стенами, рвами и хорошо вооруженными башнями. Однако византийцы были очень озабочены перспективой возможного нападения на столицу со стороны моря. Гигантская цепь, протянутая поперек входа в залив Золотой Рог, придавала некоторую уверенность, хотя на практике часто оказывалась неэффективной. Нападения на город с моря, совершаемые даже малочисленными отрядами налетчиков, вызывали настоящую истерику у жителей. Так было в IX и X веках, когда паника поднялась из-за внезапных налетов викингов и русов на окраины Константинополя. Что касается Чаки, то византийцы опасались, что он может сговориться с печенегами и напасть на город одновременно с ними. Весной 1091 года начали распространяться слухи о переговорах между кочевниками и Чакой: последний якобы предложил поддержать их в борьбе против Византии{217}.

В Константинополе царили мрачные настроения. Весной 1091 года патриарх Антиохийский Иоанн Оксита в присутствии императора и его свиты дал убийственную оценку состояния дел в империи. Контраст с оптимизмом Феофилакта трехлетней давности был вопиющим. «Остров Хиос потерян, – заявил патриарх в своей речи, – та же участь постигла Митилену[26]. Потеряны все острова в Эгейском море, а вся Малая Азия охвачена беспорядками. На востоке не осталось ни одного спокойного региона»{218}. Тем временем печенеги подошли к стенам Константинополя, а предпринятые в связи с этим Алексеем I меры оказались совершенно неэффективными{219}. Размышляя о том, почему положение стало таким угрожающим, Иоанн пришел к суровому выводу: Господь больше не защищает Византию. «В отсутствии военных успехов и ужасных тяготах, переживаемых государством, виновен император», – заявил патриарх. До того как занять императорский трон, Алексей был выдающимся полководцем, но с тех пор он терпит поражение за поражением. Захватив трон в 1081 году, он прогневал Бога, который теперь использует язычников, чтобы покарать Византию. Для того чтобы изменить ситуацию, нужно как можно быстрее покаяться{220}. Этот мрачный вердикт полностью обнажил масштаб проблем, с которыми столкнулась Византия в начале 1090-х годов.

Проживавшие в Византии латиняне с ужасом наблюдали за быстрым ухудшением положения в Малой Азии. «Турки объединились с другими народами и вторглись в законные владения империи Константинополя, – писал очевидец, выходец из центральной Франции. – Они повсюду разрушали города и замки вместе с поселениями, ровняли с землей церкви. Некоторых из священнослужителей и монахов, кто попадал в плен, убивали, в то время как других отдавали на поругание, священники и все подчиненные им монахини – увы им! – все были во власти их похоти. Подобно голодным волкам, они безжалостно охотились на христиан, которых справедливый суд Божий передавал им, как им угодно»{221}.

Новости о катастрофе в Малой Азии быстро распространились по Европе. Рассказы о грабежах и поджогах, похищениях людей и сексуальном насилии распространялись, например, по Франции – монахи в своих хрониках «украшали» их жуткими подробностями о жестокостях, выпусканиях кишок и обезглавливаниях{222}. Информация такого рода исходила от выходцев с Запада, которые жили в Константинополе или посещали его в начале 1090-х годов: например, от кентерберийского монаха, который поселился в столице, или от охваченного благоговейным страхом путешественника, описавшего достопримечательности Константинополя и изложившего содержание своих бесед с его жителями{223}.

Сам Алексей приложил руку к описанию ужасов, пережитых византийцами от рук турок. В послании, отправленном императором графу Фландрии Роберту, описывается катастрофическая ситуация в Малой Азии в 1090–1091 годах{224}. Это послание традиционно считалось фальшивкой, его содержание отрицалось целыми поколениями историков на том основании, что Византия потеряла свои восточные провинции к 1081 году, и потому в годы, предшествовавшие Первому крестовому походу, никаких масштабных перемен не отмечалось. Следовательно, все сказанное в письме о тяжелых неудачах в борьбе с турками расценивалось как выдумка или преувеличение. Историки твердо настаивают на том, что письмо сфальсифицировано с целью мобилизовать общественное мнение в Европе против Византии в начале XII века – после того как отношения между Алексеем I и некоторыми лидерами Крестового похода были разорваны окончательно и бесповоротно{225}.

При этом, учитывая отношения между двумя правителями, историки признают, что в начале 1090-х Алексей I отправил графу Фландрии некое письмо. Вероятно, существовал оригинальный документ, отправленный из Константинополя, ставший основой для письма, которое сохранилось, пусть только в переводе и украшенное яркими подробностями{226}. Судя по стилю и языку, письмо было написано на латыни, да и мысли о политике и дипломатии, несомненно, западные, а не византийские по стилю.

Однако все это не значит, что документ представляет собой фальшивку. Как мы видели, в конце XI века в Константинополе проживало много выходцев с Запада, включая тех, кто был близок к императору. Следовательно, тон письма и идеи, высказанные в нем, легко могли быть отражены как иностранцем, жившим в столице империи, так и автором, писавшим его после Первого крестового похода. Больше всего в документе поражает то, что почти все сказанное в нем совпадает с описанием новой ситуации в Малой Азии, которое можно составить на основе других источников той эпохи. В письме Роберту Фландрскому тоже говорится об осквернении храмов в начале 1090-х годов. Нам это уже известно из других источников: «Святые места оскверняются и разрушаются бесчисленными способами, и угроза еще худшего довлеет над ними. Сможет ли кто-нибудь не горевать об этом? У кого это не вызовет сострадания, когда он услышит об этом? Кого это не приведет в ужас? И сможет ли кто-нибудь не обратиться к молитвам?»{227} В письме содержатся описания жестокостей, чинимых турками, которые в очень многих деталях совпадают с описаниями в других источниках: «Благородных матрон и их дочерей, лишенных всего, насилуют одну за другой, как животных. Некоторые [из нападавших] ставят девственниц перед их матерями и заставляют петь дурные и непристойные песни до тех пор, пока не заставят отдаться… мужчин всех возрастов и сословий, мальчиков, юношей, стариков, дворян, крестьян, и, что еще хуже и горестнее, священнослужителей и монахов, и, несчастье из несчастий, даже епископов осквернили содомским грехом, и теперь за границей кричат о том, что один епископ поддался этому отвратительному греху»{228}.

Конечно, Алексею I имело смысл обратиться к Роберту Фландрскому, ведь он уже получил от него поддержку в качестве пятисот всадников. Император рассчитывал на дальнейшую помощь – характером граф напоминал византийского императора: он был аскетичен, религиозен и прагматичен. Хотя многие пренебрежительно отметали жуткие описания ситуации на Востоке как неправдоподобные, многое указывает на то, что, письмо действительно отражает катастрофическое положение, в котором оказалась Византия. Даже мрачное замечание о том, что, «хотя я император, я не могу найти путь решения проблемы или получить подходящий совет, но всегда спасаюсь бегством перед лицом печенегов или турок», вполне уместно в момент, когда один из самых высокопоставленных клириков империи может публично заявить, что Господь оставил Алексея{229}. Психологическое состояние «осажденной крепости», которое воцарилось в Константинополе, очень хорошо отражается в письме.

Отзыв фламандского гарнизона из Никомедии, скорее всего, не был единственной причиной захвата города турками, но свою роль он сыграл. Вскоре после разгрома печенегов в 1091 году византийцы предприняли серьезные меры, чтобы освободить город и отогнать турок с территорий, прилегающих к столице. Собрав многочисленную армию, Алексей I сумел отвоевать территории вплоть до протоки Святого Георгия (то есть до Никомедийского залива). В конце концов был освобожден и сам город. Византийцы сразу приступили к восстановлению городских укреплений, чтобы воспрепятствовать его легкому захвату в будущем. Напротив Никомедии была построена крепость. Она должна была обеспечить городу дополнительную защиту, но в случае повторной потери Никомедии она помогла бы византийцам отбить город. Кроме того, началось строительство гигантского рва, опять же для защиты Никомедии. Эти действия указывали на отчаянное положение империи в начале 1090-х годов: вместо того чтобы отвоевывать захваченные турками территории в Малой Азии, Алексей I тратил все силы на удержание небольших владений, остававшихся под его контролем{230}.

Восстановление укреплений вокруг Никомедии заняло полных шесть месяцев. Одновременно власти предпринимали попытки уговорить ее жителей оставить «пещеры и ямы в земле», в которых они прятались во время нападений Абу'л-Касима, и вернуться в город. Их упорное нежелание возвращаться заставляло предположить, что многие не верили в то, что власть Византии вернулась навсегда{231}.

Одновременно ухудшилась ситуация на западном побережье и островах в Эгейском море. При этом хронология событий, указанная в «Алексиаде», опять оказывается не заслуживающей доверия. В собрании документов, авторство которых приписывают монаху по имени Христодул, говорится об эскалации турецкой угрозы. Христодул имел высокопоставленных друзей и покровителей. Мать императора Анна Далассина помогла ему получить земельные участки и налоговые льготы на имущество на расположенных в Эгейском море островах Кос, Лерос и Липсос, где Христодул планировал построить храмы. Поддержка со стороны Анны позволила ему получить личное разрешение императора на основание в 1088 году монастыря Святого Иоанна на острове Патмос{232}.

Однако в начале 1090-х годов основной проблемой для Христодула и других монахов на этих островах стало не получение налоговых послаблений, а спасение собственной жизни. Нападения турецких пиратов вынудили их предпринять срочные меры по укреплению своих поселений. На Патмосе, Леросе и Липсосе были построены небольшие крепости, призванные защищать общины, но вскоре стало понятно, что Христодул ведет неравную борьбу{233}. Монахи из боязни попасть в плен к туркам бежали, а весной 1092 года сдался и сам Христодул. Он уехал на остров Эвбея, где умер через год. В дополнении к своему завещанию, написанному незадолго до смерти, Христодул говорит, что покинул Патмос последним и что постоянные нападения «агарян, пиратов и турок» сделали жизнь там невозможной{234}.

В течение нескольких последующих лет положение на островах в Эгейском море и на западном побережье Малой Азии почти не изменилось. Хотя Анна Комнина пренебрежительно отзывалась о Чака-бее, высмеивая его как фигляра, который расхаживал по улицам Смирны в сандалиях, похожих на императорские, и намекая на то, что с ним можно справиться легко и быстро, в реальности дела обстояли совсем по-другому{235}. В 1094 году Федор Кастрисиос, назначенный смотрителем монастыря Святого Иоанна на Патмосе после смерти Христодула, понял, что у него нет другого выбора, кроме как уйти с этой должности. Он сказал, что вынужден поступить так, потому что не в состоянии выполнить ни одну из своих обязанностей: постоянные нападения турок в восточной части Эгейского моря не позволяли ему даже достичь острова, не говоря уже о том, чтобы присматривать за монастырем{236}.

Почти полный коллапс византийской Малой Азии был ошеломляюще стремительным. Конечно, угроза со стороны печенегов сыграла на руку отдельным турецким военачальникам (в частности, Абу'л-Касиму и Чака-бею). Но главной причиной новых проблем Византии стал провал политики Алексея I, направленной на создание союзов с местными лидерами и вождями. В прошлом ему удавалось побеждать турецких вождей и сохранять плоды своих побед благодаря действовавшему соглашению с султаном Великих Сельджуков, который сам был заинтересован держать под контролем эмиров на периферии сельджукской державы.

Весной 1091 года, когда союз с Малик-шахом все еще действовал, Алексей I пожаловался ему, что присланные султаном подкрепления перешли на сторону Чака-бея{237}. Малик-шах был также встревожен таким неожиданным поворотом и летом 1092 года отправил в Малую Азию многочисленную армию под командованием одного из наиболее верных ему полководцев, Бузана, чтобы преподать урок Абу'л-Касиму. Войско Бузана подошло к стенам Никеи, но не смогло преодолеть мощные укрепления города и в конце концов вернулось восвояси{238}. Несмотря на это, в течение осени 1092 года между Константинополем и Багдадом продолжались переговоры – монархи пытались вместе придумать, как лучше бороться с Абу'л-Касимом и другими изменниками{239}.

Неудивительно, что смерть Малик-шаха в ноябре 1092 года стала сокрушительным ударом по восточной политике Алексея I. За несколько месяцев до смерти султан понял, что его власть ослабевает, а на его трон в Багдаде метят другие претенденты. Пытаясь консолидировать власть, Малик-шах сместил с должностей многих своих ближайших соратников, но этот его шаг только подлил масла в огонь{240}. С особенной подозрительностью султан отнесся к своему визирю, энциклопедически образованному Низаму аль-Мульку, очень влиятельному политику, сыгравшему важнейшую роль в формировании сельджукского мира XI века. В конце 1092 года Низам аль-Мульк был ликвидирован – убит членом тайной секты фанатиков-убийц, известных как ассасины. Согласно одному хорошо информированному источнику, убийство было совершено если и не по прямому указанию султана, то с его ведома{241}. После смерти Малик-шаха несколько недель спустя (он отравился испорченным мясом) султанат Великих Сельджуков погрузился в хаос – многочисленные ближние и дальние родственники султана не могли решить, кто должен наследовать трон. Результатом этого стали два года почти непрерывной гражданской войны{242}.

Многие ученые утверждали, что благодаря внутренним неурядицам турецкой империи Алексей I получил идеальную возможность укрепить позиции Византии в Малой Азии. На самом деле все было как раз наоборот. Смерть Малик-шаха лишила Алексея I ценнейшего союзника в самый тяжелый момент. Вдобавок из-за проблем с наследованием трона в Анатолии образовался вакуум власти, чем не преминули воспользоваться местные турецкие вожди. Все это еще более ухудшало положение Алексея I, который пытался произвести впечатление на череду новых турецких лидеров, стремящихся извлечь максимальную пользу как из своей вновь обретенной свободы, так и из слабости Византии.

К 1094 году ситуация стала критической. На церковном соборе в Константинополе, где присутствовали епископы со всех концов империи, развернулась дискуссия вокруг тех, кто отвечал за дела церкви на востоке. Многие из них оказались в столице не по своему желанию, а потому, что не имели возможности вернуться в свои епархии из-за турок. Признав проблемы, с которыми они столкнулись, император язвительно заметил, что у епископов с запада нет подобных оправданий, и приказал им покинуть Константинополь и вернуться к своим обязанностям{243}. Все согласились с тем, что от епископов из Анатолии ожидать того же не приходится и, более того, им необходима финансовая поддержка на то время, пока они находятся в столице, отрезанные от своих епархий. По этому вопросу была принята соответствующая резолюция{244}.

Византийская Малая Азия терпела крах по всем фронтам: развал во внутренних районах в совокупности с утратой контроля над побережьем привел к тому, что была потеряна возможность добраться до таких важных городов, как, например, Антиохия, и по суше, и по морю. Патриарх Антиохийский Иоанн Оксита не мог добраться до места своей службы в течение нескольких лет{245}. В начале 1090-х годов в руки турок переходил один город за другим. Согласно хронике патриарха Михаила Сирийца XII века, которая относится к немногим источникам по этому периоду, в 1094–1095 годах турки овладели Тарсусом, Мопсуэcтией (Якапынар в современной Турции) и Аназарбом и всеми остальными городами Киликии{246}. Данные этой хроники не расходятся с тем, что увидели западные рыцари, пересекшие Малую Азии немногим позже. Достигнув Пластенсии, «прекраснейшего и исключительно богатого города», они обнаружили, что он осажден турками, но его жители еще держались{247}, да и соседний город Коксон (Гёксун в современной Турции) также еще контролировался христианами{248}.

Потеря западного побережья Малой Азии и богатых речных долин в ее внутренних районах стала катастрофой для Византии. Было необходимо срочно предпринять что-либо для того, чтобы прервать цепь неудач и заложить основу для будущего возвращения восточных провинций, в противном случае они были бы потеряны навсегда. Внимание императора привлекала Никея, которая имела мощные укрепления, кроме того, она представляла собой узел, в котором сходились дороги, соединяющие внутренние области с побережьем. Взятие города давало возможность приступить к восстановлению власти императора на востоке. Поэтому осада Никеи стала основой стратегии Алексея I.

Запугать обороняющих Никею было непросто – она представляла собой шедевр фортификационного искусства и считалась неприступной. Один латинский хронист писал: «Никея имела очень благоприятное расположение. Она лежала на равнине, но недалеко от гор, которые окружали ее почти со всех сторон… Рядом с городом, с его западной стороны, находилось широкое и очень длинное озеро… оно давало ему самую лучшую защиту, которую он мог иметь. Со всех других сторон город был окружен рвом, который был всегда доверху заполнен водой, текущей от источников и ручьев»{249}.

Алексей I понимал, что попытка взять город штурмом имеет мало шансов увенчаться успехом{250}. Помимо всего прочего, византийские военные были перегружены и изнурены. Иоанн Оксита отмечал, что непрекращающиеся целое десятилетие войны против норманнов и печенегов истощили императорскую армию и привели к многочисленным потерям{251}. Кроме того, по-прежнему сохранялась напряженность в районах севернее Константинополя. Существовала постоянная опасность нападений на Византию со стороны Дуная, где жили степные кочевники-половцы. Все больше проблем причиняли сербы, регулярно совершавшие набеги на северо-западной границе{252}.

Собрать войско, которого хватило бы для похода на Никею, было лишь одной из проблем. Не менее сложно было преодолеть укрепления Никеи – византийцы очень сильно отстали от Запада в области осады крепостей. В Европе XI века быстро развивались технологии преодоления различных укреплений. Кроме того, Алексею I нелегко было выбрать полководца, который бы вел эту кампанию. Если принять во внимание провал политики императора в Малой Азии и давление, которое испытывала империя в целом, существовал реальный риск, что военачальник, обладавший значительными ресурсами, может задуматься о попытке самому занять трон.

В итоге Алексей I решил назначить ответственным за взятие Никеи своего друга детства Татикия, в верности которого он был уверен. Летом 1094 года Татикий подошел к Никее, имея указания атаковать любого защитника города, который осмелится совершить вылазку. Скоро он вступил в бой с отрядом из двухсот человек, рискнувших сделать вылазку. Это было самое большое достижение Татикия: оно подняло моральный дух его солдат, но не имело никакой реальной ценности. Большего он добиться не смог и, получив известие о том, что к Никее приближается многочисленное турецкое войско, спешно вернулся в Константинополь{253}. Войско было отправлено одним из сыновей Малик-шаха Баркяруком, который в конце концов победил своих соперников в Багдаде – в феврале 1094 года была прочитана хутба, провозгласившая его султаном{254}.

Предпринятая Баркяруком интервенция расстроила и встревожила Алексея I, поскольку он понял, что ее цель – не просто утвердить власть нового султана над эмирами Малой Азии, но и овладеть Никеей. Император был не одинок в своей тревоге – ведь предводителем турецкого войска был Бурсук, один из самых кровожадных полководцев: «Жители [Никеи] и даже сам Абу'л-Касим считали свое положение по-настоящему ужасным – выстоять против Бурсука было невозможно». Жители Никеи быстро приняли решение: согласно «Алексиаде», они «отправили послов к императору с просьбой о помощи, при этом сказали, что предпочитают именоваться рабами императора, чем сдаться Бурсуку. Император сразу же отобрал лучших из имевшихся при нем воинов, дал им значки и обитые серебряными гвоздями скипетры и отправил на помощь Абу'л-Касиму{255}.

Принимая решение прийти на помощь турецкому правителю Никеи, Алексей I руководствовался холодным расчетом. «Не для того чтобы помочь Абу'л-Касиму, отправил самодержец войско; напротив, по его замыслу, эта "помощь" должна была обратиться гибелью для Абу'л-Касима. Ибо, в то время как два врага Ромейского государства боролись друг с другом, нужно было оказать помощь более слабому; не с целью увеличить его силы, а чтобы дать возможность отразить врага, и тогда Алексей получил бы город, который до того ему не принадлежал»{256}. Хотя Бурсук, не сумев преодолеть оборонительные сооружения Никеи, отступил, передышка оказалась недолгой. Вскоре в город пришли вести о приближении еще одного многочисленного войска «из внутренних областей Турецкого царства»{257}. Абу'л-Касим понял, что его поражение лишь вопрос времени; теперь он был готов выслушать предложения императора относительно передачи Никеи.

Константинополь регулярно принимал дипломатические миссии и высокопоставленных визитеров из-за границы. В X веке был даже составлен документ под названием «Книга церемоний» (The Book of Ceremonies), содержащий указания о том, с какой степенью пышности должен быть организован прием с учетом статуса государства, представители которого прибыли в столицу{258}. Византийцы стремились продемонстрировать великолепие столицы и подчеркнуть культурное, политическое и духовное превосходство империи. Теперь Алексей I решил использовать этот многократно проверенный метод во время приема Абу'л-Касима. Когда поздней осенью 1094 года турка пригласили в Константинополь, император сам разработал программу приема, призванную произвести на эмира впечатление и наглядно продемонстрировать ему выгоды от сотрудничества с ромеями.

Алексей I лично контролировал все пункты программы. Он удостоверился в том, что Абу'л-Касиму показали основные достопримечательности столицы, специально выделив имевшие значение сооружения: например, монументы, воздвигнутые в честь величайших военных побед, одержанных императорами ромеев. Турку показали гонки на колесницах, он стал свидетелем мастерства лучших возничих Византии, чтобы произвести впечатление на воина, отлично понимавшего, что умение использовать лошадей важно для любой победы. Он ездил на охоту с императором и был приглашен в «самое римское» заведение – в баню. Короче говоря, Абу'л-Касима шикарно развлекали и усердно обхаживали{259}.

Алексей I хотел добиться заключения четкого соглашения по Никее. Выбранный им способ часто применялся в общении с трудными соседями: это присуждение титулов и щедрые подарки. Конечной целью императора было заставить противника признать даже, может быть в неявной форме, власть ромейской державы и одновременно откупиться от него. Поэтому, прежде чем турок возвратился в Никею, Алексей «богато оделил Абу'л-Касима, пожаловал ему достоинство севаста и, еще более упрочив договор, с почестями отправил его по морю»{260}. Титул севаста считался одним из самых важных в империи, обычно его присуждали только членам правящей династии и их ближайшим соратникам. Присуждение его Абу'л-Касиму говорит о том, что Алексей I рассчитывал получить значительный выигрыш от соглашения с турком. Если рискованная ставка императора оказывалась успешной, он возвращал под свой контроль важнейший пункт в западной части Малой Азии и перед ним открывались возможности для дальнейшего продвижения в этом регионе. В противном случае он серьезно рисковал своей репутацией, потому что возложил надежды на человека, который в течение многих лет серьезно досаждал империи.

Катастрофа разразилась, едва Абу'л-Касим возвратился в Никею. Договоренности эмира с императором другие турки встретили без всякого энтузиазма. Когда пошли слухи о скором приближении к Никее еще более многочисленного войска Бузука, двести высокопоставленных турецких воинов напали на правителя. Они хотели произвести на нового султана наилучшее впечатление: захватив Абу'л-Касима, воины накинули ему на шею специальный шнурок из тетивы и задушили{261}.

Убийство Абу'л-Касима потрясло императора. Алексей I с лихорадочной быстротой связался с братом Абу'л-Касима, Булдаги, захватившим власть в Никее, и сделал ему прямое предложение. В этот раз не было визита в Константинополь, экскурсий и скачек, не было раздачи титулов, но суть предложения осталась той же: «продать» Никею{262}.

Но судьба и на этот раз была против Алексея I. Среди никейских турок царило замешательство, а в городе тем временем появилась новая фигура – Клыч-Арслан. После освобождения из тюрьмы в Багдаде в конце 1094 или в начале 1095 года он сразу направился в Никею. Как только он появился в городе, турки «озверели от радости» и передали ему власть. В этом не было ничего удивительного: как-никак Клыч-Арслан был сыном Сулеймана{263}. Скорее всего, возвращение Клыч-Арслана в город его отца было организовано Баркяруком, который очень доверял этому полководцу; летом 1097 года султан поручит ему командование многочисленной армией, собранной, чтобы противостоять крестоносцам, вошедшим в Малую Азию{264}. Назначение Клыч-Арслана на пост правителя Никеи оказалось крайне полезным для Баркярука, но лишило императора шансов вернуть этот важнейший город. Утрата восточных провинций стала неизбежной.

Контроль Византии над Анатолией ослабевал быстрыми темпами. Путешественники, прибывшие в Малую Азию в 1097 году и побывавшие в Никомедии, не могли поверить своим глазам и скрыть ужас от увиденного: «О, сколько отрубленных голов и высохших костей увидели мы на равнинах за Никомедией около того моря! В прошедшем году турки уничтожили тех, кто не знал, как использовать стрелы. Испытывая сострадание к ним, мы пролили там много слез»{265}. Дорога, ведущая из Никомедии в Никею, отлично показывает, насколько ухудшилась ситуация и насколько ограниченными стали возможности Византии. К 1097 году она была полностью непроходима из-за поставленных турками засек: чтобы расчистить ее и проделать проход к Никее, пришлось отправить отряд численностью 3000 человек с топорами и мечами{266}.

Отсутствие успехов в Никее усугублялось целой вереницей поражений на побережье, где Чака-бей продолжал сеять хаос и разрушения. Хотя хроника Анны Комнины убедила большинство историков в том, что угроза со стороны этого турецкого эмира была устранена в 1092 году, в действительности положение было совсем другим{267}. В середине 1090-х годов Алексей, потерявший терпение из-за бесплодности борьбы с Чака-беем, вызвал своего сводного брата Иоанна Дуку из Диррахия, где тот более десяти лет успешно защищал границы от набегов сербов. Но Иоанн Дука мог выступить против Чака-бея самое раннее в 1094 году{268}. Примерно к тому же времени относятся многочисленные сообщения о том, что набеги турок сделали невозможными даже самые необходимые поездки{269}.

Полный отчет об экспедиции, отправленной с целью разгромить Чаку и восстановить контроль над побережьем, содержится в «Алексиаде», хотя он и разбросан по нескольким книгам, в результате чего создается впечатление о многочисленных операциях и постоянных успехах{270}. В действительности имела место одна скоординированная кампания, которую возглавляли Иоанн Дука, командовавший сухопутными силами Византии, и еще один близкий родственник императора – Константин Далассин, возглавлявший флот. Кампания началась летом 1097 года.

Цель ее была понятна. Для Византии было жизненно важно защитить побережье и восстановить власть императора в регионе. Дука получил недвусмысленный приказ: он должен был вернуть Византии острова, которые один за другим переходили в руки турок, и освободить потерянные города и крепости. Как мы увидим вскоре, основной целью были Смирна и ее беспокойный правитель Чака-бей{271}. Однако в 1097 году Чака-бей все еще играл важную роль в регионе, что полностью противоречило сведениям из хроники Анны Комнины. И как совершенно правильно отметил один латинский источник, когда через несколько лет в регион пришли крестоносцы, вся прилегающая к Эгейскому морю территория Малой Азии была под контролем турок{272}. Овладеть Никеей по-прежнему не удавалось, и все военные операции в прибрежных районах ни к чему не привели. Ситуация, в которой оказалась Византия в середине 1090-х годов, была не просто отчаянной, а катастрофической.

5. На грани катастрофы

Наступление турок в Малой Азии было не единственной проблемой, с которой столкнулся Алексей Комнин. Незадолго до Первого крестового похода взрыв недовольства произошел в самом Константинополе. Неудачные попытки отбить хоть что-то у турок заставили многих сомневаться в способностях императора. С появлением новых угроз – возобновившихся набегов кочевников на Балканы и нападений сербов на северо-западные границы – власть Алексея I пошатнулась. Незадолго до отправки послов к папе римскому в 1095 году ситуация стала критической – перед императором замаячила угроза переворота, который поддержала почти вся византийская элита: против него поднялись высшие военачальники, сенаторы, аристократы и некоторые ближайшие соратники, включая тех, кто помогал ему прийти к власти. Спираль распада, которая вынудила Алексея I искать помощи на Западе, продолжала раскручиваться.

С ухудшением положения в Малой Азии давление на императора в самом Константинополе усилилось. После первой волны успехов турок в 1090–1091 годах Алексея I уже критиковали в столице. Патриарх Антиохийский Иоанн Оксита был убежден в том, что император должен нести ответственность за свои неудачи; бесконечные войны 1080-х годов не дали ничего, а поражения принесли огромные страдания{273}. И упреки патриарха упали на плодородную почву. Среди тех, кто не входил в ближний круг соратников, созданный Алексеем I после его прихода к власти, росло недовольство. Император, как писал один византийский автор, постоянно продвигал членов своей семьи, щедро раздавая им огромные суммы денег: «Когда речь шла о его родственниках или о тех, кто служил ему, [Алексей I] раздавал государственные средства возами. Они ежегодно получали жирные субсидии и наслаждались таким богатством, что могли брать к себе на службу такую свиту, которую не мог себе позволить обычный человек, а только император; их дома были размером с город и по роскоши не отличались от дворцов». На остальных аристократов, как с горечью отмечал автор, подобная щедрость не распространялась{274}.

Фаворитизм императора по отношению к членам своей семьи не знал границ. Никифору Мелиссену, одному из сводных братьев Алексея I, доставались налоговые сборы из важного города Фессалоника, а брат императора Адриан в 1084 году получал доходы с полуострова Кассандра (самый западный из трех, входящих в более крупный полуостров Халкидики в современной Греции){275}. В этот период членами императорского семейства были основаны многочисленные религиозные учреждения. Например, Анна Далассина основала церковь и монастырь Христа Пантепопта (в настоящее время – мечеть Эски Эмарет в Стамбуле), а сын Алексея I Исаак Комнин – монастырь Божьей Матери Космотейра. Таким образом, в то время как экономика государства переживала тяжелые неурядицы, в руках людей, приближенных к императору, скапливались колоссальные богатства{276}.

Близкие родственники Алексея I назначались на многие ключевые посты. Правителями Диррахия, одного из важнейших городов в западной половине империи, были два сводных брата императора – Георгий Палеолог, а после него Иоанн Дука. Последнего сменил старший племянник Алексея I{277}. Адриан и Никифор Комнины, два младших брата императора, были назначены на высокие должности в армии и на флоте. Их старший брат Исаак между тем стал играть важную роль в самом Константинополе, отвечая за предотвращение бунтов и мятежей. Константину Далассину, кузену императора со стороны матери, в середине 1080-х годов доверили освобождать от турок город Синоп, после чего поставили во главе флота, ведущего операции против Чака-бея в водах, прилегающих к Малой Азии{278}. Другие родственники Алексея I также получили высокие должности{279}.

Зависимость императора от семьи сильно повлияла на то, как его видят историки последующих поколений. Концентрация власти ознаменовала появление в Византии новой системы устройства государства, в которой на смену широкой гражданской администрации пришла небольшая группа членов узкого императорского круга, объединенная общими интересами{280}. Однако, несмотря на соблазн считать, что власть Алексея I опиралась только на его кровных и непрямых родственников, на самом деле он получал поддержку от намного более многочисленной группы сторонников, чем принято считать.

Например, нам известно, что было много двоюродных и троюродных братьев и сестер, племянников, племянниц и некровных родственников, которые не пользовались расположением императора и за первые полтора десятка лет его пребывания у власти не получили выгодных должностей и высоких постов{281}. Было также немало тех, кто добился многого при новом режиме, не будучи родственником императора: например, Григорий Пакуриани, происходивший из благородной грузинской семьи, в 1081 году был назначен командующим императорской армии{282}. Константин Опос, который в середине 1080-х годов тоже был крупным армейским начальником, также не имел отношения к семейству Комнинов{283}. Самым ярким примером в этом ряду был Лев Кефала. В 1083 году, когда он управлял Лариссой, норманны осадили город. Осада была настолько тяжелой, что, по некоторым данным, жители Лариссы прибегали к каннибализму{284}. Позднее, когда угроза со стороны турок резко усилилась, Лев Кефала был назначен комендантом города Абидос на западе Малой Азии. Благодаря способностям и верности императору его карьера пошла в гору. В 1080-х годах ему были пожалованы несколько деревень и земельных участков, предоставлены налоговые послабления и в конце концов дано право передать свое имущество по наследству{285}.

Миксоварвары – служившие императору кочевники-«полуварвары», например Монастр и Уза, – также пользовались его полным доверием и процветали. То же можно сказать и о выходцах с Запада: например, о норманнах – племяннике заклятого врага императора Роберта Гвискара Константине Умбертопуле и Петре Алифе, ставшем доверенным лицом Алексея I несмотря на его роль в войне 1081–1083 годов, когда он едва не убил императора в бою{286}. Добавим также, что Алексей I лично контролировал крещение своих турецких союзников и их допуск в сенат{287}.

Таким образом, нельзя говорить о том, что при правлении Комнинов процветали только члены императорского семейства. К Алексею I шел никогда не прерывавшийся поток просителей, искавших для себя преференций, послаблений, наград или милостей, – среди них был, например, Мануил Страбороман, писавший императору цветистые панегирики, превознося его достоинства и благодетели. Таким образом он пытался вернуть себе конфискованные властями земли{288}. Однако не всех просителей ждал добрый прием. Время от времени богобоязненный император терял терпение даже в ходе встречи с монахами, явившимися в Константинополь, чтобы добиться решения своих проблем: «Я хочу вырвать им ноздри, – написал он патриарху Николаю III, – и потом отправить их домой, чтобы остальные монахи поняли, что думает император»{289}.

Порядок жизни Византии при Алексее I определялся не концентрацией власти в руках семейства Комнинов и его сторонников, а железной хваткой, которой император держал государственный аппарат с самого начала своего пребывания у власти. Алексей I сам принимал решения, производил назначения, повышал в должности и раздавал награды или приговаривал к страшным карам. Такой жесткий контроль в военной, гражданской и даже духовной сферах резко контрастировал с ситуацией во время правления большинства его предшественников. Эта стратегия позволила императору организовать жизнь в стране в соответствии со своими представлениями.

Продвижение тех, с кем императору было удобно, – независимо от того, являются они членами семьи или нет, – происходило за счет византийских аристократов, которые оказались отрезаны от важных должностей. Проблемы, которые возникли в результате, были острее, чем просто потеря статуса. Основой аппарата империи было распределение ежегодного денежного содержания обладателям этих должностей. Раньше деньги переходили от центра в адрес многочисленной группы чиновников в гражданской и военной администрациях. Изменения в этой системе стали причиной не только недовольства, но и финансовых потерь. На самом деле вовсе не Алексей I, а его предшественник Никифор III Вотаниат первым уменьшил объем средств, выплачиваемых центральным правительством (с целью сокращения расходов). Но Алексей I пошел дальше, еще сильнее сократив субсидии, чтобы, во-первых, уменьшить расходы, а во-вторых, поддержать переживавшую проблемы экономику. Эти меры сразу оказались непопулярными. То же относится к конфискации имущества высокопоставленных чиновников, обвиненных в заговоре против Алексея I. Конфискованные средства пополнили оскудевшую имперскую казну. Использование монет с уменьшенным содержанием драгоценного металла для покрытия государственных расходов при одновременном использовании монет с высоким содержанием драгоценного металла при сборе налогов еще сильнее усугубило ситуацию{290}.

Алексей I предпринял эти меры из-за больших расходов, которых требовали военные операции. Полное обеспечение беспрерывно воюющей армии (жалованье солдатам, снабжение оружием и продовольствием) в течение более чем десяти лет, начиная с 1081 года, было дорогим удовольствием. Войны также стали причиной непрямых расходов: множество людей были оторваны от сельского хозяйства, что привело к снижению урожайности и налоговых сборов, а затем и к повышению цен. На выплату дани печенегам и султану в 1080-х годах также уходили большие средства. Дорого стоили и усилия, направленные на улучшение положения империи. Альянс Византии с немецким монархом Генрихом IV, направленный против норманнов, обошелся очень дорогой ценой: византийцы согласились заплатить гигантскую сумму в 360 000 золотых монет с условием, что она будет выплачена не во вновь отчеканенных (с очень низким содержанием золота) монетах, а в монетах намного более высокого качества{291}.

Для увеличения доходов государства приходилось идти на отчаянные меры. В 1082 году Алексей I дал клятву, что никогда больше не будет забирать средства у церкви, – перед этим он экспроприировал дорогую утварь для финансирования войны с норманнами, которые атаковали город Диррахий. Но через три года император снова прибегнул к конфискации церковных ценностей. Алексей I подвергся жестокому порицанию за нарушение обещания. Особенно рьяно нападал на императора епископ города Халкидон[27], очень яркий и красноречивый проповедник (впрочем, Анна Комнина нелестно отзывалась о нем как о человеке, «который не мог ясно и точно высказать свою мысль, ибо был совершенно неискушен в словесности»{292}). Хотя Алексею I удалось выстоять в этом конфликте, его третья попытка получить деньги с церкви в начале 1090-х годов вызвала сильный отпор со стороны патриарха Антиохийского{293}. Для покрытия разрыва между доходами и расходами государство повышало налоги. По словам одного византийского автора, оно назначало чиновников, которые должны были собирать налоги, выдумывая обязательные к оплате долги. Неспособность человека заплатить по этим мнимым обязательствам рассматривалась как основание для конфискации имущества и, следовательно, как одно из средств пополнения императорской казны{294}. Повышение налоговых выплат имело катастрофические последствия – рост смертности, голод, депопуляция и рост числа бездомных. В некоторых случаях, по словам патриарха Антиохийского, из-за непомерных налогов люди были вынуждены присоединяться «к варварам, убивающим христиан, рассудив, что жизнь в неволе у них лучше, чем у нас»{295}.

Внимание императора, отчаянно нуждающегося в деньгах, привлекли даже монахи с горы Афон. Гора служила домом нескольким монашеским общинам, в руках которых оказались большие земельные участки и значительное имущество. Кроме того, афонские монахи оказались настоящими экспертами в части получения налоговых послаблений. Земли, которыми владели монахи, были сконцентрированы в одном из немногих регионов империи, которым не угрожало нападение норманнов, печенегов или турок. Эти территории входили в число тех немногих районов империи, где в конце XI века не было снижения урожайности. В 1089 году Алексей I решил получить деньги у монахов. В трех хартиях зафиксировано введение эпиболы – нового сбора с землевладельцев. Тех, кто не мог его выплатить по каким-либо причинам, ожидало немедленное наказание. Среди наказанных был и Иверский монастырь на горе Афон. Император конфисковал почти 20 000 акров принадлежавших ему земель{296}.

К моменту кризиса в Малой Азии в начале 1090-х годов у Алексея I не осталось вариантов, как еще поправить ситуацию с финансами. Содержание золота в деньгах достигло самого низкого уровня, а государственный аппарат ради экономии средств «был ободран до костей». Положение усугублялось тем, что приблизительно в начале 1091 года на Крите и Кипре, двух крупнейших и важнейших островах восточного Средиземноморья, началось восстание против императора, участники которого провозгласили фактическую независимость от Константинополя. Причиной восстания было чрезмерное налогообложение{297}. Из-за частых нападений на северо-западные границы империи давление на императора усиливалось, а для и без того ограниченных ресурсов Византии ее участие в бесконечных конфликтах становилось неподъемной нагрузкой{298}.

В самом начале 1092 года Алексей I пришел к эпохальному решению, которому было суждено оказать огромное влияние на историю Средиземноморья. Отбивая нападения норманнов в 1080-х годах, император тесно сотрудничал с Венецией – корабли республики патрулировали Адриатику, мешая норманнам снабжать свои войска на албанском берегу (норманны доставляли для них грузы из южной Италии). За свою помощь Венеция получала плату авансом{299}. Алексей I издал ряд актов, нацеленных на укрепление сотрудничества во время конфликтов с норманнами в 1081–1085 годах, среди которых были указ о присвоении титулов венецианскому дожу и расширение венецианских владений на Адриатике вплоть до Далмации{300}.

Отчаянно пытаясь найти возможности стимулирования финансовой системы империи, Алексей I пришел к выводу, что добиться этого можно лишь с помощью значительных вложений иностранного капитала. Поэтому весной 1092 года император издал указ, в соответствии с которым Венеция получала внушительный комплект привилегий и уступок{301}. В 1080-х годах правитель Венеции носил титул «дож Венеции и Далмации» и являлся протосевастом империи; однако после 1092 года в качестве дополнительного расширения венецианских владений под его юрисдикцию была передана Хорватия – это была важная уступка со стороны Константинополя. Дож также получал право передавать эти привилегии своим преемникам{302}. Кроме того, деньги должны были получить и венецианские церкви. Собор Святого Марка удостоился особого отношения – Византия обязалась оплатить работы по его масштабной реставрации, предпринятой в начале 1090-х годов в преддверии повторного освящения. Часть береговой линии Константинополя, простиравшаяся от Еврейских ворот до башни Вигла, была передана в исключительное пользование венецианским купцам. Похожие условия предлагались в некоторых других портах империи, включая Антиохию, Лаодикею (Латакия в современной Сирии), Тарсус, Мамистру (город Якапинар в современной Турции), Атталию, Афины, Коринф, Фивы, Фессалонику и Диррахий{303}. Это давало Венеции значительные преимущества в конкурентной борьбе с другими итальянскими городами-государствами в восточной части Средиземного моря.

Но на этом Алексей I не остановился: чтобы побудить венецианских купцов вкладывать деньги в Византию, он предоставил республике беспрецедентные привилегии. Например, они получали освобождение от любых претензий на предоставленное им имущество{304}. Были сняты все пошлины на венецианские корабли и товары, которые они перевозили, как экспортируемые, так и импортируемые{305}. Не предоставив подобные привилегии Амальфи, Пизе и Генуе – другим итальянским городам-государствам, имевшим тесные торговые связи с империей, – Алексей I обеспечил Венеции большие конкурентные преимущества, что должно было подтолкнуть республику резко увеличить инвестиции в византийскую экономику. Предпринятые императором меры были настолько важны, что сам глава венецианской церкви, патриарх Венеции, весной 1092 года отправился в Константинополь предположительно для того, чтобы лично присутствовать при подписании соглашения о торговых привилегиях{306}.

Соглашение Алексея I с Венецией было рискованным шагом. Другие итальянские города-государства вполне могли потребовать для себя таких же условий. Кроме того, было непонятно, как можно будет аннулировать или изменить условия соглашения в дальнейшем. Однако в 1092 году, по всей видимости, императора подобные мысли не занимали. В краткосрочной перспективе важнее было то, что преимущества, данные венецианцам, ставили под угрозу деятельность византийских негоциантов. Рост прибылей итальянцев намного повышал их конкурентоспособность относительно местных купцов.

Влияние соглашения с Венецией трудно выразить в цифрах. Однако то, что вскоре после выдачи привилегий Алексей I провел радикальную реформу финансовой системы Византии, не является простым совпадением. Летом 1092 года в обращение был введен иперпир (дословно – «очищенное золото»), новая монета с высоким содержанием золота. Кроме того, было введено несколько новых монет меньшей стоимости, фиксированной по отношению друг к другу. Хотя сначала новые монеты чеканились в ограниченных количествах, их появление было необходимо для торговли с другими государствами. Внешняя торговля без стабильной валюты немыслима. Денежная реформа была критически важна для восстановления истощенной экономики, измученной постоянным снижением золота в монетах, – дошло до того, что стала непонятна фактическая стоимость монеты. Другой вопрос – оживят ли эти меры захиревшую аристократию империи?

В первое десятилетие своего правления Алексей I Комнин почти не сталкивался с оппозицией. Несмотря на проблемы, которые доставляли Византии соседи, и ухудшающееся положение в экономике, император не испытывал серьезных проблем в Константинополе. Критика, которой он подвергся после падения Диррахия в 1082 году, не переросла в бунт, а слухи о заговоре против императора, ходившие в столице зимой 1083 года, так и остались слухами{307}. Закончившийся катастрофическим поражением поход в Дунайские степи через несколько лет также не повлек за собой восстания, притом что Алексей I получил ранение в бою и был вынужден спрятать одну из самых почитаемых святынь империи, плащаницу Девы Марии, в ложе из полевых цветов, чтобы укрыть ее от печенегов{308}.

Пассивность правящей элиты в 1080-х годах тем более удивительна, если сравнивать ее с потрясениями предыдущего десятилетия, когда империю сотрясала гражданская война, вызванная поочередными попытками нескольких магнатов захватить трон. Это спокойствие частично объясняется резким уменьшением богатства аристократии, отмечаемого в течение этих десяти лет. Снижение денежного содержания, катастрофическое уменьшение доходов с земель, находившихся под угрозой нападений соседей Византии, и нестабильность финансовой системы существенно ослабили элиты империи. Но неспособность аристократии бросить вызов Алексею I также объяснялась сильной властью нового императора. Тщательно рассчитанные и проведенные конфискации собственности в самом начале его правления продемонстрировали потенциальным мятежникам, что за бунтарские настроения придется платить высокую цену. С потенциальными мятежниками расправлялись безо всякой жалости. Например, смещение двух патриархов в течение первых трех лет царствования Алексея I показало, что новый император не намерен мириться с малейшими признаками крамолы и вероломства.

Однако к началу 1090-х годов Алексей I уже мало что мог противопоставить тем, кто начал сомневался в прочности его власти. Все больше людей считало, что он ведет империю к катастрофе. Почти все ее скудные ресурсы были исчерпаны, непосильное налоговое бремя стало причиной восстаний на Крите и на Кипре, которые могли вообще ускользнуть из-под слабеющей власти Константинополя. Кабальные торговые соглашения с Венецией вызвали враждебную реакцию слишком многих, потому что имущество, передаваемые итальянским торговцам, было отобрано у частных лиц и церкви, которые не только не получили компенсацию, но и были лишены права обжаловать решения властей{309}.

Но нигде недочеты Алексея I не проявились яснее, чем в Малой Азии, где его попытки повернуть вспять наступление турок оказались бесплодными. Вернуть под контроль Византии побережье не удалось, и операция по захвату Никеи также потерпела фиаско. Поскольку правление Алексея I начало принимать катастрофический характер, в обществе, естественно, задумались о поисках альтернативных вариантов.

Примечательно, что сместить императора попытались не те, кто, казалось бы, больше всех пострадал во время его царствования, – пострадавшие из-за устроенного семейством Комнинов переворота 1081 года или землевладельцы из Малой Азии, чья собственность была (или могла быть) захвачена турками. Его не пытались свергнуть и те, чья карьера не сложилась из-за склонности императора продвигать на важные должности в Византии людей со стороны, что тогда точно сформулировал один автор, давший совет Алексею: «В самом деле, если ты почтишь пришедшего к тебе иноплеменника из простонародья должностью примикирия или стратига, то какой достойный военный пост ты можешь дать ромею? Конечно, ты превратишь ромея в своего врага»{310}. На самом же деле самая опасная оппозиция императору возникла среди его ближайших сторонников – в его собственном семействе.

Ситуация достигла кульминации весной 1094 года, когда Алексей I готовился к походу с целью укрепления пограничной области империи на северо-западе, которой особенно досаждали сербы, постоянно вторгавшиеся на территорию Византии. Это стало последней каплей. Малая Азия находилась в плачевном состоянии, поэтому решение императора сосредоточиться на решении проблем отдаленной территории, не очень важной стратегически, казалось, свидетельствовало о полной потере здравого смысла. Оно стало подтверждением (если таковое было необходимо) того, что императора нужно менять.

Слухи о невменяемости императора достигли ушей его племянника Иоанна Комнина, который недавно был назначен правителем Диррахия, сменив на этом посту отозванного Иоанна Дуку. Но, вместо того чтобы предупредить дядю о тревожных слухах, Иоанн стал вести себя, как его возможный преемник. Когда-то в 1080-х годах с ним уже происходило нечто подобное – его предложили в качестве подходящего жениха для дочери немецкого короля Генриха IV во время переговоров о заключении союза против норманнов{311}. Однако состоявшаяся осенью 1092 года коронация старшего сына Алексея I Иоанна II Комнина как второго императора наряду с отцом поставила крест на надеждах Иоанна{312}. Когда архиепископ Болгарский Феофилакт сообщил императору о заговоре племянника, тот призвал к себе Иоанна из Диррахия и поставил его на место. Но, хотя проблема быстро разрешилась, стало ясно: даже некоторые члены семьи уверены, что дни Алексея I на троне сочтены{313}.

Иоанн со своими притязаниями на трон вольно или невольно оказался частью более широкого движения: количество желающих бросить вызов императору было велико. Одним из них был Константин Дука, сын императора Михаила VII, молодой человек с безупречной родословной, но слабохарактерный и очень болезненный. После прихода к власти Алексей I внимательно следил за ним, понимая, что Константин является его потенциальным противником в борьбе за императорский трон. Ради сохранения лояльности Константина Алексей вскоре после рождения своей старшей дочери Анны Комнины в декабре 1083 года устроил его помолвку с ней{314}. Если верить слухам, распространявшимся по империи и за ее пределами, то этот союз не мог дать наследника: в 1078 году Константин, по-видимому, был кастрирован Никифором III Вотаниатом{315}.

После того как Константин не продемонстрировал особого желания бунтовать, внимание императора переключилось на человека, характер которого соответствовал его происхождению. Никифор Диоген был сыном Романа IV, потерпевшего унизительное поражение при Манцикерте в 1071 году. Алексей I внимательно следил за развитием Никифора и его младшего брата. «Мальчики были, как два львенка, – говорит Анна Комнина, – император воспитывает их так, будто это его собственные дети». Он никогда не сказал в их адрес ни одного плохого слова, неизменно заботясь об их насущных интересах. «Там, где другие могли смотреть на мальчиков Диогена с подозрением, – пишет Анна, – Алексей I предпочитал относиться к ним с честью и любовью». По крайней мере так утверждает дочь императора{316}.

Теперь Никифор стал сильнейшим из претендентов на трон. В отличие от Алексея, он был «порфирородным» – таковыми считались все дети правящих императорских фамилий, рожденные в порфировой палате императорского дворца. Никифор также обладал сильными личностными качествами – природным обаянием, притягательным характером и приятной внешностью. Он произвел впечатление даже на Анну Комнину: «Он обладал могучим телосложением и хвастался, что может помериться силой с гигантами; кожа у него была смуглой, грудь – широкой, и он на целую голову возвышался над всеми современниками. Каждому, кто наблюдал, как он играет в мяч, гарцует на коне, мечет стрелы, потрясает копьем или правит колесницей, казалось, что перед ним некое новое чудо; он разевал рот от восхищения и разве что не застывал на месте»{317}.

Летом 1094 года, когда император предпринял очередную кампанию на Балканах, Никифор взял инициативу в свои руки. Решив убить Алексея I лично, а не перепоручать эту задачу другому, однажды вечером он подобрался к императорской палатке, спрятав меч под мышкой. Однако тогда Никифор не смог выбрать нужный момент (как говорят, из-за юной девушки, отгонявшей комаров от спящего императора, и императрицы, сопровождавшей Алексея I в походе) и решил отложить задуманное. В следующий раз Никифору помешал часовой, заметивший, что тот вооружен, хотя вроде бы шел купаться{318}.

Будучи проинформированным о таком подозрительном поведении, Алексей I попросил своего брата Адриана, командующего армией на западе, вмешаться, не придавая делу огласки. Император опасался, что известия о заговоре еще сильнее ослабят его позиции. Однако Адриан знал о планах Диогена больше, чем представлял себе император. Возвратившись, он сообщил, что не обнаружил никакого готовящегося заговора{319}. Император был вынужден прибегнуть к более резким мерам. Никифора схватили, подвергли пыткам, и он сознался во всем.

Узнав точно, кто оказался замешанным в заговоре, Алексей I пришел в замешательство{320}. В числе заговорщиков оказались бывшая императрица Мария, бывшая супруга Михаила VII и Никифора III Вотаниатов, которые в свое время были так близки Алексею, и муж его сестры Марии Комнины Михаил Таронит{321}. Кроме того, Никифор заручился поддержкой ведущих членов сената, высших армейских офицеров и влиятельных аристократов{322}. Они не были указаны по именам в «Алексиаде», которая является основным источником информации об этом периоде. Список заговорщиков дипломатично скрыт, чтобы не раскрывать размах заговора. Тем не менее некоторых основных его сторонников установить можно. Главным из них был родной брат Алексея I Адриан.

Надо сказать, что командующий армиями империи на западе был для Никифора ключевой фигурой. Благодаря женитьбе Адриана на единоутробной сестре Никифора мужчины являлись друг другу зятьями, и то обстоятельство, что Адриану, кажется, были известны детали предыдущей попытки заговора против императора, позволяет предположить, что он тоже мог быть в нем замешан{323}. То, что он тоже участвовал в нем, подтверждается еще кое-чем: после того как все раскрылось, Адриан исчез.

Он не играл никакой роли во время Первого крестового похода, не наблюдал за переходом отрядов из Западной Европы через территорию Византии, когда они двигались к Константинополю, и не встречал их в столице. Когда споры и недопонимание переросли в открытый конфликт и не оставили Алексею I другого выбора, кроме применения силы против рыцарей, Адриана нигде не было – командовать контратаками императорских войск были назначены другие. Он отсутствовал в Никее до, во время и после осады города в 1097 году. Несмотря на то что Адриан занимал высший пост в императорской армии, сопровождать крестоносцев на пути в Антиохию через Малую Азию во главе императорской армии отправили не его. Ни в одном из многочисленных первоисточников, касающихся Первого крестового похода, не упоминается его имя и нет даже намека на его существование. На самом деле он оказался в опале, поэтому прожил остаток жизни в монастыре, имя Адриана исчезло из имперской пропаганды, а его дети в XII столетии были отлучены от власти{324}.

Из поля зрения исчезли и другие важные политические фигуры, что также указывает на их участие в заговоре. Одной из них был Никифор Мелиссен: однажды он уже был соперником Алексея I в борьбе за власть, а теперь превратился в завистника, нападающего на императора и провоцирующего смуту{325}. Он тоже тихо исчез{326}. То же относится к Никифору Комнину, о котором известно очень мало. Можно сказать с уверенностью лишь о том, что он некоторое время, до 1094 года, командовал императорским флотом{327}. К моменту начала Крестового похода этот пост занимал уже Евстафий Кимениан{328}. Таким образом, против Алексея I выступила не только византийская элита – собственная семья тоже бросила императора.

Итак, власть Алексея I оказалась под серьезной угрозой. Он сразу предпринял меры, чтобы скрыть истинный масштаб заговора. Ходили слухи о том, что император узнал о нем от Константина Дуки. Однако это было попросту неправдой{329}. Словно признавая, как низко упали его акции, Алексей I был вынужден полагаться на ложь и утверждать, что он по-прежнему пользуется доверием самых влиятельных фигур Византии. О вовлеченности в заговор бывшей императрицы Марии публично говорить запрещалось{330}. В «Алексиаде» говорится, что в заговоре участвовали высокопоставленные офицеры, а вместе с ними и простые солдаты{331}: над головой императора «уже нависла опасность, а рассчитывать он мог лишь на ограниченный круг лиц»{332}.

Император созвал чрезвычайную встречу сохранивших ему лояльность родственников по крови и браку, «искренне любивших самодержца», как писала Анна Комнина. Пытаясь сохранить контроль над ситуацией, Алексей пошел на мужественный шаг: он объявил, что хочет на следующий день выступить перед большой аудиторией, чтобы лично обратиться ко всем, кто воевал вместе с ним. На рассвете в сопровождении придворных Алексей I прибыл к императорскому шатру, перед которым выстроились войска. Усевшись на великолепный золотой трон, с покрасневшими от охватившего его возбуждения щеками, он смотрел на толпу. Напряжение было невыносимым{333}.

Вооруженные копьями и мечами солдаты, лояльные Алексею I расположились рядом с троном, а члены варяжской стражи выстроились полукругом позади императора, держа на плечах свои тяжелые железные топоры. На Алексее I был не императорский наряд, а доспехи простого солдата. Это был сильный ход, наполненный глубоким символическим смыслом. Если ему было суждено быть зарубленным до смерти, то пусть он падет как солдат. Казалось, что в этом мгновении сошлись воедино судьба императора и судьба Византийской империи.

«Как вам известно, Диоген никогда не испытывал от меня никакого зла. Не я, а другой отнял императорскую власть у его отца, я же вообще не причинял ему никаких огорчений и никакого вреда». Император сказал, что, хотя он всегда заботился о Никифоре, тот был по отношению к нему неизменно груб и, главное, себялюбив. За доброту Алексея он отплатил вероломством. Его неоднократно прощали за действия, направленные против императора, и даже за участие в заговоре с целью захвата власти, продолжал Алексей: «Тем не менее мои благодеяния не изменили коварного нрава Диогена, который в награду за все для него сделанное обрек меня на смерть»{334}.

К облегчению императора, его речь сразу произвела впечатление на аудиторию – солдаты начали кричать, что они не хотят, чтобы кто-нибудь занял место Алексея I. Эта реакция стала не просто результатом хорошо подобранных слов, но была также вызвана усиливающимся ощущением паники – толпа боялась, что императорская гвардия готова вот-вот перебить всех собравшихся. Когда затем Алексей I заговорил о прощении и предложил амнистию всем присутствующим на том основании, что все заговорщики выявлены и будут наказаны отдельно, начался ад кромешный: «При этом поднялся такой крик, подобного которому, как рассказывают присутствовавшие там, никто никогда не слышал. Одни восхваляли императора и восхищались его милосердием и кротостью, другие поносили изгнанников и утверждали, что они достойны смерти»{335}.

Несмотря на всю тяжесть их преступления, главные заговорщики не были приговорены к смерти, но лишены всех званий и титулов и отправлены в ссылку. Никифора Диогена и его основного сподвижника, Катаколона Кекавмена, ослепили{336}. Однако Алексей I был настолько шокирован масштабом и силой сложившейся против него оппозиции, что, по словам Анны Комнины, заговор сказался на его психическом и физическом здоровье{337}. Анна пишет, что все последующие годы правления Алексея I мучила тревожность, причем иногда ему даже становилось трудно дышать{338}.

Основной причиной заговора против Алексея I являются поражения в Малой Азии в первой половине 1090-х годов. Однако именно решение императора отправить основные силы армии в район северо-западной границы для отражения набегов сербов послужило последней искрой. Византийская элита почувствовала, что ее интересы в центральных областях империи игнорируются. Основой успехов Алексея I после его восшествия на престол в 1081 году стали консолидация власти и создание такой политической системы, когда он, и только он принимал решения обо всех назначениях, военных походах и политических шагах. Эта система, в свою очередь, была основана на ослаблении власти и влияния аристократии, что достигалось косвенно через сосредоточение власти императора и прямо с помощью сокращения и ликвидации денежных выплат. Большие налоги, сбор обременительных пошлин и политически мотивированные конфискации также способствовали уменьшению состояний членов правящего класса Византии.

Все эти действия в отношении аристократии поставили императора на грань катастрофы. Возвратившись в Константинополь после раскрытия заговора Диогена в 1094 году, Алексей I в первую очередь провел чистку правящего класса. Тех, кто занимал самые важные посты в первые десять лет его правления, сменили представители нового поколения, которых повышали в массовом порядке. Новых чиновников выбирали не на основе богатства их семей, связей или политической влиятельности, а с помощью простого критерия – абсолютной лояльности Алексею I. Среди получивших основную выгоду от этого решения были представители западных провинций. Если говорить о перестройке политической системы империи как таковой, то этот шаг ознаменовал переход власти от старых династий византийской аристократии из Анатолии к новым, набирающим силу семьям из Фракии.

На первые роли стали выходить новые люди. Мануил Вутумит впервые «засветился» после мятежа Диогена, поднявшись из полной неизвестности до самых высоких должностей империи. Во время Первого крестового похода он сыграет ключевую роль. Евмафия Филокала, человека настолько жестокого, что его, по словам одного праведника, нельзя было спасти даже с помощью молитвы, нашли где-то на задворках Пелопоннеса и назначили правителем Кипра, когда Алексей I восстановил свой контроль над этим островом{339}. Другие люди, в частности Никита Карик и Евстафий Киминеан, также были после попытки мятежа назначены на высокие должности{340}. Не забудем и о Никифоре Вриеннии, которого император лично отобрал в качестве жениха Анны Комнины (вместо Константина Дуки){341}.

Ветер перемен, начавшихся в 1094 году, вознес иностранцев на недосягаемую высоту. Император все больше полагался на норманна Петра Алифу, который пришел на службу десятью годами ранее{342}. Императорский флот был отдан под командование Ландульфа (ломбардца, судя по его имени). Этот человек стал первым чужестранцем, который возглавил военный флот Византии{343}. Всегда надежный Татикий тем временем занял самую высокую должность в армии. Во время Первого крестового похода ему также будут поручать самые деликатные и важные задачи{344}.

Мало кто из высокопоставленных чиновников пережил чистки. На важных должностях остались Георгий Палеолог и Иоанн Дука. Первый ревностно отстаивал интересы императора во время переговоров с крестоносцами, в то время как второй вместе с Константином Далассином возглавлял кампанию по освобождению западных областей Малой Азии{345}. Однако освобождение от старой гвардии таило в себе риски. Чтобы одним махом убрать всех сторонников Диогена и остальных недовольных, империю пришлось бы обезглавить. Поэтому чистки носили поэтапный характер. Никифору Мелиссену, например, позволили остаться на службе в течение нескольких месяцев после раскрытия заговора – весной 1095 года он принимал участие в кампании против половцев под пристальным наблюдением только что повышенных в должностях старших командиров, после чего тихо исчез из вида{346}.

Несмотря на все принятые меры, власть Алексея I оставалась нестабильной. Это особенно ярко проявилось в начале 1095 года, когда пришли новости о том, что свирепый половецкий вождь Тогортак переправился через Дунай и вторгся на территорию империи. В рядах половцев шел человек, утверждавший, что его зовут Лев Диоген и он является одним из сыновей императора Романа IV. Он хотел воспользоваться недовольством в Византии и пройти путем Никифора Диогена, его «брата». Лев Диоген привел половцев к городу Адрианополю во Фракии и подверг его долгой осаде. Сами кочевники тем временем сеяли панику и разрушения на Балканах{347}. Несмотря на то что половцев удалось в конце концов вытеснить за Дунай, кризис в Византии не ослабевал.

Однако основной проблемой, требующей незамедлительного решения, оставалось восстановление контроля над Малой Азией и в особенности освобождение Никеи. Предыдущие попытки Алексея I овладеть городом хитростью, купить его или попытаться сокрушить его оборону ни к чему не привели{348}. Оставался только один путь – длительная осада. Но для ее осуществления было необходимо сосредоточить большую массу войск, идеально подготовленных для штурма крупных и хорошо укрепленных городов. Необходимые Алексею I человеческие ресурсы и технологии можно было получить только из одного источника.

6. Призыв с Востока

Десятилетия, предшествовавшие Первому крестовому походу, были отмечены появлением и укреплением чувства христианской солидарности, общей истории и судьбы, объединявшей Восток и Запад. Этот процесс в значительной степени объяснялся более интенсивным перемещением людей и идей по Европе, но также сознательно поддерживался византийской пропагандой.

Естественно, взаимодействие между Западом и Востоком существовало всегда, но из-за стремления Византийской империи привлечь западных рыцарей в Константинополь в XI веке под него подвели организационную основу. В Лондоне даже существовала вербовочная контора, куда зазывали стремящихся к славе и желающих испытать счастья и где византийские чиновники заверяли тех, кто хотел рискнуть отправиться на Восток, что о них в Константинополе позаботятся{349}. В столице империи держали под рукой штат переводчиков, которые приветствовали прибывших на службу басилевсу{350}.

Временами кажется, что в Западной Европе даже пытались воспрепятствовать жаждущим приключений молодым людям покидать родной дом. В письме, написанном в конце XI века Ансельмом, настоятелем влиятельного монастыря в Ле-Беке (Нормандия) и позднее епископом Кентерберийским, молодому норманнскому рыцарю по имени Вильям, отмечается, что византийцы предлагают соблазнительное вознаграждение. «Не давайте завлечь себя заманчивыми обещаниями, – советовал Ансельм, – следуйте своей судьбе и призванию, избранному для вас Богом, и станьте монахом». Возможно, Вильям прислушался к этому совету, а может быть, и нет: в том же письме говорится, что его брат уже отправился в Константинополь и Вильям последует по его стопам{351}.

Византия с радостью воспринимала этот стабильный приток рыцарей даже до прихода к власти Алексея I. В отличие от императорской армии, в которой преобладала пехота, в западноевропейских армиях делался упор на кавалерию. Технический прогресс в области вооружения и доспехов привел к тому, что рыцарь, передвигающийся верхом на тяжелом коне, стал мощной боевой единицей. Развитие тактики только усиливало превосходство: западная кавалерия более уверенно держала строй как в наступлении, так и в обороне{352}. Благодаря дисциплине всадники из Западной Европы представляли опасность даже для таких проворных и стремительных противников, как печенеги и турки, целью которых было расколоть боевые порядки врага на отдельные отряды, после чего уничтожить их по частям.

Однако не все в Константинополе были рады появлению этих амбициозных гостей с Запада. Неприязнь к Эрве Франгопулу (дословно – «сыну франка»), который добился огромных успехов в отражении нападений турок в Малой Азии в 1050-х годах, получил от императора в награду плодородные земельные угодья и высокий титул, была столь велика, что он закончил свои дни на дне Средиземного моря с камнем на шее{353}. Роберт Криспин, еще один выходец с Запада, вызвал зависть византийских аристократов за свои подвиги. Он встретил смерть не на поле боя, сражаясь с турками, а выпив яд, поднесенный одним из соперников в Константинополе. По крайней мере такие слухи ходили по Европе{354}.

Из-за ухудшения ситуации в Малой Азии к концу XI века Алексей I начал все более активно искать помощь за пределами империи. Современники по всей Европе отмечали все более взволнованные призывы о помощи, поступавшие из Константинополя в 1090-х годах. Эккехард из Ауры писал, что посланцы и письма, «которые видели даже мы сами», были отправлены Алексеем I, чтобы привлечь помощь в решении серьезных проблем «в Каппадокии, во всей Византии и в Сирии»{355}. По словам другого хорошо информированного летописца, «император в Константинополе, по имени Алексей, страшился постоянных набегов язычников и уменьшения размеров своего королевства, и он отправил послов во Францию с письмами, чтобы поднять принцев и чтобы они пришли на помощь … подвергающейся опасности Греции»{356}.

Письма похожего содержания приходили также графу Фландрии Роберту. Каждый день без перерыва от императора поступали сообщения о том, что количество убитых христиан не поддается подсчету, мальчики и пожилые мужчины, представители знати и простые крестьяне, священнослужители и монахи в руках турок подвергаются ужасному содомскому греху, другим насильно делают обрезание, а женщин-аристократок и их дочерей безнаказанно насилуют. «Большую часть Священной империи восточных христиан, – писал Алексей I, – со всех сторон теснят неверные»{357}.

Шокирующие рассказы о зверствах турок и страданиях христиан вызвали на Западе негодование. В начале 1090-х годов, когда под удар попала Никомедия, призывы Алексея I стали еще более настойчивыми. Император «посылал во все концы послов с письмами, полными жалоб, сетований и слезных просьб о помощи, обращенных ко всем христианам», чтобы бороться с варварами, оскверняющими купели и равняющими с землей церкви. Как мы уже видели, в результате собранное на Западе Робертом Фландрским войско смогло отвоевать город и территорию вплоть до протоки Святого Георгия, переходящей в Никомедийский залив{358}.

Новости о переживаемой империей катастрофе распространились по всей Европе благодаря посольствам, состоящим из «святых мужей»{359}. По словам одного летописца, стало широко известно, что христиане на Востоке, «то есть греки и армяне», терпят «жестокие издевательства от рук турок в Каппадокии, Романии [Византии] и Сирии»{360}. Другие сообщения были более конкретными: один современник писал, что турки «захватили Палестину, Иерусалим и храм Гроба Господня, а также Армению, Сирию и часть Греции, которая простирается почти до моря, которое называется протокой Святого Георгия»{361}. На Западе знали также, что аристократы страдают потому, что турки отнимают их владения{362}.

Актуальная и точная информация о бедственном положении Византии распространилась настолько широко, что, когда Урбан II зимой 1095 года встал перед толпой в Клермоне, у него не было необходимости вводить их в курс дела. «Вы должны поспешить предоставить помощь вашим братьям, живущим на Востоке, – говорится в одной из версий обращения папы, – которые нуждаются в ней и о которой просят. Потому что турки, народ Персии, нападают на них, как многие из вас уже слышали, и продвинулись далеко вглубь ромейской территории, достигнув части Средиземного моря, которая называется протокой Святого Георгия. Они захватывают все новые и новые земли, принадлежащие христианам, победили их семь раз в семи сражениях, убили или захватили в плен многих людей, разрушили храмы и опустошили Царство Божие»{363}. Широкое распространение информации о кризисе на Востоке в значительной степени объясняется письмами, которые рассылал Алексей I, и предпринимаемыми им в 1090-х годах отчаянными усилиями добиться поддержки для империи.

Информация попадала на Запад не только по официальным каналам. Новости о событиях в Малой Азии приносили в Европу путешественники и паломники, которые в конце XI века добирались до Константинополя или Иерусалима. Некоторые, как, например, граф Фландрии Роберт, своими глазами видели, в каком положении оказалась Византия: в 1089 году он проехал по ее территории, возвращаясь на родину после паломничества на Святую землю. Хронист Вильгельм Апулийский, писавший свою летопись в южной Италии в конце XI века, также слышал о нападениях на церкви и притеснениях христиан. Однако он считал, что кризис возник из-за чрезмерного сближения византийского императора с турками с целью использования их для укрепления своих позиций{364}. Если принимать во внимание контакты Алексея I с Сулейманом и особенно с Малик-шахом, то в этих словах есть изрядная доля истины. При этом само мнение о личной вине Алексея I в создавшемся положении демонстрирует, что императорский двор не мог полностью контролировать поток новостей с Востока.

Однако, несмотря на то что люди, возвращающиеся в Западную Европу из Константинополя и Святой земли, высказывали собственные мысли, последовательность и постоянство их рассказов показывали, насколько эффективно Константинополь управлял подачей информации. Содержание, тон и посыл историй был почти идентичен: христиане, в особенности духовенство, подвергаются жестоким преследованиям, положение в Малой Азии катастрофическое, потому что туркам удалось дойти до самой протоки Святого Георгия; Византии требуется срочная военная помощь. Сюжет почти всегда была почти одинаковым, потому что источником большей части информации был сам император.

Общим для большинства таких историй был один пункт – ухудшающееся положение в самом Иерусалиме. В конце XI века жизнь в Палестине и на Святой земле становилась все тяжелее. Турки сначала вполне терпимо относились к немусульманским общинам в этом регионе. Однако захват Иерусалима египетской династией Фатимидов в 1070-х годах привел к обострению отношений между турками-суннитами и египтянами-шиитами. В результате нападения на прибрежные области в 1089 году Фатимидам удалось завоевать значительные территории, а гибель в бою видного турецкого полководца в 1091 году только усилила опасения суннитов. Их страхи отразились на жизни местного населения{365}. Появились сообщения о насильственном обращении в ислам греческих и армянских христиан в Антиохии и о резком повышении налогов и пошлин для христиан, живущих в Иерусалиме{366}. Все это сопровождалось преследованиями и гонениями. Досталось и евреям. В 1077 году в Иерусалиме была сожжена главная синагога – и это только один зафиксированный пример притеснений, которые они претерпели в то время{367}.

Несмотря на то что недавние исследования ставят под вопрос, насколько тяжелой стала жизнь немусульман в 1070–1080-е годы, арабские источники также зафиксировали рост напряженности в Иерусалиме, Антиохии и на Святой земле непосредственно перед Первым крестовым походом{368}. Арабский летописец из Алеппо, живший в XII веке, отмечал, что «люди в сирийских портах не позволяют франкским и византийским паломникам идти в Иерусалим. Те, кто уцелел, распространяли эту новость в своих странах. Так они готовились к военному вторжению»{369}. Другой писатель высказывал предположение, что очевидные нарушения прав антиохийских христиан, чинимые новым сельджукским правителем Яги-Сияном, спровоцируют ответную реакцию{370}.

В итоге западным паломникам стало значительно труднее посещать святой город. В X и XI веках количество паломников, прибывающих в Иерусалим, резко выросло благодаря росту благосостояния европейцев, их любознательности и тяги к дальним странствиям. Это, в свою очередь, способствовало общему «сужению» раннесредневековой ойкумены{371}. Но после роста насилия в Малой Азии и Леванте поток паломников резко сократился. Шокирующие рассказы о событиях в святых местах распространялись все шире, говорили, что паломники подвергаются пыткам и издевательствам, а жестокие турки заставляют их платить выкуп{372}. Харизматичный проповедник Петр Амьенский рассказывал перед огромной толпой о жестокостях, которые ему якобы пришлось пережить во время ужасного путешествия в Иерусалим{373}. Однако не все отказывались от паломничества. Например, Рожер из Фуа весной 1095 года настоял на организации путешествия на Святую землю и, вернувшись через год, потребовал вернуть ему его земли в южной Франции{374}. Другой рыцарь из Нормандии совершил паломничество немного позже и отметил свое счастливое возвращение, совершив пожертвование в пользу аббатства в Жумьеже{375}. Но такие люди составляли меньшинство. Один хронист заметил, что в 1090-х годах из-за сложившихся обстоятельств мало кто отваживался отправляться в поездку{376}.

Алексей I воспользовался страхами европейцев по поводу Иерусалима. В конце XI века в Константинополе жило много выходцев c Запада, и некоторые из них занимали очень высокие должности на службе у императора – он отлично понимал значение и эмоциональную притягательность Священного города для латинян. Именно по этой причине он в 1083 году попросил иерусалимского патриарха Евтимия присутствовать при подписании мирного договора с Боэмундом, «ужасным франком», после того как императорская армия отразила первое наступление норманнов на Византию. Присутствие патриарха должно было продемонстрировать, что вторжение на территорию империи является предметом беспокойства одного из самых влиятельных деятелей христианского мира{377}.

Другой пример взят из интерполяции к славянской рукописи, относящейся к тому периоду. В начале 1091 года ко двору хорватского короля Звонимира прибыли послы, отправленные императором Алексеем I и папой Урбаном II. Они представляли альянс между Западной и Восточной церквями, образованный в Константинополе восемнадцать месяцев назад. Послы рассказали Звонимиру и его придворным о том, как Иерусалим и другие святые места пали под натиском язычников, разрушающих и оскверняющих святыни. «Мы взываем к тебе, нашему брату Звонимиру, самому благочестивому христианскому королю, – молили они, – помочь нам ради любви к Христу и Святой церкви»{378}.

В сомнительном письме Алексея I Роберту, графу Фландрии, о котором мы писали выше, также можно отметить умышленное упоминание о Иерусалиме для получения поддержки Запада. Если турки одержат победу над христианским королевством, Гроб Господень может быть потерян навсегда{379}. Это объединение судеб Византии и Священного города нашло отражение в европейских хрониках начала XII века. «Тревожные новости пришли из Иерусалима и города Константинополя, – писал Роберт Реймсский (он же Роберт Монах), – народ персидский, народ чужой и отвергаемый Господом… вторгся в христианские земли, уничтожил их население убийствами, грабежами и пожарами, похитил нескольких христиан и увел их в свои собственные земли»{380}. Следы этой записи ведут к императору в Константинополь.

Проявление Алексеем I заботы об Иерусалиме было умным ходом, с его помощью император хотел вызвать соответствующую реакцию христианского рыцарства Европы, которое все сильнее проникалась этосом набожности и беззаветного служения. Учреждение папой наказаний за участие в боях по воскресеньям и во время церковных праздников помогло исподволь внедрить в сознание западных рыцарей христианские ценности. Теперь европейскую аристократию занимали не только войны и турниры{381}. Конечно, слова нередко расходились с делом: например, требования епископа Иво Шартрского (любой, кто обнажит меч между заходом солнца в среду и восходом в понедельник, должен быть отлучен от церкви), несомненно, выглядят чересчур самонадеянными. Тем не менее попытки церкви вмешаться в мирскую жизнь были очень серьезными и, очевидно, оказали влияние на общество{382}.

Ясно, что в таких обстоятельствах новости о бедствиях христиан на Востоке получили широкий резонанс. Если учесть, что в конце XI века интерес к Иерусалиму достиг запредельного уровня, то сообщения об угрозах христианам и Святой земле по своему накалу оказались рядом с растущими страхами перед надвигающимся апокалипсисом. Казалось, что наводнения, голод, метеоритные дожди, солнечные затмения вынуждают прийти к выводу о том, что приближается конец света{383}. Поэтому призывы папы о защите церкви дали западному рыцарству новый raison d'être (смысл существования). Обещание духовной награды тем, кто готов отправиться на помощь верующим на Востоке, было привлекательным стимулом. Просьбы Алексея I стали искрой, из которой возгорелось пламя.

То обстоятельство, что Алексей I не упоминал Константинополь и Иерусалим и представлял себя защитником Святой земли в той же степени, что и своей империи, определенно произвело впечатление на современников в Южной Италии. В хронике, авторство которой приписывают Лупо Протоспате, говорится, что причина, ради которой рыцари из Западной Европы в середине 1090-х годов отправились в поход, заключается в их желании «оказать помощь императору Алексею в борьбе с язычниками, благодаря чему они смогут добраться до Гроба Господня в Иерусалиме»{384}. Хронист Жильбер Монсский также отмечает внимание, которое привлекли к страданиям, переживаемым Святым городом, послы из Константинополя{385}. Автор одной из хроник, написанной в более поздний период, не сомневается в том, что Алексей I использовал проблемы Иерусалима в своих целях. «Он понимал, что будет вынужден обратиться к итальянцам как к союзникам, и сделал это очень ловко», – писал в XIII веке Федор Скутариот. Император понял, что может воспользоваться популярностью Иерусалима в Западной Европе: «Именно поэтому многие из них, исчисляемые тысячами и десятками тысяч, переплыв Ионическое море, быстро достигли Константинополя»{386}.

Короче говоря, Алексей I знал, на какие эмоциональные «болевые точки» западноевропейских христиан надо нажимать. Он также сыграл на их одержимости реликвиями, когда любому предмету, имеющему отношение к жизни Иисуса Христа, даже самому банальному и неожиданному (например, его молочным зубам или куску хлеба, который он жевал, будучи ребенком), придавался духовный смысл{387}. В годы, предшествовавшие Первому крестовому походу, император активно стимулировал спрос на такие предметы. В ничем, кроме этого, не примечательном рассказе о жизни епископа Пибо из Туля говорится, что, возвратившись в 1086 году в Германию из паломничества, он принес с собой кусок Креста Господня. Епископ не нашел его случайно – реликвию дал ему император собственной персоной. Поэтому не приходится удивляться тому, что епископ рассказывал об Алексее I как о «величайшем императоре греков, который горячо любил его»{388}.

Среди других деятелей, выигравших в результате проводимой Алексеем I «дипломатии реликвий», отметим немецкого короля Генриха IV, которому император отправил ценные предметы, чтобы добиться его поддержки в войне с норманнами в начале 1080-х годов. Генрих IV получил «золотой наперсный крест, усыпанный жемчугами, и реликварий, покрытый золотом, в котором находились мощи разных святых, снабженные специальными поясняющими табличками»{389}. Два немецких автора указывали, что среди других даров были вазы и кувшины, которые с большой степенью вероятности были незадолго до этого конфискованы Алексеем I в византийских церквях{390}.

Когда аббат Петр Достопочтенный пишет, что император щедро одарил часовни и церкви к северу от Альп, он может иметь в виду только реликвии и священные предметы, отправленные Алексеем I в отдаленные регионы Европы. Хотя Петр, настоятель большого монастыря в Клюни, не указывает, какие именно дары он получил от Алексея I или когда он их получил, его эмоциональное высказывание позволяет предположить, что император посылал действительно важные предметы: неудивительно, что он «велик и словах, и в делах»{391}.

Понятно, что письмо Алексея I Роберту Фландрскому привлекло внимание к собранию реликвий в Константинополе. Именно там хранились самые важные предметы, относящиеся к жизни Иисуса, в частности столб, к которому он был привязан перед бичеванием, а также сам кнут; нетканый хитон, в который был облачен Иисус; терновый венец; одежды с распятия Иисуса, а также большая часть креста и гвозди, которыми Иисус был прибит к нему, льняная ткань с могилы; двенадцать корзин с остатками пяти хлебов и двух рыб, которыми он накормил 5000 человек; реликвии и кости неизвестного числа апостолов, мучеников и проповедников{392}. Историограф Гвиберт Ножанский, который читал письмо и составил его краткое содержание, обратил внимание на утверждение, что голова Иоанна Крестителя вместе с волосами и бородой находится в Константинополе, – и это его удивило, потому что он был уверен в том, что голова Иоанна хранится в церковной сокровищнице в городе Анжер. «Теперь мы уверены в том, – написал он с иронией, – что двух Иоаннов Крестителей не существует, как не существует и человек с двумя головами, потому что это было бы богопротивно»{393}. Он обещал в дальнейшем разобраться в этом вопросе.

По мере того как развернутая Алексеем I кампания по привлечению помощи набирала обороты в середине 1090-х годов, он все изобретательнее использовал различные части Креста Господня. Крест представлял собой реликвию, тесно связанную с Константинополем, – она попала в столицу Византии в IV веке во время правления императора Константина. Если посмотреть на множество церквей и алтарей, благословленных папой Урбаном II в центральной Франции в 1095–1096 годах, то напрашивается мысль о том, что Алексей I мог снабдить понтифика кусочками Креста Господня в качестве мощного средства, мобилизующего христиан на военных поход{394}.

Влиятельным людям с Запада, посещающим Константинополь, не без умысла демонстрировали реликвии столицы. Монаху из Кента, прибывшему в Константинополь в начале 1090-х годов и случайно встретившему там земляка, служившего в гвардии Алексея I, было позволено посетить придворную часовню императора. Посторонних туда не пускали. Тот факт, что монаху разрешили зайти внутрь и подарили реликвии, имевшие отношение к апостолу Андрею Первозванному, которые он привез в Рочестерский собор, приводят к мысли о том, что император использовал дипломатические каналы, чтобы добиться расположения западных христиан{395}.

Чуткость Алексея I ко вкусам и склонностям европейцев коснулась даже языка, которым он пользовался для контактов с ними. Например, переписка с Генрихом IV в начале 1080-х годов изобиловала образами христианской солидарности и религиозного долга. Монархи были вынуждены вместе бороться с предводителем норманнов Робертом Гвискаром. Византийский император писал, что «твоя братская склонность и расположение к нашей царственности, а также тяжкий труд, который ты согласился взять на себя для борьбы с этим негодяем, чтобы достойно покарать убийцу, преступника, врага Бога и христиан за его злые козни, свидетельствуют о великой доброте твоей души и служат прекрасным доказательством твоего благочестия… С Божьего благоволенья ничто не препятствует тому, чтобы мы были связаны родственными узами, по-христиански любили друг друга и были близки, как родственники. Ведь от этого увеличится наша мощь, и с Божией помощью мы станем непобедимы и будем грозой для неприятеля»{396}.

Переписка Алексея I с большим бенедиктинским монастырем в Монтекассино (Италия) также отличалась продуманностью выражений. Благодаря настоятеля за письмо с выражением теплых пожеланий и желая в ответ ему всяческих благ от Господа Всемогущего, Алексей I отмечал, что «благодаря Своей милости и благосклонности Он уважает и возвеличивает мою империю. Однако не только потому, что в нас нет ничего доброго, но потому, что я грешу больше всех людей, я ежедневно молю о том, чтобы Его милость и терпение были ниспосланы, чтобы поддержать мою слабость. Но вы, добрый человек, более грешный, чем я, судите меня со всем вашим великодушием и добродетелью»{397}. Император горел желанием продемонстрировать свое смирение и подчеркнуть набожность и благочестие. Все это должно было произвести впечатление на главу ордена, в основе которого лежали строгие правила послушания и самоограничения.

Итак, Алексей I отлично знал, как обращаться к европейцам. Он, несомненно, опирался на свой опыт общения с такими людьми, как Петр Алифа, норманн, пришедший на императорскую службу в 1080-х годах, и Гобер, монах из Мармутье[28], который незадолго до Первого крестового похода стал близким доверенным лицом императора и вошел в его ближний круг. Алексей I специально использовал ситуацию в Иерусалиме, чтобы получить военную помощь и представить служение Византии и ее политическим интересам как обязанность христианина.

Византийский император мог также использовать свой прошлый успешный опыт. Например, письма, которые он посылал после захвата Никомедии отрядами Абу'л-Касима в начале 1090-х годов, быстро принесли результат – западные рыцари присоединились к нему и, с Божьей помощью, помогли изгнать турок{398}. Однако с тех пор ситуация в Византии изменилась в худшую сторону, и императору требовалась более действенная помощь. Поэтому он специально обращался к тем, кто в прошлом с энтузиазмом отзывался на его просьбы. Самым многообещающим из этих людей был граф Фландрии Роберт. Алексей I был знаком с ним лично с момента встречи в конце 1089 года. Императору очень помогли пятьсот рыцарей, которых Роберт прислал в Константинополь вскоре после знакомства. Поэтому неудивительно, что император усиленно «обхаживал» Фландрию в 1090-х годах, уже после смерти графа Роберта в 1093 году. Когда папа Урбан II в 1095 году обращался с письмом «ко всем верующим» в регионе, то отмечал, что их не нужно вводить в курс проблем на Востоке: «Мы верим, что ваше братство давно знает из множества источников, что варварский вихрь сеет катастрофу и опустошает Божьи храмы и земли на Востоке»{399}. Папа был прав – в число людей во Фландрии, которые были особенно хорошо информированы о ситуации на Востоке, входили наследник графа Роберта Роберт II и его супруга Клеменция, которые в изданной в 1097 году хартии с печалью отметили, что персы заняли Иерусалимский храм и полностью уничтожили христианскую религию{400}.

Император искал возможность использовать свои отношения с графом Робертом I, чтобы привлечь на свою сторону других лиц благородного происхождения{401}. В своем послании Фландрии он специально обращался не только к графу, но и «ко всем нобилям государства, всем приверженцам христианской веры – как к мирянам, так и к духовным лицам»{402}. Как проницательно заметил Гвиберт Ножанский, император «обратился к Роберту не потому, что он чрезвычайно богат и способен собрать большое войско … но потому, что понял, что если человек, занимающий такое высокое положение, отправится в подобное путешествие, то привлечет многих наших людей, которые поддержали бы его хотя бы ради нового опыта»{403}.

Но больше всего внимания Алексей I уделил папе Урбану II. Император так же мог использовать личные отношения и так же был бы воодушевлен, потому что прежде уже получал помощь от понтифика. Приблизительно в конце 1090 года Алексей I отправил к Урбану II делегацию – просить помощи в борьбе с печенегами и турками: «Папа находился в Кампанье, и к нему обратились со всем должным почтением все католики, то есть император Константинополя», – писал один историк, современник тех событий{404}. Несмотря на то что позиции Урбана II были тогда очень слабы – именно поэтому послы нашли его в Кампанье, а не в Риме, – он согласился отправить войско на Восток{405}. Понимая, что о его послании папе узнают очень многие, Алексей I заверил Урбана II в том, что сделает все от него зависящее, чтобы поддержать всех, кто прибудет к нему как по суше, так и морем{406}. Ненадежность положения папы на тот момент означала, что он едва ли мог сделать больше, чтобы помочь Алексею I. Но когда в середине 1090-х годов ситуация в Италии и Германии начала меняться, Урбан II смог извлечь для себя выгоду как из положения на Западе, так и из угроз на Востоке (о которых Алексей I его регулярно информировал), продемонстрировав красноречие и политическую изобретательность{407}.

Существовал также даже более важный прецедент. По правде говоря, в своем обращении к Урбану II Алексей I специально подражал предыдущей попытке одного из своих предшественников добиться почти такой же договоренности с папой. Летом 1073 года император Михаил VII отправил в Рим небольшую делегацию. Указывая на наступление норманнов в южной Италии и турок в Малой Азии, император предложил папе заключить союз. Папа, также озабоченный растущей мощью норманнов, отреагировал с энтузиазмом, поблагодарив императора за письмо, «преисполненное вашей любовью и немалой преданностью, которую вы демонстрируете по отношению к католической церкви»{408}. Григорий VII понимал, что ему предоставляется возможность наладить отношения с православной церковью, одновременно укрепив свои позиции в Италии, поэтому сразу «бросился в бой».

Папу очень заинтересовала идея набора войска для защиты Константинополя: он мог бы представить себя как защитника всех христиан и тем самым получить армию, которую можно было бы использовать против Роберта Гвискара и его норманнов. В течение следующих нескольких месяцев папа рассылал письма с изложением своей позиции всем монархам Европы. В феврале 1074 года, например, он обратился к графу Бургундии Вильгельму с просьбой отправить солдат в Константинополь, «чтобы помочь христианам, которые терпят безжалостное разорение от рук сарацинов и жадно молят протянуть им руку помощи», хотя прежде солдаты должны были помочь защитить папские территории от нападений норманнов{409}.

В следующем месяце папа отправил письмо «всем тем, кто желает защитить христианскую веру», содержащее строгое предупреждение. «Раса язычников убедительно побеждает христианскую империю, – писал Григорий VII, – и с достойной сожаления жестокостью опустошила земли почти до самых стен города Константинополя и захватила все, зарезав, как скот, многие тысячи христиан». Просто горевать о их страданиях недостаточно, провозгласил папа; «мы просим вас именем благословленного Петра, первого из апостолов, мы призываем вас прислать подкрепление вашим братьям»{410}.

В течение года Григорий VII продолжал искать поддержку для организации военного похода, стремясь помочь Византии в ее борьбе с турками. В других посланиях, разосланных в 1074 году, папа подчеркивал: «Я хотел поднять христиан повсюду и вдохновить их: они должны положить свои жизни за своих братьев», защищая христиан, которых «режут, как скот»{411}. За этими страданиями стоит сам дьявол, как говорил Григорий VII; а те, кто желает «защитить христианскую веру и послужить Царю Небесному», должны продемонстрировать, что они являются сынами Божьими, и готовиться идти на Константинополь{412}.

Однако случилось так, что планам Григория VII не суждено было сбыться, но не из-за отсутствия интереса к его призывам. Эмоциональные послания папы задели за живое некоторых влиятельных аристократов. Например, герцог Аквитанский и граф Пуату Гийом дал понять, что готов идти походом под знаменем Святого Петра против врагов Христа{413}. Другие, как, например, графиня Тосканская Беатрис и Готфрид Бульонский, были также готовы присоединиться к походу{414}. Проблема заключалась в том, что, ведя переговоры с Григорием VII, византийцы одновременно «прощупывали» Роберта Гвискара, и в середине 1074 мая договорились с вождем норманнов{415}. В результате папа не только оказался брошен на произвол судьбы в Италии – была скомпрометирована идея союза между Западной и Восточной церквями, на которую опирался призыв Григория VII к европейскому рыцарству. Папа был унижен и был вынужден «дать задний ход». «Гийому, графу Пуату, больше нет необходимости беспокоиться по поводу похода на Восток, – писал он, – потому что появились слухи о том, что в землях за морем христиане с благословления Божьего отбились от неверных дикарей, и мы теперь ожидаем указания свыше о том, что еще нам следует предпринять»{416}. Конечно, в 1074 году в Малой Азии никаких особенных военных успехов у Византии не отмечалось, поэтому подкрепить предположение папы о том, что ситуация там резко улучшилась, было нечем. Григорий VII просто пытался отступить максимально выдержанно и дипломатично.

К 1095 году, когда Алексей I отправил послов к папе римскому, чтобы снова задействовать те же каналы, что и его предшественник, многое изменилось. Во-первых, ситуация в самом Константинополе ухудшилась до неузнаваемости. Если обращение к Григорию VII носило зондирующий характер и являлось скорее попыткой византийского руководства создать плацдарм в итальянском политическом мире, то призыв Алексея I о помощи к папе Урбану II был уже жестом безысходности. Отправленная им делегация, которая в марте 1095 года нашла Урбана II в городе Пьяченца, где тот председательствовал на заседании церковного собора, передала ему отчаянное послание: «Посольство императора Константинополя прибыло на собор и просило его высокопреосвященство Папу и всех верующих в Иисуса Христа оказать помощь в борьбе против безбожников ради защиты святой церкви, которая на этой земле почти уничтожена неверными, дошедшими уже почти до стен Константинополя»{417}. В отличие от ситуации двадцатью годами ранее, на этот раз для картины, изображающей успешное наступление турок в Малой Азии и бессилие Византийской империи, были вполне реальные основания. На самом деле ситуация была еще опаснее, чем рассказали послы Алексея I, – они, видимо, ни словом не обмолвились об уязвимом положения императора в результате заговора Диогена в 1094 году. Теперь Византия действительно находилась на грани катастрофы.

Второе различие заключалось вот в чем: папа Григорий VII мог получить большую выгоду от продвижения себя как защитника все христиан, но ставки Урбана II в середине 1090-х годов были намного выше. Борясь с могущественными противниками и антипапой, Урбан II имел больше причин бороться за объединение церквей и позиционировать себя как человека, который сумеет положить конец расколу. И момент был выбран исключительно верно. Византия распадалась на части, Алексей I молил о помощи. Политическая ситуация в Италии также изменилась, когда жена и сын Генриха IV сбежали под защиту папы. Это обстоятельство придало Урбану II дополнительную энергию и удивительным образом оказалось «спасательным кругом» для византийского императора.

Папа сразу оценил открывшиеся перед ним возможности. Он уже и так собирался посетить Францию, чтобы воспользоваться резким улучшением своего положения. Папа быстро и решительно откликнулся на просьбу императора, переданную послами в Пьяченце: «Его Святейшество Папа призвал многих исполнить эту службу, пообещать под присягой отправиться [в Иерусалим] по воле Божьей и предоставить императору самую верную помощь против безбожников на пределе их [рыцарей] возможностей»{418}. Вместо того чтобы рассылать письма, в которых говорилось о принципах организации похода без упоминания конкретных деталей и принципов организации, Урбан II решил лично продумать и реализовать масштабную экспедицию и уверенно двигался к этой цели. Как писал один хронист, «когда Урбан II услышал, что турки заняли внутренние районы Византии и жестоко угнетают христиан, то, движимый добродетельным благочестием и любовью к Богу, перешел через горы, спустился в Галлию и повелел созвать собор в Оверни в Клермоне»{419}.

Момент настал: папа должен был объявить о своем грандиозном плане. Теперь многое зависело от энергичности понтифика и его способности договориться с европейскими аристократами (и их подданными) о мобилизации войска, которое придет на помощь Византии.

7. Ответ Запада

Первый крестовый поход опирался на страсть, религиозный пыл и жажду приключений. Многие из его участников, конечно, вдохновились зажигательной проповедью Урбана II о долге христианина и обещании избавления от грехов: быстрота и энтузиазм, с которыми начался Крестовый поход, можно сравнить разве что с неожиданным и масштабным восстанием. Однако экспедиция была умело срежиссирована: риторика, с помощью которой удалось мобилизовать всю Западную Европу, подбиралась так, чтобы привлечь «правильных крестоносцев» как с военной, так и социальной точек зрения. Насколько это было возможно, были приняты меры, чтобы управлять потоком воинов и снабжать их всем необходимым на пути к Святой земле. Поэтому, для того чтобы понять причины столь быстрой мобилизации христианского воинства, необходимо оценить расчеты рисков, которые ей предшествовали. Урбан II умело и тщательно подобрал слова, с которыми он обращался к западноевропейской аудитории, но его призывы в значительной степени опирались на идеи и планы, выработанные Алексеем I в Константинополе. Урбан II пошел по трудному пути – мобилизации широких масс населения с целью создания эффективной и одновременно управляемой армии, которая могла бы решать задачи, определяемые военным руководством Византии. Мобилизация Западной Европы разворачивалась крайне запутанно, с политической и логистической точек зрения она требовала сотрудничества стольких сил, что в конце концов ею стало невозможно управлять.

Урбан II прибыл в южную Францию в июле 1095 года и следующие несколько месяцев закладывал основы похода. Перемещаясь по стране, папа встречался с влиятельными лицами, и четко и недвусмысленно формулировал свои цели: заставить турок отступить и, добившись этого, освободить христианское население на Востоке и сам город Иерусалим. Однако он почти ничего не говорил о плане похода, его целях или его организации, не говоря уже о том, что на практике означает понятие «освобождение» Востока{420}.

Тот факт, что призывы Урбана II до, во время и после Клермонского собора были так туманны, в некоторой степени объясняет силу реакции на них. Участие в вооруженном паломничестве в Иерусалим было представлено как вопрос веры, а совсем не как план военной кампании. Рыцари, стекавшиеся потоком, чтобы присоединиться к походу, были охвачены энтузиазмом – они хотели сделать богоугодное дело или, во многих случаях, искупить свои грехи. Но существовала также и важная политическая причина того, почему вопросы логистики были оставлены на потом: их надо было решать вместе с императором Византии. Алексей I обратился за военной помощью для борьбы с турками, и, конечно, он должен был отвечать за планирование похода и позаботиться о практических вопросах.

Урбан II, воодушевленный резким повышением своего статуса в Италии, озаботился поисками и привлечением на свою сторону влиятельных фигур, чье участие в походе побудило бы других присоединиться к нему. Лето 1095 года он провел в поездках, чтобы встретиться с каждой из этих персон. Папа посетил Адемара Монтейльского, влиятельного и имеющего хорошие связи епископа из города Ле-Пюи, который ухватился за возможность совершить поездку в Иерусалим. Во время тяжелой поездки по южной Франции Урбан II также встретился с герцогом Бургундским Эдом и могущественным архиепископом Лиона Гуго, кроме того, он побывал в Валенсе, Ле-Пюи, Сен-Жиле и Ниме, после чего двинулся на север{421}.

Затем Урбан II установил контакт c графом Тулузским Раймундом, который контролировал обширные территории, простиравшиеся по югу Франции и Провансу. Раймунд происходил из семьи, хорошо относящейся к папству, но также имел хорошие связи в Иерусалиме. Старший брат Раймунда Гийом совершил паломничество в Иерусалим и умер там в начале 1090-х годов. Он то ли не смог вернуться домой, то ли сам принял решение прожить остаток жизни в Священном городе{422}. Будучи не менее набожным, Раймунд попросил нескольких священников ежедневно служить мессу и молиться за Гийома, и дал обет, что свеча, зажженная возле статуи девы Марии в церкви Ле-Пюи, будет гореть, пока он жив{423}. Раймунд был одним из первых, к кому Григорий VII обратился за помощью после заседания церковного совета в Бриксене в 1080 году, когда из-за выборов антипапы возникла угроза раскола Церкви{424}.

Урбан II понимал, что участие Раймунда жизненно важно для задуманного им предприятия. Оно продемонстрировало бы, что кампанию поддержал влиятельный аристократ. Это, в свою очередь, можно было использовать для привлечения других богатых людей к участию в походе. Такая тактика имела много общего с методами Алексея I: тот надеялся, что пример Роберта, графа Фландрского, вдохновит других оказать помощь Византии. Поэтому согласие графа Тулузского на участие в походе стало важным подспорьем для Урбана II. Немаловажна была помощь Раймунда и для статуса папы: чем больше союзов, поддерживающих образ защитника всех верующих, ему удалось создать, тем крепче становилась его позиция как лидера католической церкви.

В середине октября 1095 года папа достиг могущественного аббатства Клюни, где он когда-то служил приором, остановился там на неделю и освятил главный алтарь строящейся огромной церкви{425}. К этому времени новости о предстоящем походе на Иерусалим уже распространились повсюду, и возбуждение народа усиливалось{426}. Находясь в аббатстве Клюни, папа объявил, что собирается обратиться к верующим с важным заявлением во время заседания церковного собора в Клермоне. Он призвал участников собора, в частности епископа Камбрэ и архиепископа Реймса, взять с собой «всех самых знатных людей, самых влиятельных князей» своих епархий{427}.

Собор в Клермоне состоялся в ноябре 1095 года и завершился речью Урбана II, в которой тот ярко описал ужасающую ситуацию, сложившуюся в Малой Азии. Хотя Урбан II нарисовал страшную картину, его речь была максимально точна и подробна (слушатели хорошо представляли себе ситуацию по другим вестям с Востока). Папа точно отметил, что империя ромеев распадается на куски, турки уже овладели такой обширной территорией, что для того, чтобы пересечь ее, понадобятся два месяца. Урбан II просил христиан действовать: «Пусть же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры. Начните путь к Святому Гробу, исторгните землю эту у нечестивого народа, землю, которая была дана Господом нашим детям Израилевым и которая, как гласит Писание, течет млеком и медом»{428}. Тем, кто выражал желание участвовать в походе, вменялось в обязанность выткать на своей одежде образ Иисуса Христа из шелка, золота или более простых материалов в знак того, что они отныне являются воинами Божьими, выполняющими Его волю{429}.

Как только папа закончил свою речь, епископ Ле-Пюи, «человек высочайшего благородства, улыбаясь, подошел [к Урбану II], преклонил колено и попросил его разрешения и благословления совершить эту поездку»{430}. Важность решения епископа Ле-Пюи папа подчеркнул в обращении к верующим Фландрии вскоре после того, как «назначил предводителем похода нашего дорогого сына Адемара, епископа Ле-Пюи»{431}. На следующий день после выступления Урбана II прибыли послы от графа Тулузского Раймунда с заявлением о его желании принять участие в экспедиции{432}. Эти проявления поддержки от таких влиятельных людей были тщательно подготовлены заранее, чтобы задуманное предприятие проходило гладко.

Речь Урбана II в Клермоне вызвала потрясение во всей Европе – новости о приближающемся вооруженном паломничестве в Иерусалим распространилась быстро. Интерес к Крестовому походу возбуждали энергичные священнослужители вроде Робера из Арбрисселя, которому было поручено читать проповеди в долине Луары, где не имелось недостатка в богатых аристократах{433}; Джаренто, настоятеля собора Сен-Бенинь в Дижоне, также отправили искать подходящих людей – сначала в Нормандию, затем в Англию{434}. В областях вроде Лимузена во Франции жизнь закипела – новости о Крестовом походе распространялись там, и на них реагировали с огромным энтузиазмом{435}.

Духовенство распространяло послание папы везде, где могло, имея строгие инструкции повторять только его слова и ничего не приукрашивать. Но основная нагрузка по мобилизации крестоносцев легла на самого Урбана II{436}. В течение нескольких месяцев после своего первого призыва взяться за оружие папа оставался во Франции, переезжая из общины в общину. Он беспрерывно путешествовал в 1095 и 1096 годах, убеждая, задабривая и предостерегая верующих. На Рождество он выступал с речами в Лиможе, весной 1096 года – в Анже и Ле-Мане, после чего отправился на юг и посетил Бордо, Тулузу и Монпелье, а в июле обратился с речью к еще одному церковному собору, в Ниме. Пока папа путешествовал из одного города в другой, перемещался из одного церковного учреждения в другое, у местных хронистов не осталось сомнений в целях его визита. Как написал один из них, Урбан II прибыл в Ле-Ман, чтобы «проповедовать о походе на Иерусалим и приехал в эти края ради этой проповеди»{437}. Пожертвование, пожалованное одной церкви в Марсиньи, пришлось на год, «когда папа Урбан II приехал в Аквитанию и двинул армию христиан, чтобы наказать за жестокость язычников на Востоке»{438}. Весь мир поднялся, чтобы идти походом на Иерусалим{439}.

В те места, куда Урбан II не смог приехать лично, были отправлены послания. Например, он не ездил во Фландрию – наверняка потому, что в 1090-х годах Фландрию успешно «обрабатывал» Алексей I. Тем не менее Урбан II отправил письмо нобилям, духовенству и народу Фландрии, в котором разъяснил суть своих усилий по организации помощи христианам, жертвам турок. Как им уже было хорошо известно, варвары на Востоке нанесли огромные разрушения. «Печалясь о масштабах катастрофы и будучи охваченными благочестивой печалью, – писал Урбан II, – мы посещаем регионы Галлии и посвящаем себя призывам к князьям этой страны, а также их подданным освободить церкви на Востоке. Мы официально разъяснили им на соборе в Оверни важность этого предприятия в свете подготовки к отпущению их грехов»{440}.

Идея о том, что крестоносцам будут отпущены грехи, была призвана вдохновить широкие массы населения. Если вспомнить о том, что в прошлом призывы к оружию папы Григория VII и самого Алексея I сводились к долгу всех христиан идти навстречу друг другу и солидарности, которую они должны демонстрировать в трудную минуту, то предложение папы было намного более действенным. Участники похода не только выполняли свой долг, но и «зарабатывали» спасение.

Урбан II снова и снова повторял свою мысль о духовной «награде». В письме своим сторонникам в Болонье папа отмечал, что был очень доволен, узнав о том, сколько людей хотят присоединиться к походу на Иерусалим. «Вам также следует знать, – продолжал он, – что если кто-нибудь из вас примет участие в походе не ради жажды земных благ, а ради спасения ваших душ и освобождения церкви, то будет освобожден от наказания за грехи, поскольку будет считаться, что он исповедал их целиком и полностью»{441}. От участия в походе на Иерусалим выигрывали бы и те, кто совершил какие-то конкретные грехи и нуждался в искуплении. Согласно одной хронике, Урбан II предложил «французским аристократам, которые не смогли принести достаточное покаяние за бесчисленные преступления, совершенные против их собственных подданных», дать клятву и принять участие в походе, что стало бы свидетельством их раскаяния{442}.

«Если кто-то умрет во время экспедиции во имя любви к Богу и за своих братьев, – писал Урбан в письме графам Безалу (населенный пункт на территории современной Каталонии, Испания), Эмпориона (несуществующий в наше время город, находился на территории Каталонии), Руссильона (провинция на юге современной Франции) и Сердани (историческая область в Восточных Пиренеях), – то пусть он не сомневается в том, что, конечно, получит очищение от всех грехов и благодаря милосердию Господа нашего обретет вечную жизнь»{443}. Однако крестоносцы не сразу полностью приняли эту концепцию мученичества и спасения. По-видимому, она устоялась позднее, уже во время самой кампании, возможно, в результате больших жертв, которые понесла армия крестоносцев, особенно в 1098 году в Антиохии. Перенесенные страдания укрепили в рыцарях веру в необходимость духовной награды для тех, кто заплатил самую страшную цену за защиту христианства{444}. Однако, несмотря на всю важность этих причин, о них редко упоминают в источниках, в которых говорится, почему тот или иной герой решил принять участие в экспедиции. Братья Ги и Жоффруа из Синя в Провансе просто указали, что договорились отправиться на Восток, чтобы «снести с лица земли подлых и безумных безбожников, из-за которых жестоко пострадали бесчисленные христиане, уведенные в плен или убитые остервенелыми варварами»{445}.

Повторяемый Урбаном II риторический «коктейль» из слов о страданиях христиан, духовном вознаграждении и судьбе Иерусалима возбуждал и одурманивал. Но в его распоряжении было еще одно мощное средство. Перемещаясь по Франции, папа освятил алтари многих церквей: например, в церкви Святой Троицы в Вандоме (центральная Франция), а также церкви аббатств в Мармутье и Муассаке. Многим из них были подарены кусочки Креста Господня{446}. Других вызывающих эмоции реликвий, связанных с освобождением Иерусалима, не существовало; недаром те, кто, принимал участие в походе на Иерусалим, вставали на крестный путь (отсюда выражение «крестовый поход») и прикрепляли к своей одежде этот символ{447}.

Было хорошо известно, что фрагменты Креста Господня хранились в Константинополе и использовались в качестве важного инструмента внешней политики империи с IV века, когда римский император Константин Великий передал драгоценный обломок в Сессорианский дворец в Риме. Крест Господень был важным объектом для византийской дипломатии{448}. Конечно, Урбан II вполне мог раздавать его фрагменты, хранившиеся в папской сокровищнице. Однако более правдоподобным представляется тот факт, что реликвии, так тесно ассоциирующиеся с Константинополем, были предоставлены папе Алексеем I.

Столь активное раздаривание реликвий оказало большое влияние на возникновение и поддержание ажиотажа по всей Франции, пока сам папа «побуждал наш народ идти в Иерусалим, чтобы изгонять язычников, которые заняли этот город и все христианские земли до самого Константинополя»{449}. Скорее всего, для этих целей использовались и другие ресурсы: например, документ о разрушении храма Гроба Господня в начале XI века. Тот, кто его создавал, намеревался не просто разжечь страсти вокруг Иерусалима, но и изобразить мусульман виноватыми в страданиях христиан{450}. Нацеленность похода на оказание военной помощи Византии не всегда четко проговаривалась. Слово «Иерусалим» манило слушателей Урбана II больше, чем подробности похода.

Рыцари торопились подготовиться к экспедиции. Ашар из Монмерля был одним из первых. Он договорился с Клюнийским аббатством о передаче принадлежащей ему земли в залог «за 2000 [золотых монет] и четыре мула». Приняв во внимание, что ему требуются дополнительные средства для долгого путешествия в Иерусалим, Ашар объявил, что если он погибнет или решит не возвращаться, то «права на законное и наследственное владение землей» навечно перейдут к аббатству и «его замечательным насельникам». Средства были выданы рыцарю, как записано в договоре, «потому что я хочу быть полностью вооруженным и присоединиться к блистательной экспедиции христиан, стремящихся пробить себе дорогу на Иерусалим во славу Божию»{451}.

Подобные шаги предприняли многие в 1095 и 1096 годах, взяв ссуды под залог своей земельных владений и имущества. Имеющиеся источники не оставляют сомнений в том, что главной приманкой являлся Иерусалим, поскольку почти каждый из тех, кто тогда поставил свою подпись в хартии, выражал горячее желание отправится к месту, где умер Иисус Христос{452}. При этом перспектива получить прощение грехов во время похода также была мощным инструментом, что подтверждает пример двух братьев из центральной Бургундии, которые «собирались вместе с другими в поход на Иерусалим, чтобы получить отпущение грехов»{453}.

Некоторые стремились покаяться еще до того, как отправиться на Восток. Рыцарь из городка Турню в Бургундии Гуго Брошар просил о прощении за причиненные им многочисленные обиды, особенно за захват земель, принадлежавших церкви Святого Филиберта. Теперь он осознал, что это был несправедливый и греховный проступок{454}. К раскаянию его подтолкнуло осознание того, что грешнику, совершившему деяние, направленное против церкви, не пристало участвовать в походе в ее защиту с крестом, пришитым к одежде или нарисованном на лбу{455}.

Следует отметить, что в некоторых случаях предпринимались попытки не допустить участия рыцарей в походе на Восток. Родным братьям Понсу, Петеру и Бернару – рыцарям из Мезенка, которые постоянно терроризировали прихожан монастыря Ле-Шаффр в Оверни, с самого начала не позволяли принять участие в походе. Публичные просьбы о прощении за совершенные в прошлом акты насилия не убедили местных монахов, которые направили братьев к епископам городов Манд и Ле-Пюи, чтобы те приняли решение о допуске их к участию в экспедиции. Выслушав обвинения, выдвигаемые против братьев, епископы были «потрясены их жестокостью, тем не менее простили их прегрешения на основании их намерения отправиться в поход на Иерусалим и очевидного раскаяния»{456}. Мало кто был опечален отъездом буйных братьев. Тем не менее тот факт, что церковь пыталась контролировать, кто примет участие в походе, а кто нет, являлся признаком ее растущей уверенности и амбициозности.

Еще одной причиной консолидации власти церкви являлось то, что она предоставляла необходимое финансирование отправлявшимся на Восток. Любое паломничество (с оружием в руках или нет) было дорогостоящим предприятием. Путешествия на большие расстояния требовали больших расходов на провиант, транспорт, вооружение и оснащение. Эти расходы многократно увеличивались в случае необходимости обеспечения отрядов сопровождения. Как мы уже видели на примере Ашара из Монмерля, логичнее всего было обратиться за помощью именно к церкви: монастыри, епископства и церковные приходы часто имели хорошие доходы и могли предоставить необходимые средства. Будучи крупным землевладельцем, церковь была готова дать деньги в долг или приобрести имущество рыцаря. Поэтому, когда Готфрид Бульонский, которому предстояло стать первым королем Иерусалима после его захвата в 1099 году, приступил к поискам денег для участия в походе, он обратился к церкви. Он продал свой участок земли графу Верденскому, а замки в Мосэ, Стенэ и Монфокон-ан-Аргон – епископу Вердена Рише. Другие земельные участки и владения были проданы монастырю в Нивеле. Еще 1500 марок Готфрид получил от епископа Льежского в качестве займа. Конвертировав неликвидные земельные владения в наличные деньги, Готфрид смог получить очень значительную сумму{457}. Сын Вильгельма Завоевателя Роберт, герцог Нормандский, занял огромную сумму в 10 000 марок у своего младшего брата, английского короля Вильгельма II Рыжего. Таким образом, Роберт был избавлен от необходимости продавать свои земли или обращаться к третьим лицам, чтобы собрать необходимые для участия в Крестовом походе деньги{458}.

Несмотря на расходы, опасности и организационные сложности, готовность верующих откликнуться на призыв папы была просто поразительной. Отправиться на Восток готовились мужчины со всех уголков Франции. Самые крупные соединения формировались под командованием Роберта Нормандского, его сводного брата Стефана де Блуа и Раймунда Тулузского. Большие отряды собрали Готфрид Бульонский и его брат Балдуин, а также граф Фландрии Роберт II, в 1093 году унаследовавший престол своего отца.

Присоединиться к экспедиции приняли решение и другие важные персоны. Одной из них был Гуго Великий (граф Вермандуа), брат короля Франции Филиппа I. Видимо, Гуго решился на это зимой 1096 года, став свидетелем лунного затмения: луна окрасилась в кроваво-красный цвет. Гуго истолковал это как знак того, что он должен присоединиться к походу{459}. Участие самого Филиппа I не приветствовалось. Клермонский собор подтвердил отлучение его от церкви в 1095 году по причине адюльтера – он бросил свою жену, потому что она слишком растолстела, и сошелся со смазливой Бертрадой де Монфор – женщиной, о которой, видимо, ни один мужчина не сказал доброго слова, за исключением тех случаев, когда речь шла о ее внешности{460}. По мере того как ажиотаж вокруг похода усиливался, подданные Филиппа I все чаще требовали, чтобы он разъяснил свою позицию. Король созвал приближенных, чтобы обсудить с ними различные варианты действий, и летом 1096 года предложил бросить Бертраду, чтобы вновь заслужить благосклонность Урбана II. Этот шаг Филиппа I был явным признаком того, что попытка папы стать главным авторитетом Западной Европы оказалась успешной{461}. Хотя Филипп I не принял участия в Крестовом походе, его брат Гуго отправился в Иерусалим и представлял в экспедиции королевский дом Франции – это был еще один признак того, что планы папы претворяются в жизнь.

Еще одним «звездным» участником Крестового похода стал Боэмунд. По словам неизвестного автора «Деяний франков», Боэмунд впервые услышал об экспедиции, когда руководил осадой Амальфи в 1096 году, и обратил внимание на мужчин, двигавшихся в направлении портов в южной Италии с криками «Deus vult! Deus vult!» («Так хочет Бог!»). Автор пишет, что «после этого, движимый Святым Духом, Боэмунд приказал изрезать драгоценное покрывало, которое имел при себе, так, что все оно тотчас пошло на кресты. Вокруг него сразу собралась большая часть воинов, которые вели осаду»{462}. Боэмунд и его люди сформировали мощное войско: «Какой глаз мог бы выдержать блеск их нагрудников, шлемов, щитов и копий, сверкающих на ярком солнечном свету?»{463}

Однако действия Боэмунда были не такими уж спонтанными, как говорит источник: приказание, отданное некоему Вильяму Фламменгусу, правой руке Боэмунда в Бари, о продаже нескольких земельных участков в начале 1096 года позволяет сделать вывод о том, что, подобно многим другим, Боэмунд уже искал средства, необходимые для участия в экспедиции{464}. Быстрота, с которой он прекратил осаду Амальфи, поднял своих людей и отправился на Восток, также говорит о том, что все необходимые приготовления были сделаны заранее и не являлись результатом спонтанного решения.

Боэмунд был очень целеустремленным человеком. Он славился своими мускулами и четкими взглядами на все, начиная от тактики ведения боя и кончая собственной прической: он не отращивал волосы до плеч, как поступало большинство европейцев, а подстригал выше ушей{465}. Боэмунд был выдающимся военачальником, но, как выяснилось во время наступления его войск на Византию в 1082–1083 годах, был также склонен к эгоцентризму и лени. Он якобы сидел на берегу реки с друзьями и ел виноград, пока его воины атаковали императорскую армию у города Ларисса (по крайней мере, такие ходили слухи){466}. Но для папы было важно, что как минимум один влиятельный норманн из южной Италии принимает участие в экспедиции. Привлечь других было трудно: Рожер Сицилийский был умен и понимал, что кампания против мусульман на Востоке угрожает вызвать беспорядки среди его собственных многочисленных мусульманских подданных{467}. У Рожера Борсы, который в 1085 году унаследовал герцогский трон в Апулии, поход не вызвал особого интереса. Зато его старший сводный брат Боэмунд, которого обошли при дележе земель после смерти Роберта Гвискара, воспользовался шансом присоединиться к восточному походу.

Во многом план Урбана II увенчался полным успехом. Важнейшие аристократы Европы, желающие присоединиться к экспедиции, потянули за собой множество рядовых рыцарей. В результате папа оказался вдохновителем массового движения. Огромные усилия были затрачены на пропаганду, чтобы рыцари взялись за оружие и всплеск эмоций вылился в реальные действия. Однако некоторые аспекты плана Урбана II по-прежнему оставались неясны. Не был решен вопрос командования – сразу у нескольких аристократов сложилось впечатление, что именно они будут главнокомандующими армии крестоносцев. Сам Урбан II считал своим доверенным лицом, отвечающим за руководство экспедицией, епископа Ле-Пюи{468}. Однако другие видели в этой роли себя. Скажем, Раймунд Тулузский называл себя лидером христианских рыцарей, идущих на Иерусалим{469}. Граф Гуго де Вермандуа также высоко оценивал свой статус и нес папское знамя, предлагая считать себя представителем папы в походе{470}. Некоторые рассматривали Стефана де Блуа «главой совета всей армии»{471}, и сам он был того же мнения, написав своей супруге Аделе, дочери Вильгельма Завоевателя, что нобили выбрали его главнокомандующим{472}.

На самом же деле управление армией во время трудного похода на Восток переходило от одного человека к другому. Да, Урбан II пытался подстраховаться и избежать обид и ссор из-за конкуренции среди европейских аристократов, каждый из которых считал себя его представителем. Однако вопрос о едином командовании походом папой не ставился еще и по другой причине: по прибытии в Византию европейцы переходили под командование Алексея I Комнина. По тактическим и стратегическим соображениям Урбан II мог проявлять осторожность и не говорить об этом прямо, но факт остается фактом – боевыми действиями должен был руководить византийский император.

Общие цели Крестового похода были вполне понятны – защита христианской церкви на Востоке, изгнание нечестивых турок и в конце концов выход к Иерусалиму. Однако конкретные задачи оставались неясными. О завоевании или оккупации Святого города не было и речи, не говоря уже о том, чтобы удерживать его в будущем. Также отсутствовали конкретные планы того, какие города, регионы и провинции следует атаковать в ходе военных действий против турок. Ответы на эти вопросы были известны только в Константинополе. Именно Алексей I определял стратегические цели – Никея, Тарсус, Антиохия и другие важные города, захваченные турками. Однако для начала крестоносцы по прибытии в Константинополь должны были согласиться с византийским планом кампании. Впрочем, для решающего свои политические задачи Урбана II военные планы стояли не на первом месте.

Именно позиция императора определила выбор будущих участников Крестового похода. Алексей I нуждался не в доброй воле, а в военной поддержке. Для борьбы с турками ему нужны были рыцари, имевшие боевой опыт, и именно это неустанно повторял Урбан II. Один религиозный деятель, живший в те годы, отмечал: «Я имею возможность знать, потому что был одним из тех, кто своими собственными ушами слышал слова папы римского Урбана, когда он призывал мирян совершить паломничество в Иерусалим и одновременно запрещал монахам делать это»{473}. Он запретил «тем, кто не годен к сражениям» принимать участие в экспедиции, по словам другого хрониста, «потому что такие пилигримы являются скорее помехой, обузой, не приносят практической помощи»{474}.

На фоне «сильнейшего эмоционального подъема христианских народов», говорится в одном из документов, папа должен был прилагать большие усилия к тому, чтобы исключить тех, чье участие в походе мешало бы его успеху{475}. Папа откровенно высказывается на эту тему в письме монахам монастыря Валломброса в Тоскане осенью 1096 года: «Мы слышали, что некоторые из вас хотят присоединиться к рыцарям, которые направляются в Иерусалим с добрым намерением освобождения христиан. Это правильная жертва, но запланирована она не теми людьми. Мы вдохновляем рыцарей отправиться в экспедицию, потому что они могут обуздать жестоких сарацин и вернуть христианам прежнюю свободу»{476}. Практически ту же мысль он подчеркнул в письме жителям Болоньи, написанном незадолго до этого{477}.

Высокопоставленное духовенство последовало примеру папы. Однако без трудностей не обошлось. Епископ Тулузы был вынужден серьезно постараться, чтобы отговорить от участия в экспедиции Эмерию из Алтеи, очень богатую женщину. Она была так решительно настроена присоединиться к крестоносцам, что уже «подняла крест на правое плечо» и дала клятву дойти до Иерусалима. Эмерия с большой неохотой согласилась воздержаться от участия в походе, но только после того, как епископ убедил ее в том, что устройство приюта для бедных было бы более богоугодным делом{478}.

Предоставление Алексею I опытных воинов было чрезвычайно важно. Не менее важно было понять, какова должна быть численность войска. В Константинополе необходимо было осуществить логистические приготовления, чтобы принять и переправить в Азию огромную армию. Кроме того, нужно было использовать централизованное планирование для разработки мер по приему, снабжению и сопровождению прибывающих в Византию европейцев. Этим, предположительно, объясняется, почему папа с самого начала настаивал на том, чтобы каждый из тех, кто пожелает присоединиться к походу, давал присягу. В Пьяченце, выслушав византийских послов, «папа призвал многих выполнить эту услугу, пообещать под присягой отправиться туда по воле Божьей и оказать императору всю возможную помощь в борьбе с нехристями»{479}. То же самое настойчиво повторялось в Клермоне, где Урбан II отдельно указал на требование официально декларировать намерение участвовать в экспедиции{480}. И наоборот, тем, кто отказывался идти в поход, угрожали страшными последствиями, предупреждая, что они предают Господа: «Каждый, кто хочет повернуть назад после того, как принес присягу и взял свой крест… не достоин Меня» (Мф 10:38){481}.

Мы не знаем, велся ли официальный учет будущих крестоносцев. Непонятно также, было ли вообще возможно вести такой учет. Тем не менее вскоре стало ясно, что принять участие в походе хочет очень много народа. В этом смысле важно, что Урбан II лично сыграл главную роль в привлечении французских рыцарей. Кое-где папу видели принимающим присягу у людей, желающих присоединиться к походу{482}. И каждый раз, когда Урбан II встречался с виднейшими магнатами или проповедовал Крестовый поход – в Лиможе, Анжере и Ле-Мане, а также в Туре, Ниме и вообще повсюду, – он подчеркивал, что о своем желании участвовать в нем шумно заявляют многотысячные массы людей, хотя точно назвать их число было затруднительно.

И исполненный оптимизма папа, и осажденный со всех сторон император в Константинополе надеялись на то, что многие рыцари откликнутся на их призыв о помощи. Но никто не ожидал такой массовой реакции! Когда в начале 1090-х годов папа призывал рыцарей сражаться с сарацинами на Пиренейском полуострове, мало кто откликнулся на его зов{483}. Факторами, которые помогли поднять Европу и открыть шлюзы Первого крестового похода, стали, с одной стороны, судьба Иерусалима, а с другой – понимание того, что новости о внезапной катастрофе на Востоке – в первую очередь в Малой Азии – были точными и на самом деле стали серьезной причиной для мобилизации.

Очевидно, что информация о количестве людей, готовых принять участие в экспедиции, пусть даже и очень приблизительная, дошла до Алексея I. Император начал подготовку к их приему. Тот факт, что многочисленные контингенты крестоносцев во время их передвижения через территорию Византии получали нормальное снабжение, красноречиво свидетельствует об успешности мероприятий, осуществленных императором. Необходимые меры были приняты в пунктах, где крестоносцы пересекали границу империи, а также на основных путях, ведущих к Константинополю.

Частично это стало возможным благодаря тому, что в самом начале были определены временны́е рамки экспедиции. Папа установил день ее начала на 15 августа – главный церковный праздник лета, Успение Пресвятой Богородицы. Тем самым папа хотел задать рамки похода, а также дать возможность Византии надлежащим образом подготовиться. Девять месяцев, прошедших между выступлением Урбана II в Клермоне и Успением, дали византийцам достаточно времени для заготовки продовольствия, необходимого для прибывающих в страну европейцев.

На их пути не было места важнее, чем Дрепан (город, располагавшийся на южном берегу Измитского залива Мраморного моря, также известный как Еленополь). Алексей I заранее назначил его сборным пунктом для рыцарей из Западной Европы, где из разрозненных отрядов будет сформирована единая армия, которая начнет подготовку к атаке на Никею. В ожидании прибытия многих тысяч воинов в Дрепане была создана сложная инфраструктура, сделаны запасы продовольствия и припасов, а торговцы подготовились к наплыву большого количества людей и лошадей{484}. Непосредственно перед прибытием европейцев в Дрепане был также заложен монастырь латинского обряда, чтобы крестоносцы смогли удовлетворять свои духовные потребности, а также для того, чтобы подчеркнуть терпимость Алексея I к католической церкви{485}.

Многое другое в экспедиции требовало особого внимания. В Константинополе тщательно готовились к тому, чтобы поддерживать порядок среди огромного количества европейцев, когда они прибудут на Восток: «Император призвал надежных византийских командиров и отправил их в районы вокруг Диррахия и Авалоны[29], предписав любезно встретить путешественников и снабжать их припасами, собранными вдоль всего маршрута следования, наблюдать за ними и отслеживать все их перемещения, и если они заметят, что европейцы совершают рейды в соседние районы с целью грабежа, то это следует пресекать даже силой оружия. Командиров сопровождали переводчики, понимавшие латынь, их обязанностью было гасить любой разгоравшийся конфликт»{486}.

Были предприняты меры, обеспечивающие беспрепятственное следование европейцев по территории империи. Когда Готфрид Бульонский прибыл на границу Византии, ему было вручено специальное разрешение закупать провизию на рынках, которые, видимо, закрыли для местного населения{487}. Это означало, что продовольствие будет доступно европейцам на всем пути следования. Таким способом византийцы предотвращали возможный дефицит продовольствия в многочисленной армии и могли централизованно устанавливать твердые цены. Им удалось избежать роста цен, не позволив местным торговцам воспользоваться сложным положением крестоносцев.

Алексей I также распорядился, чтобы европейцы по прибытии в Византию получили большие суммы денег. Это было сделано для того, чтобы завоевать расположение людей, впервые попавших в империю. Однако, как язвительно заметил один из летописцев, в этом же заключался хитрый экономический расчет: все средства, выплаченные императором, вернулись в казну империи – деньги были потрачены на приобретение товаров, продаваемых официальными представителями басилевса{488}.

Закрытые для местного населения рынки и щедрые выплаты со стороны императора – все это можно было встретить в западных провинциях Византии вдоль двух основных путей, ведущих в Константинополь. Осенью 1096 года Готфрид Бульонский добрался до города Наис (Ниш в современной Сербии) и был необычайно рад получить кукурузу, ячмень, вино и масло, а также много дичи в качестве личного дара императора. Его люди тоже получили разрешение покупать провизию и продавать все, что они пожелают. Отряд Готфрида провел в Наисе несколько дней «в достатке и наслаждениях»{489}. Эффективность метода, придуманного Алексеем I, подтверждается тем фактом, что отряд Боэмунда при пересечении труднодоступных территорий в Эпире, Македонии и Фракии снабжался так хорошо, что его запасы вина и кукурузы даже увеличились{490}.

Главной проблемой был маршрут крестоносцев. Их предводители, направлявшиеся в Константинополь со своими отрядами, двигались разными путями. Некоторые, подобно Готфриду Бульонскому, шли через Германию и центральную Европу, двигаясь в сторону Византии по сухопутному маршруту, который вел их через Балканы к столице. Другие в то же время спускались вниз по Апеннинскому полуострову до Апулии, где садились на корабли, сходили на сушу в Эпире и далее следовали по Эгнатиевой дороге, соединявшей Старый и Новый Рим. Этим маршрутом воспользовались Роберт, граф Фландрии, Гуго де Вермандуа, Стефан де Блуа и герцог Нормандский Роберт. Так же поступили Боэмунд и небольшой отряд норманнов из южной Италии. Хотя мы не знаем, сообщали ли предводители крестоносцев Алексею I о своих маршрутах, интервалы, с которыми их отряды прибывали в Византию, выглядят слишком точными, чтобы оказаться простым совпадением. Интервалы между прибытием отрядов крестоносцев минимизировали нагрузку на ресурсы и инфраструктуру Византии, и мы считаем разумным высказать мысль о том, что они были скоординированы.

Один пример особенно убедительно указывает на участие императора в планировании первых этапов похода и наводит на мысль о том, что он играл в нем важную роль задолго до того, как крестоносцы достигли границ Византии. Как мы видели, Раймунд Тулузский был одним из первых магнатов, к которым обратился папа римский. Благодаря своему богатству, статусу и симпатиям к Риму Раймунд был важным союзником Урбана II. Граф проделал трудный путь в Византию, пройдя через Славонию – «гиблую заброшенную страну, труднодоступную и гористую, где в течение трех недель мы не видели ни диких зверей, ни птиц», по словам одного из приближенных графа. Это была вражеская территория, где на людей Раймунда все время нападали и убивали их. Из-за плотного тумана, густых лесов и скалистых гор организовать оборону отряда, двигавшегося на юг, было затруднительно. Граф отвечал на нападения репрессиями против местного населения, выкалывая некоторым глаза, отсекая ступни другим и уродуя лица третьим, чтобы устрашить прочих{491}. Поход оказался таким трудным, что капеллан Раймунда увидел смысл перенесенных тягот и лишений лишь в том, что Господь использовал силу и страдания крестоносцев для того, чтобы побудить «жестоких безбожников» отвернуться от своей греховности и тем самым спастись от вечной погибели{492}.

На самом деле граф Тулузский воспользовался этим маршрутом, имея на то вескую причину – приструнить правителя сербов Константина Бодина, нападения которого на Византию накануне Крестового похода добавили головной боли императору и чьи контакты с антипапой раздражали Урбана II. Маршрут такого влиятельного человека. как Раймунд, пролегавший через дикую прибрежную область Зета[30], указывает на спланированность Крестового похода. Перемещение Раймунда вдоль побережья Далмации подтверждает координацию между папой и императором. Хотя отряды крестоносцев были в первую очередь предназначены для захвата Никеи и разгрома турок в западной части Малой Азии, Алексей I помнил и о других регионах. Поэтому граф Тулузский, человек, близкий к папе, был выбран доверенной фигурой, чтобы пройти по необычному и трудному маршруту и убедить Бодина в ошибочности его решений. Неудивительно, что последний в ответ повел себя агрессивно, отправив своих людей в атаку на отряд Раймунда, которого он считал агентом императора, угрожающим независимости сербов{493}. Однако в течение последующих десятилетий сербы не предпринимали никаких попыток вторгнуться в пределы империи. Как минимум это показывает пользу, которую Алексей I извлек для себя из похода крестоносцев на Иерусалим.

Во второй половине 1096 года тысячи людей двигались к Константинополю – их первой остановке на пути на Восток. По современным оценкам, в Первом крестовом походе могли принять участие не менее 80 000 человек{494}. Никогда в истории не отмечалось столь массовое организованное перемещение людей на такое большое расстояние за такой короткий период. Все это создавало проблемы для участников похода, собранных из разных регионов Западной Европы. «Поэтому из такого количества (народа) из всех западных стран, – писал Фульхерий Шартрский, – мало-помалу и день за днем росла армия, превращаясь в ходе марша из бесчисленной толпы в группу армий. Можно было лицезреть людские массы из многих стран, говоривших на многих языках»{495}. Этот же автор позднее рассказывал о небывалом разнообразии людей, участвовавших в походе: «Слышал ли кто-нибудь ранее о таком смешении языков в одной армии? Там были франки, фламандцы, фризы, галлы, аллоброги[31], лотарингцы, алеманы, баварцы, норманны, англичане, шотландцы, аквитанцы, итальянцы, даки, апулианцы, иберийцы, бретонцы, греки и армяне. Если бы бретонец или тевтон захотели бы обратиться ко мне с вопросом, я не смог бы ни ответить на него, ни понять»{496}.

Экспедиция обещала показать пример христианской солидарности – уникальный случай, когда церковный раскол, региональная идентичность, светские и духовные конфликты не значили ничего. Однако прежде всего она стала кульминацией сотрудничества между Римом и Константинополем. Были все основания для оптимизма: примирение двух церквей казалось очень близким. На соборе в Бари в 1098 году и годом позже в Риме были предприняты попытки решить вопросы, в течение десятилетий разделявшие церкви Востока и Запада. Если дела пойдут хорошо, то с помощью европейских рыцарей Византия наконец одержит победу над турками в Малой Азии. И участники похода горели желанием добраться до Священного города. Так велики были ожидания, когда начался Первый крестовый поход!

Но, несмотря на громадные выгоды, которые сулил успех экспедиции, Алексей I и Урбан II шли на огромный риск: организовав поход, они привели в движение силы, которыми не всегда и не в полной мере могли управлять. В отчете Анны Комнины о начале Крестового похода приводится яркое описание этой дилеммы. Император, как пишет она, был обеспокоен сообщениями о том, что бесчисленные армии с Запада направляются в Византию{497}: «Общий порыв увлек их, и они заполнили все дороги. Вместе с кельтскими воинами шла безоружная толпа женщин и детей, покинувших свои края; их было больше, чем песка на берегу и звезд в небе, и на плечах у них были красные кресты. Как реки, хлынувшие отовсюду, всем войском двинулись они на нас через Дакию»{498}. И это была не дисциплинированная армия, которую ожидал увидеть император. Что пошло не так?

8. Путь к Константинополю

Алексей I и Урбан II затеяли опасную игру. Жестокие страсти толпы, разжигаемые воинственной пропагандой, было трудно держать в узде; несмотря на планирование логистики и сложные политические расчеты, энтузиазм желающих принять участие в походе перешел все границы. Чем больше народа слышало о чинимых мусульманами притеснениях и о плане похода, тем сложнее становилось монополизировать его. В 1095–1096 годах Урбан II был не единственным харизматичным лидером, проповедовавшим Крестовый поход: проповедник из города Амьен на севере Франции Петр Амьенский (он же Петр Пустынник) воспользовался возбуждением народа и возмущением, произведенным новостями о страданиях христиан на Востоке. Он организовал Крестьянский крестовый поход – опасную хаотическую силу, о которой писала Анна Комнина. Первые отряды европейцев приближались к Константинополю, и Алексей I должен был продемонстрировать свою власть. Его реакция на Крестьянский крестовый поход и сложные отношения с лидерами народного движения определили будущее всего крестоносного «проекта».

Современники описывали Петра как «знаменитого пустынника, которого глубоко уважали миряне и чтили больше священников и аббатов – за его благочестие. Он не ел ни хлеб, ни мясо, хотя это не мешало ему с удовольствием пить вино и есть разную еду, имея при этом репутацию человека, воздерживающегося от наслаждений»{499}. Ходивший босиком Петр считался красноречивым проповедником. Он действовал в Рейнланде – регионе, которым папа римский пренебрегал, потому что не пытался найти поддержку в землях, подконтрольных Генриху IV{500}. Петр рассказывал ужасные вещи о происходящем на Востоке, нередко сообщая восторженным слушателям о страданиях, причиненных ему турками во время недавнего паломничества в Иерусалим. Хотя его пребывание на Святой земле казалось невероятным, он утверждал, что по пути на родину встречался с папой и передал ему просьбу патриарха Иерусалима. Как и Урбан II, Петр увидел, что его призывы попали на плодородную почву{501}.

Но, в отличие от папы, в проповедях Петра Пустынника отсутствовала система. Урбан II тщательно рассчитывал свои действия – искал влиятельных аристократов, которые могли предоставить многочисленные отряды, старался избавляться от людей с небольшим боевым опытом и настаивал на принятии присяги, чтобы формализовать участие в походе. Петр ничего подобного не делал. Не была назначена дата начала похода, не проводился отбор тех, кто должен участвовать в походе, и отсев тех, кто в нем участвовать не должен. Получалось, что в экспедиции на Святую землю могли участвовать все желающие. Как писал один из свидетелей, «в ответ на неустанные проповеди и мольбы [Петра] сначала откликнулись епископы, аббаты, священники, монахи, потом самые благородные миряне, принцы разных областей и все простые люди, как грешники, так и набожные люди, прелюбодеи, убийцы, воры, клятвопреступники, грабители; то есть все люди христианской веры, причем даже женского пола, жаждущие раскаяния, все с радостью присоединялись к этому походу»{502}.

В начале 1096 года первые группы рыцарей двинулись из Рейнланда. С ними шли священники, старики, женщины и дети. Это была первая волна Крестьянского крестового похода. В недавних исследованиях делались попытки сгладить впечатление полного хаоса, сопровождавшего этот поход: историки отметили опытность некоторых его участников и доказывали, что среди сброда, собранного Петром Пустынником, были отдельные аристократы невысокого ранга и свободные рыцари{503}. Тем не менее организованный Петром поход на Святую землю не только не был одобрен церковью – он разительно отличался от тщательно спланированной Урбаном II и Алексеем I экспедиции.

Из-за отсутствия руководства среди участников похода воцарился хаос. Те, кто откликнулся на призывы Петра, двигались по выбранным ими самими маршрутам, не обращая внимания на официальную дату начала похода, объявленную Урбаном II. Люди были доведены до исступления самим фактом своего участия в походе, им постоянно твердили о жестокостях, творимых на Востоке, и одновременно назойливо внушали мрачные пророчества. Поэтому неудивительно, что они быстро нашли свои первые жертвы: «То ли в силу Божьей кары, то ли из-за помешательства они поднялись в духе жестокости против еврейского населения, набрасывались на эти города и убивали их жителей без пощады… утверждая, что это начало их похода и их долг – бороться с врагами христианской веры»{504}.

Продвижение Крестьянского крестового похода по Германии сопровождалось массовыми убийствами: евреи Кёльна и Майнца стали жертвами ужасающей жестокости и насилия. Шок от устроенных участниками похода погромов был таким, что в некоторых случаях люди шли на самоубийство: «Евреи, видя, как христианские враги набрасываются на них и их малых детей, не жалея никого независимо от возраста, даже обращали оружие против себя и своих товарищей, своих детей, женщин, матерей и сестер, и они все убивали друг друга. Матери с детьми у груди – как ужасно рассказывать об этом – резали своих детей ножами, предпочитая, чтобы они умирали от их рук, а не от оружия необрезанных». В других местах, например в Регенсбурге, евреи хотя бы избежали смерти, но их загнали в реку Дунай, где насильно окрестили{505}.

Антисемитизм получил широкое распространение. Когда Готфрид Бульонский летом 1096 года двинулся в путь, то призвал истребить евреев; он не стал делать этого лишь после предупреждения Генриха IV о том, что в его владениях не должно совершаться никаких насильственных действий без его разрешения. Ненависть к Готфриду была так велика, что один еврей, живший в те времена, молился, чтобы его кости были истерты в порошок{506}. Всплеск антисемитизма, вызванный Крестовым походом, не ограничивался Рейнландом. Погромы прошли и во Франции; возникла угроза полного истребления целых еврейских общин{507}. Многие современники и свидетели этих событий пришли в ужас. Один из них отмечал, что правители угрожали участникам гонений на евреев отлучением от церкви и жестокими карами, однако это не возымело эффекта{508}. «Эти немецкие головорезы, – писал Гвиберт Ножанский, – представляли наихудшие слои общества; это были подонки Европы»{509}.

В Константинополе вполне разделяли эти чувства. Алексей I ожидал, что опытные военные прибудут в Византию в конце 1096 года в соответствии с графиком, установленным папой. Он был встревожен не только тем, что первые отряды крестоносцев появятся в империи на несколько месяцев раньше. Было очевидно, что многие участники похода не способны воевать с турками, не говоря уже об участии в осаде городов в Малой Азии. Неудивительно, что, по словам Анны Комнины, «он боялся их прихода»{510}.

По мере приближения многочисленных групп участников Крестьянского крестового похода к Константинополю тревога усиливалась. Когда первые вооруженные пилигримы весной 1096 года подошли к границе Византии, новости об их бесчинствах уже дошли до императора. Командующему венгерской армии, седому военачальнику, которого король отправил для встречи и сопровождения паломников при следовании через территорию Венгрии, просто отсекли голову{511}. Смесь религиозного фанатизма, возбуждения и отсутствия дисциплины оказалась еще более взрывоопасной, когда первые отряды пилигримов достигли Белграда, самого западного пункта пересечения границы на Дунае. Застигнутые врасплох византийские власти пытались взять ситуацию под контроль. Имперские чиновники полностью запретили торговлю продовольствием (чтобы централизованно выдавать его крестоносцам). Это вызвало немедленную реакцию европейцев, которые устроили бесчинства, разграбив окрестности Белграда. Спокойствие удалось восстановить, но лишь после того, как византийский гарнизон применил силу против погромщиков. Как только снабжение продовольствием было восстановлено, рынок открылся – это утихомирило беспокойных крестоносцев{512}.

К моменту прибытия на границу Византии самого Петра Пустынника в конце мая 1096 года власти смогли выработать более эффективный способ общения с его последователями. Лев Никерит, карьера которого пошла в гору после раскрытия заговора Диогена, обращался с европейцами с вниманием и заботой: согласно одной из хроник, Петр Пустынник и его сторонники получили все, о чем просили, – все их просьбы выполнялись, пока они «вели себя хорошо»{513}. Тем не менее пока отряды участников Крестьянского крестового похода, растянувшись по дорогам, медленно продвигались к Константинополю, их движение сопровождалось постоянными инцидентами. Города в западных провинциях Византии регулярно подвергались нападениям, их жителей избивали и грабили. Пытаясь уменьшить возникающий ущерб, власти империи организовывали рынки, предназначенные для торговли исключительно с крестоносцами, только вдоль основной дороги. Отряды европейцев сопровождал вооруженный конвой, имевший приказ в случае необходимости применять силу против возмутителей спокойствия и отставших. Говорили, что прибытию Петра Пустынника в Константинополь предшествовало нашествие полчищ саранчи, которая уничтожила все виноградники в Византии{514}. Его расценили как предзнаменование того, что толпы западноевропейцев вот-вот достигнут столицы.

Рассказ Анны Комнины о тяжелых предчувствиях, мучивших Алексея I накануне приближения к Константинополю первой волны крестоносцев, обычно толкуют как попытку снять с него ответственность за поход, который грозил испортить отношения между Византией и Западом. Однако трудно понять, как еще Алексей I мог отнестись к появлению Петра и его последователей в Константинополе, кроме как впасть в растерянность и уныние. Опасения императора, и без того усилившиеся из-за сообщений разведчиков, подтвердились, когда авангард Крестьянского крестового похода прибыл в столицу Византии. Даже латинские источники отмечали отвратительное поведение бедноты: «А сами христиане вели себя негодным образом: они разрушали и сжигали дворцы в городах, а также уносили свинец, которым были покрыты церкви, и продавали его грекам. Из-за этого император прогневался и приказал им переходить Геллеспонт. После того как они переправились, они не переставали вершить всяческие злодеяния, сжигая и уничтожая дома и церкви»{515}.

В прошлом император без особых проблем «работал» с большими отрядами европейцев: например, с пятьюстами рыцарями из Фландрии. Но его первый опыт общения с крестоносцами был ужасен. Заставив их уйти в Малую Азию, чтобы свести к минимуму угрозу самому Константинополю, император ожидал, что они дождутся подхода остального войска, после чего выступят против турок. Однако энтузиазм крестоносцев и вера в свои силы были настолько велики, что они сразу пошли на Никею, не жалея никого, кто попадался им на пути. Согласно «Алексиаде», они вели себя, «обращаясь со всеми с крайней жестокостью. Даже грудных детей они резали на куски или нанизывали на вертела и жарили в огне, а людей пожилых подвергали всем видам мучений»{516}. Западные источники также не жалели горьких слов. «Зверствам и насилию подвергались не только турки, – писал неизвестный автор «Деяний франков», – ужасные преступления совершались и против христиан». Тут уж никуда не денешься от злой иронии – отправившиеся защищать христиан Востока от притеснений язычников участники Крестьянского крестового похода грабили и разрушали церкви в северной части Малой Азии{517}.

Один из таких отрядов, подстегиваемый убеждением о том, что он пользуется защитой Господа, подошел к Ксеригорду – небольшой, но хорошо укрепленной крепости к востоку от Никеи. Крестоносцы захватили ее без малейших проблем, перебив всех турок внутри. Однако самонадеянность и упрямое желание крестоносцев нападать на каждого встречного в совокупности с отсутствием какого бы то ни было четкого плана вскоре обернулись катастрофическими последствиями. Прошло совсем немного времени, и на смену эйфории в Ксеригорде пришла паника – многочисленная турецкая армия подошла к крепости с намерением освободить ее от крестоносцев.

Положение быстро стало критическим: «И были наши в таком унынии от жажды, что пускали кровь своим лошадям и ослам и пили. Другие бросали пояса и также тряпье в цистерны с тем, чтобы потом выдавливать из них воду в свои уста. Третьи мочились в горсть один другому и пили. Четвертые копали сырую землю, ложились и расстилали ее по своей груди от чрезвычайной засухи и жажды»{518}. Когда европейцы сдались, к ним отнеслись без особого милосердия. Турки прошли по лагерю, убивая священников, монахов и детей. Молодых девушек и монахинь увели в Никею, туда же забрали одежду, вьючной скот, лошадей и палатки. Молодых мужчин насильно обратили в ислам, заставив отказаться от христианской веры, именно из-за которой они отправились на Восток{519}. Те, кто отказался, умерли страшной смертью: турки привязали их к столбам и использовали в качестве мишеней{520}.

Покончив с Ксеригордом, турки двинулись к Дрепану, где атаковали лагерь, устроенный Алексеем I. Людей убивали прямо на их ложах и поджигали палатки: те, кто не успел убежать в горы или прыгнуть в море, сгорали заживо. Попавшим в плен предлагали выбор – обращение в ислам или смерть. Райнальд, под командованием которого участники Крестьянского крестового похода бесчинствовали в Малой Азии, выбрал первое, заключив, что лучше покориться, чем быть убитым{521}. Другие со смирением встретили свою судьбу. Священника, которого турки обнаружили служащим мессу, обезглавили прямо перед алтарем. «Вот счастливое мученичество для удачливого священника, – написал в восторге один из хронистов, – которому дали тело Господа нашего Иисуса Христа, чтобы тот вознес его на небеса!»{522} В первых столкновениях с турками в Ксеригорде, Дрепане и в других местах погибло столько народу, что кости павших складывали в огромные кучи. Позже турки измельчали их, чтобы заделывать трещины в стенах крепостных укреплений: таким образом, кости рыцарей из первой волны желавших пробиться к Иерусалиму были использованы, чтобы сдержать тех, кто следовал по их стопам{523}.

К концу октября 1096 года стало ясно, что Крестьянский крестовый поход закончился катастрофой. Это стало серьезным ударом по планам Алексея I. Вся его политика поиска поддержки за пределами Византии оказалась бесполезной или даже вредной. По словам Анны Комнины, Петр Пустынник, который обсуждал логистику похода с Алексеем I в Константинополе, сурово осудил своих сподвижников. «Люди, убитые в Ксеригорде и других местах, заслужили такую кару, – заявил он, – они были разбойниками и грабителями, необузданными и распущенными. Именно по этой причине Бог лишил их шанса помолиться у Гроба Господня в Иерусалиме»{524}. Но не все свидетели тех событий согласились с Петром. «Слабая дисциплина, плохое планирование и избыточный энтузиазм стоили войску слишком многого», – размышлял Гвиберт Ножанский. Если бы во главе похода стоял король, то ситуация могла бы сложиться по-другому. Беда случилась, «потому что смерть приходит за недисциплинированными, и человек, который не может контролировать себя, долго не проживет»{525}.

В «Деяниях франков», хронике, которая широко распространилась по Европе сразу после Первого крестового похода и стала основой для множества других описаний похода на Иерусалим, говорится: «Император, услышав, что турки так рассеяли наших, очень сильно обрадовался и, отдав приказ, сделал так, чтобы оставшиеся наши переходили Геллеспонт. После того как они уже были по ту сторону, он разоружил их»{526}. Хотя это описание в какой-то степени стало плодом негативного имиджа императора, сформировавшегося после Крестового похода, было очевидно, что первые прибывшие в Византию европейцы не вызвали у него восторга. Теперь он должен был готовиться к прибытию «главных» участников Первого крестового похода.

Удовлетворить амбициозных и могущественных магнатов, прибывавших в Византию, было нелегко. Брат французского короля Гуго де Вермандуа летом 1096 года отправил послов к правителем Диррахия с письмом к Алексею I, в котором говорилось, какого приема он ожидает: «Знай, – сказал он, – император, что я – царь царей и самый великий из живущих под небом. Поэтому, когда я прибуду, ты должен встретить меня с подобающей торжественностью и оказать прием, достойный моего происхождения»{527}. Вскоре после этого послания пришло еще одно, не менее важное: «Да будет тебе, дука, известно, что господин наш Гуго вот-вот прибудет и что он несет с собой из Рима золотое знамя святого Петра. Знай также, что он – глава всего войска франков. Поэтому приготовься принять его и войско так, как подобает по его достоинству, и устрой ему должную встречу»{528}.

Однако прибытие Гуго в Константинополь выглядело весьма прозаично, и вовсе не из-за того, что византийцы не смогли встретить его с пышностью, соответствующей его положению. Оказалось, что по пути из южной Италии корабль Гуго попал в жестокий шторм и его выбросило на берег в Эпире без имущества и большей части войска, которое утонуло в море. Гуго был спасен и быстро доставлен в Диррахий, а затем и в Константинополь (чтобы император мог его успокоить). Отвечал за эту операцию Мануил Вутумит, который сделал быструю карьеру, став важным военачальником{529}. Автор «Алексиады» отметила, что эпизод с Гуго стал началом его карьеры{530}.

Гуго де Вермандуа был одним из первых участников «рыцарского» Крестового похода, достигших Константинополя. Он прибыл в город в конце октября 1096 года{531}. Готфрид Бульонский и его брат Балдуин добрались до столицы Византии примерно в это же время{532}. Граф Фландрии Роберт ненадолго отстал от них, отплыв из Апулии в декабре{533}. Стефан де Блуа и Роберт Нормандский, которые ехали вместе, скорее всего, тронулись в путь позже других, потому что были готовы отплыть из Италии только в начале апреля 1097 года{534}. К этому моменту Боэмунд уже был в Константинополе, а Раймунд Тулузский находился в сотне километров от города{535}.

Проход отрядов аристократов через территорию Византии был в основном мирным, хотя и сопровождался отдельными недоразумениями. Некоторые из них стали результатом чрезмерного рвения. Когда отряд, который вел Ричард Салернский, плыл в направлении Эпира, его матросы ошибочно приняли византийский флот за пиратов, подав команду к бою. Лавина стрел была выпущена из арбалетов крестоносцев. Одна из них попала в шлем командующего византийцев Мариана Маврокатакалона, а другая, пробив его щит и доспехи, застряла в теле. В атаке участвовал священник, сопровождавший западных рыцарей. Он взял лук и выпускал одну стрелу за другой так далеко, как мог, после чего схватил пращу и запустил большой камень, удар которого лишил Мариана сознания. Когда византиец пришел в сознание и смог подняться на ноги, в щеку ему попал кусок ячменной лепешки, брошенной священником, у которого больше не было под рукой другого оружия{536}.

С другими тоже случались злоключения. На епископа Ле-Пюи напали, когда он остановился на отдых во время длинного перехода в Македонии. У него отняли мула, кошель с золотом и сильно ударили по голове. Адемар избежал худшего лишь потому, что, пока разбойники делили деньги, прибежали встревоженные спутники епископа, которые спасли ему жизнь в самый последний момент{537}.

Там, где складывалась сложная ситуация, ответственность часто возлагали на Алексея I, даже когда в подобных инцидентах были виноваты местные бандиты, а не слуги императора. Как мы увидим, последующие события приведут к созданию очень яркого и негативного образа императора, в результате чего латинские источники будут быстро сосредотачиваться на всем, что может его очернить и скомпрометировать. В этом контексте представляется примечательным молчание многочисленных источников на тему марша крестоносцев к Константинополю. Ни один из авторов не упоминает о перебоях в снабжении, что говорит об успешности мер, предпринятых властями для удовлетворения потребностей участников похода. И это не было счастливой случайностью: император послал навстречу отрядам крестоносцев высокопоставленных чиновников с приказом довести их до столицы без происшествий. «И когда мы проходили через их города, – писал один из очевидцев, – он [присланный Алексеем I агент] приказывал жителям земли доставлять нам продовольствие»{538}. Масштабное планирование и тщательное исполнение задуманного позволили организовать рынки для снабжения отрядов крестоносцев вдоль всех дорог, ведущих в столицу, и поддерживать их четкую работу.

Для сопровождения рыцарских отрядов выделялся конвой. От сопровождающих требовалось направлять европейцев по выделенным маршрутам и, по возможности, оградить их от проблем. Как правило, сопровождающие лица очень успешно справлялись со своими обязанностями (хотя один из отрядов крестоносцев выделялся особенно буйным нравом). Боэмунд и его люди то и дело сходили с главной дороги на Константинополь, чтобы угонять скот и воровать продукты, и однажды подожгли крепость, переполненную, как им показалось, «еретиками»{539}. Кроме того, они двигались намного медленнее по сравнению с другими отрядами, по-видимому не очень обращая внимание на предостережения и увещевания агентов императора{540}. Их поведение резко улучшилось после прибытия посланника от самого Алексея I, который предотвратил намеченное нападение на крепость, «изобиловавшую всевозможными благами», и убедил Боэмунда в том, что имущество, награбленное его людьми, должно быть возвращено местным жителям{541}.

По мере приближения крестоносцев к Константинополю Алексей I предпринял дополнительные меры к тому, чтобы произвести хорошее впечатление на наиболее влиятельных лидеров. Он отправил военачальникам послания, в которых отметил, что в столице их ждет сердечный прием, и еще раз подчеркнул свое дружеское отношение. В послании он подтвердил связывающие их узы солидарности, говорил о братских чувствах и даже представил себя как заботливого отца{542}. При этом император внимательно следил за контактами между предводителями отрядов, чтобы не дать им возможность объединиться до того, как они достигнут Константинополя{543}. Тревожась о том, что одновременное прибытие большого количества людей может привести к сбоям в снабжении, он думал и о более существенной опасности – возможном нападении на столицу. Поэтому Алексей I принял меры к тому, чтобы связи между отрядами крестоносцев регулярно прерывались{544}. Кроме того, он старался избегать проблем, приглашая предводителей к себе на аудиенцию до подхода их отрядов. Гуго де Вермандуа и Боэмунда доставили в столицу задолго до подхода их армий{545}. То же можно сказать и о других лидерах, странствия которых были описаны менее подробно (в частности, о Стефане де Блуа и графе Фландрии Роберте).

Раймунд Тулузский не хотел встречаться с императором в одиночку: граф понимал, что въезд в Константинополь без солдат ослабит его позиции на переговорах{546}. Его подозрения были вполне обоснованны, потому что у Алексея I действительно был тайный мотив встречаться с руководителями крестоносцев поодиночке: они должны были подтвердить свою покорность императору.

Алексей I был гостеприимным хозяином: предводителям крестоносцев он устроил роскошный прием. Летом 1097 года Стефан де Блуа в письме своей супруге Аделе, дочери Вильгельма Завоевателя, восторженно рассказывал об отношении к нему в столице империи. «Алексей I осыпал дарами всех графов и герцогов, – писал он, – и лично позаботился о том, чтобы западных рыцарей хорошо снабжали всем необходимым». «Мне кажется, что в наше время ни один принц не обладает характером, отличающимся такой цельностью. Ваш отец, любовь моя, сделал много великолепных подарков, но он почти ничто по сравнению с этим человеком. То, что я написал о нем несколько слов, чтобы вы составили себе представление о том, какой это человек, доставило мне удовольствие»{547}.

Письмо Стефана дает нам возможность оценить уровень внимания, которое уделял ему Алексей I. Император принимал его во дворце десять дней, вручил ему множество подарков и попросил прислать в Константинополь его сына, чтобы выразить ему почтение в «величественной и изысканной манере». В итоге Стефан стал считать императора не только прекрасным человеком и щедрым благодетелем, но и смотрел на него «как на отца»{548}.

Письмо Стефана предшествует произошедшему в будущем кризису в отношениях между императором и крестоносцами. Но в более поздних письмах также сообщается о щедрости Алексея I. По словам Фульхерия Шартрского, который участвовал в Первом крестовом походе, император раздавал большое количество монет, а также очень ценные одеяния из шелка{549}. Другой очевидец, насмехаясь над щедростью и доверчивостью Алексея I, указывает, что европейцев поощряли просить все, что они пожелают, включая золото, серебро, драгоценные камни и мантии{550}. Даже если согласие императора удовлетворить любую просьбу – преувеличение, эти слова многое говорят о его огромном желании заручиться личной поддержкой предводителей похода. Его щедрость казалась просто безграничной.

Источники также согласны с тем, что наиболее влиятельные лидеры крестоносцев лично встречались с Алексеем I. Такой подход радикально отличался от обычного поведения басилевсов. Видных иностранцев, посещавших Константинополь, как правило, держали на почтительном расстоянии от императора. Княгиню Ольгу, главу правящей династии в Киеве, прибывшую в столицу в середине X века, пригласили только откушать десерт с Константином Багрянородным{551}, а посол германского императора, посетивший Константинополь примерно в это же время, дожидался несколько дней, пока глава государства согласился его принять{552}.

В X веке аудиенция у византийского императора была очень пышной, продуманной до мелочей процедурой. Как вспоминал Лиутпранд из Кремоны, «перед троном императора стояло дерево из позолоченной бронзы, на ветвях которого, сделанных также из позолоченной бронзы, сидели птицы разных размеров, которые пели так же, как их оригиналы в природе … Громадные львы (хотя было непонятно, из чего они были изготовлены – из дерева или латуни, но они, определенно, были покрыты золотом), казалось, охраняют [императора], и когда они били хвостами о землю, то рычали, открыв пасти и высунув дрожащие языки. Два евнуха, на плечи которых я опирался, привели меня к этому месту в покоях императора». В этот момент механическое устройство подняло трон к потолку, на высоту вне досягаемости иностранного гостя{553}.

Общаясь с крестоносцами, Алексей I предпочел стиль, от которого его предшественники пришли бы в ужас. Император прибег к неформальному общению, рассчитывая привлечь симпатии европейцев. Некоторые даже пришли к выводу, что Алексей I зашел слишком далеко: во время одного из приемов слишком уверенный в себе рыцарь уселся на императорский трон, который пустовал, потому что его хозяин находился в самой гуще гостей. Его одернул другой рыцарь, но наглец продолжал вполголоса поносить императора. Он якобы сказал: «Что за деревенщина!» Когда эти слова перевели Алексею I, тот отреагировал спокойно, просто предупредив рыцарей о серьезной опасности, которая исходит от турок{554}.

Самый лучший пример отношений Алексея I с командирами крестоносцев и того, насколько далеко он зашел, чтобы заручиться их поддержкой, – это его общение с Боэмундом. Норманн отличался мощной харизмой, и крестоносцы были безгранично преданы ему. Очень привлекательный внешне, Боэмунд был гладко выбрит – это было необычно для мира, где воины в подавляющем большинстве носили бороды{555}. По словам Анны Комнины, «не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле – вид его вызывал восхищение, а слухи о нем – ужас. В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного: его смех был для других рычанием зверя». Ему суждено было стать заклятым врагом Византии и лично императора.

Алексей и Боэмунд сражались в начале 1080-х и знали сильные и слабые стороны друг друга. Скача в Константинополь, Боэмунд не знал, чего ждать, и, когда его проводили прямо в императорские покои, он и Алексей I сразу заговорили о прошлом. «Тогда я на самом деле был вашим врагом и соперником, – якобы сказал Боэмунд, – но сейчас я пришел сюда по своей воле как друг вашего величества». Во время первой встречи Алексей I не стал углубляться в обсуждение щекотливых тем. «Сейчас ты устал с дороги, пойди и отдохни. Вскоре мы поговорим обо всем, о чем хотим»{556}.

Для приема бывшего врага императора были приняты особые меры. «От императора Боэмунд отправился в Космидий, где ему было приготовлено жилье; для него был накрыт богатый стол со всякими мясными блюдами и закусками. Затем повара принесли сырое мясо животных и птиц и сказали: "Мы приготовили эти блюда, как видишь, по нашим обычаям, но если они тебе не нравятся, то вот сырое мясо – его приготовят так, как ты захочешь"»{557}. Алексей I не ошибся, предположив, что Боэмунд проявит подозрительность: норманн не притронулся к еде, хотя настоял, чтобы члены его свиты угощались. Когда на следующий день его спросили, почему он ничего не ел, он ответил без экивоков: «Я, помня о своих войнах с Алексеем и о прежней битве, побоялся: не решил ли он умертвить меня, подмешав к еде смертельный яд»{558}.

Алексей подготовил щедрые дары и устроил покои Боэмунда таким образом, чтобы тот увидел, что «они так плотно заполнены одеяниями, золотыми и серебряными монетами и менее ценными предметами, что зайти в них невозможно. Он приказал человеку, назначенному продемонстрировать Боэмунду эти богатства, открыть дверь неожиданно. Боэмунд был поражен увиденным… "Это всё пожаловал тебе сегодня император", – сказал человек»{559}.

Удивительная щедрость басилевса распространялась и на нижних чинов армии крестоносцев. Стефан де Блуа писал, что «подарки Алексея облегчают жизнь рыцарей и его пиры придают силы бедноте»{560}. Каждую неделю четверо эмиссаров отправлялись к Готфриду Бульонскому и, видимо, к другим магнатам, сгибаясь под тяжестью золотых монет, предназначенных для рядовых солдат{561}.

При этом, несмотря на внимание, уделяемое Алексеем I торжественной встрече крестоносцев, дела не всегда шли в соответствии с его планами. Довольно напряженная ситуация сложилась после прибытия Готфрида Бульонского в Константинополь незадолго до Рождества 1096 года. Несмотря на неоднократные просьбы, герцог Лотарингский наотрез отказался переправляться через Босфор, ввергнув императора «в пучину тревоги», потому что тот очень опасался присутствия значительного числа искушенных в боях рыцарей в непосредственной близости от его столицы{562}. Когда усилия Алексея I уговорить Готфрида переправиться через Босфор не дали результата, он прибегнул к более грубым методам – направил хорошо вооруженный отряд под командованием своего зятя Никифора Вриенния[32] с приказом применить силу и вынудить Готфрида и его людей уйти на выделенные им для постоя места на восточном берегу Босфора{563}.

Прошло совсем немного времени, и между византийскими солдатами и отрядом Готфрида произошла стычка. «Аки лев рыкающий», герцог лично убил семерых византийцев, в то время как Вриенний благодаря своей меткой стрельбе прослыл лучником, равным самому Аполлону, – по меньшей мере в глазах собственной жены. Однако суть этой стычки заключается совсем не в доблести воинов, а в том, что Алексей I был вынужден использовать силу, чтобы заставить крестоносцев подчиняться его указаниям{564}.

Тем не менее предпринятые императором попытки утихомирить Готфрида не дали результата. Подчиненные герцога разорили богатые поместья на окраинах Константинополя, нанеся значительный ущерб городу и его жителям{565}. Видя, что силовые методы не сработали, Алексей I принял решение прекратить снабжение отряда Готфрида продовольствием и «убрал из продажи сначала ячмень и рыбу, а потом и хлеб, вынудив тем самым герцога согласиться встретиться с императором»{566}. Это был смелый шаг, чреватый обострением ситуации. Но он сработал. Готфрид пошел на попятную и согласился лично встретиться с императором, после того как Алексей I, предприняв еще одну попытку уговорить герцога, предложил отдать ему в заложники своего старшего сына, которому тогда еще не исполнилось десяти лет{567}.

Готфрид и члены его свиты прибыли на встречу в богатых одеяниях – в пурпурных, украшенных золотом мантиях из меха горностая и куницы (символы их власти и статуса{568}). В конце концов стороны достигли соглашения – Готфрид согласился, чтобы его отряд был переправлен через Босфор, чтобы в сборном пункте в Дрепане присоединиться к другим рыцарям. В обмен на это он был вознагражден грудами золота и серебра, пурпурными мантиями, мулами и лошадьми{569}. Алексей I получил то, что хотел. Там, где не помогали щедрость, подкупы и грубая сила, басилевс перекрывал снабжение продовольствием, чтобы показать, что в отношениях с крестоносцами именно он является хозяином положения. Один из европейцев откровенно отметил, что «было очень важно, что все заводили дружбу с императором, потому что без его помощи и советов не только мы не смогли бы совершить этот поход, но и те, кто следовал за нами этим же маршрутом»{570}. Прекращение поставок продовольствия отлично помогало донести до крестоносцев волю императора{571}.

Применение силы было все же крайним средством, в большинстве случаев власти Византии в 1096–1097 годах успешно решали возникающие проблемы и спокойно управляли прибытием и размещением западных рыцарей. В какой-то мере это объяснялось вниманием и щедростью, которые император проявлял по отношению к руководителям похода. При этом другие, более практичные шаги помогли минимизировать угрозу Константинополю. Например, доступ непосредственно в город строго контролировался, и европейцам разрешалось проходить за неприступные крепостные стены только небольшими группами. Согласно одному источнику, в город пропускали всего по пять-шесть человек в час{572}.

Главной целью Алексея I было заставить рыцарей идти сразу в расположенный на противоположном берегу Босфора Дрепан, где было все подготовлено для приема и обустройства большого количества людей. Как продемонстрировал конфликт с Готфридом Бульонским, это было дело первоочередной важности. Мы уже видели, что при приближении крестоносцев к Константинополю его жителей охватывали дурные предчувствия. Некоторые распространяли домыслы, что настоящей целью экспедиции крестоносцев является не Иерусалим, а сама столица Византии. Крестоносцев, как писала Анна Комнина, «объединяла одна цель, и им во сне снилось, как они захватывают столицу (об этом я часто вспоминала выше); лишь для вида они все отправились к Иерусалиму, на деле же хотели лишить самодержца власти и овладеть столицей»{573}. Эту точку зрения разделяли не только византийцы, подозревавшие иностранцев в тайных планах. Другие историки с окраин империи, в частности Михаил Сириец, тоже считали, что крестоносцы не только вступали в стычки с византийцами, но и перешли в наступление на Константинополь{574}.

Налеты отряда Готфрида Бульонского только усилили страх жителей столицы. Больше всех нервничали приближенные к императору лица. Немногие сохранившиеся в Константинополе сторонники Алексея I были убеждены: их враги воспользуются прибытием крестоносцев, чтобы поднять восстание против императора. Некоторые хотели свести счеты еще за захват власти Комнинами, кроме того, оставалось много недовольных после раскрытия заговора Диогена. Согласно «Алексиаде», в какой-то момент сторонники императора ворвались во дворец, чтобы образовать последний рубеж обороны против мятежных жителей города, которые, как они полагали, готовы восстать в любую секунду. Императора призывали облачиться в доспехи и приготовиться сражаться до смерти, но Алексей I продолжал бесстрастно сидеть на своем троне, показывая пример напыщенного хладнокровия{575}.

Слухи о заговоре с целью свержения Алексея I распространялись как в самом Константинополе, так и за его стенами. Таинственные незнакомцы подходили по меньшей мере к одному из предводителей рыцарей, когда он находился недалеко от столицы: ему внушали, что император хитер и коварен, и призывали не доверять обещаниям и лести Алексея I{576}. Добавьте к этому подозрения относительно намерений крестоносцев, и вам станет понятно, что перемещение их отрядов в Дрепан было жизненно важно для сохранения власти императора{577}. Присутствие большого количества вооруженных людей так близко к Константинополю было опасно само по себе; кроме того, существовала опасность того, что противники Алексея I в столице могут обратиться за помощью к крестоносцам или просто воспользоваться ситуацией, чтобы поднять мятеж.

Однако Алексей I подумал обо всем этом заранее. Он не просто принимал всех основных западных военачальников у себя в Константинополе до подхода их отрядов. – Алексей I стремился добиться формального признания своей власти, например с помощью усыновления. Это был старинный обычай, посредством которого византийские императоры устанавливали духовные и отеческие отношения с влиятельными иностранцами. Видимо, это не казалось крестоносцам странным; один хронист писал, что существует традиция усыновления императором высокопоставленных иностранцев и рыцари счастливы принять это{578}. Другой хронист без комментариев отметил, что Алексей I просто усыновил западных лидеров{579}. Понимая, что усыновление является уникальной византийской традицией, Алексей I также добился подчинения главных крестоносцев способом, который они, безусловно, понимали. Боэмунда, Раймунда Тулузского, Гуго де Вермандуа, Роберта Нормандского, Роберта, графа Фландрии, и Стефана де Блуа попросили присягнуть на верность императору.

Клятва верности стала важным элементом феодального общества и к началу Первого крестового похода широко распространилась в Западной Европе. Она создавала особые юридически оформленные отношения между вассалом и сюзереном{580}. Принося присягу верности на Библии (или ином религиозном объекте, например реликвии) в присутствии духовных лиц, вассал обязался служить своему сюзерену и не наносить ему вреда. Именно такой верности Алексей Комнин добивался от прибывших в Византию крестоносцев. Как выразилась позднее Анна Комнина, император просил каждого военачальника стать его антропос лизиос – вассалом{581}.

Когда просьба императора дошла до самых важных аристократов, некоторые из них резко отреагировали даже на мысль о том, что они – лидеры в своих странах – должны приносить клятву верности кому-либо, не говоря уже об Алексее I, которому они ничем не обязаны. Возражения прозвучали громко и недвусмысленно: «Однако наши вожди воспротивились, сказав: "Мы определенно недостойны, и нам не кажется справедливым приносить ему присягу"»{582}. Впрочем, протесты не были единодушными: Гуго де Вермандуа, Стефан де Блуа и другие согласились принести присягу верности императору. Причина, возможно, заключалась в том, что о них так заботились в Константинополе, однако здесь можно усмотреть и некий элемент прагматизма, если учесть, что они нуждались в помощи и поддержке со стороны императора, чтобы дойти до Иерусалима. Один очевидец тех событий писал: «Этим сам император предложил столько монет и одежды из шелка, сколько желал, а также лошадей и денег, в которых они нуждались, чтобы завершить такое большое путешествие»{583}. Признавал такие мотивы и автор «Деяний франков». Будучи враждебно настроенным по отношению к Алексею I и Византии, он пытался понять, почему предводители похода присягнули императору. «Почему такие сильные и могущественные воины это делают? А потому, что были принуждены жестокой необходимостью»{584}.

Боэмунд между тем приглядел для себя более крупный приз, намекнув Алексею I, что хотел бы получить назначение на пост командующего императорской армией на Востоке – должность, которая, предположительно, оставалась вакантной после опалы Адриана Комнина, предыдущего главнокомандующего{585}. Боэмунду было нечего терять, поэтому он с самого начала пытался показать себя правой рукой императора; он сразу понял, какие серьезные возможности откроются перед ним, если он хорошо разыграет эту партию{586}.

Когда после стычек между византийскими солдатами и отрядом Готфрида Бульонского зимой 1096–1097 годов сторонам наконец удалось прийти к соглашению, то одним из условий мира стала готовность герцога присягнуть на верность Алексею I (что уже сделали другие крестоносцы). «Поклявшись в этом, он [Готфрид] получил много денег и стал гостем и сотрапезником императора… Самодержец же распорядился, чтобы им в изобилии доставлялось всякое продовольствие»{587}.

Вынуждая предводителей рыцарей приносить ему присягу, Алексей I преследовал две разные цели. Первая из них была долгосрочной – он получал гарантии, что все земли, завоеванные западными рыцарями в будущем походе по Малой Азии, в свое время вернутся к нему. Краткосрочная цель заключалась в сохранении своих позиций в Константинополе, пока крестоносцы находились в Византии. Она просчитывалась в компромиссе, достигнутом императором и Раймундом Тулузским, который резко отверг требование Алексея I о клятве верности: «Раймунд ответил, что он взял Крест не для того, чтобы присягать на верность другому господину или идти на службу любому, кроме Того, ради кого он покинул родную страну и оставил отчий дом»{588}.

Отказ графа дать клятву на верность императору угрожал сорвать весь поход. Во-первых, так задерживалось наступление на Малую Азию, и, во-вторых, из-за того, что другие командиры уже признали свои обязательства перед Алексеем I. Граф Фландрии Роберт, Готфрид Бульонский и Боэмунд, которые уже принесли присягу, призвали Раймунда сделать то же самое, но успеха не добились. В конце концов был достигнут компромисс: «Граф, последовав совету своих, поклялся Алексею жизнью и честью, что не будет сам и не даст другим посягать на него». Однако Раймунд продолжал настаивать, на том, что не будет оказывать почтение императору «из-за угрозы своим правам»{589}. Тот факт, что Алексей I был готов согласиться с этим компромиссом, подчеркивает основную причину его тревоги: при наличии лагеря крестоносцев у стен Константинополя он хотел получить гарантию, что его жизни и престолу не будет грозить опасность.

Что касается Боэмунда, то Алексей I и здесь был готов проявить гибкость и готовность к компромиссам. Норманн согласился стать вассалом императора в обмен на особое соглашение: «Однако же храбрейшему мужу Боэмунду, которого император очень боялся, поскольку тот в былое время не раз прогонял его с войском с поля боя, император сказал, что, если тот с готовностью и по доброй воле принесет ему присягу, он даст ему земли у Антиохии на пятнадцать дней ходьбы в длину и на восемь в ширину. Император поклялся ему, что, если Боэмунд будет верен своему обязательству, он никогда не нарушит своего»{590}. Однако эта уступка не имела никакого значения: если уж на то пошло, империя получала дополнительные преимущества. Пообещав передать во владение Боэмунду земли, лежащие за пределами сложившихся границ империи, Алексей I мог рассчитывать на образование буферной зоны между Византией и турецкими владениями. Что касается норманна, то он собирался использовать многочисленную армию крестоносцев в собственных целях – это выглядело особенно привлекательно, если принять во внимание его сомнительные шансы в южной Италии, где властвовали его сводный брат и дядя. Другими словами, это было соглашение, от которого обе стороны могли оказаться в выигрыше.

Боэмунд так обрадовался перспективе создания собственного государства, что выступил от имени Алексея I на переговорах последнего с Раймундом Тулузским. Именно Боэмунд уговаривал наиболее могущественного члена экспедиции и даже угрожал ему, заявив, что если тот будет продолжать отказываться принять присягу на верность императору, то он лично выступит против него{591}. Действия Боэмунда вызвали симпатию к нему со стороны рядовых участников похода: они были уверены, что разногласия между командирами отвлекают от решения основной задачи – изгнания турок из Малой Азии. Боэмунд поставил себе в заслугу сохранение боевого духа Крестового похода. Да и Алексей I отдавал норманну должное как бывшему врагу, ставшему ценным и надежным союзником, тем, кто обладал здравым смыслом и чувством локтя, или, если выражаться коротко, тем, на кого он мог положиться.

В дополнение к тревогам и опасениям осени и зимы 1096–1097 годов, когда крестоносцы прибывали в Византию, Алексей I продумывал и собственную долгосрочную стратегию. Подводя под свои отношения с предводителями похода формальную базу, он также брал ее в расчет. Его особенно волновал вопрос, что произойдет с городами и провинциями Малой Азии, которые захватят крестоносцы. Это особо оговаривалось в присяге, которую они приносили в Константинополе. Готфрид Бульонский, «придя к нему, дал ту клятву, которую от него требовали: все города и земли, а также крепости, которыми он овладеет и которые прежде принадлежали Ромейской империи, он передаст под начало того, кто будет назначен с этой целью императором. Поклявшись в этом, он получил много денег и стал гостем и сотрапезником императора»{592}.

Вести об этом договоре быстро распространились за пределы Византии и дошли до исламского мира. Хорошо информированные хронисты из Багдада и Дамаска знали о плане, согласованном в столице империи. Один из них написал, что, когда крестоносцы прибыли в Византию, «франки сразу подписали соглашение с греческим королем и пообещали ему, что передадут ему первый же захваченный ими город»{593}. Другой отметил решительность, с которой Алексей I добивался желаемого результата: «Византийский император отказался пропустить их через свою территорию. Он сказал: "Я не позволю вам пройти в страны ислама до тех пор, пока вы не поклянетесь, что передадите мне Антиохию"»{594}.

Латинские источники отмечали не только обязательства, взятые на себя западными рыцарями перед Алексеем I, но и обещания, которые дал им император. «Кроме того, император предоставил свое покровительство и защиту всем нашим и поклялся, что пройдет с нами, равно как со своим войском, землей и морем. И что честно предоставит нам продовольствие на земле и на море и с тщательностью восстановит нами утраченное. Сверх того, он не позволит и не пожелает смутить или опечалить никого из наших на их пути к Святому Гробу»{595}, – писал автор «Деяний франков».

В течение нескольких последующих лет много говорилось о том, кто выполнил свои обязательства, а кто нет; обвинения в их нарушении звучали с обеих сторон. Но об одном можно сказать твердо: Алексей I отлично понимал идею клятвы на верность и действовал, как западный правитель, излагая свои требования о принесении присяги на языке, который понимали все рыцари. А понимал ли император, что взаимные обязательства могут быть нарушены в трудных обстоятельствах, – это другой вопрос.

Как не преминул отметить автор «Деяний франков», обязательства нарушали обе стороны. Когда крестоносцы прибыли в Константинополь, то предполагалось, что император лично встанет во главе экспедиции. Пока крестоносцев переправляли в Дрепан, Алексей I вел себя как их главнокомандующий, раздавая подарки, распределяя места расквартирования и продовольствие, координируя их передвижение и давая советы по тактике, которую лучше использовать против турок. Более того, выдвигая требование принести клятву верности, он позиционировал себя как главное действующее лицо экспедиции.

Все это поставило Алексея I в трудное положение. Он обратился за помощью к Западу, потому что остро нуждался в военной силе, чтобы начать освобождение Малой Азии: наступление турок и заговор имперской аристократии угрожали его власти. Неудивительно, что его возможности играть активную роль в кампании были серьезно ограничены. Признает это и Анна Комнина: «Самодержец хотел выступить вместе с латинянами против безбожников-турок. Но, понимая, что неисчислимое войско франков нельзя даже сравнить с отрядом ромеев, и зная непостоянство латинян, он, взвесив все обстоятельства, отказался от своего намерения». Алексей I также опасался, что в его отсутствие в Константинополе вспыхнет мятеж. Да и не только поэтому: он наперед видел, насколько латиняне ненадежны, не верны слову, как Еврип, устремляются от одной крайности к другой и из корыстолюбия готовы продать за обол своих жен и детей. Вот из каких соображений самодержец воздержался в то время от исполнения своего намерения. Он решил не идти вместе с кельтами, а помогать им так, как если бы он был с ними»{596}.

Но пока что у императора не было необходимости раскрывать свои намерения. Он мог отправиться с крестоносцами в Малую Азию и возглавить первые операции. Впрочем, ему предстояло решить, что произойдет, если экспедиция окажется успешной и турки начнут терпеть поражения. В конце весны 1097 года ситуация складывалась хорошо для Алексея I. Он добился заключения соглашений со всеми западными военачальниками, не позабыв дать обещание помочь экспедиции; при этом, чего бы ни ожидали от него рыцари, он никогда не говорил однозначно, что лично поведет их на Иерусалим. Их будущие отношения в значительной степени зависели от того, насколько успешны будут действия рыцарей. Поэтому Алексей I пристально наблюдал за тем, как армия крестоносцев направилась к первой цели похода – Никее.

9. Первые стычки с врагом

Поход крестоносцев в Малую Азию представлял собой историю побед и почти катастрофических поражений, страшных зверств и конфликтов личных интересов. Алексей I, которого политическая нестабильность вынудила остаться в столице (вместо того, чтобы возглавить поход), искал способы управлять кампанией на расстоянии. Этот подход был связан с большим риском, однако в течение первого с небольшим года Крестового похода его можно признать триумфальным.

Численность войск, сосредоточенных в Дрепане к весне 1097 года, поражала. Снабжение нескольких десятков тысяч крестоносцев было задачей грандиозного масштаба. Бесперебойный ход операции в Дрепане произвел большое впечатление на Стефана де Блуа, который в письмах жене говорил об огромных количествах продовольствия и других припасов, которые были приготовлены для крестоносцев{597}. Другие участники похода также упоминали об изобилии товаров в городе, а также отмечали наличие многочисленных торговцев, предлагавших европейцам купить у них пшено, вино, масло, сыр и другие необходимые продукты{598}.

Как и на Балканах, цена этих продуктов определялась не рыночной стихией или прихотями ловких коммерсантов. «Даже когда в Дрепан прибыли первые европейцы, – писал один автор, – товары не только поставлялись в больших объемах, но и продавались по фиксированным ценам – это было результатом централизованного императорского контроля»{599}. Хорошо организованное снабжение продовольствием поддерживало боевой дух в армии крестоносцев, и оно же еще больше повышало репутацию императора. Регулярная раздача денег нижним чинам также укрепляла в войсках решимость идти на Никею{600}. Алексей I опирался на их энтузиазм, обещая еще больше золота, серебра, лошадей, если турки будут разбиты, а город захвачен{601}.

Крестоносцы отправились к Никее в начале лета 1097 года, подойдя к городу в мае. Разбив лагерь на расстоянии от внушительных стен города, европейцы сразу предприняли попытку взять его штурмом. Их действия очень сильно удивили Алексея I: он уже давно пришел к выводу, что Никею силой не взять{602}. Ведь он искал военную помощь на Западе именно из-за провала собственных попыток взять Никею в начале 1090-х годов. Теперь же крестоносцы поколебали его уверенность в том, что Никеей можно овладеть только с помощью длительной осады с участием большого количества войск.

Вместо того чтобы окружить город по периметру и медленно стягивать кольцо, рыцари быстро прорвались к укреплениям и сразу же попытались проделать бреши в крепостной стене. Они начали штурм еще до того, как их командиры подошли к городу. Когда к Никее прибыли Роберт Нормандский и Стефан де Блуа, атака была в самом разгаре{603}.

Несмотря на решимость крестоносцев, их усилия сначала не произвели особого впечатления на осажденных. По словам одного из рыцарей, город окружали стены такой высоты, что его жители не боялись ни штурма, ни применения каких-либо машин. Как мы знаем, город был удачно расположен и имел хорошую естественную защиту, включая большое озеро, примыкавшее к городу с запада{604}. Чтобы преодолеть оборону Никеи, крестоносцы сконструировали и построили камнеметные машины. Они не могли нанести серьезный ущерб мощным укреплениям, но обеспечивали прикрытие саперам, которые, подобравшись к стенам, готовились подорвать их снизу. Отряду под командованием Раймунда Тулузского вскоре удалось разрушить участок стены, что подняло боевой дух в лагере крестоносцев и встревожило турецкий гарнизон. Лишь благодаря лихорадочной работе в течение целой ночи обороняющиеся смогли устранить нанесенный стене ущерб{605}.

Крестоносцы продолжали попытки штурма, не обращая внимания на первые потери. Одному из ведущих рыцарей, Балдуину из Кальдеруна (Кальдерна), сломал шею брошенный со стены камень, когда он шел во главе атакующих к городским воротам. Погибли и другие известные рыцари, включая Балдуина из Гента, который был смертельно ранен точным выстрелом из-за зубчатой стены. Болезни также давали о себе знать: молодой и отважный Ги из Поссесса слег от лихорадки и вскоре умер{606}.

Защитники Никеи имели важное стратегическое преимущество над атакующими. Располагаясь на высоких зубчатых стенах с бойницами, они видели, что делают крестоносцы, и спокойно готовились к отражению атак. Они могли также метать дротики, стрелять из лука или сбрасывать на находящихся у подножия стен различные предметы. Оборонявшие Никею турки были находчивы и изобретательны: в тех, кто оказывался в непосредственной близости от стен, летели горящие масло, жир и смола{607}. Более того, турки знали, что крестоносцы сосредотачиваются в Дрепане с лета 1096 года, поэтому они потратили несколько месяцев, чтобы сделать запасы, позволяющие выдержать длительную осаду. Они были настолько уверены в собственных силах, что правитель Никеи Клыч-Арслан во время осады отсутствовал в городе, находясь где-то в Малой Азии{608}. Как и Алексей I, защитники Никеи полагали, что шансы взять город штурмом минимальны.

Турки демонстрировали осаждающим уверенность в своих силах, издевательски обращаясь с телами убитых крестоносцев. Один из рыцарей из отряда Роберта Нормандского был отрезан от своих во время штурма и убит никейцами. Турки опустили со стены цепь с прикрепленными к ней острыми железными зубьями и с его помощью затащили тело рыцаря на стену. Затем на него накинули петлю и повесили обнаженным с наружной стороны стены на всеобщее обозрение. Их посыл был ясен: попытки взять Никею ведут к пустой трате людей, времени и энергии{609}.

Крестоносцы отвечали тем же. Турецкий отряд, посланный прорвать осаду Никеи, был разбит, и всех воинов обезглавили. Европейцы насадили отсеченные головы турок на копья и промаршировали с ними перед городскими стенами на виду у жителей. По словам Анны Комнины, это было сделано для того, чтобы «варвары, издали завидев их, испугались такого начала и отказались от упорства в бою»{610}.

Рыцари усиливали давление на город. В XI веке именно в Западной Европе искусство осады городов и крепостей развивалось быстрыми темпами. В частности, особенно хорошо им владели норманны в южной Италии. Стремительное завоевание ими Апулии, Калабрии и Сицилии в 1050–1060-х годах в значительной степени объясняется нововведениями, которые они начали использовать при осадах, и изобретательностью, которую они демонстрировали, имея дело с хорошо укрепленными крепостями. Поэтому строительство осадных машин, предназначенных для разрушения оборонительных укреплений Никеи, началось сразу после того, как первые рыцари подошли к городу.

Свое внимание крестоносцы сосредоточили на одном участке крепостной стены, который прикрывала башня Гонат. Она была повреждена во время мятежа, случившегося за столетие до описываемых событий, и уже накренилась. Предводители крестоносцев сразу поняли, что она является самым уязвимым местом в системе обороны города{611}. Раймунд Тулузский руководил строительством особой осадной машины, которую планировалось использовать для штурма башни. Она представляла собой круглую конструкцию, покрытую толстыми шкурами для защиты людей, находящихся внутри. После того как машину дотащили до стены башни, саперы с помощью острых железных инструментов начали выбивать камни из ее основания, забивая на их место деревянные брусья, которые после этого подожгли. Хотя башня Гонат не была разрушена сразу, крестоносцам удалось серьезно повредить стену. Это вызвало панику в Никее{612}.

Алексей I искал возможность воспользоваться растущей тревогой турок. Император прибыл на передовые позиции у Пелеканоса, откуда он мог наблюдать за происходящим и руководить осадой. С началом первых атак Никеи Мануил Вутумит тайно проник в город, чтобы попробовать договориться о сдаче. Он напомнил жителям о великодушии, которое император проявлял к туркам в прошлом, и предостерег о последствиях, если крестоносцам удастся прорвать оборону Никеи. Мануил предоставил письменные гарантии того, как будут обращаться с жителями, если они капитулируют немедленно{613}.

Турки отвергли это предложение, уверенные в неприступности укреплений Никеи. Кроме того, они получили сообщения о том, что к городу идет огромная армия, которая должна прорвать осаду. Действительно, на начальном этапе осады именно у крестоносцев были все основания для беспокойства. Притворявшиеся христианскими пилигримами турецкие шпионы, пойманные в их лагере, показали под пытками, что гарнизон Никеи свободно контактирует с внешним миром и что к городу приближается турецкая армия{614}. Зрелище различных припасов, доставляемых в город по Асканийскому озеру, расположенному западнее Никеи, подчеркнуло необходимость перехода к решительным действиям, не дожидаясь капитуляции.

Тщательно изучив ситуацию, Алексей I приказал перебросить на озеро по суше корабли из порта Кизик на Мраморном море, чтобы перекрыть никейцам эту дорогу во внешний мир. Одновременно император приказал вести штурм города более интенсивно. Византийские лучники переместились ближе к крепостным стенам с приказом обеспечить такой обстрел, чтобы турки не могли поднять головы над зубцами. Императорские солдаты под аккомпанемент труб и барабанов издавали боевой клич, создавая впечатление, будто войска пошли на штурм. Зрелище цепи императорских боевых штандартов, перемещавшейся в отдалении, заставляло предположить, что к Никее приближается еще одна многочисленная армия, готовая присоединиться к штурму{615}.

План Алексея I заключался в том, чтобы продемонстрировать полное военное превосходство и добиться капитуляции Никеи на своих условиях. Мануил Вутумит был снова тайно переправлен в город, имея при себе хрисовул – подписанный императором документ, написанный золотыми буквами, в котором эти условия излагались. Алексей I обещал помиловать турок и даже выплатить щедрые денежные суммы, «предназначенные всем варварам Никеи без исключения»{616}. В этот раз находчивость и хитрость, проявленные императором, убедили турок сдаться.

Согласие турок на капитуляцию стало огромной удачей Алексея I. Подтвердилась правильность его рискованной политики, направленной на поиск помощи на Западе. Однако в сложившейся ситуации он должен был действовать очень осторожно. Опасаясь, что рыцари не будут удовлетворены договоренностью о перемирии, император приказал изобразить «штурм» укреплений. Целью этого было создать впечатление, будто именно византийцы, а не крестоносцы прорвали оборону и заняли Никею.

19 июня 1097 года, пока западноевропейцы, по-прежнему пребывающие в неведении о заключенной сделке, продолжали штурмовать городские укрепления, византийские солдаты забрались на стену, прикрывающую Никею со стороны озера, и водрузили над городом императорские штандарты. Под звуки труб и горнов с крепостных стен было возвещено о взятии Никеи войсками императора Алексея I Комнина{617}.

Падение Никеи вызвало шок в исламском мире. Один из хронистов, живший в те времена в Дамаске, так описывает ситуацию: «Когда стали появляться новости о том, что армии франков начали приближаться со стороны моря Константинополя и подсчитать их силы было невозможно … и новости об этом передавались из уст в уста, тревога и беспокойство людей усиливались»{618}. Вести об использовании могильных камней с турецких кладбищ для восстановление поврежденных во время осады крепостных стен Никеи не добавляли спокойствия относительно последствий возможного появления многочисленных отрядов западных рыцарей в других областях Малой Азии{619}.

Взятие Никеи вызвало ажиотаж и среди самих европейцев. Для крестоносцев оно доказало, что Господь благословил поход на Иерусалим. Когда стало понятно, что город пал, в нем самом и за его пределами раздались крики «Слава тебе, о Боже!» как на латинском, так и на греческом языках{620}. Взятие Никеи подтвердило, что рыцари делают богоугодное дело; это был успех, которым они могли оправдать все невзгоды, перенесенные на последних этапах похода. Для армии, которая пользуется покровительством Господа, не существует таких понятий, как недостижимая цель.

Что касается Алексея I, то взятие Никеи входило в число его главных целей. Однако целеустремленность, быстрота и решительность, продемонстрированные западными рыцарями, произвели на него огромное впечатление. Поэтому успех в Никее стал отличным подтверждением правоты императора, решившего обратиться за военной помощью к Западу. Алексей I праздновал абсолютный триумф.

Тот факт, что Никея перешла под контроль Византии без большого кровопролития, также открыл новые возможности для императора: отныне он мог представлять себя другом и защитником тех турок, которые хотели спастись от смерти от рук рыцарей. Это намерение было подтверждено политикой императора по отношению к турецкому населению Никеи: мусульманам были предложены посты на императорской службе и щедрые дары, и им всем позволили спокойно идти на все четыре стороны (если они пожелают){621}. Крестоносцев также хорошо вознаградили: их вожди получили золото, серебро и шикарные одеяния, а нижним чинам дали много медных монет, чтобы они отпраздновали взятие города{622}.

Однако не на всех щедрость императора производила благоприятное впечатление. Среди крестоносцев пошли слухи о коварных намерениях Алексея I. Рыцари стали возмущаться: почему это плоды их побед должны доставаться императору? Главный духовник экспедиции несколько месяцев спустя написал архиепископу Реймса Манассию II, что «руководители войска спешат встретиться с императором, который прибыл, чтобы выразить им свою благодарность. Получив от него поистине бесценные дары, они вернулись, некоторые относились к нему по-доброму, некоторые – нет»{623}. Как ни странно, именно щедрость Алексея I стала причиной неприязни. Рыцари покинули Западную Европу, чтобы сделать богоугодное дело, поэтому они считали неприемлемым получение даров от Византии.

Решение Алексея I вернуться в Никее к вопросу присяги подлило масла в огонь. Слова Анны Комнины о требовании ее отца ко всем, кто ранее принял на себя обязательства, подтвердить их в июне 1097 года, не упоминаются в латинских источниках{624}. На самом деле после взятия Никеи Алексей I намеревался связать клятвой верности тех рыцарей, которые не дали ее раньше. Некоторым видным лидерам крестоносцев удалось ускользнуть от его внимания в Константинополе. Некоторые, в частности племянник Боэмунда Танкред, без лишнего шума избежал присяги. По словам своего биографа, жившего в XII веке, Танкред считал ее рабским ярмом{625}. Когда после взятия Никеи на Танкреда начали оказывать давление, чтобы принудить его принести присягу императору, он резко возражал – пока не назвал свою цену: он потребовал выплатить ему сумму, равную той, что получили другие лидеры, и предоставить некое дополнительное вознаграждение. Когда один старший офицер византийской армии набросился на Танкреда за его заносчивость, их пришлось в буквальном смысле оттаскивать друг от друга. И именно Боэмунду удалось сгладить ситуацию, убедив Танкреда присягнуть императору{626}.

Действия Алексея I, направленные на укрепление своего личного контроля над экспедицией после взятия Никеи, объясняются его решением не участвовать в походе в Малой Азии, по крайней мере в тот момент. Хотя император прибыл в район Никеи, чтобы руководить ее освобождением, и был свидетелем взятия города, он не хотел рисковать, уходя дальше в Анатолию. Принимая во внимание опасности, связанные с его отсутствием в столице, и помня о проблемах, которые он испытал накануне Крестового похода, император предпочел выбрать опытного и пользующегося его доверием полководца, который возглавит поход западной армии на Восток. Как и следовало ожидать, выбор Алексея I пал на его друга детства Татикия. Опытный и упрямый Татикий уже давно доказал свою верность императору (в частности, когда помог раскрыть заговор Диогена). Нос Татикия был изуродован, он прикрывал его золотой накладкой – по всей вероятности, врученной императором в награду за верность во время смуты середины 1090-х годов{627}. Татикий был назначен командующим армией, которой предстояло возглавить марш крестоносцев по Малой Азии и взять под контроль все города, захваченные по пути в Иерусалим{628}.

Нежелание Алексея I принимать участие в экспедиции вполне объяснимо, если принять во внимание кризис, охвативший Византию перед Крестовым походом. Император сказал Раймунду Тулузскому, что не может возглавить поход рыцарей на Иерусалим, потому что «опасается, что алеманы, венгры и половцы, а также другие дикие народы опустошат его империю, если он отправится в поход с пилигримами»{629}. Опасность не была надуманной: нападение половцев весной 1095 года поставило Византию на грань катастрофы, лишив императора возможности принять ответные меры. Он был вынужден провести в соборе Святой Софии специальную церемонию, во время которой возложил на алтарь две таблички с надписями. Одна из них гласила, что он должен выступить против кочевников, другая – что не должен. Остальное было оставлено на волю Божью{630}.

Таким образом, внутренние и внешние угрозы, с которыми в 1097 году столкнулась империя, сделали личное участие Алексея I в походе слишком рискованным. Как мы вскоре увидим, через год, когда страшные новости из Антиохии с мольбами отправиться на восток и спасти находившуюся на грани полного уничтожения армию крестоносцев достигли ушей императора, он уже мало чем мог помочь. Слабость позиции императора в момент его обращения за помощью к Западу стала основой Первого крестового похода. Тем не менее в 1097 году Алексей I все еще сохранял в своих руках контроль над экспедицией. Хотя некоторые рыцари настойчиво призывали к продолжению похода на Иерусалим сразу после взятии Никеи, крестоносцы пустились путь лишь в конце июня, когда император дал на это разрешение{631}.

Сам Алексей I оставался в северной части Малой Азии, наблюдая за попытками византийской армии вернуть контроль над западным побережьем и речными долинами Анатолии. Как только Никея перешла в его руки, Алексей I направил в Смирну (против Чаки) отряд под командованием Иоанна Дуки и Константина Далассина. После взятия Смирны они должны были освободить остальные города побережья, захваченные турками, а затем повернуть вглубь Малой Азии. Дука наступал вверх по долине Меандра, в то время как Далассин должен был уйти на фланг н повернуть на север к Абидосу[33]. Целью всей операции было освобождение обширного куска территории на западе Малой Азии{632}.

Этот план поддержал своими действиями Татикий, который в конце июня 1097 года повел византийцев и крестоносцев из Никеи на восток. Однако вместо того, чтобы пойти по самому прямому пути через центральную Анатолию, византийский полководец повел свою многочисленную армию на юг до самой Антиохии Писидийской (город располагался на юго-западе Малой Азии). Он поступил таким образом, чтобы до максимума увеличить военное присутствие Византии на побережье и в прилегающих районах в момент, когда операция Иоанна Дуки была в самом разгаре{633}. Общая идея заключалась в том, чтобы убедить турок капитулировать перед угрозой массированного наступления.

Чтобы усилить воздействие на турок, Дука взял с собой дочь Чаки, плененную в Никее. Ее присутствие должно было служить доказательством того, что город пал, и показать, что власть ее отца ослабевает. Тот факт, что византийцы обращались с ней хорошо, демонстрировал колеблющимся сторонникам Чаки преимущества сотрудничества с императором{634}.

Кампания, которую Византия начала летом 1097 года, оказалась чрезвычайно успешной. Были освобождены Смирна, Эфес и все города на побережье. Наступавшая армия Иоанна Дуки взяла штурмом либо вынудила капитулировать Филадельфию (Алашехир в современной Турции), Сарды, Лаодикею, Хому и Лампе. К лету 1098 года побережье и основные города в глубине Малой Азии были возвращены под контроль Византии. В освобожденных районах были незамедлительно назначены наместники. Все, кто получил новые должности (например, Каспак, Иалей, Михаил Кекавмен, Евстафий Камица), принадлежали к новой элите, которая вышла на первые роли после разгрома заговора Диогена. До середины 1090-х годов они были неизвестны, а сейчас оказались в первых рядах контрнаступления византийцев в восточных провинциях империи{635}.

Сам Чака-бей, который досаждал Византии почти десять лет, в конце концов был вынужден бежать из Смирны. Его постигла трагическая смерть: он прибыл в Абидос, чтобы посоветоваться с Клыч-Арсланом, но после роскошного пира его зарезали. Бывший правитель Никеи лично вогнал саблю ему в бок: Чака стал обузой для турок в Малой Азии{636}.

Дела Византии в Анатолии настолько пошли в гору, что Клыч-Арслан искал встречи с императором, чтобы договориться с ним о перемирии. Анна Комнина написала об этом: «Встреча увенчалась успехом». Хотя она ни привела никаких деталей относительно достигнутых соглашений, тот факт, что «в приморских провинциях был восстановлен мир», являлся впечатляющим признаком неожиданного и решительного укрепления позиций Византии в Малой Азии{637}.

Под контроль империи вернулись важнейшие города и регионы в восточных провинциях. При этом, хотя для полного изгнания турок из Анатолии очень многое еще предстояло сделать, император должен был четко понимать пределы своих возможностей. Нужно было не только найти достаточно чиновников и воинов, которым он мог бы доверить восстановление своей власти в освобожденных областях, но и закрепить достигнутые в 1097–1098 годах успехи. Когда крестоносцы покинули Никею, турки вполне могли перегруппировать свои силы и перейти в наступление по всему региону. В связи с этим соглашение с Клыч-Арсланом было для Алексея I признаком благоприятного развития событий. Заключив его, он получил возможность сосредоточиться на восстановлении позиций империи на западе Малой Азии и укреплении собственной власти в Византии.

Император умело воспользовался силой армии крестоносцев, получив от нее двойную выгоду: прямую – в Никее и опосредованную – в виде давления на турок в западной части Малой Азии. Однако ирония судьбы заключалась в том, что готовность Клыч-Арслана примириться с Алексеем I и пожертвовать значительными территориями, имела негативные последствия для крестоносцев: теперь все удары турок были обращены на них.

Выйдя из Никеи, западная армия разделилась на две части. Первую возглавили Боэмунд, Танкред и Роберт Нормандский, вторую – граф Фландрии Роберт, Раймунд Тулузский, Гуго де Вермандуа и епископ Ле-Пюи. В разделении армии был практический смысл. Несмотря на то что император гарантировал качественное снабжение армии продовольствием, из-за ее огромной численности на момент выхода из Никеи выполнение этого обещания было крайне сложным делом, особенно в условиях удушающей жары, царящей на Анатолийском плоскогорье в самый разгар лета.

В начале июля, всего через несколько дней похода, Боэмунд заметил турецких разведчиков, которые следовали за передовым отрядом, которым он командовал. Отряд приближался к развалинам города Дорилей[34]. Хотя Боэмунд немедленно отправил гонца к главным силам, его отряд был внезапно атакован огромной турецкой армией под командованием Клыч-Арслана, которая направлялась навстречу крестоносцам. Страх и ужас охватили крестоносцев, когда враги устремились на них, «завывая, подобно волкам, и бешено осыпая их тучами стрел»{638}.

Шум, издаваемый турками, был ужасен. «Они начали невнятно говорить и кричать, произнося на своем языке какое-то дьявольское слово, которое я не понимаю», – написал один из очевидцев. Скорее всего, турки кричали «Аллах акбар!» («Аллах велик!»). Однако европейцев испугали не только шум и крики. Атака была такой свирепой, что участвовавшие в экспедиции священники молились Богу сквозь слезы, настолько они были уверены в неминуемой смерти{639}. «Что я скажу дальше? – писал другой европеец. – Нас действительно согнали в кучу, как овец, дрожащих и перепуганных, мы были со всех сторон окружены врагами и не могли двинуться ни в одном направлении. Мы поняли, что это произошло из-за наших грехов… К этому моменту у нас не было надежды уцелеть»{640}.

Окруженных конными лучниками людей Боэмунда оттеснили к протекавшей неподалеку реке. Оказалось, что им просто-напросто повезло: для одетых в металлические доспехи и вооруженных тяжелыми мечами рыцарей доступ к питьевой воде был поистине вопросом жизни и смерти. Кроме того, выяснилось, что лошадям турок трудно передвигаться по заболоченной земле.

Поэтому, оказавшись на более подходящей местности, крестоносцы восстановили строй и, несмотря на большие потери, вели арьергардный бой до подхода подкреплений. Выбранная Боэмундом тактика и его способность поддерживать дисциплину объясняют, почему его популярность среди рядовых участников похода неизменно росла. Во время первого серьезного столкновения с врагом он призывал своих солдат не отступать и вел их вперед личным примером. Крестоносцы были тверды в своей вере: «Будьте всячески единодушны в вере Христовой и победе Святого Креста, поскольку, если Богу угодно, сегодня же станете богатыми»{641}. Впрочем, помогла выстоять крестоносцам не только твердая вера.

С прибытием отрядов из войска Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и Гуго де Вермандуа перевес начал клониться в сторону европейцев. Решающим оказалось появление Адемара из Ле-Пюи – отряд епископа разгромил и поджег лагерь турок, после чего атаковал противника с тыла. Это вызвало замешательство в рядах атакующих, которые начали разбегаться. Сражение, которое угрожало поражением едва начавшемуся Крестовому походу, закончилось впечатляющей победой. Неудивительно, что некоторые европейцы расценили это как еще один знак Божьей благодати: «Это было великое чудо Божье, что в течение следующего и третьего дня турки не прекратили свое бегство, хотя никто, кроме самого Бога, больше их не преследовал. Радуясь этой победе, мы все воздаем благодарность Господу. Он пожелал, чтобы наш поход не был загублен, а, наоборот, развивался успешнее, чем обычно, ради его христианской веры»{642}.

Несмотря на это, турки произвели на крестоносцев ошеломляющее впечатление. Их искусство верховой езды, впечатляющее владение луком и умение сражаться вызвали восхищение европейцев. Некоторые крестоносцы сожалели, что турки – не христиане: «[Турки] говорят, что они сделаны из того же теста, что и франки, и что никто, кроме франков и их самих, не рожден рыцарями. Это – правда, и никто не может это отрицать. Если бы только они твердо верили в Христа и христианство …. вы бы не смогли найти более сильных, храбрых и умелых воинов; но с Божьего соизволения они были побеждены нашими людьми»{643}. Несмотря на сдержанное восхищение своими врагами – Клыч-Арслана охарактеризовали как «очень благородного человека, но все же нехристя», – угроза, которую представляли турки, перевешивала эти любезности в их адрес{644}. Как сказал в Константинополе Алексей I, турки – грозные бойцы: если крестоносцы не будут поддерживать строгую дисциплину во время боя, то они будут истреблены{645}.

После победы в сражении при Дорилее рыцари продолжили поход по центральной Анатолии. Они быстро продвигались вперед, почти не встречая сопротивления: попадавшиеся им на пути турецкие отряды разбегались, не осмеливаясь вступить в бой. Когда крестоносцы подошли к городу Гераклея (располагался на северном побережье современной Турции), противник бежал «так же быстро, как быстро летит стрела, выпущенная с силой из лука»{646}. Отсутствие сопротивления объяснялось впечатляющей победой крестоносцев при Дорилее. Один арабский автор отметил, что, «когда была получена новость о позорном ударе, нанесенном делу ислама, люди очень сильно забеспокоились и их страхи и тревоги усилились»{647}.

Малая Азия была открыта для наступления войска крестоносцев, и Татикий следил за тем, чтобы оно брало под контроль находящиеся на пути стратегически важные города. Цели были определены заранее, поэтому византийский главнокомандующий вел крестоносцев не по самому прямому маршруту, ведущему в Святую землю, а через пункты, которые могли бы служить базами для возможных кампаний в будущем. Одним из таких мест был город Платенция, лежащий к востоку от Кесарии, освобожденный осенью 1097 года. Согласно договоренностям между крестоносцами и императором, город был передан в руки назначенного Алексеем I правителя, в данном случае – Петра Алифы, который состоял на службе у императора с середины 1080-х годов. Выполняя важную задачу обеспечения контактов с крестоносцами, Петр взял на себя ответственность за защиту города «в знак верности Господу и Гробу Господню», а не от имени императора. Так, по крайней мере, писал один из комментаторов{648}.

Подобным образом было организовано взятие под контроль других городов, лежавших на пути идущей на восток армии крестоносцев. Некий Симеон стал наместником области на юго-востоке Малой Азии, торжественно пообещав защитить ее от нападений турок{649}. Его примеру последовал уроженец Бургундии Вельф, изгнавший мусульман из Аданы и взявший контроль над городом к тому моменту, когда небольшой отряд крестоносцев подошел к нему, чтобы оценить ситуацию на южном побережье. Подобно Петру Алифе, Вельф был европейцем на службе у императора, возвращавшим Византии ее города по мере продвижения Крестового похода по Малой Азии{650}.

Две небольшие операции, в которых участвовали Балдуин Бульонский, младший брат Готфрида, и Танкред, казалось бы, имели практически одинаковую цель. Осенью 1097 года отряд под командованием Балдуина отделился от основных сил экспедиции и направился в Киликию. Действия Балдуина были санкционированы руководством Крестового похода. Отряд под командованием Танкреда ушел примерно в то же время, но без согласия начальства. Танкред утверждал, что решил самостоятельно идти на Антиохию. На самом деле он хотел посмотреть, что замышляет Балдуин{651}.

Вскоре между отрядами произошла стычка – это случилось, когда они подошли к Тарсусу, богатому и стратегически важному городу на юго-восточном побережье Малой Азии. Танкред подошел к городу первым и с помощью продуманных угроз сумел водрузить свое знамя над крепостной стеной, не прибегая к штурму. Балдуин достиг Тарсуса немного позже и сразу приказал заменить знамя Танкреда на свое. Конфликт между двумя командирами усилился, когда Танкред двинулся на Адану, а затем – на Мамистру. Балдуин следовал вплотную за ним. В конце концов между отрядами произошел открытый бой, в ходе которого люди Балдуина легко отразили внезапный удар Танкреда{652}.

Объяснить этот эпизод трудно. Обычно его представляют как проявление алчности обоих командиров, желания обогатиться за счет возможностей, открывшихся благодаря их участию в Крестовом походе, и побороться за добытые трофеи. В действительности объяснение ему следует искать опять-таки в Константинополе.

Балдуин обратил на себя внимание Алексея I еще в столице, вразумив дерзкого рыцаря, который осмелился сесть на императорский трон. В «Алексиаде» целиком приводится реплика Балдуина: «Нельзя так поступать, ведь ты обещал служить императору. Да и не в обычае у ромейских императоров, чтобы их подданные сидели рядом с ними. Тот же, кто, поклявшись, стал слугой его царственности, должен соблюдать обычаи страны»{653}.

Алексей I искал западных рыцарей, которым он мог бы доверять. Когда император подбирал военачальников, способных взять на себя командование Крестовым походом, он серьезно обдумывал даже кандидатуру голубоглазого и гладко выбритого Боэмунда, чья репутация вызывала ужас в Византии. Однако Балдуин больше соответствовал требованиям Алексея I. Поэтому не стоит считать совпадением, что именно его поставили во главе отряда, направившегося в сторону побережья, а также то, что он наступал на Тарсус и далее в юго-восточный «угол» Малой Азии. Не захватив Тарсус, нельзя было наступать на Антиохию – следующую важную цель Крестового похода. Тарсус представлял собой крупный опорный пункт с хорошей естественной гаванью. Владея им, турки могли совершать набеги на побережье Сирии (при появлении там европейцев) и угрожать путям снабжения Антиохии не только со стороны южной части Малой Азии, но и со стороны Кипра. Алексей I уже превращал Кипр в основную базу снабжения крестоносцев. Защита морских путей в восточной части Средиземноморья была обязательным условием для успеха Крестового похода в Сирии. Поэтому захват Балдуином Тарсуса и других городов (например, Мамистры) являлся важнейшей частью более обширного плана, главной целью которого было освобождение Антиохии – до недавнего времени самого важного города на востоке Византийской империи.

Таким образом, назначение Балдуина руководителем операции по захвату Тарсуса и городов в прилегающих к нему районах не имело ничего общего с извлечением личной выгоды. Напротив, эта операция проводилась в соответствии с прямым указанием императора. Именно поэтому отделение отряда Балдуина от основных сил армии, которой по-прежнему командовал Татикий, было согласовано еще в начале похода. Это же объясняет желание Балдуина «отодвинуть» Танкреда. Последний был человеком с трудным характером, своенравным и честолюбивым. То, что Балдуин применил против него силу, возможно, было необходимым шагом для выполнения общего плана похода.

Освободив Тарсус, Адану и другие города в юго-восточном «углу» Малой Азии, Балдуин передал их Татикию и византийцам. Именно поэтому через несколько месяцев сам Татикий, покидая лагерь крестоносцев в поисках продовольствия и подкреплений, мог оставить эти города под контролем Боэмунда{654}. Балдуин продемонстрировал, что готов силой защищать интересы Алексея I. Это произошло незадолго до того, как к нему как к представителю императора обратились за помощью жители других городов и населенных пунктов, страстно желающие избавиться от господства турок. Присоединившись на короткое время к основным силам, Балдуин предпринял вторую вылазку, на этот раз на восток. Его позвал в Эдессу Торос, назначенный византийскими властями правитель города. Он из последних сил оборонял Эдессу и, согласно одному местному источнику, сражался с турками «с храбростью льва»{655}.

Местные жители приветствовали Балдуина как своего спасителя. «Когда мы проходили через заселенные армянами города, – писал один из очевидцев, – то нам было в диковинку видеть, как они выходят на улицу, чтобы приветствовать нас: они несли кресты и знамена, целовали нам ноги и одежды, потому что они любили Господа и слышали, что мы хотим защитить их от турок, которые их так долго притесняли»{656}. Причиной бурного ликования, с которым армяне приветствовали Балдуина, несомненно, являлась их вера в то, что византийский император активно пытается защитить их регион от турок, как он делал непосредственно перед Крестовым походом, что следует из самого вероятного прочтения надписи на Харранских воротах города{657}. Это также объясняет, почему жители Эдессы предложили отдавать Балдуину половину сборов и налогов, собираемых в городе. Эти деньги не предназначались для того, чтобы набить Балдуину карманы, – это были деньги, предназначенные императору, которые передавались его представителю согласно установленному порядку{658}.

Подобно Платенции и Тарсусу, Эдесса занимала стратегическое положение в регионе. Действия Балдуина были, несомненно, частью более широкого плана. Алексей I создавал на востоке сеть ключевых городов и населенных пунктов, которыми управляли его самые доверенные люди. Балдуин прекрасно подходил для этой роли. Набожный, опытный и одаренный человек, младший из трех братьев, чье наследство в XI веке сократилось, Балдуин, прежде чем отправиться в Иерусалим, продал почти все свои земельные владения. Он принадлежал к числу тех крестоносцев, которые считали экспедицию не только паломничеством в Иерусалим, но и шансом начать новую жизнь на Востоке.

Формально Балдуин осуществлял надзор за Эдессой от имени Константинополя. Мы можем говорить так не только потому, что он начал одеваться, как византиец, и отрастил бороду по местной моде, но и на основании более существенной информации. Заняв Эдессу, Балдуин во время поездок по региону стал всегда использовать двух глашатаев, которые скакали впереди, извещая о скором его прибытии. Балдуин передвигался на колеснице, на золотом щите которой располагался безошибочно узнаваемый символ власти, которой он служил, – императорский орел Константинополя{659}.

Назначение Балдуина наместником Алексея I в Эдессе и прилегающих районах было официально закреплено присуждением ему титула дуки (правителя). Именно поэтому латинские источники начали в это время говорить о том, что Балдуин имеет титул герцога – на родине он таким титулом не владел{660}. Его деятельность в Эдессе также объясняют, почему он позднее не хотел покидать город и снова присоединяться к Крестовому походу: он не мог отказаться от своих обязательств{661}. Женитьба Балдуина на дочери Тороса Арде после смерти его жены-англичанки Годеверы также позволяет предположить, что он пустил корни в Эдессе{662}. Короче говоря, Балдуин был прекрасной кандидатурой в качестве представителя византийского императора, строившего амбициозные планы освобождения восточных районов империи.

Пока Балдуин пробивался на восток, распространяя власть императора, остальная часть армии крестоносцев продолжала двигаться на юг. В октябре 1097 года она наконец добралась до огромного города Антиохия. Город был не только хорошо укреплен, но и удачно расположен: с двух сторон его прикрывали горы, а протекающая на западе река Оронт служила дополнительной преградой. Антиохию защищали стены высотой двадцать метров и толщиной два метра, многочисленные башни позволяли наблюдать за действиями противника внизу{663}.

Однако заставляли крестоносцев волноваться не расположение и укрепления Антиохии, а ее размеры. Протяженность стен, окружающих город, составляла пять километров, они охватывали район площадью около 1500 акров (6,07 км2). Как писал один наблюдатель, пока жители имели достаточно продовольствия, они могли оборонять город столько, сколько хотели{664}. Город был настолько огромен, что внутри его стен можно было выращивать хлеб, фрукты и овощи для защитников в почти неограниченном количестве.

Правитель Антиохии Яги-Сиан был так уверен в оборонительных сооружениях города, что не предпринял почти ничего против подошедших к стенам города крестоносцев. Это дало рыцарям возможность перегруппировать свои силы после долгого перехода и провести тщательную разведку города. Более того, крестоносцы достигли Антиохии в благоприятное время года, когда уже спала удушающая летняя жара, а продовольствия было в изобилии. Они пришли в восторг, обнаружив «богатые виноградники, тайники, полные зерна, деревья, изобилующие плодами, а также много других благ»{665}.

Как ни странно, в Антиохии и вокруг нее царило удивительное спокойствие. Жители города занимались своими повседневными делами, по-видимому совершенно не тревожась по поводу присутствия огромной армии по ту сторону крепостных стен; а крестоносцы строили свои планы, не думая об опасностях, которые ожидали их в будущем. Капеллан Раймунда Тулузского с легкой тоской писал, что вначале крестоносцы «ели только отборные куски вырезки, костреца и плеча, презирали грудинку и совсем не думали о хлебе и вине. В те хорошие времена только часовые у стен напоминали нам о наших врагах, укрывшихся в Антиохии»{666}.

Крестоносцы хорошо закрепились в районах, окружающих Антиохию. Они взяли под контроль городскую гавань Святого Симеона, чтобы снабжать армию морским путем с Кипра, где после возвращения острова Византии уже действовал недавно назначенный новый правитель. Одной из его задач было бесперебойное снабжение крестоносцев{667}. Впрочем, если учесть, что Тарсус и другие прибрежные города уже были освобождены, перебоев в снабжении как с Кипра, так и из других мест не отмечалось.

Теперь крестоносцы попытались осуществить блокаду Антиохии. Хотя это поначалу привело к повышению цен в городе, благодаря его географическому положению и размерам полностью блокировать Антиохию было почти невозможно. Как писал один мусульманский хронист, «масло, соль и другие необходимые продукты стали в Антиохии дорогими и недоступными; но в город так много доставлялось контрабандой, что они снова подешевели»{668}.

Неэффективность блокады была только одной из проблем. Другая заключалась в том, что условия жизни самих осаждавших вскоре ухудшились. При организации осады поиски достаточного количества продовольствия и корма для лошадей являются главной целью. Для одного животного нужно от пяти до десяти галлонов (20–40 л) свежей воды в сутки, а также изрядное количество сена и большой выгон. Точное количество лошадей вокруг Антиохии оценить трудно, но оно точно исчислялось тысячами голов, а самые богатые аристократы привезли с собой по нескольку скакунов. Расходы на содержание такого большого количества лошадей, не говоря уже о тех, кто на них ездил, были очень внушительными.

Кроме того, дурным предзнаменованием стало то, что запасы продовольствия иссякли уже через несколько недель после прихода армии к Антиохии. Местность, которая казалось такой богатой и плодородной, когда крестоносцы подошли к городу, быстро превратилась в голую и безжизненную. К концу года условия стали просто ужасающими. Как писал Фульхерий Шартрский, «затем голодающие люди стали пожирать стебли бобов, все еще растущие на полях, разные растения без соли и даже чертополох, который из-за отсутствия дров нельзя было как следует сварить и поэтому он царапал язык. Они съели также лошадей, ослов, верблюдов, собак и даже крыс. Те, кто победнее, ели звериные шкуры, а также семена злаков, найденные в навозе»{669}.

К середине ноября те, кто покинул безопасный лагерь в поисках еды – или по другим причинам, – очень серьезно рисковали. Одного юного рыцаря, Абеляра Люксембургского, «молодого человека королевской крови, принадлежавшего к очень знатному роду», нашли «играющим в кости с какой-то женщиной благородного происхождения и необыкновенной красоты в саду наслаждений, полном яблонь». На него внезапно напали и на месте отрубили голову. Его спутницу турки схватили, жестоко изнасиловали и тоже обезглавили. Головы обоих с помощью катапульт забросили в лагерь крестоносцев{670}. Турки демонстрировали уверенность в своих силах жестокими методами – они повесили патриарха Антиохийского Иоанна Окситу на крепостной стене вверх ногами и били его по ступням железными брусьями на виду у крестоносцев{671}.

Отсутствие продовольствия усугублялось быстро распространявшимися болезнями. По словам одного хрониста из Эдессы, от голода и болезней умер каждый пятый крестоносец, оказавшийся у стен Антиохии{672}. Инфекция быстро распространялась среди страдающих от недоедания, обессиленных людей, которые располагались очень скученно. В воде кишели бактерии смертельно опасного тифа и холеры. Сгнившие от бесконечных дождей палатки также не поднимали дух воинов, да и задержать распространение эпидемий они не могли{673}.

Ситуация еще более ухудшилась, когда вскоре после Рождества 1097 года многочисленная армия под командованием Дукака, эмира соседнего Дамаска, вышла в поход, чтобы снять блокаду Антиохии. Благодаря счастливой случайности ее заметили Боэмунд и Роберт, граф Фландрии, которые вместе со своими рыцарями занимались поисками продовольствия. Они решили атаковать противника. Значительно уступая туркам в численности, западные рыцари удержали строй и смогли избежать окружения людьми Дукака, пробившись сквозь ряды врагов{674}. Оказанное крестоносцами сопротивление сильно ударило по боевому духу турок. Дукак направлялся к Антиохии, намереваясь добить ослабленную и незащищенную армию крестоносцев. Но Боэмунд и граф Фландрии, угодив под удар турок, продемонстрировали такую решимость и дисциплину, что правитель Дамаска и его спутники пришли в ужас. Вместо того чтобы идти к Антиохии, Дукак, к огромному удивлению европейцев, предпочел вернуться восвояси. Первая крупная мусульманская армия, атаковавшая крестоносцев у Антиохии, отступила при первой же возможности.

Однако чувство облегчения, охватившее лагерь крестоносцев, продлилось недолго. Всего через месяц, в начале 1098 года, разведчики доложили о быстром приближении армии, которая вышла в поход, чтобы снять блокаду Антиохии. Ею командовал правитель Алеппо Ридван. Командиры крестоносцев провели совещание и решили, что отряд из примерно семисот рыцарей выдвинется против турок, а остальная часть войска останется у Антиохии и будет дальше держать осаду изо всех сил.

8 февраля 1098 года Боэмунд, граф Фландрии Роберт и Стефан де Блуа под покровом ночи покинули лагерь{675}. Когда они встретились с армией из Алеппо, Боэмунд опять принял на себя командование. Как это уже было во время боя с армией под командованием Дукака, турки угрожали одолеть западных рыцарей. Боэмунд держался изо всех сил, обращаясь к тем, кто сражался рядом с ним: «Спеши скорее, как только можешь, как подобает храброму мужу. И будь ревностной подмогой Богу и Святому Гробу. Ты поистине знаешь, что эта война не плоти, но духа. Итак, будь храбрейшим поборником Христа. Иди с миром. Да будет Господь с тобой везде»{676}.

Яростная решимость Боэмунда внушала вдохновение его людям и поражала врагов. Однако тактика крестоносцев также имела большое значение. Часть конницы крестоносцев скрылась из виду, ожидая удобного момента для неожиданного удара. Они безошибочно выбрали этот момент, успешно рассеяв турок и расколов их строй на небольшие группы. Когда крестоносцы перешли в контратаку, войско Ридвана в панике рассеялось. Снова вопреки всему была одержана неожиданная победа.

Число покрывших себя неувядаемой славой полководцев-крестоносцев пополнили новые имена. Раймунд Тулузский из-за плохого состояния здоровья не смог участвовать в этом сражении и остался командовать той частью армии крестоносцев, которая стояла у Антиохии. Татикий и его византийская армия также не могли похвастаться участием в победах над правителями Дамаска и Алеппо. Боэмунд же блистал на поле боя. Как писал один из очевидцев, «со всех сторон защищенный знаком креста, был он, словно лев, что проголодав три или четыре дня, выходит из своей пещеры, рычащий и жаждущий овечьей крови, и яростно бросается на стадо, растерзывая овец, бегущих в разные стороны»{677}. Победа Боэмунда ознаменовала появление культа его личности, невероятно развившегося в последующие годы.

Разгром армии Ридвана воодушевил крестоносцев и поверг в траур жителей Антиохии, которые были вынуждены смотреть на отрубленные головы турок, насаженные на копья, установленные недалеко от городских ворот. Они указывали антиохийцам на то, что произойдет с ними, если они продолжат держать оборону{678}.

Уже три раза, в боях против армий Клыч-Арслана, Дукака и теперь Ридвана, крестоносцы оказывались на волоске от катастрофы. Каждый раз им удавалось уцелеть и победить, хотя шансы одолеть противостоящего им противника были малы. Конечно, правители Никеи, Дамаска и Алеппо потерпели поражение. Но они все же были фигурами локального масштаба. Были и другие региональные правители, не говоря уже о могущественном султане Багдада или визире Каира, которые рано или поздно могли вмешаться в борьбу. Вопрос был лишь в том, успеют ли крестоносцы прорваться в Антиохию, прежде чем фортуна им изменит.

10. Борьба за душу Крестового похода

Даже после отражения атаки Ридвана положение крестоносцев оставалось очень уязвимым. Чем дольше продолжалась осада, тем больше воинов выкашивали болезни. Кроме того, во время осады Антиохии в первой половине 1098 года конфликты между руководителями похода достигли опасного уровня. Тщательно продуманный баланс интересов между Востоком и Западом – византийской «реконкистой» и Крестовым походом – был катастрофически нарушен в результате падения боевого духа и столкновений личных амбиций, начавшихся под стенами Антиохии.

В попытке найти выход из образовавшегося тупика Адемар из Ле-Пюи призвал рыцарей поститься в течение трех дней, после чего пройти крестным ходом вокруг крепостных стен. Он постановил чаще служить мессу и петь псалмы и предположил, что фортуна повернется к крестоносцам лицом, если все сбреют бороды{679}. Кроме того, он пришел к выводу, что слишком мало крестоносцев носят крест, и настоял на том, чтобы все прикрепили этот символ к своей одежде{680}. Епископ не сомневался в наличии прямой связи между ужасными страданиями в лагере и недостатком набожности у крестоносцев.

Из-за ухудшения боевого духа дезертирство нижних чинов стало обычным явлением. Руководители Крестового похода проводили бескомпромиссную политику – пойманных при попытке бежать ждало жестокое наказание. Когда Танкред обнаружил, что Петр Пустынник, Вальтер Плотник и Гийом де Гранмениль пытаются ускользнуть из лагеря, он преподал им унизительный урок: Вальтера заставили лежать на полу палатки Боэмунда как «кусок мусора», после чего высекли перед строем{681}. «Те, кто убегал из лагеря осаждающих, никуда не годились», – писал один комментатор{682}. Моральное состояние крестоносцев ухудшилось настолько, что даже их командиры давали клятвы, обещая друг другу, что они по меньшей мере не уйдут, пока Антиохия не будет взята{683}.

Эти клятвы помогали укрепить солидарность среди руководителей экспедиции, потому что у некоторых из них появились опасения относительно итогов осады. Боэмунд, например, угрожал прекратить участие в осаде Антиохии и уйти, выражая неудовольствие не только потерями среди своих подчиненных, но и говоря, что он не настолько богат, чтобы содержать отряд в условиях бешено растущих цен на продовольствие{684}. Другие действовали не настолько прямолинейно. Стефан де Блуа ушел в Тарсус якобы поправить здоровье – он использовал этот эвфемизм, чтобы не говорить прямо, что больше не может выдерживать лишения у Антиохии{685}. Роберт Нормандский также почувствовал, что ему будет лучше наблюдать за происходящими откуда-нибудь, где есть более комфортные условия, поэтому перед Рождеством 1097 года ушел со своим отрядом в более приятное место на южном побережье Малой Азии{686}. Немало сил крестоносцы потратили на то, чтобы уговорить его вернуться и продолжать участвовать в осаде – но он хотя бы не ушел с отрядом на родину! Один из свидетелей тех событий был удивлен, что Роберт вообще не бросил все и не вернулся в Нормандию, если принять во внимание его слабоволие, расточительность, чревоугодие, лень и распутство{687}.

Важнейшей проблемой оставалось снабжение армии крестоносцев продовольствием. В 1097 году верные Византии силы освободили расположенный неподалеку от Антиохии Тарсус, вскоре была освобождена Лаодикея, последний находившийся в руках турок порт на южном побережье. Теперь Алексей I начал использовать Лаодикею как основную базу для снабжения армии, осадившей Антиохию. Туда переправляли «вино, зерно и скот с Кипра»{688}. Снабжением руководил правитель острова Евматий Филокал, на которого к весне 1098 года была также возложена ответственность за Лаодикею{689}.

Хотя пираты больше не угрожали снабжению, Кипр был не в состоянии прокормить тысячи людей и лошадей на протяжении голодных зимних месяцев. Рассматривались два пути решения этой проблемы: либо решительно улучшать систему снабжения, либо увеличить численность армии под Антиохией, чтобы полностью блокировать город и довести осаду до конца. Например, Бруно из Лукки (город в современной Италии), рассказывая жителям своего родного города новости о положении в Антиохии, отметил, что город окружен крестоносцами, «но не очень хорошо»{690}.

Пришло время Татикию брать инициативу в свои руки. Византийский полководец отвечал за снабжение армии крестоносцев и успешный ход осады. В конце января 1098 года он покинул расположение армии, пообещав прислать «множество кораблей, груженных зерном, вином, ячменем, мясом, мукой и сыром, а также всеми благами, которые нам необходимы». Но, несмотря на то что Татикий оставил все свое имущество в лагере, назад он не вернулся{691}.

Бегство Татикия обрело скандальную известность и позднее использовалось для того, чтобы продемонстрировать, что он – и, следовательно, император Алексей I – предал крестоносцев, бросив их на произвол судьбы. Он ушел, писал один из комментаторов, «вероломно … чтобы донести послание об обещанной помощи, что он точно не сделал, потому что не возвратился в Антиохию»{692}. По словам Раймунда Ажильского, который находился у Антиохии во время осады, Татикий ушел, «навлекая на себя Божье проклятие; своим трусливым [невозвращением] он навлек вечный позор на себя и своих людей»{693}. «Он лжец, – вынес свой вердикт автор «Деяний франков», – и останется таковым навсегда»{694}.

Эти обвинения в адрес Татикия несправедливы. 4 марта 1098 года, всего лишь через несколько недель после его ухода, в гавань Святого Симеона пришли корабли, нагруженные продовольствием, подкреплениями и материалами, необходимыми для преодоления мощных укреплений Антиохии. Срок прибытия кораблей не был простым совпадением. И Бруно из Лукки, который приплыл на одном из кораблей, неспроста назвал его английским. Освободив Лаодикею от турок, Алексей I оставил там английский гарнизон, и, предположительно, англичане привезли провизию и имущество, необходимые осаждавшей Антиохию армии{695}. Татикий организовал доставку обещанных им припасов.

Причина, почему крестоносцы и их хронисты не признали это, заключается в том, что уже начали расти и распространяться нехорошие предчувствия относительно роли Византии в экспедиции. Начать с того, что из-за отсутствия Татикия было непонятно, кому следует передать Антиохию, если ее удастся захватить. А ведь об этом говорилось в клятвах, данных лидерами крестоносцев Алексею I в Константинополе. В результате европейцы не только начали задаваться вопросом, не потеряла ли Византия веру в поход, но и задумались, почему именно Антиохию надо осаждать, да еще и такой тяжелой ценой?{696} Конечно, Антиохия была очень важна для христианского мира: как-никак Святой Петр считался основателем местной церкви. Но все-таки ее освобождение имело мало общего со спасением Гроба Господня; почему бы просто не наступать на Иерусалим, оставив Антиохию в покое?

Похоже, крестоносцы остались осаждать город, несмотря на все свои лишения, потому что были связаны обязательствами, данными императору, который все равно командовал экспедицией, хоть и находился далеко от нее. Таким образом, клятва, на которой он настаивал, оказалась очень эффективным инструментом: она подчинила лидеров крестоносцев власти Алексея I и предоставила ему возможность и полномочия определять военные и стратегические цели экспедиции. Очевидно, император не считал необходимым отправлять Татикия обратно в лагерь европейцев или посылать вместо него другого высокопоставленного представителя, который гарантировал бы, что крестоносцы выполнят данные им обязательства.

Алексей I крупно просчитался относительно Боэмунда. В Константинополе норманн изо всех сил представлял себя в качестве идеальной «правой руки» императора, готового отстаивать его насущные интересы и быть связующим звеном в контактах с остальными лидерами экспедиции. Он делал это неоднократно, очень успешно вмешиваясь в ситуацию от имени Алексея I{697}. Однако если император решил, что Боэмунд и далее будет продолжать честно действовать в его интересах, то он ошибался.

Весной 1098 года, после ухода Татикия и в условиях полного отсутствия представителей византийской власти, Боэмунд понял, что перед ним открылись блестящие возможности. Он выступил с идеей нового соглашения о будущем Антиохии – в нем Алексею I места не нашлось. Предложение Боэмунда было провокационным: он заявил, что клятвы, данные императору, потеряли силу, поскольку тот не выполнил свою часть соглашения. Император не сопровождал крестоносцев лично; тот малочисленный отряд, который он отправил с рыцарями, ушел. Он не смог оказать военную поддержку, когда это было необходимо, и не организовал снабжение крестоносцев. Короче говоря, он – предатель{698}.

Боэмунд пришел к выводу, что Антиохию не следует передавать Алексею I. Он предложил, что на личную власть в городе имеет право претендовать любой из тех, кто сможет преодолеть укрепления и захватить город. Несмотря на то что другие рыцари, осторожно относившиеся к амбициям Боэмунда, слегка одернули норманна, он продолжал упорствовать. В конце мая 1098 года он опять поднял проблему Антиохии.

Однако на этот раз его слова были услышаны. Условия в лагере крестоносцев не стали лучше, а осада так ни к чему не привела. Кроме того, крестоносцы узнали, что к городу во главе многочисленной армии приближается правитель Мосула Кербога и он намерен разгромить европейцев раз и навсегда. Армия Кербоги была так хорошо обеспечена, что греческие и латинские источники предположили, что ее финансировал сам сельджукский султан Баркярук{699}. Кризис вокруг Антиохии приближался к кульминации.

Сообщения лазутчиков о продвижении Кербоги и его целях выглядели настолько удручающе, что когда лидеры крестоносцев собрались на совет, то решили сохранить все в тайне от своих солдат, чтобы избежать падения их боевого духа и не провоцировать массовое дезертирство. Если принять во внимание все эти обстоятельства, то возвращение Боэмунда к вопросу о будущем Антиохии кажется явно не к месту – крестоносцам угрожала гибель, а норманн говорил о законности клятвы императору, о будущей власти в городе и распределении военной добычи. Казалось, что Боэмунд знал нечто, неизвестное другим вождям крестоносцев.

Дело в том, что Боэмунд втайне договорился с вражеским командиром по имени Фируз, который командовал одной из башен крепости, окружавшей Антиохию: тот обещал пустить крестоносцев в город. Несколько свидетелей рассказали, что Боэмунд захватил сына Фируза и держал его в заложниках. Другие утверждали, что Господь вразумил Фируза, послал ему видение, приказывающее передать Антиохию христианам; что Фируз – армянин, недовольный тем, как турки обращаются с жителями города; что он просто не смог устоять перед обещанием щедрой награды{700}. Как бы то ни было, у Боэмунда появился козырь, и он скрывал его от других рыцарей. Переговорам с Фирузом могло способствовать то, что оба владели греческим языком: один – благодаря тому, что жил в Антиохии при византийцах, второй – потому что вырос на юге Италии. Хотя, как язвительно подметила Анна Комнина, у него был ужасный акцент{701}.

Пока армия Кербоги продвигалась в направлении Антиохии, лидеры крестоносцев опять вернулись к обсуждению судьбы города. Самый богатый и влиятельный из них, Раймунд Тулузский, наотрез отказался одобрять то, что он расценивал как прямое нарушение клятвы, данной императору в Константинополе{702}. Раймунд, как никто, был против того, чтобы брать на себя обязательства перед Алексеем I, – теперь он упорнее, чем кто-либо, отказывался их нарушать.

Хотя большинство наиболее влиятельных крестоносцев негативно восприняли предложения Боэмунда, ему в конце концов удалось добиться их согласия, хотя и на жестких условиях. Было решено: если один из руководителей сможет захватить Антиохию, то город достанется ему. Однако это соглашение имело много оговорок, и его действие было ограничено по времени; контроль над Антиохией в конце концов должен быть передан Византии. Соглашение было аккуратно зафиксировано в письменном виде{703}. После этого командиры крестоносцев переключили свое внимание на подготовку полномасштабного штурма Антиохии – так сказать, последнего броска костей перед приходом армии Кербоги.

2 июня 1098 года, через четыре дня после совета командиров, крестоносцы начали штурм. Сначала, чтобы ввести обороняющийся гарнизон в заблуждение, они имитировали уход из лагеря многочисленного отряда рыцарей. Те, незаметно вернувшись под покровом ночи, присоединились к отряду под командованием графа Фландрии Роберта и Готфрида Бульонского перед воротами Святого Георгия. Меньшая группа во главе с Боэмундом заняла позицию у башни, обороной которой руководил Фируз. Убедившись, что часовых нет, первая часть группы Боэмунда установила осадную лестницу, закрепив ее наверху крепостной стены. Фируз ждал их, как и было условлено. «Микро франкос эхоме!» («Слишком мало франков!») – воскликнул Фируз в отчаянии. Он увидел, что людей слишком мало, чтобы иметь хорошие шансы овладеть городом{704}.

Подниматься по приставной лестнице в темноте нелегко, и делу совсем не помогало то, что внизу было много ретивых атакующих (включая рыцаря из Шартра Фульхерия), пытающихся взобраться по ней одновременно{705}. Под весом большого количества людей лестница с шумом опрокинулась, в результате чего некоторые получили травмы. Благодаря очередному везению, истолкованному как знак Божественного провидения, порывы сильного ветра смягчили шум. Лестницу удалось снова поднять, и рыцари взобрались по ней так быстро, как могли{706}. Собравшись наверху, крестоносцы двинулись вдоль стены, убивая по пути всех встречных, пока не достигли места, откуда смогли дать сигнал ожидавшим внизу Готфриду и Роберту Фландрскому о том, что пришло время начать штурм городских ворот{707}.

Разрушив их, крестоносцы ворвались в Антиохию, пробиваясь все дальше и дальше в город, пока ошеломленные жители протирали глаза ото сна. Боэмунд сосредоточился на единственной задаче – как можно быстрее поднять свой боевой штандарт на самом высоком участке стены. Это продемонстрировало бы, что город взят и находится в руках христиан. Однако это же показало бы другим крестоносцам, что Антиохию освободил Боэмунд; даже в пылу битвы он уже думал о том, что будет после нее{708}.

Ситуация быстро развивалась в пользу крестоносцев – немусульманские жители Антиохии распахнули перед ними остальные ворота, ведущие в город. Некоторые из них приняли на себе удар крестоносцев, которые пробивали себе путь, захватывая улицу за улицей. При этом погибло немало христиан. Когда сражаешься в темноте и тебя переполняет страх, а в кровь выбрасывается адреналин, нет времени отличать своих от чужих. Штурм Антиохии был жесток и кровопролитен. В течение многих дней после него улицы были завалены трупами, от разлагающихся на жаре начинающегося лета тел исходил мерзкий запах. «Все улицы города были завалены трупами мертвых настолько, что там никто не мог оставаться из-за чрезвычайного зловония. Никто не мог пройти по улочкам города так, чтобы не ступать по трупам мертвых»{709}, – писал очевидец.

Командующий гарнизоном Антиохии Яги-Сиян в панике бежал, скрывшись в близлежащих горах. Его опознали трое местных жителей, все они были христианами. Они стащили Яги-Сияна с мула и тут же обезглавили его же собственным мечом. Голову Яги-Сияна – большую, с огромными волосатыми ушами и достающей до груди бородой – доставили в Антиохию как трофей и передали крестоносцам{710}.

Антиохия пала 3 июня 1098 года после восьмимесячной, полной лишений осады, хотя ее цитадель – хорошо укрепленная крепость, расположенная в городе, – по-прежнему держалась. За время осады погибли тысячи крестоносцев, а количество раненых не поддавалось учету. Многие дезертировали и разошлись по домам. Тем не менее осада завершилась триумфом. Однако у победителей не было времени на то, чтобы наслаждаться успехом, – армия Кербоги подошла к Антиохии уже на следующий день.

На этот раз силы турок намного превосходили те, что собирали правители Дамаска и Алеппо. Вместо того чтобы сломя голову броситься в атаку, Кербога аккуратно использовал свои силы, разбив лагерь у городских стен и установив контакт с защитниками цитадели. Убедившись в том, что крестоносцы истощены, измотаны и пали духом, он приказал гарнизону цитадели сделать вылазку.

Крестоносцам удалось отбить атаку, и тогда Кербога решил задушить город с помощью осады. Так осаждавшие превратились в осаждаемых. Все коммуникации, связывавшие Антиохию с внешним миром, были перерезаны, лишь делегации, отправленной к императору Византии с отчаянной просьбой о помощи, удалось проскользнуть перед самым прибытием армии Кербоги. Предпринятые после попытки вырваться из города с легкостью пресекались турками.

Начатая Кербогой осада быстро дала свои плоды. Уже через месяц припасы в городе закончились. «Наши люди питались мясом лошадей и ослов и продавали их друг другу, – писал хронист. – Курица продавалась за 15 солидов, яйцо – за 2 солида, один орех – за денарий. Все было очень дорого. Кипятили и ели листья смоковницы, виноградной лозы, чертополоха и всех прочих деревьев. Такой сильный был голод. Другие брали сухие шкуры лошадей, верблюдов, ослов, а также быков и буйволов, отваривали и ели»{711}. Несъедобные растения собирали и варили. Многие, кто съедал их, получали отравления. Некоторые дошли до того, что ели обувь и другие вещи из кожи; другие пили кровь своих лошадей{712}. Кое-кто, подобно Фульхерию Шартрскому, находил очевидное объяснение этим мучениям: многие крестоносцы спали с местными женщинами как до, так и после взятии города. Теперь Господь наказывал их за блуд и развратное поведение{713}.

Именно теперь, больше чем в любой другой момент экспедиции, крестоносцы нуждались в чуде – и они его получили. Ничем не примечательный человек по имени Пьер Бартелеми явился, чтобы сообщить Раймунду Тулузскому и епископу Ле-Пюи о том, что ему в течение нескольких месяцев в видениях являлся святой Андрей Первозванный и раскрыл ему местонахождение копья, которым было пронзено подреберье Иисуса Христа. В результате поисков в направлении, указанном Петром, под полом базилики Святого Петра в Антиохии была обнаружена часть Копья Лонгина{714}. Благодаря находке моральный дух осажденных, который был низок как никогда, сразу вырос. Для крестоносцев обнаружение такой важной реликвии, хоть она и олицетворяла страдания, сыграло огромную роль – даже если позднее историки оспаривали ее аутентичность. Она помогла сплотиться в решающий момент, когда «у рыцарей не было сил терпеть страдания и медленно умирать; поэтому простые и высокопоставленные [крестоносцы] посоветовались друг с другом и сказали, что лучше погибнуть в бою, чем умирать от этого страшного голода, становясь с каждым днем все слабее, пока смерть не одолеет тебя»{715}.

Лидеры крестоносцев приняли решение встретить вражескую армию лицом к лицу. Был отдан приказ: несмотря на то что припасов практически не осталось, лошадей следует накормить как можно лучше, чтобы укрепить их силы. В течение трех дней перед боем с турками крестоносцы участвовали в крестном ходе, причащались и исповедовались{716}. Затем 28 июня 1098 года они вышли из Антиохии и пересекли Оронт через Мостовые ворота, разделившись на четыре колонны. Это стало полной неожиданностью для Кербоги. Когда крестоносцы начали свою вылазку, он играл в шахматы и потерял драгоценное время, выслушивая гонцов и обдумывая план боя. Он просто не мог поверить в то, что кто-то может быть таким отважным – или таким глупым, – чтобы вот так попытаться вырваться из города{717}.

В этот момент Крестовый поход мог бы закончиться. Город Антиохия остался практически беззащитным, не считая небольшого отряда под командованием Раймунда Тулузского, который оказался в тылу, потому что француз опять заболел. Оставшийся с ним отряд, в котором было всего двести рыцарей, должен был остановить гарнизон цитадели, если сарацинам придет в голову мысль вернуть власть над городом. Но Кербога бездействовал и не отдал приказ атаковать крестоносцев в момент, когда они были наиболее уязвимы, переправляясь через реку{718}.

Когда Кербога наконец отдал приказ начать атаку, рыцари уже успели встать в боевой порядок. Это вызвало панику в армии Кербоги, которая и так нервничала из-за репутации европейцев, которую они завоевали благодаря своим предыдущим успехам. Крестоносцы сохраняли дисциплину, их небольшие отряды проникали в самую гущу вражеской армии, которая не могла устоять под натиском тяжелой кавалерии. Строй турок начал рассыпаться. По словам очевидца, их командиры убегали с поля боя, как олени. Лагерь Кербоги был захвачен крестоносцами, и все, что в нем было, попало к ним в руки, включая изрядное количество турецких женщин, которых мусульмане привезли с собой в предвкушении празднований по случаю ожидаемого взятия Антиохии и разгрома европейцев. Последние не покусились на их честь, как писал Фульхерий Шартрский, «но воткнули копья в их животы»{719}.

Битва, которая могла стать бесславным финалом похода на Иерусалим, вдруг обернулась его звездным часом. Победа крестоносцев над армией Кербоги оказалась настолько неожиданной, что даже очевидцы не понимали, как был достигнут такой успех. По словам Раймунда Ажильского, который тоже участвовал в сражении, причиной поспешного отступления Кербоги стал ливень, ниспосланный Господом на христианскую армию, который вселил в нее благодать, силу духа и ненависть к врагу{720}. Другой очевидец тоже считал, что без вмешательства Господа не обошлось, потому что ему наряду с крестоносцами явились небесные рыцари без счета с белыми знаменами, а во главе их были святые Георгий, Маврикий и Дмитрий{721}. Еще один хронист был убежден в том, что победу принес обломок Копья Лонгина, который вселил леденящий страх в сердце Кербоги в момент, когда тот увидел реликвию, и вынудил его бежать с поля боя{722}. Арабские хронисты приводили более реалистичные причины. По их словам, Кербога был наглым и дерзким человеком, чьи характер и поведение не добавляли ему любви и уважения у других эмиров. Он не разрешил своим воинам убить захваченных в плен рыцарей, что стало особенно непопулярным шагом. Более того, Кербогу предали во время битвы враги из числа его собственных людей{723}.

Конечно, катастрофа армии Кербоги могла бы показаться крестоносцам волшебством, но у их триумфа были совершенно земные причины. Замешательство, быстро охватившее турок, стало результатом плохого управления и связи. Из-за этого среди турок распространилась паника – даже во время коротких стычек, когда крестоносцы только оборонялись, создавалось впечатление, что мусульманскую армию вынуждают отступить. В хаосе боя, когда от пыли, поднятой копытами лошадей, и от звона мечей и криков, заполняющих все вокруг, невозможно ничего увидеть и расслышать, уже и так встревоженная турецкая армия стала жертвой своего размера: многочисленные командиры пытались понять, что происходит на поле боя, одновременно надеясь получить приказы от Кербоги.

Войско крестоносцев, мобильное, дисциплинированное и хорошо управляемое, своими выдающимися успехами было обязано собственному умению держать строй. Европейцы уже отбили атаки трех крупных мусульманских армий и полностью подчинили себе Антиохию. Они ничего не боялись и не нуждались в новых доказательствах того, что Бог действительно с ними. Конечно, они ни в малейшей степени не сомневались в том, что Священный город должен быть возвращен христианскому миру.

После сражения у Антиохии лидеры Крестового похода еще раз оценили положение. Они решили, что наступление в южном направлении на Иерусалим не стоит начинать до зимы, чтобы дать возможность получить подкрепления и восстановить силы. Боевой дух экспедиции опять был высок и получил дополнительный импульс благодаря капитуляции гарнизона цитадели Антиохии после разгрома армии Кербоги, а также из-за растущей поддержки, которую крестоносцам оказывали жители окружающих районов, которые начали снабжать продовольствием новых хозяев города.

Однако приостановке марша на Иерусалим способствовала не только необходимость перегруппироваться. Хронист Раймунд Ажильский, например, был обеими руками за то, чтобы крестоносцы немедленно начали наступление. Он был убежден, что если они прямо сейчас пойдут на Священный город, то не встретят сопротивления, потому что население Сирии и Палестины так напугано после поражения Кербоги, что никто не осмелится даже камень бросить в крестоносцев{724}. На самом же деле задержка была вызвана спорами о будущем покоренной Антиохии. Город был взят, но практические вопросы, связанные с оккупацией, начали тяготить крестоносцев. Как поддерживать контроль над самим городом, более мелкими городами, крепостями и населенными пунктами? Под чье покровительство их передать? Чего ожидать от местного населения с точки зрения сотрудничества и обеспечения продовольствием, особенно от мусульманского? Кто возьмет в свои руки власть в городах за пределами границ Византии? Является ли главной целью экспедиции только освобождение Иерусалима или есть еще какие-то цели, о которых следует подумать? Несколько месяцев после разгрома армии Кербоги ушли на борьбу за душу Крестового похода.

Основной причиной кризиса стали острые разногласия, возникшие между Боэмундом, который требовал передать ему власть над городом, и Раймундом Тулузским, настаивавшим на исполнении присяги. Раймунд стоял на том, что цель Крестового похода – вооруженное паломничество, а не захват территорий. Споры зашли в тупик – Боэмунд отказался покидать Антиохию; Раймунд отказался идти на Иерусалим до тех пор, пока Боэмунд не откажется от своих притязаний.

В Крестовом походе начался раскол. До сих пор его предводители демонстрировали удивительную солидарность как на поле боя, так и во время совещаний. Однако после взятия Антиохии из-за возросшей конкуренции между ними под угрозой оказалось все предприятие. Вскоре после победы над Кербогой было сделано необычайное заявление: все участники экспедиции объявлялись свободными в выборе господина, на службе которого они хотели бы состоять; это было яркое свидетельство того, насколько глубоким оказался раскол. Это означало, что все традиционные связи и союзы, которым на Западе придавалось огромное значение, не просто ослабели, а полностью исчезли. Эта резкая метаморфоза в основном была на руку Раймунду; его популярность и отличная репутация привлекали на его сторону тех, кто еще не служил ему{725}. Одним из вступивших в отряд Раймунда был автор «Деяний франков», который пришел вместе с Боэмундом из южной Италии, но испытывал все большее раздражение из-за задержки похода на Иерусалим.

Другие крестоносцы тоже надеялись извлечь пользу из того, что ситуация в конце концов разрешится. Достаточно много рыцарей (всадников) и пехотинцев, обедневших за время долгой осады Антиохии, ушли в Эдессу к Балдуину, привлеченные щедрым жалованьем, которое он обещал выплачивать за их службу{726}. Брат Балдуина Готфрид тем временем начал захватывать местные замки и городки (например, Тель-Башир) и собирать дань с местных жителей, которой он делился со своими людьми{727}. В итоге его популярность выросла, и люди стали проситься к нему на службу. Подобным промыслом стали заниматься даже рыцари низкого происхождения. Раймунд Пиле собрал отряд, пообещав своим новым подчиненным быструю наживу, и отправился на плодородное плато Джедель ас-Суммак. После нескольких удачных операций отряд был почти полностью разгромлен в результате опрометчивого нападения на город Маарат ан-Нуман (расположен на территории современной Сирии) в июле 1098 года{728}.

Распад экспедиции продолжался. Больше всего рыцари нуждалась в сильном и решительном лидере, который взял бы на себя руководство. Однако разногласия между командирами лишь усиливались, споры шли сначала за закрытыми дверями, а потом и публично. Простые участники угрожали взять дело в свои руки и снести стены Антиохии, чтобы привести своих вождей в чувство. Трудно представить более драматичное развитие событий, чем уничтожение города, завоеванного такой дорогой ценой. Однако их гнев было можно понять: причиной кризиса были разногласия относительно Антиохии{729}.

Чтобы найти выход из тупика, крестоносцы обратились к императору Алексею I. Как мы помним, пока армия Кербоги приближалась к Антиохии, делегация крестоносцев под началом Стефана де Блуа была направлена к императору с отчаянной просьбой встать во главе византийской армии и спасти европейцев. Стефан нашел Алексея I в Филомелионе (город Акшехир в современной Турции) и попросил его о личной встрече. Краткий рассказ Стефана о сложившейся ситуации едва ли мог быть более мрачным: «Узнай же правду, что Антиохия взята, но крепость еще не пала. Наши же все едва держат осаду и, я полагаю, уже истреблены турками. Возвращайся назад как можно скорее, дабы не разыскали они тебя и тот народ, который ведешь с собой»{730}. Стефан и его коллеги рассказали, что, по всей вероятности, Кербога уже подошел к городу и перебил осажденных рыцарей. Антиохия, скорее всего, опять в руках турок, и Крестовый поход ждет неминуемый кровавый финал. Однако рассказ Стефана едва ли сподвиг императора идти на помощь крестоносцам. Воспользовавшись результатами успешной кампании, проведенной армией Византии в 1097–1098 годах, он уже достиг соглашения с Клыч-Арсланом по западным районам Малой Азии и приказал своим войскам возвращаться в Константинополь{731}.

Но об этом решении императора еще никто не знал, и в течение нескольких месяцев после падения Антиохии ходили слухи о скором и неминуемом прибытии Алексея I на Восток империи{732}. В то же время отсутствие высокопоставленного представителя Византии в районе Антиохии породило вакуум власти. Ведь в Никее и в других местах византийские назначенцы – в частности Мануил Вутумит, Петр Алифа и Балдуин Бульонский – быстро брали ситуацию под контроль. В Антиохии такого человека не было, поэтому в отсутствие императора, к которому можно было бы обратиться за указаниями, крестоносцы оказались в затруднительном положении.

Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, к Алексею I было отправлено второе посольство, во главе которого стоял влиятельный военачальник. Его целью было убедить византийского императора возглавить экспедицию. В конце лета 1098 года «все наши сеньоры, а именно герцог Готфрид, граф Раймунд Сен-Жильский, Боэмунд, граф Норманнский, граф Фландрский и все прочие, послали знатнейшего воина Гуго Великого к императору в Константинополь с тем, чтобы тот явился принять город, выполнив договоренные обязательства в отношении их»{733}. Один из хронистов предполагает, что Гуго де Вермандуа вел себя агрессивно по отношению к Алексею I, встретившись с ним в Константинополе, но это представляется маловероятным. Но, как бы Гуго ни доносил до императора мысль о катастрофических последствиях его отсутствия в Антиохии – мягко, по-доброму или агрессивно, – эффекта его речи не возымели. Алексей I на Восток не поехал{734}.

Если бы он все-таки приехал, то, наверное, смог бы ликвидировать тупик, в который зашел Крестовый поход. Император смог бы предотвратить ропот и недовольство его персоной, которое только усиливалось. Через несколько дней после взятия Антиохии у Пьера Бартелеми, который определил местонахождение Копья Лонгина, опять начались видения. В этот раз апостол Андрей сообщил ему, что византийцы не должны владеть Антиохией, потому что, если это произойдет, они осквернят ее, как они якобы поступили с Никеей{735}. Отношение к Алексею I и к Византии катастрофически портилось.

В создавшейся ситуации смерть Адемара из Ле-Пюи еще сильнее ухудшила атмосферу. Епископ скончался от лихорадки 1 августа 1098 года. Адемар был не только представителем папы во время экспедиции, но благодаря своей беспримерной храбрости завоевал уважение как ее лидеров, так и рядовых крестоносцев. Неприкрытый восторг епископа от зрелища семидесяти отрубленных голов турок, посланных ему Танкредом, только усилил его популярность{736}. В «Песне об Антиохии» (Chanson d'Antioche), воспевающей Первый крестовый поход, также рассказывается о том, как Адемар разделил восторг толпы, наблюдавшей, как рыцари пожирали плоть убитых турок, запивая ее вином{737}.

В отсутствие императора епископ, наверное, сумел бы смягчить разногласия в лагере крестоносцев. Именно так он сделал в самый тяжелый момент осады Антиохии, когда крестоносцы поступили в соответствии с его предложением о том, как успокоить гнев Божий{738}. Как представитель папы, епископ Ле-Пюи выступал «мостом» между Западом и Востоком, «поводырем и пастырем» армии крестоносцев и всегда успокаивал буйных рыцарей. Так что Адемар, «любимый Богом и людьми, безупречный в глазах всех», умер совсем в неподходящий момент{739}.

11 сентября 1098 года папе Урбану II было отправлено письмо от руководителей похода, в том числе Боэмунда, Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского, Роберта Фландрского и Роберта Нормандского. Турок и язычников мы покорили, говорилось в письме, но невозможно победить еретиков: армян, якобитов, сирийцев, а также греков{740}.

Это был ключевой момент Крестового похода. Разуверившись в императоре, предводители похода обратились к папе, признавая его верховенство и прося присоединиться к ним на Востоке. «Так вы завершите экспедицию Иисуса Христа, которую мы начали и за которую вы проповедовали. Тем самым вы откроете ворота обоих Иерусалимов, освободите Гроб Господень и возвысите имя Христа над всеми другими именами. Если вы придете к нам, чтобы закончить вместе с нами экспедицию, которую вы начали, то весь мир будет подчиняться вам … Аминь»{741}.

В последнем абзаце письма находилась самая важная фраза: императора не только осуждали за то, что он недостаточно помогал экспедиции, но и обвиняли в активных попытках нанести вред кампании. «Вам следует разделять [нас], – писали лидеры, – и несправедливого императора, который никогда не выполнял многие сделанные им обещания. На самом деле он мешал и вредил нам всеми возможными способами»{742}. Папа, однако, не менее Алексея I не хотел присоединяться к экспедиции. Вместо этого он прислал на замену Адемару высокопоставленного священнослужителя Даимберта Пизанского.

В Антиохии между тем не наблюдалось никаких перемен. В первые месяцы после взятия города Боэмунд играл в нехорошую игру, пытаясь, где это возможно, спровоцировать Раймунда, чтобы добиться своего. Когда граф Тулузский двинулся к Маарат ан-Нуману, Боэмунд опрометью помчался туда, чтобы помешать ему овладеть городом и, воспользовавшись случаем, подчинить себе весь обширный регион. Когда же Маарат пал после длительной и трудной осады, норманн беспардонно занял несколько районов, отказавшись передать их Раймунду, – тем самым он хотел получить рычаги влияния в Антиохии.

Попытки помирить двух предводителей крестоносцев закончились провалом. Во время встречи в базилике Святого Петра в Антиохии Раймунд торжественно повторил клятву, данную Алексею I, подчеркнув, что нельзя отказываться от присяги по собственной прихоти. Боэмунд в ответ предъявил копию соглашения, заключенного вождями крестоносцев перед штурмом Антиохии, отметив, что оно тоже является юридически обязывающим документом. Граф Тулузский опять подчеркнул, что «мы дали клятву на Святом Кресте, терновом венце и многих священных реликвиях, что без согласия императора не возьмем себе ни один город или замок из его владений»{743}. Он предложил представить вопрос на суд других рыцарей, точнее говоря Готфрида Бульонского, Роберта Фландрского и Роберта Нормандского, но при условии, что Боэмунд пойдет с ними на Иерусалим. Иными словами, Раймунд был готов пойти на компромисс, отложив проблему на потом{744}.

Предложение графа было достаточно разумным, но крестоносцы понимали, что обе стороны в чем-то не правы. Да, слова присяги были ясны и не допускали окольных толкований; но казалось, что Алексей I не выполняет свою часть соглашения. Боэмунд видел, что нетерпение в рядах армии крестоносцев нарастает, и пришел к выводу, что для него лучшим вариантом будет просто сидеть тихо и ждать. В конце концов его неуступчивость оправдала себя. В начале 1099 года Раймунд Тулузский прекратил сопротивляться требованиям Боэмунда и начал подготовку к походу на Иерусалим без него.

Однако другие лидеры крестоносцев взяли пример с Боэмунда и потребовали у богатого герцога Тулузского компенсаций в обмен на их участие в походе. Значительные размеры выплат (по 10 000 солидов Готфриду Бульонскому и Роберту Нормандскому, 6000 – Роберту Фландрскому и 5000 – Танкреду) показывают, что соратники Раймунда поняли: их помощь в последнем рывке на Иерусалим должна оплачиваться. На смену идеализму, который был присущ экспедиции в самом начале, пришел чистый прагматизм: оплата авансом за участие в походе на Святую землю, односторонние заявления о том, что клятву можно больше не соблюдать, и если не полный отказ от бескорыстного благочестия, то как минимум требование сопутствующего материального поощрения. После взятия Антиохии характер похода явно изменился{745}.

Во время броска на Иерусалим крестоносцы столкнулись с новыми трудностями. После взятия Маарат ан-Нумана зимой 1098–1099 годов они испытали лишения, которые были даже хуже того, что им пришлось пережить во время осады Антиохии двенадцать месяцев назад. Умирающие от голода и ослабленные люди нарушали все возможные табу. Рассказывали, будто крестоносцы дошли до того, что срезали мясо с ягодиц мертвых мусульман и ели его. Голод был так силен, что многие пытались есть человечину еще до того, как она как следует сварилась{746}.

Правители земель, по которым пролегал путь крестоносцев к Иерусалиму, знали о победах над Дукаком, Ридваном и Кербогой, а также были наслышаны о чудовищной жестокости рыцарей: в Маарате, например, они распарывали пленникам животы, считая, что те проглотили золотые монеты. Неудивительно, что местные эмиры спешили заключить с крестоносцами соглашения о перемирии. Правители Шайзара (город в современной Сирии), Хомса, Джаблы (город в современной Сирии) и Триполи (город в современном Ливане), например, послали Раймунду Тулузскому щедрые дары, чтобы завоевать его расположение и предотвратить нападение на свои города{747}.

Продвижение крестоносцев замедлилось, когда они подошли к городу Арка (на территории сегодняшнего Ливана) и начали осаду, которая затянулась на три месяца. К этому моменту Алексей I уже знал о том, что крестоносцы выжили в Антиохии. Он знал и об изменении их отношения к нему. Узнав об их отказе вернуть Византии Антиохию и другие ее бывшие владения, он направил к ним послов, чтобы выразить свое отношение к вопиющему нарушению клятвы. Послы сообщили лидерам крестоносцев, что император присоединится к экспедиции 24 июня 1099 года, поэтому они должны оставаться на месте и ждать его. Эта новость стала причиной новых споров среди крестоносцев и серьезного раскола между теми, кто приветствовал скорое прибытие императора (и свежих сил), и теми, кто больше не желал сотрудничать с византийцами. Даже обещания щедрых даров, с которыми выступили посланцы императора, не повлияли на тех, кто теперь выступал против него{748}.

Возможно, перспектива присоединения Алексея I к экспедиции подстегнула крестоносцев возобновить поход на Иерусалим, чтобы усилить свои позиции: в начале мая 1099 года они прекратили осаду Арки и полным ходом двинулись к Священному городу. Через восемнадцать месяцев Крестового похода, за которые до неузнаваемости изменились масштабы и характер экспедиции, его первоначальная цель неожиданно вернулась на первый план.

11. Завершение Крестового похода

После всего, что пришлось пережить крестоносцам, – болезней и голода у стен Антиохии, бесчисленных жертв, понесенных в боях и во время длительных переходов, ужасных условий, превративших закаленных в боях воинов в каннибалов, – неудивительно, что их приход к стенам Иерусалима 7 июня 1099 года был отмечен ликованием и бурной радостью. Один из хронистов писал о слезах счастья, хлынувших из глаз, когда войско достигло своей цели{749}.

Но предстояло сделать еще очень многое. Святой город был хорошо укреплен, его окружали мощные стены и защитные сооружения, гарнизон Иерусалима несколько месяцев готовился к приходу западных рыцарей. Пока крестоносцы совещались и размышляли о предстоящем штурме города, Танкред, страдавший от сильной дизентерии, направился к близлежащей пещере; в ней он обнаружил множество деталей осадных машин – следов предыдущих попыток захватить город. Крестоносцы восприняли находку Танкреда как еще одно свидетельство того, что удача по-прежнему на их стороне{750}. Нужные материалы собрали и сложили, а тут подоспела новость о том, что шесть генуэзских кораблей пришли в Яффу с грузом припасов и продовольствия, они же привезли веревки, молотки, гвозди, большие и малые топоры{751}. Даже при том что для доставки материалов из порта в лагерь нужно было преодолеть пятьдесят миль по территории противника туда и обратно, это был настоящий дар Божий, окончательно сдвинувший чашу весов в пользу крестоносцев{752}.

Несмотря на многочисленные победы рыцарей и устрашающую репутацию, опережавшую их появление, защитники Иерусалима были уверены, что им удастся отбить все попытки штурма. Как и Антиохия, город находился под защитой мощнейших укреплений. Хотя численность армии крестоносцев была по-прежнему очень велика, за предыдущие два года она значительно уменьшилась из-за боевых потерь и многочисленных болезней. По некоторым оценкам, к моменту, когда крестоносцы достигли Иерусалима, численность их армии уменьшилась до трети от первоначальной{753}. Жители Священного города могли также надеяться на тяжелые условия, в которых оказались осаждавшие, разбившие свой лагерь перед городскими стенами. На этот раз не продовольствие было главной проблемой. Фульхерий Шартрский писал по этому поводу: «Наши люди не страдали от недостатка хлеба или мяса. Но из-за того, что местность была сухой, безводной и без ручьев (рек), наши люди, а также их животные страдали от недостатка питьевой воды»{754}.

В преддверии неизбежного штурма все колодцы в округе были разрушены или отравлены. Поэтому для того, чтобы привезти воду из ближайшего источника, нужно было проехать двенадцать миль туда и обратно. Для транспортировки больших объемов воды приходилось сшивать сосуды из воловьих и бычьих шкур. Смельчаки, которые осмеливались отправиться на поиски воды, рисковали нарваться на засаду. А во время возвращения в лагерь между водоносами часто возникали ожесточенные споры, потому что жара и жажда были невыносимы. Некоторые видели в таких авантюрах возможность заработать, так как считали, что заслуживают большего, чем благодарность и признательность со стороны своих товарищей, и требовали денег. В результате воду не делили поровну, а продавали по цене, размер которой можно было назвать грабительским. Те, кто был в состоянии платить, не всегда могли получить доброкачественную воду даже за деньги: зачастую она была мутной, а иногда даже с пиявками. Употребление грязной воды было причиной возникновения болезней; очевидцы рассказывали о вызванных ею тяжелых отеках горла и вздутии живота, что часто заканчивалось мучительной смертью{755}.

У крестоносцев, которые не могли позволить себе покупать воду у своих жадных спутников, особого выбора не было. Они могли попытать счастья у Силоамской купели – водоема, расположенного у самых крепостных стен. Вода попадала туда из естественного источника и, как правило, была вполне пригодна для питья. Однако проблема заключалась в том, чтобы добраться до Силоамской купели: она располагалась очень близко к городским укреплениям, и попадание пущенной оттуда стрелы чаще всего оказывалось смертельным{756}. Кроме того, всегда существовал риск попасть в засаду. Некоторых крестоносцев, которые осмеливались пробраться к водоему, убивали, а другие попадали в плен и исчезали навсегда{757}.

Жителей Иерусалима также подбадривали послания от могущественного визиря Каира аль-Афдала, который сообщал, что спешит к ним на помощь и находится всего в пятнадцати днях пути. Поимка одного из посланцев визиря, который под пыткой сообщил об этом, очень встревожила крестоносцев. Их тревога еще более усилилась, когда они прочли записку, которую нес почтовый голубь, перехваченный сокольником. В записке говорилось, что западные рыцари безрассудны, упрямы и необузданны. Кроме того, автор записки призывал мусульманских правителей Акры и Кейсарии начать наступление на крестоносцев: если они выступят в поход, то легко победят рыцарей{758}.

Узнав об этом, европейцы ускорили подготовку к штурму города. 8 июля 1099 года они прошли крестным ходом вокруг стен Иерусалима. Босоногие рыцари несли кресты, моля Господа о помощи и милосердии. Жители города использовали крестный ход по своему – они потренировались в стрельбе из луков, осыпав процессию градом стрел. Им казалось, что у них нет причин опасаться изможденного европейского войска{759}.

Однако крестоносцы добились успехов, не только полагаясь на Божественное провидение. Они быстро построили две штурмовые башни. Как только башни были готовы, их установили у стен. Одну поставили с южной стороны Иерусалима, вторую – напротив Четырехугольной башни, прикрывавшей западную часть Иерусалима. За строительством и установкой штурмовой башни внимательно наблюдали солдаты иерусалимского гарнизона, занятые укреплением оборонительных сооружений{760}.

В палящую июльскую жару крестоносцы сделали блестящий тактический ход, который принес им решающее преимущество. В ночь на 9 июля они разобрали осадную башню, построенную ранее напротив Четырехугольной башни, и заново установили ее с северной стороны города, где, как им удалось обнаружить, оборонительные сооружения были не так мощны, а местность была более ровной{761}. Теперь они начали настоящий штурм города. Защитный ров был быстро засыпан, часть внешней стены разрушена. Метательные машины обеспечивали штурмующим защиту, им помогали лучники, осыпая обороняющихся дождем стрел. С помощью огромного тарана крестоносцы попытались пробить в крепостной стене брешь, достаточно большую для того, чтобы подтащить к основной стене осадную башню. Таран застрял в стене, но рыцари не стали тратить драгоценное время на его извлечение и просто подожгли таран. Пока часть крестоносцев тащила башню к стене под яростным огнем обороняющихся, саперы начали проделывать подкоп под стеной. Другие взобрались на верх осадной башни и вступили в схватку с защитниками, заняв часть укреплений{762}. Оборона Иерусалима начала рушиться.

Пока на северной стороне города крестоносцы быстро продвигались вперед, штурм южного участка становился все более ожесточенным. К стене подтащили вторую осадную башню, крепкую и искусно построенную. Однако она помогла рыцарям не своими техническими достоинствами, а тем, что отвлекала внимание обороняющихся от других участков стены. В итоге защитники Иерусалима решили, что они более уязвимы перед атакой с южной стороны и сосредоточили свои силы там: девять из пятнадцати метательных машин были поставлены для прикрытия южных подступов к городу. Устройства для метания в крестоносцев подожженных шаров из смолы, жира, дегтя и волос также были установлены в этой части города. Оборона южного участка была успешной: мусульманам удалось поджечь осадную башню и нанести крестоносцам довольно большой урон. Контратака развивалась настолько удачно, что крестоносцы, которыми командовал Раймунд Тулузский, задумались об отступлении. Когда осадная башня на южной стороне пылала вовсю, а на головы рыцарей лилось горящее масло и сыпался дождь из стрел, пришли новости о том, что крестоносцы разрушили стену на севере и хлынули в город.

Сопротивление в Иерусалиме немедленно прекратилось. Командир гарнизона Ифтихар ад-Давла позаботился о собственной безопасности и сразу заключил сделку с западными рыцарями, передав им контроль над Святым городом в обмен на безопасный проход в цитадель, где он рассчитывал продержаться до прихода армии каирского визиря. Крестоносцы выполнили соглашение, в соответствии с которым Ифтихару, его женам и некоторым названным им людям было позволено покинуть Иерусалим целыми и невредимыми{763}. Но мусульманский военачальник имел все основания для тревоги: весной 1099 года правитель Маарат ан-Нумана заключил с Боэмундом такое же соглашение и был убит, едва покинул город{764}.

Крестоносцы захватили Иерусалим 15 июля 1099 года. Латинские источники, рассказывая о поведении ворвавшихся в город европейцев, почти ничего не скрывают: «Некоторым везучим язычникам просто отрубили голову или расстреляли из луков с башен, в то время как других долго пытали, а потом сожгли на медленном огне. На улицах и домах громоздились кучи отрубленных голов, рук и ног, а простые солдаты и рыцари бегали туда-сюда по мертвым телам»{765}.

Убийства приобрели такой масштаб, что шокировали даже самых хладнокровных очевидцев: «Живые сарацины тащили мертвых за ворота и сооружали из них горы размером чуть ли не с дома. Такого избиения языческого народа никто никогда не видывал и не слыхивал. Костры из мертвых тел возвышались, как пирамиды, и никто не знает их числа, кроме самого Бога»{766}.

Еще один автор, не присутствовавший тогда на месте событий, приводит примерно такое же описание ужасов, сопровождавших штурм Иерусалима: «Если бы вы там были, то стояли бы по щиколотку в крови убитых. Что мне сказать? Никого из них не оставили в живых. Не пожалели ни женщин, ни детей»{767}. Рассказы о разграблении Иерусалима были мрачны и драматичны. Но зловещий язык и образный ряд большинства рассказов победителей были выбраны осознанно: они отсылали к Откровению Иоанна Богослова, откуда черпали образы и которым обосновывали победы христиан{768}.

Другие источники раскрывают некоторые подробности взятия города. Один исламский хронист в ужасе утверждал, что только в мечети аль-Акса было убито 70 000 человек, включая имамов, ученых и праведников{769}. Под аккомпанемент раздающихся кругом криков о мести за распятие Иисуса Христа шли массовые убийства евреев. Создавалось впечатление, что крестоносцы были расположены не столько праздновать победу, сколько сводить счеты{770}.

Некоторые из них посещали храм Гроба Господня, чтобы поблагодарить Бога за то, что он позволил им в конце концов добраться до цели. Но у большинства были совершенно другие приоритеты. Одолевшая многих жажда наживы казалась неутолимой. До крестоносцев доходили слухи о том, что мусульмане проглотили свои самые большие ценности, чтобы не дать их забрать. «Как удивительно, должно быть, для вас, – писал Фульхерий Шартрский, – видеть наших дворян и пехотинцев после того, как они, узнав о коварстве сарацинов, распарывали животы тем, кого хотели убить, лишь для того, чтобы вытащить из их внутренностей византины[35], которые те жадно запихивали в свои отвратительные глотки, пока были живы! По той же причине через несколько дней наши люди сложили в огромную кучу трупы и сожгли их дотла, чтобы им было легче искать вышеупомянутое золото»{771}.

Вошедшие в Иерусалим забирали любое имущество, которое было им по душе; многие крестоносцы, до этого стесненные в средствах, вдруг занимали дома в самом важном городе христианского мира{772}. В конце концов после двух дней кровавого шабаша руководители похода решили освободить улицы от трупов, чтобы избежать распространения эпидемий. Утолив жажду крови, крестоносцы стали более сдержанными в отношениях с жителями Иерусалима. Один еврейский хронист даже предпочел крестоносцев своим прежним господам-мусульманам. Новые хозяева хотя бы давали им еду и питье{773}.

После столетий мусульманского ига христиане вернули себе власть над Иерусалимом. Это стало кульминацией похода беспрецедентного масштаба и уровня организации, объединившего десятки тысяч людей, которые с невероятной целеустремленностью пересекли Европу и Малую Азию, преодолев все препятствия и выживая в страшных условиях. Организация логистики и снабжения большой по численности армии наряду с поддержанием порядка и дисциплины оказалась задачей невиданной сложности. На непривычной для большинства крестоносцев местности, в условиях жаркого климата эти люди штурмовали хорошо укрепленные крепости и города. Не стоит заблуждаться относительно масштаба их достижений – за два года они овладели тремя из крупнейших городов восточного Средиземноморья, являвшимися оплотами христианства, – Никеей, Антиохией и Иерусалимом.

Третий город в этом списке был самым важным для тех, кто в 1096 году покинул Западную Европу. Взятие Иерусалима стало выдающимся подвигом, свидетельством решительности, военного искусства и упорства крестоносцев. Все они боролись с лишениями, напряжением и страхом, но не всем удалось победить. А теперь настало время праздновать!

«После падения города было отрадно видеть молитвы пилигримов у Гроба Господня, хлопанье в ладоши, веселье и пение новой песни во имя Господа, – писал Раймунд Ажильский, который присутствовал при взятии Иерусалима. – Их души возносили победоносному Богу хвалебные молитвы, которые они не могли выразить словами. Новый день, новая радость, новое и бесконечное счастье, и завершение наших трудов, и любовь принесли новые слова и песню для всех. Этот день, я уверен, будут отмечать в грядущих столетиях. Он превратил наши беды и трудности в радость и счастье. Я скажу даже, что этот день положил конец всему язычеству, подтвердил победу христианства и восстановил нашу веру. "Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!" – и заслуженно, потому что в этот день Бог озарял нас и благословил нас»{774}.

После взятия Иерусалима крестоносцы снова оказались на перепутье. Как управлять городом? Как взаимодействовать с местным населением? В какой степени можно рассчитывать на Византию и императора Алексея I и можно ли вообще на них полагаться? Как организовать снабжение города и своего войска? С какими врагами они могут столкнуться в будущем? Все эти вопросы требовали скорейшего решения. Европейцы быстро поняли: им надо доказать местным жителям, что взятие Иерусалима – это не случайный успех, а фундамент постоянной власти христиан.

Времени для споров было немного. Нужно было оперативно организовать оборону Иерусалима и окрестностей – пришла весть о том, что к разграбленному городу приближается огромная армия из Каира. В качестве первоочередной меры через неделю после взятия города вожди крестоносцев провели совещание, в ходе которого поступило предложение выбрать самого богатого, достойного и благочестивого из них и провозгласить его королем. Учреждение монархии, конечно, отчасти копировало политическую систему, которая была наиболее знакома рыцарям. Но за передачей власти в одни руки стояла вполне практичная цель: избежать раскола и нерешительности, от которых экспедиция страдала после взятии Антиохии. Очевидной кандидатурой на пост монарха был Раймунд Тулузский. Однако, вопреки ожиданиям крестоносцев, Раймунд отказался. Он благочестиво объяснил причину своего отказа: по его мнению, королевского титула достоин только Сын Божий, по меньшей мере в самом священном из городов. Конечно, благочестие – это прекрасно, но крестоносцы понимали, что Иерусалиму необходим властный правитель. Если не Раймунд, то кто еще мог бы подойти для этой роли?

Готфрид Бульонский также хорошо проявил себя во время Крестового похода, он был усерден и надежен. Однако главный довод в его пользу заключался в том, что он не сеял распри. Его спор с императором в Константинополе относительно клятвы продемонстрировал, что, если необходимо, он готов отстаивать свои позиции, а его очевидное желание остаться на Святой земле после завершения экспедиции также было сильным доводом в его пользу. Готфрида не надо было просить дважды. Правда, помня о возражениях Раймунда против королевского титула правителя, Готфрид практично нашел способ обойти этот вопрос. 22 июля 1099 года Готфрид получил титул Защитника Гроба Господня. Отныне ему предстояло делать из западных завоевателей колонистов.

Взятие Иерусалима вызвало огромный резонанс по всей Европе, но его влияние на ситуацию на Востоке было не менее мощным. В течение столетий в городе бок о бок жили мусульмане, евреи и христиане. Иерусалимцы производили и экспортировали по всему Средиземноморью оливковое масло, благовония, мрамор и стекло. Город являлся важным центром паломничества у мусульман; по словам путешественника, посетившего город в XI веке, в Иерусалим прибывали многие тысячи мусульманских паломников, потому что до него было добираться намного проще, чем до Мекки{775}.

Завоевание города христианами драматически изменило его социальную, этническую и экономическую структуру. Мусульмане бежали из Иерусалима и других городов и населенных пунктов Палестины, оставив все, что они не могли унести с собой{776}. В результате остановилось производство масел, керамики, фруктовых сладостей и других товаров, которыми славился регион. Нужно было не только восстановить производство, но и перестроить торговлю, которую в Леванте контролировали мусульмане. Генуэзские и венецианские купцы очень хотели проникнуть в регион и добились для себя чрезвычайно благоприятных условий. В обмен на снабжение новых колоний крестоносцев итальянские города-государства получили кварталы домов и разнообразную собственность в главных городах восточного Средиземноморья, в частности в Антиохии, Иерусалиме и со временем в Тире – основном порту, обслуживавшем Священный город{777}.

Однако прежде всего надо было обеспечить прочную власть над Священным городом. Продвигаясь весной 1099 года на юг, крестоносцы приняли посланцев Фатимидов из Каира, предложивших заключить союз против турок-суннитов{778}. Хотя рыцари не отвергли союз с ходу, Фатимиды сделали свои выводы. Когда крестоносцы уже дошли до Священного города, очень мощная армия под командованием каирского визиря аль-Афдала была уже сформирована и шла на север. Визирь подошел к Иерусалиму в начале августа. 10 августа рыцари вышли из Иерусалима и встретились с противником около Аскалона (современный Ашкелон в Израиле), застав египтян врасплох. Среди них началась паника, многие пытались найти спасение на деревьях, откуда их сбивали, как птиц, меткими выстрелами из лука или закалывали ударами копий. В очередной раз дисциплина принесла рыцарям неожиданную победу над многократно превосходящими силами противника, рассеяв армию аль-Афдала и вынудив ее укрыться за крепостными стенами Аскалона, откуда уцелевшие воины вскоре отплыли восвояси{779}.

Несмотря на этот успех, первые этапы освоения крестоносцами завоеванных территорий были очень тяжелыми – мусульмане оказывали почти непрекращающееся давление на города, занятые европейцами в 1098–1099 годах. Пытаясь смягчить ситуацию, вожди крестоносцев обратились за срочной помощью к Европе. Весной 1100 года архиепископ Пизанский Даимберт, направленный на Восток папой в качестве своего представителя после смерти епископа Ле-Пюи, написал «всем архиепископам, епископам, принцам и всем католикам немецкой земли», прося их прислать подкрепления на Святую землю, чтобы помочь христианам удержать города и территории, которые они завоевали{780}.

Призыв попал на плодородную почву – многих европейцев очень увлекали вести о взятии Иерусалима и рассказы о деяниях участников экспедиции. Тот факт, что герои, освободившие Священный город, сейчас подвергаются серьезной опасности, в 1100 году вдохновил новую волну крестоносцев взять оружие и отправиться в Иерусалим. Отряды из Ломбардии, Бургундии, Аквитании и Австрии добрались до Византии на следующий год, так же как и несколько рыцарей – среди них были Гуго де Вермандуа и Стефан де Блуа. Они принимали участие в первой кампании, но возвратились домой, не добравшись до Иерусалима.

Полные решимости превзойти деяния своих предшественников, новые крестоносцы собрались недалеко от Никомедии в начале лета 1101 года. Проигнорировав совет императора Алексея I идти по самому прямому маршруту через Малую Азию, они устремились вглубь территории, занятой турками. Достигнув Мерзифона в Пафлагонии, они попали под удар многочисленной турецкой армии под командованием Клыч-Арслана и были почти все перебиты. Немногие уцелевшие, среди которых был Раймунд Тулузский, сопровождавший свежие силы в Иерусалим, возвратились в Константинополь. Попытка усилить позиции христиан на Востоке закончилась полным фиаско{781}.

Хроническую уязвимость крестоносцев на Святой земле подчеркнула смерть Готфрида летом 1100 года, почти ровно через год после взятия Иерусалима{782}. Примерно в это же время во время боя у Мелитены в плен к турецкому эмиру попал Боэмунд{783}. В результате крестоносцы лишились опытных и уважаемых лидеров, что, в свою очередь, еще более снизило их способность противостоять атакам турецких соседей.

Напряженность ситуации усугубили амбиции Танкреда, который быстро перехватил трон у своего дяди Боэмунда в Антиохии, и Даимберта Пизанского, сумевшего провозгласить себя патриархом Иерусалимским, едва прибыв на Восток{784}. Понимая, что после смерти Готфрида и попадания в плен Боэмунда образовался вакуум власти, эти двое попытались захватить власть в Иерусалиме. Их действия вызвали сопротивление со стороны влиятельной группировки рыцарей в Священном городе, которая отправила делегацию в Эдессу к Балдуину с просьбой прибыть как можно быстрее в Иерусалим и занять место брата{785}.

Традиционно историки не уделяли особенного внимания мотивам обращения крестоносцев к Балдуину, однако оно имело большое значение, потому что второй целью посольства было восстановить отношения с Алексеем I. Несмотря на победу крестоносцев над мусульманами при Аскалоне, последние оказывали постоянное давление на новые поселения, основанные европейцами. Кроме того, имели место частые перебои со снабжением. Прибытие флотов из Пизы, Генуи и Венеции позволяло надеяться на открытие новых маршрутов, ведущих на христианский Восток. Однако не менее важным было гарантировать, что после завоевания Иерусалима линии снабжения с Кипром с портами на южном побережье Малой Азии, находящимися под властью Византии, останутся открытыми. Балдуин, который действенно и четко выполнял свои обязанности представителя императора в Эдессе, был, очевидно, лучшей кандидатурой, способной помочь восстановить отношения с Византией.

Поручив родственнику, Балдуину из Ле-Бурга, управлять Эдессой в свое отсутствие, Балдуин отправился в Иерусалим. По прибытии он начал неустанно бороться с антивизантийскими настроениями, быстро распространявшимися в городе. За ними стояла группа во главе с Даимбертом и Танкредом, которая пыталась усугубить конфликт с византийцами. Она вынудила патриарха Антиохийского Иоанна летом 1100 года бежать в Константинополь и назначила на его место иерарха католической церкви{786}. Говорили, что, когда в ноябре Балдуин прибыл в Иерусалим, его встречали ликующие толпы, состоящие не только из европейцев, но и греческих и сирийских христиан{787}. В Рождество 1100 года Балдуин был коронован в Вифлееме и получил титул короля Иерусалима; его старшего брата похоронили у входа в храм Гроба Господня{788}.

Балдуин стремился ослабить антивизантийские настроения и помириться с императором, но напряженность в городе все равно ощущалась достаточно сильно. Так продолжалось до лета 1101 года, когда в Иерусалим прибыл папский легат, направленный на Восток после настойчивых обращений Балдуина к папе. Он отстранил от должности докучливого Даимберта{789}. Вскоре после этого Балдуин овладел Яффой, в результате чего крестоносцы получили прямой и так нужный им выход к морю. И то, что руководство портом передали в руки Эду Эрпену Буржскому – рыцарю, близкому к Алексею I (в начале XII века ему предстояло стать важным агентом императора в центральной Франции), – это не просто совпадение. Напротив, это был еще один позитивный шаг к восстановлению отношений с Византией{790}.

К весне следующего года потребность в поддержке со стороны империи еще сильнее возросла. Летом 1102 года еще одна арабская армия, направленная на север каирскими властями, чтобы изгнать крестоносцев из Иерусалима, нанесла мощный удар по европейцам у города Рамла и разгромила армию крестоносцев во главе с Балдуином. Европейцы совершенно не были готовы к войне и сильно проигрывали противнику в численности. Хотя королю повезло и он смог спастись, слабость крестоносцев проявлялась все сильнее. Их будущее виделось в очень мрачном свете: численность гарнизонов в городах, пока еще находившихся в руках крестоносцев, неуклонно сокращалась, то же относилось и к численности боеспособных рыцарей и пехотинцев – в результате поражений и из-за отсутствия подкреплений она становилась все меньше{791}.

Таким образом, восстановление связей с Византией было насущно необходимо. Одним из важных шагов в этом направлении было смещение настроенного антивизантийски Даимберта c поста патриарха Иерусалимского и его замена на пожилого французского священнослужителя Эвремера, отличавшегося более мягким характером{792}. Однако ключевым шагом Балдуина стало посольство в столицу империи, целью которого было закрепление союза с Византией. Балдуин принял решение обратиться к Алексею I «в самых смиренных выражениях и мольбах … призвать императора Константинополя спасти христиан от бедствий»{793}. В Константинополь были направлены высокопоставленные чиновники, которые везли с собой в качестве дара двух ручных львов. Послы должны были просить императора о помощи, в частности о поставках продовольствия с Кипра и из других частей империи. Соглашение с Алексеем I удалось достигнуть, однако он потребовал гарантий, что послы Балдуина устранят ущерб, нанесенный его отношениям с папой слухами о его мнимом предательстве крестоносцев. В обмен на это он поклялся «проявить сострадание … честь и любовь к королю Балдуину». Хорошие новости были сразу же переданы в Иерусалим{794}.

У Алексея I были свои причины пойти на примирение с крестоносцами. Если Боэмунд надолго сошел со сцены, находясь в плену у турок в восточной Анатолии, то Танкред продолжал сильно досаждать императору. Используя в качестве базы Антиохию, рыцарь совершал набеги далеко вглубь возвращенной под контроль Византии Киликии, захватив город Мараш и напав на Лаодикею{795}. Действия Танкреда угрожали дестабилизировать только что созданный союз Константинополя и Иерусалима, поэтому лидеры крестоносцев решили принять меры против своего строптивого соратника. В 1102 году Раймунд Тулузский, действуя от имени императора, предпринял попытку отбить Лаодикею, но успеха не добился{796}. Балдуин из Ле-Бурга открыто провозгласил себя врагом Танкреда и приступил к сбору денег, чтобы выкупить Боэмунда из плена в надежде на то, что последний вернется в Антиохию и приструнит своего дерзкого племянника{797}.

Первоначально все именно так и шло. Освобожденный из плена в 1103 году Боэмунд вернул в свои руки власть в Антиохии, отодвинул в сторону Танкреда, установил близкие отношения с Балдуином в Эдессе и принял участие в совместных боевых действиях в северной Сирии{798}. Однако вскоре ситуация начала ухудшаться. Боэмунд с раздражением встретил посольство, присланное из Константинополя в конце 1103 или в начале 1104 года. Такой холодный прием заставил всех сомневаться в том, что Боэмунд готов действовать в соответствии с договоренностями, достигнутыми между императором Византии и королем в Иерусалиме{799}. Отношения Боэмунда и других ведущих западных рыцарей также начали портиться после его освобождения из плена – последние с настороженностью следили за его попытками расширить свои владения. Ситуация выглядела так плохо, что один из очевидцев даже писал о полном разрыве отношений между крестоносцами в тот момент{800}.

Кульминация конфликта пришлась на начало лета 1104 года, когда Боэмунд и Танкред командовали отрядом из Антиохии, который поддерживал наступление отряда из Эдессы во главе с Балдуином из Ле-Бурга на город Харран на юго-востоке Малой Азии. Европейцы тогда потерпели сокрушительное поражение, а Балдуин попал в плен. Согласно мусульманским источникам, Боэмунд и Танкред просто наблюдали за происходящим с безопасного расстояния, после чего удалились{801}.

Поражение при Харране стало самой крупной неудачей крестоносцев. «Христиане были обескуражены своим поражением, – писал хронист из Дамаска, – победа мусульман потрясла их». Она же подняла боевой дух мусульман до невиданного уровня, последние восприняли ее как знак того, что теперь удача наконец на их стороне{802}. Это был коренной поворот, который имел важные последствия – в результате произошла полная дестабилизация хрупкого баланса сил в европейских поселениях на Святой земле и в их отношениях с Византией. Проблема частично заключалась в том, что после пленения турками Балдуина и многих вождей его армии, пришедших из Эдессы, Танкред двинулся на север и захватил город. Несмотря на то что жители города, по-видимому, были не очень опечалены этим, Алексей I воспринял захват Эдессы Танкредом с неудовольствием. Впрочем, сам он воспользовался создавшимся хаосом, чтобы вернуть под контроль Византии Киликию и Лаодикею{803}.

Однако более серьезной проблемой стала реакция Боэмунда на поражение крестоносцев при Харране. Норманн, видимо, решил, что если Антиохия находится в безопасности, в Эдессе правит его племянник, Балдуин в плену, а власть христиан в Иерусалиме шаткая, то перед ним открывается возможность просто захватить все государства крестоносцев. Поэтому, когда турки, в плену у которых находился Балдуин из Ле-Бурга, обратились к Боэмунду с предложением заплатить за него выкуп, он отказался и вместо этого попытался еще раз захватить Лаодикею, но потерпел неудачу{804}. Осенью 1104 года он собрал своих приближенных в базилике Святого Петра в Антиохии. «Мы настроили против себя две богатейшие державы в мире», – сказал он. Однако людей, которые могли бы продержаться, сражаясь с Персией и Византией, на Востоке не хватает. «Мы должны искать помощь от людей за морем. Нужно призвать на помощь народ галлов. Только их храбрость поднимет наш дух – или его уже ничего не поднимет». Боэмунд отправился в Европу, чтобы самому набрать армию{805}. Ее целью должен был стать захват Иерусалима или Константинополя – или обоих этих городов.

По словам Анны Комнины, Боэмунд был так убежден в том, что император отомстит ему за предательство во время Крестового похода, что отправился домой тайно. Он даже распустил слухи о своей смерти и велел изготовить гроб, в котором якобы находится его тело. Пока корабль шел в водах, контролируемых императорским флотом, Боэмунд лежал в гробу рядом с дохлой курицей, гниющий труп которой наполнял гроб мощным запахом смерти, который нельзя было спутать ни с чем другим{806}.

Сойдя на сушу в Италии, Боэмунд начал собирать силы для новой экспедиции, эксплуатируя те же чувства, на которых так умело сыграл Урбан II в середине 1090-х годов. Но тогда об опасностях Востока, зверствах турок и бедствиях православной церкви рассказывали для того, чтобы помочь Византии. Теперь цель была в том, чтобы ее уничтожить.

12. Последствия Первого крестового похода

Когда участники похода на Иерусалим возвращались домой, в их честь устраивали празднества. Вести об их подвигах вызывали бурное ликование. В центральной Франции слагали героические песни – жесты (chanson de geste) об успехах крестоносцев и освобождении Иерусалима, которые послужили основой эпических циклов о Первом крестовом походе, в частности «Песнь об Антиохии» и «Песнь о Иерусалиме» (Chanson de Jerusalem){807}. Подвиги крестоносцев также были увековечены возвратившимися из Иерусалима рыцарями, щедро жертвовавшими на строительство богоугодных учреждений. Роберт Фландрский восстановил рядом с городом Брюгге монастырь, посвятив его апостолу Андрею в благодарность за помощь, которую апостол оказал в 1098 году в Антиохии, и за его роль в нахождении Копья Лонгина{808}. Возвращающиеся из Иерусалима крестоносцы везли с собой не поддающиеся счету реликвии – не просто физические доказательства успешной кампании, но и новые символы непосредственной связи между церквями и монастырями Европы и Святой земли{809}.

Возвращающиеся крестоносцы максимально использовали политический капитал, заработанный благодаря их деяниям. Фульк V Анжуйский, Роберт Фландрский и Рейнольд де Шато-Гонтье были всего тремя из тех, кто после возвращения с Святой земли начали приписывать к фамилии эпитет Jerosolimitanus (Иерусалимский), когда подписывали законы и хартии{810}. Другие искали возможность извлечь выгоду и престиж из связей с вернувшимися рыцарями. В течение первых нескольких лет нового века король Франции Филипп I выдал замуж своих дочерей за известных крестоносцев и женил сыновей на дочерях знаменитых людей, которым довелось с боями добраться до Иерусалима (в общей сложности четверо детей короля Филиппа породнились с крестоносцами). Его наследник, будущий король Людовик VI, был женат на дочери Ги де Рошфора, который участвовал, и очевидно успешно, в экспедиции 1101 года{811}; другой сын короля, граф Мантский Филипп, женился на дочери Ги де Труссо – его карьера на Востоке была, мягко говоря, довольно малозаметной{812}.

Но преуспеть в экспедиции было дано не всем. Как мы помним, Стефан де Блуа и Гуго де Вермандуа покинули западную армию, чтобы передать сообщения императору Алексею I – первый до взятия Антиохии, второй – после. Ни один из них не вернулся тогда в армию крестоносцев, предпочтя возвратиться домой. Чтобы выполнить данную ими клятву дойти до Иерусалима, они отправились туда снова, приняв участие в неудачной кампании 1101 года. Оба погибли, так и не достигнув цели. Но если Гуго прославляли как великого воина, погибшего за святое дело{813}, то Стефана де Блуа в популярных песнях о Крестовом походе высмеивали как предателя и фигляра{814}.

Многим крестоносцам не удалось вернуться домой. Хотя оценить потери среди рыцарей нелегко, мы понимаем, что по пути в Иерусалим умерло от болезней и погибло в бою множество людей. Немало солдат дезертировало… По всей вероятности, по меньшей мере три четверти тех, кто тронулся в путь из Европы, так и не дошли до цели{815}. Их жен и матерей томила неизвестность. Например, жена Балдуина из Эно была просто разбита, узнав, что ее муж исчез, отправившись к императору вместе с Гуго де Вермандуа в 1098 году. Одни рыцари говорили, что он убит, другие – что попал в плен и остался в живых. Исчерпав все возможности узнать правду и не оставляя надежду, Ида сама отправилась на Святую землю искать своего супруга – и это лишь одна из многих трагических историй{816}.

Из тех, кто вернулся, особенно выделялся Боэмунд. Благодаря подвигам во время Крестового похода, особенно благодаря проявленному в боях мужеству, его просто боготворили. Новости об отваге и решительности Боэмунда в сражениях с армиями Клыч-Арслана, Дукака, Ридвана и Кербоги сделали его легендой еще до того, как он сошел на берег в Италии. Из уст в уста передавали множество необычайных историй о подвигах, совершенных им после взятия Антиохии и Иерусалима, о том, как он попал в плен к Данишменидам и тайно связывался со своими товарищами-крестоносцами из тюрьмы; о его ухаживаниях за дочерью того, кто держал его в плену (чтобы та помогла ему бежать){817}; сказка о том, что турки считали его «маленьким богом христиан»{818}.

Культ, который образовался вокруг Боэмунда и его приключений сразу после Крестового похода, во многом объясняется широкой популярностью хроники «Деяния франков и других достигших Иерусалима» (Gesta Francorum et aliorum Hierosolimitanorum). Написанная, предположительно, крестоносцем из южной Италии, который отправился на Восток в 1096 году и присоединился к отряду Раймунда Тулузского в Антиохии, хроника приобрела широчайшую популярность в начале XII века. Ее главным героем был Боэмунд{819}.

К моменту своего возвращения в Европу в конце 1105 года Боэмунд считался не просто участником успешной экспедиции – он был ее безусловным главным героем. Норманн был более известен, чем любой из ее предводителей, его подвиги отмечались более детально и с большим резонансом, чем деяния его соратников и коллег. При этом довольно забавно выглядит тот факт, что Боэмунд не присутствовал при взятии Иерусалима, отказавшись покидать Антиохию из страха потерять контроль над городом. Таким образом, он выполнил свою клятву завершить Крестовый поход лишь зимой 1099 года, когда он на всякий случай отправился на юг с Балдуином Бульонским, чтобы не дать важнейшему союзнику императора Алексея I овладеть Антиохией в свое отсутствие{820}. Однако и это не затмило его звезду.

По прибытии в Италию Боэмунд был принят преемником Урбана II папой Пасхалием II. В письме папе Боэмунд именовал себя «князем Антиохии». Возвратившись на родину, он регулярно использовал этот пышный титул{821}. Будучи до сих пор неженатым, Боэмунд считался лучшей партией в Европе, настоящим олицетворением рыцаря раннего Средневековья: он был красив, отважен, предприимчив и бескорыстен.

Вскоре перед ним выстроилась «очередь» достойных наследниц лучших родов, из которых он мог выбирать. Одной из тех, кто не вошел в число избранных, была Констанция, дочь короля Франции Филиппа I, уже помолвленная с Гуго де Труа, графом Шампанским. Однако Боэмунд был так привлекателен, что Констанция поспешно бросила своего жениха, которого сразу объявили неподходящей партией, хотя было непонятно, чем он заслужил подобное унижение{822}. Отец Констанции сам не принимал участия в Крестовом походе, но был более чем счастлив возможности искупаться в лучах славы прославленного крестоносца и с готовностью дал свое благословление на брак.

Боэмунду не было необходимости долго раздумывать о женитьбе на самой могущественной женщине ее поколения, среди бабушек и дедушек которой были король Франции, княгиня Киевская, а также графы Голландии и Саксонии. Весной 1106 года в Шартрском соборе состоялась пышная церемония бракосочетания, на которой присутствовала вся французская знать: и те, кто вместе с Боэмундом сражался в Малой Азии и Сирии, и те, кто хотел бы сражаться вместе с ним{823}.

Боэмунд стал просто неудержим. Перед свадьбой он начал собирать людей для нового похода на Восток. Папа благословил его кампанию, вручил ему знамя апостола Петра, с которым предстояло идти в бой, а также назначил легата, который должен был помогать Боэмунду искать соратников{824}. По словам одного из авторов, папа решил поддержать кампанию Боэмунда против Византии после того, как услышал, что́ рассказывал об Алексее I недовольный легат, побывавший на Востоке{825}. Однако более правдоподобным представляется то, что Пасхалий II санкционировал вовсе не открытое нападение на Византийскую империю, а масштабную экспедицию на подмогу Святой земле – по меньшей мере для начала. Папа, похоже, не испытывал неприязни по отношению к греческой церкви, к Византии или к Алексею I, поэтому помощь, которую он предоставил, следует рассматривать именно в таком ракурсе{826}.

Намерения Боэмунда, напротив, были недвусмысленны, его призывы взяться за оружие звучали все настойчивее. В 1105–1106 годах он активно перемещался по Европе и обещал желающим присоединиться к нему, что они примут участие в победах не менее ярких, чем те, что были одержаны в Никее, Антиохии и Иерусалиме. Его первая цель – Диррахий, а затем – Константинополь{827}. Воспользовавшись своими новыми связями с монархами Европы, он сосредоточил в 1107 году значительные силы в южной Италии и приготовился к нападению на западный фланг Византии.

«К армии Боэмунда стремились присоединиться люди со всего света, мечтавшие не только отнять у Алексея I его империю, но и убить его»{828}, – писал английский хронист Ордерик Виталий. Боэмунд вел активную пропаганду против Алексея I, щедро одаривая восхищенных прихожан рассказами о собственных подвигах и призывая слушателей взять Святой Крест и идти на Иерусалим, но сначала напасть на императора Константинополя{829}. В письме папе Боэмунд указал список мнимых ересей, совершаемых православной церковью, – это должно было оправдать агрессию против братьев во Христе{830}.

В Англии призывы Боэмунда упали на бесплодную почву. Рассказав королю Генриху I о том, что он собирается пересечь Ла-Манш и собирать рыцарей для похода, Боэмунд получил недвусмысленное сообщение: его приезд не будет приветствоваться. Король ответил без обиняков – сейчас зима, поэтому переправа через Ла-Манш будет для норманна слишком тяжелой{831}. Вполне вероятно, что Генрих I тогда просто не хотел делиться с Боэмундом своими воинами, потому что у него самого были большие планы, например в Нормандии. Конечно, у короля могли быть и другие причины на то, чтобы отказать Боэмунду в приезде в Англию. В какой-то момент в самом начале XII века он принял посольство из Константинополя во главе с неким Ульфриком. Послы привезли богатые дары от императора, среди которых, вероятно, была рука Иоанна Златоуста. Позднее ее передали в аббатство в Абингдоне. Возможно, император искал союзников, чтобы нейтрализовать деятельность Боэмунда{832}. Наконец, этот факт является еще одним подтверждением того, что и после Первого крестового похода Алексей I продолжал заводить и укреплять отношения с влиятельными фигурами в Западной Европе{833}.

Несмотря на энтузиазм, вызванный призывами Боэмунда взяться за оружие, нападение на Византию закончилось полным провалом. Его армия тронулась в путь в октябре 1107 года. Боэмунд высадился в Эпире, на юго-западе Балканского полуострова. Алексею I пришлось уже дважды защищать этот регион во время своего правления. Полностью повторив тактику, которая позволила в 1084–1085 годах разгромить армию Роберта Гвискара, император заключил союз с итальянскими городами-государствами. Их флоты перерезали морские коммуникации с Италией и ввели эффективную блокаду побережья. После этого петля начала безжалостно затягиваться. Боэмунд отправился на войну с грандиозными планами – свергнуть Алексея I, захватить Константинополь и идти на восток, чтобы соединиться с войсками Танкреда в Антиохии, но в итоге его армию стерли в порошок. Воины умирали от голода и болезней, и в конце концов у Боэмунда не осталось другого выбора, кроме как запросить мира. На унизительной встрече в Диаболисе (крепость Девол[36]) Боэмунд принял все условия Алексея, которые полностью изложены в «Алексиаде».

Боэмунд был вынужден согласиться с тем, что он заключил соглашение с императором в 1097 году, когда проходил Константинополь, хотя и указывал, что оно было нарушено в результате «неких неожиданных событий». Он признал, что организованное им нападение на Византию является нарушением условий соглашения, но, хотя он и предал Алексея I, этот его поступок был совершен в состоянии аффекта. Он подчеркнул, что в конце концов полностью пришел в себя{834}.

Боэмунд опять выказал почтение императору: он официально стал вассалом не только его, но и его сына и наследника, молодого принца Иоанна Комнина. Он должен был не только честно и решительно защищать их жизни, его обещание делать это было твердо, «как статуя, выкованная из железа». «Я клянусь, что забочусь сейчас и впредь буду заботиться о благе вашего владычества, что не допущу и мысли о ненависти и коварстве по отношению к вам, но останусь верен заключенным мною соглашениям, никоим образом не преступлю данной вам клятвы, не откажусь от обещаний и не буду замышлять ничего недружелюбного – ни я сам, ни все те, кто находится в моей власти и входят в состав моего воинства»{835}.

Договор, подписанный в Деволе, определил, какие провинции, города и деревни принадлежат Византийской империи, а также на юрисдикцию над какими провинциями и городами она притязает. Согласно договору, военный округ Тарсус и весь округ Киликия между реками Кидн (современное название Бердан-Чайы) и Хермон находился под властью императора; Лаодикея и прилегающие районы считались византийскими, так же как Алеппо и другие города в северной Сирии и на Кавказе{836}. Цель составления такого подробного списка заключалась в том, чтобы четко определить, какие районы находились под властью Алексея I как де-факто, так и де-юре. Составление списка не просто повторяло установление границ территорий, которые относились к Византийской империи перед Первым крестовым походом. Во многих случаях, в частности в Киликии, византийские военные должны были сопротивляться атакам отрядов под командованием Боэмунда и Танкреда, которые установили контроль над районами, отбитыми у турок. Боэмунд согласился передать эти районы империи и вести безжалостную войну с врагами и соперниками императора, включая своего племянника Танкреда, до тех пор пока они не оставят города, по праву принадлежащие Византии{837}.

Был окончательно решен вопрос Антиохии, жемчужины византийского Востока, – Боэмунд согласился уступить ее империи. При этом норманн оставлял за собой пожизненное право управления городом в качестве наместника, действующего от имени Алексея I до своей смерти, после чего Антиохия передавалась «империи Нового Рима, царице городов, Константинополю». Однако император сохранял за собой право претендовать на нее до наступления смерти Боэмунда, если тот любым способом нарушит свои обязательства «как слуга и вассал»{838}. Было также согласовано, что Антиохия должна получить православного патриарха и что город будет следовать обрядам Греческой православной церкви, причем действие этого параграфа объявлялось бессрочным{839}. Тем самым отменялось назначение западного священнослужителя, которое последовало за изгнанием Иоанна Окситы в 1100 году, когда Боэмунд пытался утвердить свою власть над городом{840}.

В то время как Танкред продолжал создавать проблемы на востоке – он опять вторгся в Киликию в 1107 году, когда византийские войска были отозваны из региона, – Алексей I присвоил Боэмунду высокое звание севаста и назначил ему щедрое ежегодное содержание. Кроме того, император официально назначил его правителем Антиохии. Это не было уступкой – Алексей I знал, что наилучший шанс вернуть Антиохию заключается в том, чтобы Боэмунд выступил его представителем в регионе{841}.

Норманн согласился со всеми этими условиями и принял дополнительные масштабные обязательства перед императором: «Я никоим образом не преступлю данной вам клятвы, не откажусь от обещаний и не буду замышлять ничего недружелюбного – ни я сам, ни все те, кто находится в моей власти и входят в состав моего воинства»{842}. Боэмунд заключил договор, поклявшись именем Иисуса Христа соблюдать все условия, положив руку на Святое Евангелие и в присутствии самых важных христианских реликвий. Среди них были Святой Крест, терновый венец и, что особенно важно, копье, которым был заколот распятый на кресте Иисус, – молчаливое признание того, что копье, так удачно найденное в 1098 году в Антиохии, было подделкой{843}.

Это была триумфальная победа Алексея I. Законность его притязаний была установлена неоспоримо и бесповоротно. Но именно Антиохия, «жемчужина Малой Азии», стала предметом его особой гордости и славы. Для рыцарей – участников Первого крестового похода – кульминацией экспедиции явилось взятие Иерусалима в 1099 году. Для императора Алексея I кульминация наступила девятью годами позже с подписанием Девольского договора. Армия крестоносцев помогла Византии вернуть Никею и побережье Малой Азии. Однако именно договор с Боэмундом стал символом верности выбранной императором политики обращения за помощью к Западу – он оправдал и ее, и само его пребывание у власти.

И все же, по сути, успех Алексея I выглядел уже не таким бесспорным. Его репутация на Западе после похода крестоносцев на Иерусалим сильно пострадала. Конечно, среди них было много таких, кто по-прежнему с уважением относился к императору, – и роскошный прием, устроенный Роберту Фландрскому и Роберту Нормандскому, когда они проезжали через Константинополь по пути на родину из Иерусалима, был призван оставить у них благоприятное впечатление о Византии{844}. Кроме того, Алексей I следил за тем, чтобы рыцарей, попавших в плен к мусульманам, выкупали, а к уцелевшим в злосчастной экспедиции 1101 года относились с максимальным великодушием{845}. Тем не менее в двух самых ранних письменных хрониках о Крестовом походе образ императора был исключительно негативным.

В «Деяниях франков» Алексея I изобразили особенно отталкивающим персонажем. Император, писал автор хроники, бурно радовался, узнав о разгроме Петра Пустынника и его армии в сражении при Ксеригордосе{846}. Гнусный нечестивец, он приказал своим людям убивать крестоносцев при первой же возможности{847}. «В тот час император, кипя и содрогаясь от гнева, раздумывал, каким образом ему искусно и с коварством схватить этих Христовых воинов. Но силой Божеской благодати ни места, ни времени для того, чтобы навредить, ни он, ни его слуги не нашли»{848}. Император – глупец и негодяй. Во время осады Никеи он позаботился о том, чтобы турок пощадили и отправили в Константинополь: так они могли получить инструкции и вернуться, готовые воевать против западных рыцарей. На каждом шагу Алексей I искал возможность помешать походу на Иерусалим{849}.

Раймунд Ажильский, который участвовал в походе в составе войска Раймунда Тулузского, тоже не жалел императора в своей хронике. «Алексей I, – писал он, – подкупал своих агентов, чтобы они рассказывали рыцарям красивые сказки о том, какой роскошный прием ожидает их в Константинополе; слова Алексея I о дружбе не имели ни смысла, ни содержания»{850}. «На самом деле император был отъявленным лжецом», – писал Раймунд. В Никее он раздавал обещания основать приют для нуждающихся франков и щедро наградить крестоносцев. «Франки поверили этим искренним словам и приготовились к капитуляции. Но, когда Алексей I овладел Никеей, он так отблагодарил рыцарей, что, пока он будет жив, люди будут поносить его и называть предателем»{851}. Суть обвинений Раймунда Ажильского заключалась в том, что император отправил крестоносцев в Малую Азию и к Антиохии; хронист считал, что Алексей I осознанно послал европейцев на смерть{852}.

Эти яростные нападки на императора следует понимать в контексте присяги, которую он требовал принести в 1096–1097 годах в Константинополе. Они же помогают объяснить, почему крестоносцы удерживали такие города, как Антиохия, которые они должны были возвратить Византии. Первые авторы истории Крестового похода очерняли императора, чтобы оправдать решение Боэмунда нарушить присягу, принесенную Алексею I. Норманн пошел на это якобы потому, что император не выполнил свои обещания: именно предательство с его стороны – но не со стороны крестоносцев – сделало клятвы недействительными. В «Деяниях франков» говорится, что император поклялся защищать рыцарей и снабжать по морю и по суше; Алексей I обещал сопровождать экспедицию, а также привести с собой войска и флот{853}. То, что он не прибыл к Антиохии ни во время осады, ни после нее, освободило крестоносцев от присяги{854}.

Обвинения высказывались очень настойчиво, однако выглядели неубедительно. Алексей I хорошо организовал снабжение крестоносцев на их пути в Константинополь и контролировал доставку продовольствия и необходимых припасов в сборный пункт в Дрепане во время наступления на Никею. Европейцы пересекли Малую Азию без жалоб на плохое снабжение, что заставляет сделать вывод о том, что оно было тщательно спланировано и осуществлялось в должном порядке. Когда осенью 1098 года войско крестоносцев подошло к Антиохии, византийцы приняли меры к тому, чтобы оно смогло вести долгую осаду. Именно поэтому Ансельм из Рибмона мог написать домой о том, что запасы кукурузы, вина, масла и других продуктов больше, чем можно было бы представить{855}.

То, что зимой 1097–1098 года запасы иссякли, было, конечно, очень досадно, но совсем неудивительно, если принять во внимание то, как было трудно собирать продовольствие зимой и доставлять его по местности со сложным рельефом в Антиохию. Опять-таки нельзя с уверенностью сказать, насколько большой была вина Алексея I в невзгодах, которые пришлось пережить крестоносцам. В письме, которое Стефан де Блуа отправил своей жене из Антиохии в марте 1098 года, то есть когда условия в лагере крестоносцев ухудшились до предела, он не говорит ничего об ошибках императора{856}.

Напротив, поставки продовольствия крестоносцам с Кипра и из Лаодикеи продолжались даже после ухода Татикия из лагеря. Скорее всего, именно Алексей I приказал своим киликийским наместникам и монахам Сумельского монастыря в северной Сирии (он имел тесные связи с Константинополем{857}) доставлять провизию и другие необходимые припасы европейцам. Один из историков Крестового похода спокойно признает, что глашатаи Алексея I продолжали призывать местное население снабжать крестоносцев зерном по суше и по морю{858}. После взятия Антиохии византийские корабли подвозили припасы европейцам, пытаясь делать это, например, во время осады Арки в 1099 году{859}.

Алексей I же был убежден в том, что он выполнил свою часть сделки по оказанию помощи крестоносцам. В ответном письме на послание настоятеля монастыря в Монтекассино, отправленном в июне 1098 года – как раз перед тем, как он узнал о плачевной ситуации в Антиохии, – император сообщал: «"Я умоляю вас самым серьезным образом оказать поддержку армии франков", – говорится в вашем рассудительном письме. Позвольте успокоить Ваше Святейшество на этот счет: моя империя стоит за ними и будет помогать им во всех вопросах; на самом деле я уже помог им всем, что было в моих силах, не как друг или родственник, но как отец. … Благодаря Богу они продолжают преуспевать на службе, которую начали, и будут продолжать преуспевать до тех пор, пока их влечет благородная цель»{860}.

Есть и другие подтверждения тому, что в то время крестоносцы были удовлетворены своим положением. В письме к архиепископу Реймса Манассии, датированном февралем 1098 года, Ансельм из Рибмона не придал особого значения проблемам, с которыми столкнулись рыцари. Напротив, он отметил, что во время перехода через Малую Азию к Антиохии экспедиция не встретила никаких препятствий. Христиане освободили две сотни городов и крепостей, что Ансельм воспринял как значительное достижение. «Пусть мать-церковь Запада, – писал он, – радуется тому, что она произвела людей, способных принести ей такую великолепную репутацию и оказать преогромную помощь Восточной церкви»{861}. Короче говоря, в армии крестоносцев было много тех, кто считал, что в первой части 1098 года дела в экспедиции шли хорошо, не держали обиду и не жаловались на Алексея I. И в самом деле, упорное нежелание предводителей крестоносцев поддержать Боэмунда, когда он призывал их не отдавать Антиохию, – хорошее подтверждение их уверенности в том, что император выполнил свои обязательства.

Важно, что именно из Антиохии постоянно отправлялись послания к Алексею I с просьбами дать совет или четкий план действий. Именно поэтому незадолго до взятия Антиохии к императору был отправлен Стефан де Блуа, а Гуго де Вермандуа – вскоре после освобождения города. Даже во враждебной по отношению к императору хронике «Деяния франков» отмечается, что послание, которое Гуго вез Алексею I, было вполне однозначным: Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, Боэмунд, Роберт Нормандский, Роберт Фландрский и все остальные рыцари хотели, чтобы император приехал и вступил во владение Антиохией. Это является твердым подтверждением тому, что клятвы, данные императору, считали нерушимыми даже после взятия города{862}.

Кажется, отношение к Алексею I начало меняться в худшую сторону, лишь когда начались распри среди лидеров крестоносцев. К осени 1098 года император превратился в козла отпущения, в удобную мишень для нападок честолюбивых руководителей армии крестоносцев. В сентябре наиболее влиятельные рыцари, принимавшие участие в экспедиции, отправили письмо папе римскому, в котором они рассказывали об ужасных трудностях предыдущих двух лет. «Иисус Христос уберег крестоносцев от турок, которые атаковали их со всех сторон», – говорилось в письме. Была взята Никея, Антиохия тоже была захвачена – дорогой ценой. Теперь рыцари просили папу лично присоединиться к Крестовому походу, принять на себя руководство экспедицией и завершить то, что он начал{863}.

Авторы письма обосновали свое обращение к папе прямо и недвусмысленно: Алексей I сорвал Крестовый поход. Он не просто не заботился о помощи Божьему воинству, но якобы активно действовал против него: «Он расставлял всевозможные помехи на нашем пути»{864}. Фульхерий Шартрский, который воспроизвел это письмо в своей хронике, предпочел не включать в нее эти заключительные замечания, считая их несправедливыми и нечестными{865}. Нет никаких сомнений в том, что в конце 1098 года была развернута кампания по очернению императора Алексея I – это случилась ровно в тот момент, когда после взятия Антиохии поход на Иерусалим оказался на грани провала.

Византийского правителя обвиняли, прежде всего, в том, что он не смог или не захотел приехать в город и взять ситуацию под контроль, когда самые влиятельные крестоносцы перессорились между собой. Следовательно, именно император, а совсем не западные рыцари оказался виновен в разрыве соглашений, заключенных в Константинополе. И опять-таки это обвинение тоже вызывает вопросы. Нет никаких оснований утверждать, что Алексей I должен был приехать лично – как нельзя говорить, что его отсутствие сделало присягу недействительной. Почему нельзя было передать власть в городе одному из его представителей, как это было сделано в Никее и во многих других городах Малой Азии?

Кроме того, очевидцам церемоний принятия присяги в Константинополе было понятно, что Алексей I не давал особых гарантий относительно своего присутствия в экспедиции. Наоборот, как подчеркивал Раймунд Ажильский, император четко обозначил, что не сможет принять участие в кампании из-за множества разнообразных проблем, с которыми он должен разбираться недалеко от своей столицы{866}.

Иными словами, обвинения со стороны крестоносцев оказались очень шаткими, и Раймунд Ажильский, похоже, был одним из тех, кто знал об этом. Хронист вообще уклонялся от обсуждения вопроса присяги: «Напишу ли я о самом мошенническом и отвратительном предательстве планов императора? Пусть кто-нибудь другой, кто хочет знать об этом, узнает у кого-нибудь еще»{867}.

Как мы уже видели, Боэмунд, жаждавший оставить Антиохию себе, остался равнодушным к желаниям своих спутников – предводителей похода и рядовых рыцарей, которые хотели идти на Иерусалим. Когда крестоносцы собрались в базилике Святого Петра в Антиохии, чтобы попытаться найти компромисс, Раймунд Тулузский спокойно отверг обвинения в том, что обязательства, данные Алексею I, недействительны, и повторил слова присяги, данной императору{868}. Он напомнил всем о том, чтобы было сказано в Константинополе: «Мы дали клятву на Божьем Кресте, терновом венце и многих священных реликвиях в том, что не будем оставлять себе без согласия императора какие-либо города и замки, входящие в его владения»{869}.

Было бы заманчиво считать, что споры о присяге Алексею I зависят исключительно от определений того, что мы понимаем под верностью, а также от незыблемости моральных устоев таких людей, как Раймунд, который считал себя связанным своими обещаниями, и таких, как Боэмунд, который так не считал. Хотя важные юридические последствия данной императору клятвы, конечно же, существовали, имели место и чисто практические проблемы, вызывавшие споры между самими предводителями крестоносцев. Поэтому понятно, что их отношения друг с другом были одним из факторов, повлиявших на отказ графа Тулузского позволить Боэмунду обрести свободу действий и получить в свое полное владение Антиохию. Это произошло не только потому, что он хотел соблюдать клятву, данную Алексею I. Он также не хотел мириться с тем, что один из его спутников – и соперников – получит слишком большое преимущество. В этом отношении клятвы, данные императору, представляли собой надежный щит, за которым было можно укрыться. Таким образом, Раймунд получал возможность напасть на Боэмунда, сохраняя моральную правоту.

С византийской точки зрения ситуация, сложившаяся в Антиохии и вокруг нее, также была сложной и деликатной. Для ее разрешения требовался более тонкий подход, чем исходящие с самого верха напоминания о том, в чем на самом деле заключается смысл клятвы верности. Нет никаких сомнений, что Алексей I точно знал, что делает, когда настаивал на том, чтобы обязательства и клятвы давались так, чтобы их смысл был уяснен предводителями Крестового похода. Однако главной целью императора (по крайней мере, в 1096 году и в начале 1097 года) было обеспечить спокойный и беспроблемный проход экспедиции через Константинополь в момент, когда позиции Алексея I в столице были очень неустойчивыми. Когда крестоносцы ушли из Константинополя в Малую Азию, а потом на Восток, клятвы, которые Алексей I заставил их дать, превратились в очень полезный инструмент, дав ему возможность утверждать, что к нему несправедливо отнеслись как отдельные предводители крестоносцев, так и европейцы в целом.

Однако среди всех обвинений, встречных обвинений и запутанных споров об условиях недействительности соглашений Боэмунду было важно иметь возможность просто и ясно доказать, как он смог удержать власть в Антиохии наперекор утверждениям со стороны Византии и даже некоторых крестоносцев, что он не имеет права действовать таким образом. Именно эта сиюминутная политическая необходимость определила отношение к византийскому императору в Европе начала XII столетия. Часть хронистов того времени пыталась доказать, что Алексей I не выполнил свои обязательства перед крестоносцами. Однако другая, намного большая их часть занималась полномасштабным очернительством лично императора.

Реальный ущерб репутации Алексея I был нанесен не «Деяниями франков» и хроникой Раймунда Ажильского, а вереницей описаний, появившихся примерно в тот же момент, когда Боэмунд начал набирать людей для похода на Византию после возращения в Италию в конце 1104 года. В историях Крестового похода, написанных Робертом Реймсским, Бальдериком Дольским и Гвибертом Ножанским около 1107 года, широко используются «Деяния франков» – хронисты в точности повторяют очерняющие императора факты. Все трое пишут о радости, которую якобы испытал Алексей I, узнав о разгроме Крестьянского крестового похода в 1096 году{870}. Пересказывая «Деяния франков», они сухо отмечают, что император не поехал в Антиохию, потому что был трусом{871}.

Но три хрониста не остановились на таком пересказе и подробно рассказали о мнимых недостатках и ошибках императора. Особенно изобретательным оказался Гвиберт Ножанский. «Мать императора, – писал он, – была ведьмой, хорошо владевшей приемами черной магии». Алексей I же был таким чудовищем, что издал указ, согласно которому семьи, имевшие больше одной дочери, должны были отдавать одну из них в проститутки; деньги, вырученные от продажи ее услуг, шли на пополнение императорской казны. Семьям, в которых было несколько сыновей, он приказал отдавать одного из них в евнухи. «Неудивительно, что, когда столько молодых людей лишились способности к деторождению, Алексею I потребовалась помощь Запада», – писал Гвиберт{872}.

Такие нелепые обвинения быстро распространялись по Европе и дополнялись историками, которые работали в XII веке и позднее. В одной из историй отмечалось: Алексею I удалось победить Роберта Гвискара в 1085 году лишь потому, что он сказал супруге норманна, будто возьмет ее себе в жены, если она даст смертельный яд своему мужа, что она и сделала с готовностью{873}. История была подхвачена и приукрашена другими историками, например Роджером из Ховдена. Этот историк писал, что Алексей I действительно женился на Сишельгаите и сжег ее заживо сразу после того, как короновал в императрицы{874}.

В первые годы XII века враждебность по отношению к византийскому императору быстро усиливалась. Это был человек, как писал историк Вильям Мальмсберийский, «больше известный своим вероломством и лукавством, чем честным поведением»{875}. По труду архиепископа Гийома Тирского, писавшего на несколько десятилетий позже, видно, как к Алексею I относились в государствах, основанных крестоносцами. «Алексею I нельзя доверять», – писал архиепископ. Император «подобен скорпиону; потому что, хотя вы не боитесь его морды, вам нужно стараться избегать уколов его хвоста»{876}.

Такая точка зрения преобладала в течение столетий. В XVIII веке, например, Эдвард Гиббон воспроизвел карикатурный средневековый образ Алексея I. «Мне следует сравнивать императора Алексея I, – писал он, – с шакалом, который, говорят, следует по стопам льва и пожирает оставшиеся после него объедки». Даже императрица Ирина, утверждал Гиббон, была невысокого мнения о своем муже и разделяла взгляды других. Поэтому после смерти императора она приказала написать на его могиле эпитафию «Ты умер так, как ты жил, – лицемером»{877}.

Репутация императора Алексея I так никогда и не восстановилась, а кампания по его очернительству серьезно повлияла на понимание сути и объяснение результатов Первого крестового похода. Императора едва упоминали в описаниях похода на Иерусалим, особенно в рассказах о его причинах – после споров в Антиохии имя Алексея I было вычеркнуто из истории. Латиноязычные хронисты в те годы сознательно «отодвинули» его в сторону, и с тех пор Алексей I так и оставался на периферии – просто как случайный участник кампании.

Можно даже сказать, что успехи Алексея I в Деволе в 1108 году лишь укрепили его негативный образ. Западные хронисты стремились изо всех сил оспорить его претензии на то, что считалось по праву принадлежавшим крестоносцам, в первую очередь на Антиохию. Между прочим, Боэмунд так никогда не вернулся в город, чтобы занять свою новую «должность». Это означало, что власть императора в Антиохии осталась чисто номинальной. Послам, направленным императором к Танкреду с целью принудить его выполнять условия Девольского договора, оказали очень сдержанный прием; норманн отказался принимать требования императора, заявив послам, что не отдаст власть над Антиохией даже в том случае, если его противники придут к нему с «огненными руками»{878}.

Когда в 1111 году Боэмунд умер, в соответствии с договором контроль над Антиохией должен был перейти к Византии. Но смерть Боэмунда произошла в неподходящий для императора момент. Пока Боэмунд был жив, оставалась надежда, что он сможет повлиять на Танкреда. Теперь у Алексея I почти не оставалось возможностей извлечь выгоду из договоренностей с Боэмундом или использовать Девольское соглашение для опровержения клеветы на себя, содержащейся в первых хрониках Крестового похода.

Как ни странно, Боэмунд не заработал себе славы предателя. Его память была увековечена совершенно по-другому. На его популярности на Западе почти не сказалось завершившееся катастрофой наступление в Эпире. О его договоренности с императором было мало что известно за пределами Византии. В устах историка Альберта Аахенского, который писал через десять лет после смерти норманна, он был «Боэмундом, блистательным князем Антиохии, назначенным Богом»{879}. Надпись на куполе собора в городе Каноса (Каноса-ди-Пулья в современной Италии) в южной Италии, где был похоронен Боэмунд, также выражает явно более позитивные воспоминания о нем, чем он заслужил, согласившись на условия Девольского договора:

Под этой крышей покоится благородный князь Сирии;

Во всей вселенной никогда не родится человек лучше его.

Греция была завоевана четырежды, в то время как большая часть мира

Долго знала гений и силу Боэмунда.

Благодаря своей добродетели он силами десятков победил тысячные колонны,

Как это хорошо известно городу Антиохии.

О том, как благороден был Боэмунд, говорят надписи над бронзовыми дверями в южной части собора. «Он завоевал Византию и защитил Сирию от врагов. Его нельзя назвать Богом, но он, конечно, больше, чем обычный человек. Входя в церковь, молитесь за могучего Боэмунда, – гласит надпись, – чтобы этот великий воин был счастлив на небесах»{880}.

Утверждать, что Боэмунд четырежды побеждал Византию, – значит вводить людей в заблуждение. Все три войны против Византии в Эпире, в которых норманн принимал участие – в 1081–1083, 1084–1085 и 1107–1108 годах, – завершились неудачами, в то время как Крестовый поход едва ли можно представить как победу Боэмунда над империей, особенно с учетом его унизительной капитуляции в Деволе. Но надписи в Каносе представляют собой далеко не единственное подтверждение легкомысленного отношения к истине, характерное для той эпохи. В поэме, автором которой является некий французский монах из долины Луары, последнее вторжение Боэмунда в империю представлено как огромный успех. Герой Антиохии не только теснил императора Алексея I, который сражался как загнанный в угол дикий вепрь, но и рассеял императорскую армию, посланную против него. Кампания завершилась не сокрушительной победой Византии, а совсем наоборот: заключением мирного договора, предложенного Боэмундом и с готовностью принятого императором, который был просто счастлив признать превосходство норманна. И именно Алексей I, говорилось в поэме, дал клятву верности Боэмунду, а не наоборот{881}. Когда речь шла о Боэмунде и императоре Алексее I, память входила в противоречие с исторической реальностью{882}.

На самом деле Алексей I и Боэмунд были не единственными действующими лицами, чьи роли и репутация после Первого крестового похода были перекроены. Как это ни удивительно, роль папы римского также была пересмотрена. Урбан II внес решающий и самый большой вклад в организацию похода на Иерусалим. Его пламенные речи перед европейским рыцарством оказались чрезвычайно эффективными и привели к тому, что десятки тысяч людей взяли крест и отправились на Святую землю. Лидеры крестоносцев признавали его роль, когда обращались к нему с письмом из Антиохии в 1098 году после взятия города{883}.

Однако упоминание об Урбане II в первых описаниях Крестового похода, как мы видим, отсутствует. Ни в «Деяниях франков», ни в «Истории франков» Раймунда Ажильского, судя по всему, не говорится, что Первый крестовый поход был задуман и организован папой римским Урбаном II. Раймунд Ажильский, который двигался вместе с отрядом графа Тулузского, в начале своей хроники похода на Иерусалим даже не упоминает о папе. Событие, которое, казалось бы, стало толчком к экспедиции и навсегда изменило средневековый мир, – волнующая речь Урбана II в Клермоне – не упоминается в хронике ни прямо, ни косвенно. Автор известных «Деяний франков» также ни словом не обмолвился о Клермоне. Там сообщается, что папа отправился на север от Альп и призывал народ взяться за оружие и идти на Восток, но он не упоминается как инициатор Крестового похода. Он просто разжег «сердца по всем землям франков». По мнению автора, папа лишь приобщился к духу похода, но никак не влиял на события{884}.

Лишь в хрониках, написанных через десять лет после событий в Клермоне, роль папства была сформулирована четко. Роберт Реймсский, Бальдерик Дольский и Гвиберт Ножанский, написавшие свои хроники через несколько лет после взятия Иерусалима, заново переформулировали первопричину Крестового похода, указав на Урбана II как на его главного протагониста и вдохновителя. Вольно или невольно папа заполнил вакуум, образовавшийся после «вычеркивания» императора Алексея I. Центральная фигура, стоявшая за мобилизацией западных рыцарей, за десять лет после Крестового похода была отодвинута на задний план и с той поры остается там.

Таким образом, получается, что в освобождении Иерусалима нет никакой заслуги Урбана II, а вся его титаническая работа, направленная на привлечение тысяч жителей Западной Европы к походу на защиту церкви, не придала Крестовому походу мощнейший импульс. Скорее всего, папа так и не узнал об освобождении Священного города, хотя и скончался в конце июля 1099 года, через несколько недель после события, – новость об этом не могла дойти до него так быстро. Он также не дожил до того, чтобы увидеть плоды своей работы по объединению церкви. Хотя во время собора в Бари в 1098 году переговоры по примирению с православной церковью состоялись, ситуация не улучшалась так быстро, как он, быть может, надеялся. Но в Западной Европе, по крайней мере, он с большим искусством организовал поддержку Крестового похода, что, в свою очередь, заложило основу власти и авторитета папства в западном мире.

Урбан II был избран папой в 1088 году в Террачине (его и других старших епископов изгнали из Рима). В начале 1090-х годов позиции Урбана оставались очень шаткими, потому что его переиграл антипапа Климент, который пользовался поддержкой могущественного германского императора Генриха IV. Однако успех Первого крестового похода решил исход противоборства пап в пользу Урбана II: Климент III быстро лишился влияния и власти. Такой резкий поворот в судьбе антипапы привел к тому, что ради обеспечения безопасности после смерти Климента осенью 1100 года выборы его преемника пришлось проводить тайно, под покровом ночи.

Однако тогда Генрих IV уже открыто говорил о готовности подчиниться преемнику Урбана II Пасхалию II{885}. Германский император упустил возможность принять участие в Первом крестовом походе из-за враждебных отношений с папой. Вскоре после взятия крестоносцами Иерусалима он объявил, что намерен отправиться на Восток после совершения торжественных богослужений зимой 1102 года{886}. Генрих IV пытался также устранить раскол в католический церкви. В начале следующего года он отправил послание своему крестному отцу Гуго, могущественному настоятелю аббатства Клюни, в котором предложил возобновить переговоры с Римом. Кроме того, он хотел извлечь выгоду из своего образа крестоносца{887}.

Действия Генриха IV не повлияли на решимость нового папы демонстрировать власть, обретенную благодаря Крестовому походу: к 1102 году императора уже обвинили в ереси. Вернувшихся со Святой земли рыцарей даже призывали напасть на него{888}. Власть папы была такова, что уже в начале следующего года германский император признался одному из самых старых сторонников понтифика, что он виноват в расколе церкви и желает примирения{889}.

Однако лишь в 1122 году Вормсский конкордат и Первый Латеранский собор, состоявшийся годом позже, признали, что борьба за инвеституру – такое название было дано конфликту между папством и германскими императорами – окончательно завершена. Хотя только второе поколение хронистов похода на Иерусалим признало настоящие заслуги папы Урбана II и уделило ему достойное место, мало кто сомневается в том, что Первый крестовый поход стал триумфом понтификов.

Кстати, и для того, кто стоял за призывом папы Урбана II взяться за оружие (для Алексея I Комнина), поход стал крайне выгодным мероприятием. Благодаря Крестовому походу ситуация в самой империи и вокруг нее разительно изменилась. К весне 1095 года Византийская империя оказалась в опасном положении. Ее политика в Малой Азии потерпела полный крах. Империя лишилась плацдарма, с которого она могла бы начать возвращение контроля над Анатолией. К северу от столицы дела шли немногим лучше – сербы и кочевники-половцы вынуждали до предела растягивать и без того истощенные военные ресурсы. Константинополь едва выдерживал давление. Полномасштабный мятеж мог закончиться свержением и убийством императора.

Через двенадцать лет ситуация изменилась до неузнаваемости. Никея опять принадлежала империи, западное побережье Малой Азии и важнейшие речные долины во внутренних районах снова попали под контроль Византии. С коварными турецкими военачальниками разобрались раз и навсегда. С Клыч-Арсланом были установлены хорошие отношения, которые гарантировали мирные соглашения, соблюдавшиеся с лета 1098 года{890}. Были освобождены Киликия и важные порты на южном побережье Анатолии. Удалось умиротворить даже сербов. В этом Византии помогло своевременное вмешательство Раймунда Тулузского, который в 1097 году как раз направлялся в Константинополь. Ну и в довершение всего Антиохия была опять в руках христиан, и Византия, несомненно, претендовала на нее.

Хотя непримиримость Танкреда после подписания в 1108 году Девольского договора вызывала раздражение, она оказалась лишь временным неудобством. Опыт, полученный крестоносцами в Иерусалиме, показывал, что угроза со стороны мусульман не уменьшится. Алексей I и Византия были ключевыми союзниками европейцев. Рыцари, обосновавшиеся на Востоке, понимали, что нуждаются в помощи византийцев. Именно поэтому хронист Фульхерий Шартрский, служивший капелланом у Балдуина Бульонского в Эдессе и Иерусалиме, старался не разжигать страсти. Его отчет о Крестовом походе был миролюбив по отношению к императору; как мы видели, он предпочел исключить из него взрывоопасный последний абзац письма крестоносцев, отправленного папе в 1098 году из Антиохии (там императора обвиняли в неоказании помощи крестоносцам и стремлении навредить им во время похода). В отличие от своих коллег на Западе, Фульхерий понимал, что от конфликта с теми, чья поддержка может оказаться жизненно важной в будущем, никакой пользы не будет{891}. Другие хронисты тоже были сдержанны в своих оценках Алексея I и Византии и не разделяли желания очернять императора, характерного для западных авторов{892}.

Алексей I продолжал внимательно наблюдать за ситуацией на востоке. После смерти Раймунда Тулузского в 1105 году он отправил послов в Триполи, где Раймунд обосновался в начале XII века, чтобы гарантировать верность его преемника Византии{893}. Через три года император принял присягу от прибывшего в Константинополь Бертрана Тулузского, которому был оказан такой же прием, как и предводителям крестоносцев десять лет тому назад: он получил щедрые дары и был принят лично Алексеем I{894}.

Выгоды, которые Византия получила благодаря Крестовому походу, можно измерить по-разному. В XII веке появилась обновленная империя – суровая, уверенная в себе и воинственная, очень похожая на самого Алексея I. Экономика, которая во время переворота Комнинов в 1081 году была в плачевном состоянии, теперь снова переживала бум, получив мощные стимулы благодаря перечеканке монет, растущей торговле с Венецией и другими итальянскими городами-государствами и, конечно, самому Крестовому походу. Расходы на содержание армии наконец стабилизировались; если в первую половину своего пребывания на троне император почти каждый год был «в поле», то после прохода Крестового похода по территории империи он редко лично возглавлял армию. К 1107 году налоговая система в Византии была полностью пересмотрена на основе документально подтвержденной земельной собственности. Это позволило государству правильнее оценивать частную собственность и доходы от нее. В империю вернулись стабильность и процветание.

Существует одна примечательная поэма, написанная в форме наставления Иоанну II, наследнику императора. Она появилась приблизительно в одно время со смертью Алексея I в 1118 году. В ней содержится описание царствования Алексея I, не забыты трудные и неспокойные времена, которые ему довелось пережить, оказавшись у власти. Однако со временем все, включая «орды всадников с Запада», преклонились перед великим правителем. Если Иоанн II прибегнет к тем же методам, у него тоже получится извлечь пользу из опыта и мастерства своего отца. Деньги и подарки следует давать «охотно и в мягкой манере», учил Алексей I. Новому императору следовало набивать золотом и подарками «открытые рты» европейцев и делать это с любовью. Чтобы вести такую политику, нужно собирать «большие запасы» в кладовых, «чтобы ты мог удовлетворять корыстолюбивые народы, которые движутся вокруг нас, совсем как раньше». Если выражаться коротко, то новому императору следовало относиться к Константинополю как к «источнику золота», из которого можно активно извлекать награды и приманки и раздавать их. Пока он действует в таком ключе, его царствование останется стабильным. Это было удивительно смелое видение мира, основанное на политике и успехах Алексея I{895}.

Поэма показывает, в какую силу император вошел после Крестового похода. Это хорошо видно в истории последних лет царствования Алексея I. Когда Генрих V, младший сын и преемник германского императора Генриха IV, в 1111 году занял Рим и взял в плен папу Пасхалия II, Алексей I отправил послов в Монтекассино, чтобы выразить свою поддержку понтифику. Император пожелал лично прибыть в Рим. Чтобы гарантировать безопасность города и папской власти в будущем, он предложил, чтобы он или его сын Иоанн стали императорами Священной Римской империи{896}. Результаты Крестового похода так сильно изменили ситуацию в Византии в лучшую сторону, что притязания Алексея I распространились даже на власть над Римом.

Однако негативный образ Византии и ее императоров все сильнее закреплялся в сознании жителей Западной Европы. Что касается реальной политики, то недоброжелательное отношение к Алексею I проявилось только во время прохода рыцарей Второго крестового похода (1146–1147) через Малую Азию. Сложности, с которыми столкнулись германская и французская армии, заставили их искать козла отпущения, на которого можно было бы свалить вину за неудачу людей, делающих, казалось бы, богоугодное дело. Виноватым был объявлен император Византии Мануил I Комнин, внук Алексея I, который стал целью злобных нападок по всей Европе. На него обрушились те же наветы, что и на его деда: его обвиняли в вероломстве, двурушничестве, симпатиях к исламу, предательстве защитников христианства. Раздавались призывы к полномасштабному Крестовому походу против самой Византии. Репутацию империи на Западе восстановить не удалось{897}.

Как раз тогда Анна Комнина решила, что пришло время реабилитировать отца и рассказать о его достижениях. Однако она столкнулась со сложной задачей – представить объективное описание царствования Алексея I. С одной стороны, он спас Византию от разгрома, с другой – посеял семена, которые в будущем принесут множество новых проблем. Получившееся в результате повествование оказалось напыщенным, противоречивым и богатым на скрытые смыслы. Оно до сих пор вводит читателей в заблуждение.

Когда мы пытаемся расшифровать хаотическую последовательность событий, изложенных в хронике Анны, то получаем ясную картину. В середине 1090-х годов Византийская империя оказалась на грани катастрофы. Результатом политики Алексея I на Востоке стали сплошные неудачи, в то время как постоянные атаки врагов и поражения, которые Византия терпела на территориях севернее Константинополя, угрожали разрушить то, что еще оставалось под властью империи. Финансы государства находились в плачевном состоянии, из-за чего у Алексея I не хватало ресурсов для организации отпора врагам на востоке империи. Это, в свою очередь, привело к тому, что вся византийская аристократия утратила доверие к нему и организовала полномасштабный заговор.

Анна Комнина писала, что одно дело – иметь дело с беспокойными западными рыцарями; но «император не меньше, если не больше опасался восстания своих подданных и всеми способами старался защитить себя и искусно воспрепятствовать осуществлению их намерения. Но кто сможет рассказать о массе бедствий, постигших его? Приспосабливаясь ко всему, применяясь, как только можно, к обстоятельствам, обращаясь к делам, не терпящим отлагательства, он действовал, как хороший врач, следующий правилам своего искусства»{898}.

«Император, – писала его дочь, – был подобен кормчему, ведущему свой корабль по волнам бесконечного прибоя». Не успеет разбиться одна волна, как на него уже накатывается следующая: «Все время, как один вал за другим, набегали на императора потоки бед, и Алексей, как говорится, не мог ни свободно вздохнуть, ни сомкнуть глаз»{899}. Алексей I ответил на этот натиск с завидной решимостью.

Историю Первого крестового похода уже многократно рассказывали прежде. Описания подвигов таких людей, как Боэмунд, Готфрид Бульонский и Раймунд Тулузский, веками передавались из поколения в поколение. Имена и деяния Балдуина из Кальдеруна и Ашара из Монмерля, которые не вернулись домой, были сохранены для грядущих поколений благодаря их героизму и самоотверженности, проявленным в борьбе за освобождение Священного города – Иерусалима.

Гораздо меньше известны имена тех, чьи действия послужили причиной Первого крестового похода. Но Абу'л-Касима, Чака-бея, Бурсука, Тогортака и Никифора Диогена следует упоминать во всех исторических трудах, посвященных походу, изменившему средневековую Европу. Они привели Византию на грань катастрофы и вынудили Алексея I обратить свой взор на Запад. Нападения и мятежи, организованные этими людьми, привели в конечном итоге к восстановлению власти христиан в Иерусалиме более чем через 450 лет после того, как он был покорен мусульманами.

Но есть еще один человек, который выделяется из бесконечной череды исторических персонажей. Это Алексей I Комнин, который положил начало цепи событий, явившей миру Крестовый поход. Призыву императора было суждено изменить мир Средневековья, расширить географические, экономические, социальные, политические и культурные горизонты Европы. После более 900 лет забвения Алексей I должен вновь занять подобающее место в истории Первого крестового похода.

Дополнительная литература

Мне кажется, что вместо того, чтобы составлять список источников, включающий в себя более 2000 книг и статей, было бы полезнее обозначить некие исходные точки, откуда читатель, желающий ознакомиться с темой Первого крестового похода в целом или с отдельными его аспектами, мог бы начать свой путь. Там, где это возможно, я попытался перечислить второстепенные источники на английском языке. При этом существуют ситуации, когда нельзя избежать изучения книг и статей на других языках.

Общие вопросы по теме Крестовых походов

Историки уделили очень большое внимание Крестовым походам, в том числе и в последние годы. В больших и глубоких работах Кристофера Тиермана (Christopher Tyerman) God's War: A New History of the Crusades (London, 2006), Джонатана Филлипса (Jonathan Phillips) Holy Warriors: A Modern History of the Crusades (London, 2009) и Томаса Эсбриджа (Thomas Asbridge) The Crusades: The War for the Holy Land (London, 2010) мы видим разные подходы к этой теме. Каждый труд дает возможность основательно ознакомиться с вопросом и демонстрирует, что историки способны писать о нем вполне компетентно. «Патриархом» историографии Крестовых походов является Джонатан Райли-Смит (Jonathan Riley-Smith), чья книга The First Crusade and the Idea of Crusading (London, 1986) по-прежнему обязательна для прочтения. Многие другие его работы о Крестовых походах в целом и о Первом походе на Иерусалим, в частности, просто бесценны, в первую очередь The First Crusaders 1095–1131 (Cambridge, 1997). В книге Джона Фрэнса (John France) Victory in the East (Cambridge, 1994) представлена военная сторона экспедиции в Иерусалим. Большой интерес представляет книга Томаса Эсбриджа (Thomas Asbridge) The First Crusade: A New History (London, 2005).

Имеется также ряд сборников научных трудов, изданных на основе материалов конференций в честь 900-й годовщины Клермонского собора, в которых представлены работы ведущих специалистов. Лучшие из них – это The First Crusade: Origins and Impact (Manchester, 1997) Джонатана Филлипса (Jonathan Phillips), Autour de la Première Croisade (Paris, 1996) Мишеля Балара (Michel Balard) и From Clermont to Jerusalem: The Crusades and Crusader Societies (Turnhout, 1998) Алана Мюррея (Alan Murray). Хочу порекомендовать также сборники Crusade and Settlement (Cardiff, 1985) под редакцией Питера Эдбери (Peter Edbury) и The Experience of Crusading, 2 vols. (Cambridge, 2003) под редакцией Маркуса Булла, Нормана Хаусли и Джонатана Филлипса (Marcus Bull, Norman Housely, Jonathan Phillips). Кроме того, стоит прочитать прекрасно подобранный сборник статей ведущих ученых под редакцией Томаса Мэддена (Thomas Madden) The Crusades (Oxford, 2002). Большую ценность представляет библиография по теме Первого крестового похода, составленная Аланом Мюрреем.

Современные историки, специализирующиеся на византийской и арабской тематике, уделили очень небольшое внимание проблеме Крестовых походов. Исключение составляет глубокая книга Джонатана Харриса (Jonathan Harris) Byzantium and the Crusades (London, 2003). Заслуживает внимания работа Пола Магдалино (Paul Magdalino) 'The Byzantine background to the First Crusade', in Canadian Institute of Balkan Studies (Toronto, 1996), pp. 3–38. Кроме того, существует английский перевод изданной в 1981 году на немецком языке превосходной работы Ральфа-Йоханнеса Лили (Ralph-Johannes Lilie), посвященной отношениям между Византией и крестоносцами (Byzantium and the Crusader States,1096–1204 (tr. Morris and Ridings, Oxford, 1993)). Книга Кэрол Хилленбранд (Carole Hillenbrand) The Crusades: Islamic Perspectives (Edinburgh, 1999) очень полезна с точки зрения оценки взгляда Востока на Запад.

Источники по Первому крестовому походу

Anna Comnena (Oxford, 1929) Георгины Баклер (Georgina Buckler) по-прежнему является единственной крупной монографией, посвященной «Алексиаде», и содержит превосходный разбор механики текста, хотя и не так хороша с точки зрения интерпретации. Очень важны материалы белфастского коллоквиума, посвященного Алексею I. В них поднимаются трудные вопросы о композиции текста. Заслуживают внимательного изучения статья Джеймса Ховард-Джонстона (James Howard-Johnston) в сборнике под редакцией Маргарет Маллет и Диона Смита (Margaret Mullett and Dion Smythe (eds.), Alexios I Komnenos (Belfast, 1996)) и небольшой, но очень полезный сборник статей под редакцией Талии Гума-Петерсон (Thalia Gouma-Peterson, Anna Komnene and Her Times (New York, 2000)). В статье Джона Франса (John France 'Anna Comnena, the Alexiad and the First Crusade', Reading Medieval Studies 10 (1984), pp.20–38) раскрывается западный взгляд на текст.

Самый лучший разбор хронологии «Алексиады» был проделан Яковом Любарским в работе «Замечания к хронологии XI книги "Алексиады" Анны Комниной» (Византийский временник 24 (1963). С. 46–56). Он приводится Лили (Lilie) в Приложении I к книге Byzantium and the Crusader States, pp. 259–76. На ошибки в расположении в правильном хронологическом порядке отдельных эпизодов в тексте обращают внимание работы David Gress-Wright, 'Bogomilism in Constantinople', Byzantion 47 (1977), pp. 163–85; P. Gautier, 'Discours de Théophylacte de Bulgarie', Revue des Etudes Byzantines 20 (1962), esp. pp. 99–103; J. Gouillard, 'L'Abjuration du moine Nil le Calabrais', Travaux et Mémoires 2 (1968), pp. 290–303. Работа Любарского «Об источниках "Алексиады" Анны Комниной» (Византийский временник 25 (1965). С. 99–120) по сей день остается лучшей попыткой определения круга источников, доступных Анне Комнине, в ней же приведены несколько новых примеров хронологических ошибок «Алексиады». Необходимо новое исследование работы Анны Комнины, в котором был бы определен подлинный масштаб проблем последовательности упоминаемых ею исторических событий.

Среди западных нарративных источников по Крестовым походам хорошо начать с работы Колина Морриса (Colin Morris) 'The Gesta Francorum as narrative History', Reading Medieval Studies 19 (1993), pp. 55–72. Среди более поздних исследований отметим 'The anonymous Gesta Francorum and the Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem of Raymond of Aguilers and Historia de Hierosolymitano itinere of Peter Tudebode: An analysis of the textual relationship between primary sources for the First Crusade', опубликованных в сборнике J. France and W. Zajac (eds.), The Crusades and their Sources: Essays presented to Bernard Hamilton (Aldershot, 1998), pp. 39–69. См. также: 'The use of the anonymous Gesta Francorum in the early twelfth-century sources for the First Crusade' Франса (France) в сборнике Аллана Мюррея (Allan Murray) From Clermont to Jerusalem: The Crusades and Crusader Societies (Turnhout, 1998), pp. 29–42, а также относительно новую статью Джея Рубенстайна (Jay Rubenstein) 'What is the Gesta Francorum and who was Peter Tudebode?', Revue Mabillon 16 (2005), pp. 179–204.

Об Альберте Аахенском см.: Sue Edgington, 'Albert of Aachen reappraised' в Murray, From Clermont to Jerusalem, pp. 55–67. См. также: Sue Edgington 'The First Crusade: Reviewing the evidence' в Phillips, First Crusade, pp. 57–77, и Marc Carrier 'L'image d'Alexis Ier Comnène selon le chroniqueur Albert d'Aix', Byzantion 78 (2008), pp. 34–65. См.: R. Chazan, 'The Hebrew First Crusade Chronicles', Revue des Etudes Juives 133 (1974), pp. 235–54. Кроме того, рекомендую статью Кэрол Хилленбранд (Carol Hillenbrand) 'The First Crusade: The Muslim perspective' в Phillips, First Crusade, pp. 130–41.

Аутентичность письма Алексея I Роберту Фландрскому в целом отвергается историками: Peter Schreiner, 'Der Brief des Alexios I Komnenos an den Grafen Robert von Flandern und das Problem gefälschter byzantinischer Kaiserschreiben in den westlichen Quellen' и Christian Gastgeber, 'Das Schreiben Alexios I. Komnenos an Robert I. Flandern. Sprachliche Untersuchung', обе работы в сборнике Giuseppe de Gregorio and Otto Kresten (eds.), Documenti medievali Greci e Latini: Studi Comparativi (Spoleto, 1998), pp. 111–40, 141–85. Кроме того, прочитайте также статью Кэрол Суитенхэм (Carole Sweetenham) 'Two letters calling Christians on Crusade' в Robert the Monk's history of the First Crusade (Aldershot, 2005), pp. 215–18. Однако оба автора считали позиции Византии в Малой Азии в начале 1090-х годов безусловно сильными. Поэтому обратите внимание на статью Michel de Waha, 'La lettre d'Alexis Comnène à Robert Ier le Frison', Byzantion 47 (1977), pp. 113–25.

Папство и Западная Европа во времена Первого крестового похода

Существует целый ряд выдающихся исследований, посвященный Европе накануне Крестового похода. О папстве настоятельно рекомендуется прочитать книгу Х. Э. Дж. Каудри (H. E. J. Cowdrey) Pope Gregory VII, 1073–1085 (Oxford, 1998) и очень авторитетную работу Альфонса Беккера (Alfons Becker) Papst Urban II 1088–99, 2 vols. (Stuttgart, 1964–88). Также важны The Age of Abbot Desiderius: Montecassino, the Papacy and the Normans in the Eleventh and Early Twelfth Centuries (Oxford, 1983) Каудри и Papsttum und Normannen: Untersuchungen zu ihren lehnsrechtlichen und kirchenpolitischen Beziehungen (Cologne, 1972) Йозефа Деера (Josef Deér). В книге Иэна Робинсона (Ian Robinson) The Papacy 1073–1198 (Cambridge, 1990) содержится впечатляющее описание событий в Риме в этот период. Работа Henry IV of Germany, 1056–1106 (Cambridge, 1999) того же автора убедительно рассказывает о кризисе в Европе в конце XI века. Работы Тимоти Рейтера (Timothy Reuter) в сборнике Medieval Polities and Modern Mentalities (Cambridge, 2006) под редакцией Джанет Нельсон (Janet Nelson) и Карла Лейсера (Karl Leyser) в сборнике Communications and Power in Medieval Europe: The Gregorian Revolution and Beyond (London, 1994) под редакцией Рейтера предлагают обширную пищу для размышлений.

В книге Стивена Рансимана (Steven Runciman) Eastern Schism: A Study of the Papacy and the Eastern Churches During the Eleventh and Twelfth Centuries (Oxford, 1955, русский перевод: Рансимен Стивен. Восточная схизма. Византийская теократия. – М.: Наука, 1998) представлено прекрасное описание событий 1054 года, хотя Генри Чедвик (Henry Chadwick) в работе East and West: The Making of a Rift in the Church: From Apostolic Times Until the Council of Florence (Oxford, 2003) рассматривает раскол в более широком контексте. По этой тематике также заслуживает внимания книга Аристидиса Пападакиса (Aristeides Papadakis) и Ивана Мейердорффа (John Meyendorff) The Christian East and the Rise of the Papacy: The Church 1071–1453 (New York, 1994), а также Spaltung der Christenheit: Das sogenannte Morgenländische Schisma von 1054 (Cologne, 2002) Акселя Байера (Axel Bayer). Книга Тии Колбабы (Tia Kolbaba) The Byzantine Lists: Errors of the Latins (Urbana, 2000) полезна для понимания проблемы соперничества между католической и православной церквями. О борьбе за инвеституру можно прочитать в книгах Уте-Ренаты Блюменталь (Ute-Renata Blumenthal) The Investiture Controversy: Church and Monarchy from the Ninth to the Twelfth Century (Philadelphia, 1988) и Герда Телленбаха (Gerd Tellenbach) The Western Church from the Tenth to the Twelfth Century (Cambridge, 1993).

Византийская империя в конце XI века

В книгах Oxford History of Byzantium, edited by Cyril Mango (Oxford, 2002) и Cambridge History of Byzantine Empire, c. 500–1492, edited by Jonathan Shepard (Cambridge, 2008) содержится общая информация о Византийской империи – неизменно ясная и часто провокативная. Работа Ангелики Лайу (Angeliki Laiou) The Economic History of Byzantium, From the Seventh Through the Fifteenth Century, 3 vols. (Washington, DC, 2002) великолепна и грандиозна.

Существует также несколько великолепных сборников описаний Константинополя. Прочтите Studies on Constantinople (Aldershot, 1993) Сирила Манго (Cyril Mango) и его же Constantinople and its Hinterland (Aldershot, 1995) (вместе с Жильбером Дагроном (Gilbert Dagron)). Работа Пола Магдалино (Paul Magdalino) Studies on the History and Topography of Byzantine Constantinople (Aldershot, 2007) предлагает неожиданный взгляд на проблему. Более общий обзор содержится в книге Джонатана Харриса (Jonathan Harris) Constantinople: Capital of Byzantium (London, 2007).

Что касается второй половины XI века, то самым лучшим вторичным источником по этой теме является работа Жана-Клода Шэнэ (Jean-Claude Cheynet) Pouvoir et contestations à Byzance 963–1210 (Paris, 1990). Фундаментальный труд Александра Каждана доступен в переводе на итальянский язык: Alexander Kazhdan L'aristocrazia bizantina: dal principio dell'XI alla fine del XII secolo (tr. Silvia Ronchey, Palermo, 1997). Блестящая работа Джонатана Шепарда (Jonathan Shepard) 'Aspects of Byzantine attitudes and policy towards the West in the 10th and 11th Centuries', Byzantinische Forschungen 13 (1988), pp. 67–118 позволяет получить представление об отношении византийцев к иностранцам. Рекомендую также прочитать статьи этого автора 'The uses of the Franks in 11th Century Byzantium', Anglo-Norman Studies 15 (1992), pp. 275–305, '"Father" or "Scorpion"? Style and substance in Alexios' diplomacy' в Mullett and Smythe, Alexios, pp. 68–132, и 'Cross-purposes: Alexius Comnenus and the First Crusade' в Phillips, First Crusade, pp. 107–29. Книга Кринье Сиггаар (Krinje Ciggaar) Western Travellers to Constantinople: The West & Byzantium, 962–1204 (Leiden, 1996) демонстрирует, как космополитичен был город в то время.

Царствование Алексея I Комнина

Книга Фердинанда Шаландона (Ferdinand Chalandon) Essai sur le règne d'Alexis I Comnène (Paris, 1900) все еще остается последней крупной монографией, посвященной правлению Алексея I. Она написана доходчивым языком и по-прежнему полезна тем, кто интересуется этой тематикой. Материалы симпозиума, состоявшегося в 1989 году в Белфасте, вошедшие в сборник Маллет и Смита Alexios I Komnenos, превосходны и содержат ряд важных и заставляющих задуматься статей, прежде всего Магдалино, Шепарда, Макридес и Энголда. Я изложил свой взгляд на семью императора как на фундамент его власти, отдельно остановившись на опале членов его ближнего круга накануне Первого крестового похода (P. Frankopan, 'Kinship and the distribution of power in Komnenian Byzantium', English Historical Review 495 (2007), pp. 1–34).

Джон Биркенмейер (John Birkenmeier) написал книгу о византийской армии под командованием Алексея I и его преемников: The Development of the Komnenian Army: 1081–1180 (Leiden, 2002), хотя и Армину Хольвегу (Armin Hohlweg) тоже есть много о чем рассказать: Beiträge zur Verwaltunsgeschichte des oströmischen Reiches unter den Komnenen (Munich, 1965). Книгу Пола Магдалино (Paul Magdalino) The Empire of Manuel I Komnenos 1143–1180 (Cambridge, 1993) стоит прочитать не только для того, чтобы познакомиться с преемниками Алексея I, но как фон к построению «Алексиады». Прочитайте также статью Пола Стивенсона (Paul Stephenson) 'The Alexiad as a source for the Second Crusade', Journal of Medieval History 45 (2003), pp. 41–54.

Об экономике можно прочитать в книге Алана Харви (Alan Harvey) Economic Expansion in the Byzantine Empire (900–1200) (Cambridge, 1989) и в его же важной статье 'The land and taxation in the reign of Alexios I Komnenos: The evidence of Theophylakt of Ochrid', Revue des Etudes Byzantines 51 (1993), pp. 139–54. Большой интерес представляет работа Майкла Меткафа (Michael Metcalf) Coinage in South-Eastern Europe (Oxford, 1979), а также его статья 'The reformed gold coinage of Alexius I Comnenus' в Hamburger Beiträge zur Numismatik, vol. 16 (1962), pp. 271–84. О снижении качества монеты в XI веке см.: Cécile Morrisson, 'La Dévaluation de la monnaie byzantine au XIe siècle', Travaux et Mémoires (1976), pp. 3–29.

Византия и ее соседи

В статье Клода Каэна (Claude Cahen) 'La première pénétration turque en Asie Mineure', Byzantion 18 (1948), pp. 5–67 основное внимание уделяется оценке ситуации в Малой Азии в XI веке и отмечается усиление турецкого давления перед и после битвы при Манцикерте. Жан-Клод Шэнэ (Jean-Claude Cheynet) предложил первую важную коррективу в работе 'Manzikert: un désastre militaire?', Byzantion 50 (1980), pp. 410–38. Позже этот же историк пошел еще дальше, опубликовав статью 'La résistance aux Turcs en Asie Mineure entre Mantzikert et la Première Croisade' в Eupsykhia: Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler, 2 vols. (Paris, 1998), 1, pp. 13–47. В обеих работах мы видим полную переоценку взглядов на турок и Малую Азию. Важность опоры на доказательства, полученные в результате археологических исследований, а также на текст очевидна при оценке работ Клайва Фосса (Clive Foss), в частности: 'The defences of Asia Minor against the Turks', Greek Orthodox Theological Review 27 (1982), pp. 145–205. Новые материалы, найденные при раскопках, в частности в Стробилосе (в районе Бодрума в современной Турции), Сагалассосе (100 км к северу от Антальи в современной Турции), Эфесе и в других местах, заставляют по-новому взглянуть на природу, масштаб и хронологию расселения турок в Анатолии. Об усилении давления на Византию в областях к северу от Константинополя см.: Paul Stephenson, Byzantium's Balkan Frontier (Cambridge, 2000). Эта работа сводит на нет результаты исследований ученых из этого региона.

Завоевание норманнами южной Италии блестяще описал Хартмут Хоффманн (Hartmut Hoffmann) в материале 'Die Anfänge der Normannen in Süditalien' в Quellen und Forschungen aus Italienischen Archiven und Bibiliotheken, 47 (1967), pp. 95–144, хотя в последние годы его потеснил Грэм Лауд (Graham Loud) со своими новаторскими работами, например: The Latin Church in Norman Italy (Cambridge, 2007) и 'Coinage, wealth and plunder in the age of Robert Guiscard', English Historical Review, 114 (1999), pp. 815–43. См. также его работу The Age of Robert Guiscard: Southern Italy and the Norman Conquest (Singapore, 2000). Книга La Pouille du VIe au XIIe siècles (Rome, 1993) Жана-Мари Мартена (Jean-Marie Martin) остается эталоном исследований по юго-восточной Италии. В недавнем материале Пола Олдфилда (Paul Oldfield) 'Urban government in southern Italy, c.1085 – c.1127', English Historical Review 122 (2007), pp. 579–608 предлагается многообещающая попытка проникновения в суть проблемы правления норманнов в южной Италии. Этой же теме посвящена его книга City and Community in Norman Italy (Cambridge, 2009).

Об отношениях Византии с норманнами читайте в книге Югетт Тавиани-Кароцци (Huguette Taviani-Carozzi) La Terreur du monde – Robert Guiscard et la conquête normande en Italie (Paris, 1997). В статьях Вильяма Маккуина (William McQueen) 'Relations between the Normans and Byzantium 1071–1112', Byzantion 56 (1986), pp. 427–76, и Мэтью Беннета (Matthew Bennett) 'Norman naval activity in the Mediterranean c.1060–1108', Anglo-Norman Studies 15 (1992), pp. 41–58, содержится разбор военных аспектов нападений норманнов на Византию.

Торговый договор с Венецией имел первостепенное значение и был подвергнут всестороннему изучению. Материал Томаса Мэддена (Thomas Madden) 'The chrysobull of Alexius I Comnenus to the Venetians: The date and the debate', Journal of Medieval History 28 (2002), pp. 23–41, превосходен, тем не менее у меня есть большие сомнения относительно доказательств, вытекающих из текста документа, особенно его даты. В это связи см. мою статью 'Byzantine trade privileges to Venice in the eleventh century: The chrysobull of 1092', Journal of Medieval History 30 (2004), pp. 135–60. Опасения относительно других эпизодов 1090-х годов вызваны проблемами с хронологией «Алексиады». По этому поводу я написал материалы 'The Fall of Nicaea and the towns of western Asia Minor to the Turks in the later 11th Century: The curious case of Nikephoros Melissenos', Byzantion 76 (2006), pp. 153–84, и 'Challenges to imperial authority in Byzantium: Revolts on Crete and Cyprus at the end of the 11th Century', Byzantion 74 (2004), pp. 382–402.

Первый крестовый поход

В дополнение к основным работам по тематике Первого крестового похода, указанным выше, здесь добавлены материалы по специфическим аспектам экспедиции. О Клермонском соборе и деятельности папы Урбана во Франции в 1095–1096 годах см.: André Vauchez (ed.), Le Concile de Clermont de 1095 et l'appel à la Croisade: Actes du Colloque Universitaire International de Clermont-Ferrand (Rome, 1997). Многие ученые очень хорошо рассказали о клермонской речи, в частности: Пенни Коул (Penny Cole), The Preaching of the Crusades to the Holy Land (Cambridge, Mass., 1991). См. также H. E. J. Cowdrey, 'Pope Urban II's preaching of the First Crusade', History 55 (1970), pp. 177–88, и Robert Somerville, 'The Council of Clermont and the First Crusade', Studia Gratiana 20 (1976), рp. 323–7.

О реакции и мотивах участников Крестового похода см.: Jonathan Riley-Smith, 'The motives of the earliest crusaders and the settlement of Latin Palestine, 1095–1100', English Historical Review 98 (1983), pp. 721–36. Его же статья 'The idea of Crusading in the Charters of Early Crusaders' в Vauchez, Concile de Clermont, pp. 155–66, также полезна. Кроме того, хочу порекомендовать статью Кристофера Тиермана (Christopher Tyerman) 'Who went on crusades to the Holy Land?' в Horns of Hattin, pp. 13–26. Книга Маркуса Булла (Marcus Bull) Knightly Piety and the Lay Response to the First Crusade: The Limousin and Gascony (Oxford, 1993) представляет собой очень интересный и дотошный взгляд на один из регионов Франции. Достойна внимания также статья Джона Франса 'Les origines de la Première Croisade: un nouvel examen' в Balard, Autour de la Première Croisade, pp. 43–56.

О милленаризме в конце XI века см.: Hannes Möhring, Der Weltkaiser der Endzeit: Entstehung Wandel und Wirkung einer tausendjährigen Weissagung (Stuttgart, 2000), и Brett Whalen, Dominion of God: Christendom and Apocalypse in the Early Middle Ages (Cambridge, Mass., 2009). Более специализированные исследования влияния и причин Первого крестового похода см.: Michele Gabriele, 'Against the enemies of Christ: The role of Count Emicho in the Anti-Jewish Violence of the First Crusade' в M. Frassetto (ed.), Christian Attitudes towards the Jews in the Middle Ages: A Casebook (Abingdon, 2007), pp. 61–82, и Robert Chazan, '"Let not a remnant or a residue escape": Millenarian enthusiasm in the First Crusade', Speculum 84 (2009), pp. 289–313.

Что касается практических вопросов экспедиции, то их изучение полезно начать с книги Logistics of Warfare in the Age of the Crusades, edited by John Pryor (Aldershot, 2006). См. также: Alan Murray, 'The army of Godfrey of Bouillon 1096–9: Structure and dynamics of a contingent on the First Crusade', Revue Belge de Philologie et d'histoire 70 (1992), pp. 30–29; Jonathan Riley-Smith, 'First Crusaders and the costs of crusading' в Michael Goodrich, Sophia Menache and Syvlie Schein, Cross Cultural Convergences in the Crusader Period (New York, 1995), pp. 237–57; Matthew Bennett, 'Travel and transport of the Crusades', Medieval History 4 (1994), pp. 91–101; John Nesbitt, 'The rate of march of crusading armies in Europe: A study and computation', Traditio 19 (1963), pp. 167–82, где поднимаются важные вопросы, так же как и в работах Karl Leyser, 'Money and supplies on the First Crusade' в Communications and Power, pp. 83–94, и Sue Edgington, 'Medical knowledge in the crusading armies: The evidence of Albert of Aachen and others' в Malcolm Barber (ed.), The Military Orders: Fighting for the Fai2. th and Caring for the Sick (Aldershot, 1994), pp. 320–6.

О Петре Пустыннике читайте в статьях: M. D. Coupe, 'Peter the Hermit, a reassessment', Nottingham Medieval Studies 31 (1987), pp. 37–45, Ernest Blake and Colin Morris, 'A hermit goes to war: Peter and the origins of the First Crusade', Studies in Church History 22 (1985), pp. 79–107, Jean Flori, Pierre l'Eremite et la Première Croisade (Paris, 1999) и Jay Rubenstein, 'How, or how much, to re-evaluate Peter the Hermit' в Susan Ridyard (ed.) The Medieval Crusade (Woodbridge, 2004), pp. 53–70. Изучение биографий лидеров Крестового похода проводилось бессистемно и в последние десятилетия точно не было самым популярным жанром. Тем не менее книга Ральфа Юдейла (Ralph Yewdale) Bohemond I: Prince of Antioch (Princeton, 1924) по-прежнему обворожительна. Работа Жана Флори (Jean Flori) Bohémond d'Antioche: Chevalier d'aventure (Paris, 2007) более актуальна. О Раймунде Тулузском читайте книгу Джона и Лориты Хилл (John and Laurita Hill) Raymond IV, Count of Toulouse (Syracuse, 1962). О Роберте Нормандском могу порекомендовать относительно новую книгу Вильяма Эйрда (William Aird) Robert 'Curthose', Duke of Normandy (c.1050–1134) (Woodbridge, 2008). О Готфриде Бульонском: Pierre Aubé, Godefroy de Bouillon (Paris, 1985).

Массовые убийства евреев описаны Робертом Хазаном (Robert Chazan) European Jewry and the First Crusade (Berkeley, 1987) и Гердом Ментгеном (Gerd Mentgen) 'Die Juden des Mittelrhein-Mosel-Gebietes im Hochmittelalter unter besonder Berücksichtigung der Kreuzzugsverfolgungen', Monatshefte für Evangelische Kirchengeschichte des Rheinlandes 44 (1995), pp. 37–75. Книга Эвы Хаферкамп (Еva Haverkamp) Hebräische Berichte über die Judenverfolgungen während des Ersten Kreuzzugs (Hanover, 2005) является основной работой, посвященной погромам 1096 года.

Об отношениях крестоносцев с Алексеем в Константинополе рекомендуются к прочтению статьи Джона Прайора (John Pryor) 'The oath of the leaders of the Crusade to the Emperor Alexius Comnenus: Fealty, homage', Parergon 2 (1984), pp. 111–41, и Ральфа-Иоханнеса Лили (Ralph-Johannes Lilie) 'Noch einmal zu dem Thema "Byzanz und die Kreuzfahrerstaaten"', Poikila Byzantina 4 (1984), pp. 121–74. Тем не менее следует обязательно прочитать работу Джонатана Шепарда (Jonathan Shepard) 'When Greek meets Greek: Alexius Comnenus and Bohemund in 1097–8', Byzantine and Modern Greek Studies 12 (1988), pp. 185–277.

О событиях в Антиохии читайте: Bernard Bachrach, 'The siege of Antioch: A study in military demography', War in History 6 (1999), pp. 127–46; John France, 'The departure of Tatikios from the Crusader army', Bulletin of the Institute of Historical Research 44 (1971), pp. 137–47; Jeoffrey Rice, 'A note on the battle of Antioch, 28 June 1098: Bohemund as tactical innovator', Parergon 25 (1979), pp. 3–8. Книга Рэнделла Роджерса (Randall Rogers) Latin Siege Warfare in the 12th Century (Oxford, 1992) представляет собой превосходное руководство по осадной войне в этот период и кампаний против Никеи и Антиохии в особенности.

Есть целый ряд книг о королевстве, основанном в 1099 году в Иерусалиме: Joshua Prawer, The Latin Kingdom of Jerusalem: European Colonialism in the Middle Ages (New York, 1972); Jean Richard, The Latin Kingdom of Jerusalem (London, 1979); Alan Murray, The Crusader Kingdom of Jerusalem: A Dynastic History 1099–1125 (Oxford, 2000). Об Антиохии см. прекрасную работу Томаса Эсбриджа (Thomas Asbridge) The Creation of the Principality of Antioch 1098–1130 (Woodbridge, 2000). Рекомендую также относительно новую работу Кристофера Макэвитта (Christopher MacEvitt) The Crusades and the Christian World of the East: Rough Tolerance (Philadelphia, 2008). О патриархе Иерусалимском см.: Michael Matzke, Daibert von Pisa: Zwischen Pisa, Papst und erstem Kreuzzug (Sigmaringen, 1998).

Об итальянских городах-государствах см.: Marie-Louise Favreau-Lilie, Die Italiener im Heiligen Land vom ersten Kreuzzug bis zum Tode Heinrichs von Champagne (1098–1197) (Amsterdam, 1988); об их отношениях с Византией: по-прежнему сложно превзойти работу Ralph-Johannes Lilie, Handel und Politik zwischen dem byzantinischen Reich und den italienischen Kommunen Venedig, Pisa und Genua in der Epoche der Komnenen und der Angeloi (1081–1204) (Amsterdam, 1984).

О походе Боэмунда на Византию см.: John Rowe, 'Paschal II, Bohemund of Antioch and the Byzantine Empire', Bulletin of the John Rylands Library 49 (1966), pp. 165–202. Также см.: Luigi Russo, 'Il viaggio di Boemundo d'Altavilla in Francia', Archivio storico italiano 603 (2005), pp. 3–42.

О создании истории Первого крестового похода см.: James Powell, 'Myth, legend, propaganda, history: The First Crusade, 1140 – c.1300' в Autour de la Première Croisade, pp. 127–41, и две выдающиеся статьи Николаса Пола (Nicholas Paul) 'Crusade, memory and regional politics in twelfth-century Amboise', Journal of Medieval History 31 (2005), pp. 127–41, и 'A warlord's wisdom: Literacy and propaganda at the time of the First Crusade', Speculum 85 (2010), pp. 534–66.

Сноски

1

Библиотека и исследовательский центр в Вашингтоне, входит в систему Гарвардского университета, в числе прочего специализируется на исследованиях истории Византии. – Прим. пер.

2

Кафе в Кембридже. – Прим. пер.

3

Современный Дуррес, Албания. – Прим. пер.

4

Современные Салоники, Греция. – Прим. пер.

5

Современный Измит, Турция. – Прим. пер.

6

В русском переводе мы будем все же использовать имена Алексей, Никифор, Палеолог и Комнин. – Прим. пер.

7

Путь Иисуса Христа на Голгофу. – Прим. пер.

8

Завоеванную арабами в IX веке. – Прим. пер.

9

Современный Брессанон, Италия. – Прим. пер.

10

Бар в современной Черногории. – Прим. пер.

11

Деревня рядом с городом Энез на северо-западе современной Турции. – Прим. пер.

12

Трабзон в современной Турции. – Прим. пер.

13

Шебинкарахисар в современной Турции. – Прим. пер.

14

Кайсери в современной Турции. – Прим. пер.

15

Средневековое сербское государство, располагавшееся в границах современной Черногории. – Прим. пер.

16

Дуррес в современной Албании. – Прим. пер.

17

Кахраманмараш в современной Турции.

18

Малатья в современной Турции.

19

Область в юго-восточной части Малой Азии.

20

Историческая область на северо-западе Малой Азии. – Прим. пер.

21

Современное название – Анамур.

22

На территории современной Греции..

23

Тартус в современной Сирии. – Прим. пер.

24

Тарсус в современной Турции. – Прим. пер.

25

Область на западе Малой Азии. – Прим. пер.

26

Самый крупный город на острове Лесбос, сейчас принадлежит Греции. – Прим. пер.

27

Сейчас на его месте расположен район Стамбула Кадыкёй. – Прим. пер.

28

Община на юго-востоке современной Франции. – Прим. пер.

29

Город Влера в современной Албании. – Прим. пер.

30

Располагалась на территории современной Черногории. – Прим. пер.

31

Народ, живший на юго-востоке современной Франции. – Прим. пер.

32

Мужа Анны Комнины. – Прим. пер.

33

Древний город на восточном берегу Босфора. – Прим. пер.

34

На его месте сейчас находится турецкий Эскишехир. – Прим. пер.

35

Золотые византийские монеты. – Прим. пер.

36

Находится на территории современной Албании.

Комментарии

1

Fulcher of Chartres, I.2.i, pp. 62–3.

2

Robert the Monk, I.1, p. 79.

3

Ibid, рр.79–80.

4

Fulcher of Chartres, I.3.iv, p. 66.

5

Baldric of Dol, IV.1, p. 15.

6

Robert the Monk, I.1, pp. 79–80.

7

Все основные описания проповеди Урбана II были написаны в начале XII века, уже после Крестового похода. О значимости этого события см. главу 12 настоящей книги.

8

Guibert of Nogent, I.1, p. 87, также Fulcher of Chartres, I.3.v – viii, pp. 66–7; Robert the Monk, I.2, p. 81; R. Somerville, The Councils of Urban II: Decreta Claromontensia (Amsterdam, 1972), p. 74.

9

Robert the Monk, I.2, pp. 81–2; Fulcher of Chartres, I.4.iv, p. 68; Guibert of Nogent, II.5, pp. 117.

10

V. Tourneur, 'Un denier de Godefroid de Bouillon frappé en 1096', Revue belge de numismatique 83 (1931), pp. 27–30; cf. N. Bauer, 'Der Fund von Spanko bei St Petersburg', Zeitschrift für Numismatik 36 (1926), pp. 75–94.

11

См., напр.: J. Riley-Smith, The First Crusade and the Idea of Crusading (London, 1986), pp. 31ff.

12

О декрете о Иерусалиме, принятом в Клермоне, см.: Somerville, Councils of Urban II, pp. 74, 124, также R. Somerville, Papacy, Councils and Canon Law (London, 1990), pp. 56–65 и 325–37. Также Riley-Smith, First Crusade, pp. 13–30.

13

В письме говорится, что численность участников Крестового похода, сосредоточенных у Никеи в 1097 году, составляла 300 000 человек; а во время битвы при Аскалоне в сентябре 1099 года – немногим более 20 000 человек, хотя сюда не включена численность гарнизонов в Иерусалиме и других городах, находившихся в руках западных рыцарей. Barber and Bate, Letters, pp. 34–5. О численности армии крестоносцев см.: J. France, Victory in the East: A Military History of the First Crusade (Cambridge, 1993), pp. 122–42.

14

Raymond of Aguilers, I, p. 18; Albert of Aachen, V.40, pp. 392–4.

15

Albert of Aachen, III.28, p. 182.

16

Ralph of Caen, 119, р. 135.

17

См., напр.: J. Riley-Smith, The First Crusaders 1095–1131 (Cambridge, 1997); M. Bull, Knightly Piety and the Lay Response to the First Crusade: The Limousin and Gascony (Oxford, 1993); France, Victory in the East; T. Asbridge, The First Crusade: A New History (London, 2004). Об исследованиях по теме Крестовых походов см.: C. Tyerman, God's War: A New History of the Crusades (London, 2006), J. Phillips, Holy Warriors: A Modern History of the Crusades (London, 2010).

18

J. Nesbitt, 'The rate of march of crusading armies in Europe: a study and computation', Traditio 19 (1963), pp. 167–82; A. Murray, 'The army of Godfrey of Bouillon 1096–9: Structure and dynamics of a contingent on the First Crusade', Revue Belge de Philologie et d'Histoire 70 (1992), pp. 301–29; B. Bachrach, 'Crusader logistics: From victory at Nicaea to resupply at Dorylaion', in J. Pryor (ed.), Logistics of Warfare in the Age of the Crusades (Aldershot, 2006), pp. 43–62.

19

Например: S. Edgington, 'Albert of Aachen reappraised', in A. Murray (ed.), From Clermont to Jerusalem: The Crusades and Crusader Societies (Turnhout, 1998), pp. 55–67; J. France, 'The use of the anonymous Gesta Francorum in the early twelfth century sources for the First Crusade', in ibid., pp. 29–42; J. Rubenstein, 'What is the Gesta Francorum and who was Peter Tudebode?', Revue Mabillon 16 (2005), pp. 179–204.

20

A. Vauchez, 'Les composantes eschatologiques de l'idée de croisade', in A. Vauchez (ed.), Le Concile de Clermont de 1095 et l'appel à la Croisade (Rome, 1997), pp. 233–43; H. Möhring, Der Weltkaiser der Endzeit: Entstehung Wandel und Wirkung einer tausendjahrigen Weissagung (Stuttgart, 2000), and B. E. Whalen, Dominion of God: Christendom and Apocalypse in the Middle Ages (Cambridge, Mass., 2009).

21

J. Bliese, 'The motives of the First Crusaders: A social psychological analysis', Journal of Psychohistory 17 (1990), pp. 393–411; G. Anderson, R. Ekelund, R. Herbert and R. Tollinson, 'An economic interpretation of the medieval crusades', Journal of European Economic History 21 (1992), pp. 339–63.

22

C. Ottoni, F-X. Ricaut, N. Vanderheyden, N. Brucato, M. Waelkens and R. Decorte, 'Mitochondrial analysis of a Byzantine population reveals the differential impact of multiple historical events in South Anatolia', European Journal of Human Genetics 19 (2011), pp. 571–6.

23

A. Johansen and D. Sornett, 'Finite time singularity in the dynamics of the world population and economic indices', Physica A 294.3–4 (2001), pp. 465–502, citing J. DeLong's University of California, Berkeley 'Estimating World GDP' project.

24

Bernold of Constance, р.520.

25

Анна Комнина. C. 354.

26

Любарский Я. Об источниках «Алексиады» Анны Комниной, Византийский временник. № 25 (1965). С. 99–120; об источниках, на которые опиралась Анна, см.: J. Howard-Johnston, 'Anna Komnene and the Alexiad', in M. Mullett and D. Smythe (eds.) Alexios I Komnenos – Papers (Belfast, 1996), pp. 260–302.

27

R. Bedrosian (tr.) Aristakes Lastivertc'i's History (New York, 1985), p. 64.

28

Gregory VII, Register, I.1, p. 1.

29

Ibid., I.25, p. 30.

30

См.: U-R. Blumenthal, The Investiture Controversy: Church and Monarchy from the Ninth to the Twelfth Century (Philadelphia, 1988); G. Tellenbach, The Western Church from the Tenth to the Early Twelfth Century (Cambridge, 1993); H. Cowdrey, Pope Gregory VII, 1073–1085 (Oxford, 1998).

31

Gregory VII, Register, III.6, p. 181; III.10a, pp. 192–3.

32

Hugh of Flavigny, II, p. 458; Lampert, Annales, pp. 258, 264–5; Berthold, p. 284; Bonizo of Sutri, Liber, 8, p. 609.

33

Gregory VII, Register, VII.14, pp. 342–4.

34

Benzo of Alba, Ad Henricum, VI, Preface, p. 502.

35

C. Erdmann (ed.), Die Briefe Heinrichs IV (Leipzig, 1937), 18, p. 28.

36

P. Kehr, 'Due documenti pontifici illustranti la storia di Roma negli ultimi anni del secolo XI', Archivio della Società Romana di storia patria 23 (1900), pp. 277–83.

37

Bernold of Constance, p. 508.

38

Урбан II обещал отпущение грехов рыцарям, которые отправились воевать в Испанию. Это должно было стать важным духовным вознаграждением для потенциальных крестоносцев. Однако предложение папы не очень повлияло на европейское рыцарство в целом. См.: J. von Pflugk-Hartung, Acta pontificum Romanorum inedita, 3 vols. (Leipzig, 1880–8), 2, pp. 142–3; Urban II, Epistolae et Privilegia, in Patrologia Latina 151, cols. 288, 302–3, 332–3. Также см.: A. Becker, Papst Urban II, 2 vols. (Stuttgart, 1964–88), 1, pp. 246ff.

39

F. Liebermann, 'Lanfranc and the antipope', English Historical Review 16 (1901), pp. 330–2.

40

P. Kehr, 'Papsturkunden in Rom: Erster Bericht', Nachrichten von der Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen, Phil-hist. Kl. (1900), pp. 148–9.

41

Уцелел только ответ на послания Климента III. См.: Павлов А.С. Отрывки греческаго текста канонических ответов русскаго митрополита Иоанна II // Записки Имп. Академии наук. Т. ХХII. № 5. (1873), Приложение. С. 169–86.

42

Наследников императора часто короновали как соимператоров сразу после рождения или через некоторое время – отсюда интервалы для двух имен в формуле. De Ceremoniis aulae Byzantinae libri duo, ed. J. Reiske, 2 vols. (Bonn, 1829–30), 48, vol. 2, pp. 686–92; 46, vol. 2, p. 679.

43

C. Will, Acta et scripta quae de controversiis Ecclesiae Graecae et Latinae (Leipzig, 1861), pp. 150–4.

44

J. Mansi (ed.), Sacrorum Concilium Amplissima Collectio, 31 vols. (Florence, 1759–98), 20, cols. 507–8; Gregory VII, Register, VI.5b, p. 281. Бернольд из Констанца упоминал об отлучении Алексея I от церкви, pp. 479–80.

45

William of Apulia, IV, p. 230; ср. Анна Комнина. С. 81.

46

Источниками самых надежных материалов здесь являются каноны, согласованные на заседании собора, шесть писем, отправленных папой во Фландрию, Тоскану и Испанию, а также описания проповедей, прочитанных Урбаном II во Франции после Клермона, например в Анжере в феврале 1096 года. Somerville, Councils of Urban II, pp.74, 124; Hagenmeyer, Epistulae, рр. 136, 137–8; W. Wiederhold, 'Papsturkunden in Florenz', Nachrichten von der Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen, Phil-hist. Kl. (1901), рр. 313–14; P. Kehr, Papsturkunden in Spanien. I Katalonien (Berlin, 1926), рр. 287–8; L. Halphen and R. Poupardin, Chronique des comtes d'Anjou et des seigneurs d'Amboise (Paris, 1913), рр. 237–8.

47

Geoffrey Malaterra, IV.13, р. 92; W. Holtzmann, 'Die Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I und Papst Urban II im Jahre 1089', Byzantinische Zeitschrift, 28 (1928), рр. 60–2.

48

Анна Комнина. С. 175.

49

Holtzmann, 'Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I und Papst Urban II', рр. 60–2.

50

Ibid.

51

Ibid., pp. 62–4.

52

Theophylact of Ohrid, Periegkalountai Latinon, in P. Gautier (ed. and tr.), Theophylacti Achridensis Opera (Thessaloniki, 1980), p. 249.

53

Ibid., pp. 251–61.

54

Ibid., pp. 271–9.

55

H. Seyffert (ed.), Benzo von Alba. Sieben Bücher an Kaiser Heinrich IV (Hanover, 1996), I.14–17, pp. 140–54.

56

Geoffrey Malaterra, IV.13, pp. 92–3.

57

R. Somerville, Pope Urban II, the Collectio Britannica, and the Council of Melfi (1089) (Oxford, 1996), pp. 175–80.

58

Его замечания содержатся в письме, отправленном патриарху Константинопольскому Николаю III. Holtzmann, 'Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I und Papst Urban II', pp. 64–7.

59

Thus Becker, Papst Urban II, 2, pp. 80ff.

60

Ibid., p. 60.

61

Павлов А.С. Отрывки греческого текста… С. 169–86.

62

Анна Комнина. С. 142.

63

E.g. Regii neapolitani archivi: monumenta edita ac illustrata, 6 vols. (Naples, 1845–61), 5, no. 457. pp. 146–7; no. 458, pp. 148–52; no. 462, pp. 157–59; no. 467, pp. 174–8; Codice Diplomatico Barese, 6 vols. (Bari, 1897–1902), 3, no. 24, pp. 39–40; no. 35, p. 41; no. 36, p. 42; no. 27, p. 43; no. 28, pp. 44–5; no. 29, pp. 45–6; no. 30, pp. 46–7; D. Morea (ed.), Il chartularium del monastero (Montecassino, 1892), p. 136.

64

Bernold of Constance, pp. 470–80.

65

G. Spata, Le pergamene greche esistenti nel grande archivio di Palermo (Palermo, 1861), pp. 163–6, 173–5, 179–82; S. Cusa, I diplomi greci ed arabi di Sicilia pubblicati nel testo originale, 2 vols. (Palermo, 1868–82), 2, p. 391.

66

Bernold of Constance, p. 483; Анна Комнина. С. 235–237.

67

F. Sisic (ed.), Letopis Popa Dukljanina (Belgrade, 1928), pp. 413–16; P. Frankopan, 'Co-operation between Constantinople and Rome before the First Crusade: A study of the convergence of interests in Croatia in the late 11th Century', Crusades 3 (2004), pp. 1–13.

68

Fulcher of Chartres, I.5.xi, p. 71.

69

Bernold of Constance, pp. 458, 462.

70

Herrand of Halberstadt, Epistola de causa Heinrici regis, MGH Libelli, 2, p. 288.

71

MGH Constitutiones et acta publica imperatorum et regum, 2 vols. (Hanover, 1893), 1, p. 564; Bernold of Constance, p. 520.

72

Bernold of Constance, p. 520.

73

Geoffrey Malaterra, IV.23, p. 101; Bernold of Constance, p. 463.

74

О соборе в Пьяченце см.: R. Somerville, Pope Urban II's Council of Piacenza (Oxford, 2011).

75

C. Mango and R. Parker, 'A Twelfth-Century Description of St Sophia', Dumbarton Oaks Papers 14 (1960), pp. 235–40.

76

E. Legrand, 'Constantin le Rhodien: Description des œuvres d'art et de l'église des Saints Apôtres, suivie d'un commentaire par Th. Reinach', Revue des Etudes Grecques 9 (1896), pp. 32–65.

77

Правила торговли в Константинополе изложены в тексте под названием «Книга эпарха». J. Koder, Das Eparchenbuch Leons des Weisen (Vienna, 1991).

78

K. Ciggaar, 'Une description de Constantinople dans le Tarragonensis 55', Revue des Etudes Byzantines 53 (1995), pp. 117–40.

79

Fulcher of Chartres, I.9.i, p. 79.

80

The Saga of the People of Laxardal (Laxdaela Saga), tr. K. Kunz in: The Sagas of Icelanders (London, 1997), 72, p. 410.

81

Michael Psellos, ed. And tr. E. Theanauld, Michel Psellos. Chronographie, 2 vols. (Paris, 1926), VII.25, 2, p. 97.

82

Laxdaela Saga, 77, p. 419.

83

Snorri Sturulson, Haralds Saga, tr. L. Hollander, in Heimskringla: History of the Kings of Norway (Austin, ТX, 1964), 3–6, pp. 579–82.

84

R. Savage (ed.), La Chronique de Sainte-Barbe-en-Auge (Caen, 1906), pp. 23, 57–8.

85

K. Ciggaar, 'L'émigration anglaise à Byzance après 1066', Revue des Etudes Byzantines 32 (1974), pp. 338–41.

86

Ciggaar, 'Description de Constantinople', p. 119; Gesta Francorum Iherusalem expugnantium, in RHC, Occ., 3, p. 494; J. Zepos and P. Zepos (eds.), Jus Graeco-Romanorum, 8 vols. (Athens, 1931–62) 1, p. 317; Miklosich and Müller, 6, p. 44; P. Lemerle, N. Svoronos, A. Guillou, D. Papachryssanthou (eds.), Archives de l'Athos: Actes de Lavra (Paris, 1970), no. 48, 1, pp. 258–9.

87

Actes de Lavra, no. 35, 1, pp. 233–5.

88

M. English Frazer, 'Church doors and the Gates of Paradise: Byzantine bronze doors in Italy', Dumbarton Oaks Papers 27 (1973), pp. 147–8.

89

P. Lemerle, 'Le testament d'Eustathios Boïlas (Avril 1059) ', Cinq études sur le Xie siècle byzantin (Paris, 1977), pp. 24–5.

90

О битве при Манцикерте и ее месте в формировании турецкой идентичности см.: C. Hillenbrand, Turkish Myth and Muslim Symbol: The Battle of Manzikert (Edinburgh, 2007).

91

Tabula S. Basilii, in RHC, Occ., 5, pp. 295–8; J. Darrouzès, 'Le mouvement des fondations monastiques au Xie siècle', Travaux et Mémoires 6 (1976), p. 173.

92

C. Morrisson, 'La dévaluation de la monnaie byzantine au Xie siècle', Travaux et Mémoires 6 (1976), pp. 3–29.

93

Михаил Атталиат горько жалуется на рост налогов: Michael Attaleiates, p. 284; на постоянный рост цен на зерно: Ibid., pp. 201–4.

94

T. Smiciklas (ed.), Codex diplomaticus regni Croatiae, Dalmatiae et Slavoniae (Zagreb, 1905), 1, pp. 139–41; Gregory VII, Register, 5.12, p. 258; P. Stephenson, Byzantium's Balkan Frontier, 900–1204 (Cambridge, 2000), p. 144.

95

Анна Комнина. С. 94–95.

96

Michael Attaleiates, p. 215; Никифор Вриенний. С. 128–130.

97

Michael Attaleiates, p. 306.

98

Анна Комнина. С. 137.

99

Там же. С. 195–196.

100

Там же. С. 423–425.

101

Там же. С. 58.

102

Там же. С. 119.

103

Никифор Вриенний. С. 167–168.

104

W. Wroth, Catalogue of Imperial Byzantine Coins in the British Museum, 2 vols. (London, 1908), 2, p. 539; G. Zacos and A. Veglery, Byzantine Lead Seals (Basel, 1972), nos. 99 (a & b), 100; J. Nesbitt, N. Oikonomides et al. (eds.), Catalogue of Byzantine Seals at Dumbarton Oaks, 7 vols. (Washington, DC, 1991 –), 6, no. 86.1.

105

Анна Комнина. С. 108.

106

Назначение Алексея в «Алексиаде» не упоминается, что неудивительно, если принять во внимание его решение идти на столицу, а не воевать с норманнами. По этому вопросу см.: Romuald of Salerno, Chronicon, RIS, NS, 7, 1, p. 192. Также: Dandolo, Chronica per extensum descripta, RIS, NS, 12, p. 216; Michael the Syrian, p. 176.

107

Анна Комнина. С. 110–111; John Zonaras, XVIII.20, 3, pp. 727–8.

108

Анна Комнина. С. 125.

109

John Zonaras, XVIII.20, 3, p. 729.

110

Анна Комнина. С. 113–115.

111

Там же. С. 116–117.

112

De Cerimoniis, I.38, 1, pp. 191–6.

113

Анна Комнина. С. 122–123, 145–146.

114

Там же. С. 122–123; John Zonaras, XVIII.21, 3, p. 732.

115

Geoffrey Malaterra, III.41, p. 82. О норманнах и Византии см.: W. McQueen, 'Relations between the Normans and Byzantium 1071–1112', Byzantion 56 (1986), pp. 427–76; H. Taviani-Carozzi, La Terreur du monde – Robert Guiscard et la conquête normande en Italie (Paris, 1997); G. Loud, The Age of Robert Guiscard: Southern Italy and the Norman Conquest (Singapore, 2000).

116

Gregory Pakourianos, p. 43. Масштаб победы был огромен, император щедро вознаградил Пакуриани за его успех. Но генерал ошибался по поводу того, как долго будут помнить о его успехе. Вскоре о нем забыли и не вспоминали почти тысячу лет. P. Frankopan, 'A victory of Gregry Pakourianos against the Pechenegs', Byzantinoslavica 57 (1996), pp. 278–81.

117

Theophylact of Ohrid, p. 111. Цит. по: Васильевский В. Г. Избранные труды по истории Византии. Кн. 1. – М., 2010. С. 10.

118

Анна Комнина. С. 236–237.

119

Там же. С. 237; John Zonaras, XVIII.22, 3, p. 741.

120

Например, главные придворные предыдущих императоров были отправлены на войну с норманнами в 1081 году, и многие из них погибли в сражении при Диррахии в 1081 году: Анна Комнина. С. 151–152.

121

Анна Комнина. С. 145.

122

Michael Psellos, II.1–2, 1, p.25; II.7.1, p.29.

123

John the Oxite, p. 31

124

Никифор Вриенний. С. 73.

125

Анна Комнина. С. 425.

126

Там же. С. 394.

127

Никифор Вриенний. С. 73; John the Oxite, pp. 37–9; A. Lavriotes (ed.), 'Historikon zetema ekklesiastikon epi tes basileias Alexiou Komnenou', Ekklesiastike Aletheia 20 (1900), p. 412.

128

Анна Комнина. С. 124; Miklosich and Müller, 6, pp. 27–8, 33.

129

Анна Комнина. С. 125–126, 158–159; V. Grumel, 'L'affaire de Léon de Chalcédoine, le Chrysobulle d'Alexis Ier sur les objets sacrés', Revue des Etudes Byzantines 2 (1944), pp. 126–33; Анна Комнина. С. 130.

130

J. Darrouzès, Georges et Dèmètrios Tornikès – Lettres et Discours (Paris, 1970), pp. 234–5.

131

Manuel Straboromanos, pp. 182–3.

132

John Zonaras, XVIII.29, 3, pp. 765–6.

133

Анна Комнина. С. 383–385.

134

R. Romano (ed.), Nicola Callicle, Carmi (Naples, 1980), pp. 101–2; P. Magdalino and R. Nelson, 'The Emperor in Byzantine art of the 12 th Century', Byzantinische Forschungen (1982), pp. 123–6.

135

Анна Комнина. С. 121. Два известных изображения Алексея имеются в манускрипте, который хранится в Ватиканской апостольской библиотеке: Vaticanus Gr. 666, f. 2r.; 666, f. 2v.

136

I. Mélikoff (ed.), La geste de Melik Danismend, 2 vols. (Paris, 1960).

137

В середине 1070-х годов Алексея направили восстанавливать власть императора после мятежа Русселя де Байоля, и жители Амасьи освистывали его, когда он захватил в плен норманна. Анна Комнина. С. 58–60.

138

Matthew of Edessa, II.72, p. 144.

139

J-C. Cheynet and D. Theodoridis, Sceaux byzantins de la collection D. Theodoridis (Paris, 2010), pp. 26–8.

140

Никифор Палеолог все еще занимал этот пост в 1081 г. См.: Никифор Вриенний. С. 128–129.

141

J-C. Cheynet and J-F. Vannier, Etudes Prosopographiques (Paris, 1986), pp. 57–74; Cheynet and Theodoridis, Sceaux byzantins, pp.54–6; C. MacEvitt, The Crusades and the Christian World of the East: Rough Tolerance (Philadelphia, 2008), pp. 41–2.

142

Напр.: Michael Angold, The Byzantine Empire 1025–1204 (London, 1984), pp. 112–13; France, Victory in the East, pp. 155–6; J. Flori, La Première Croisade: l'Occident chrétien contre l'Islam aux origines des idéologies occidentales (Paris, 2001), p. 64; P. Magdalino, 'The Medieval Empire (780–1204) ' in C. Mango (ed.), The Oxford History of Byzantium, p. 185; J. Harris, Byzantium and the Crusades (London, 2003), pp. 47, 55. Phillips, Holy Warriors, p.15.

143

Анна Комнина. С. 134.

144

Там же.

145

Там же. С. 94–95.

146

Там же. С. 104.

147

J. Darrouzès, Notitiae episcopatuum ecclesiae constantinopolitanae (Paris, 1981), pp. 123–4, 134–5.

148

J-C. Cheynet, 'La résistance aux Turcs en Asie Mineure entre Mantzikert et la Première Croisade', in Eupsykhia: Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler, 2 vols. (Paris, 1998), 1, pp. 131–47.

149

О страхах Алексея относительно собственных войск в 1081 году: Анна Комнина. С. 109; об обстоятельствах, стоящих за запоздалой коронацией супруги Алексея I Ирины, см.: Анна Комнина. С. 118–120.

150

Анна Комнина. С. 25–126.

151

Там же. С. 137.

152

Напр.: Никифор Вриенний. С. 16.

153

Никифор Вриенний. IV. 4, p. 265; IV.10–13, pp. 275–9.

154

J. Darrouzès (ed.), Georges et Dèmètrios Tornikès – Lettres et Discours (Paris, 1970), pp. 234–5.

155

Orderic Vitalis, X.12, 5, p. 274.

156

О пленении отца Татикия см.: Анна Комнина. С. 145.

157

Там же. С. 138.

158

Там же. С. 165–166.

159

Там же. С. 145–146; 152; 169; William of Apulia, IV, pp. 222, 226.

160

Анна Комнина. С. 196–197.

161

Matthew of Edessa, II.78, pp. 147–8.

162

Bar Hebraeus, ed. and tr. E. Budge, The Chronography of Gregory Abul Faraj, 2 vols. (Oxford, 1932), 2, p. 227.

163

De Administrando Imperio, ed. and tr. G. Moravcsik and R. Jenkins (Washington DC, 1967).

164

Никифор Вриенний, IV.31, p. 301.

165

P. Frankopan, 'The Fall of Nicaea and the towns of western Asia Minor to the Turks in the later 11th Century: The curious case of Nikephoros Melissenos', Byzantion 76 (2006), pp. 153–84, and below, p. 82.

166

Об участии императрицы в истории Никифора: Никифор Вриенний, pp. 71–3; Анна Комнина. С. 53–54.

167

После 1081 года он именовался «эмир» (то есть правитель) Никеи. См.: Анна Комнина. С.190. Анна указывает также, что его покои в Никее были покоями императора, хотя на турецком языке их называли покоями султана: Анна Комнина. С. 136–137. Михаил Атталиат в самом конце 1070-х годов не называл его каким-то титулом, а именовал просто «главой турок». Никифор Вриенний избегал использовать наименование титула, когда писал о Сулеймане в период до 1081 года.

168

Два исключения – это «Алексиада» и «Epitome Historion» Иоанна Зонары. Третий автор – Михиал Глика, писавший в XII веке о правлении Алексея I, – по сути, повторил Зонару.

169

См.: P. Magdalino, 'Aspects of twelfth-century Byzantine Kaiserkritik', Speculum 58 (1983), pp. 326–46.

170

Albert of Aachen, II.28, p. 108.

171

Ekkehard of Aura, p. 200.

172

См.: J-C. Cheynet, 'The duchy of Antioch during the second period of Byzantine rule', in K. Ciggaar and D. Metcalf (eds.), East and West in the Medieval Eastern Mediterranean: Antioch from the Byzantine Reconquest until the End of the Crusader Principality (Leiden, 2006), pp. 1–16.

173

Michael Attaleiates, p. 301.

174

Свинцовые печати, принадлежавшие Филарету и подтверждавшие, что он являлся протосевастом и командующим армией в восточных провинциях, относятся, должно быть, к периоду после 1081 года, потому что титул протосеваста был впервые введен Алексеем I. Это, в свою очередь, показывает, что император следил за действиями Филарета на востоке и в награду пожаловал ему высокий титул. J-C. Cheynet, C. Morrisson and W. Seibt, Les Sceaux byzantins de la collection Henri Seyrig (Paris, 1991), no. 192; Cheynet and Theodoridis, Sceaux byzantins, pp. 54–6. Другие награды демонстрируют, как его обхаживали, напр.: J-C. Cheynet, 'Sceaux byzantins des Musées d'Antioche et de Tarse', Travaux et Mémoires 12 (1994), no. 56.

175

Анна Комнина. С. 190.

176

Matthew of Edessa, II.60, p. 137.

177

Anonymi Auctoris Chronicon ad Annum Christi 1234 Pertinens, tr. A. Abouna and J-M. Fiey, Chronicle of the Unknown Edessan (Paris, 1974), p. 39.

178

J-C. Cheynet, 'Les Arméniens de L'Empire en Orient de Constantin Xe à Alexis Comnène (1059–1081) ', L'Arménie et Byzance (Paris, 1996), p. 76.

179

Michael the Syrian, 3, p. 178.

180

Matthew of Edessa, II.78, p. 147; также см.: Анна Комнина. С. 190.

181

Ibn al-Ahtir, AH 477/Dec. 1084 – Dec. 1085, p. 218; Sibt ibn al-Jawzi, Mir'at al-Zaman fi Ta'rikh al-A'yan, ed. A. Sevim (Ankara, 1968), p. 229.

182

Ibn al-Athir, quoting the poet al-Abirwardi, AH 477/Dec. 1084 – Dec. 1085, p. 218.

183

Ibid., pp. 218–19.

184

Ibn al-Athir, AH 479/Dec. 1086 – Dec.1087, p. 223.

185

Ibn al-Athir, AH 477/Dec. 1084 – Dec. 1085, p. 224; Sibt ibn al-Jawzi, p. 229.

186

Анна Комнина. С.191–192.

187

The History of the Seljuk Turks from the Jami'ak-Tawarikh, tr. K. Luther (Richmond, 2001), pp. 62, 60–1.

188

Анна Комнина. С. 196–197. Это письмо было написано после поражения византийских войск от Роберта Гвискара в Эпире и перед самым крупным вторжением печенегов в 1087 году.

189

Там же. С. 191. Анна делит сообщение о предложении султана на две части.

190

Там же. С. 198.

191

Там же. С. 232.

192

Там же. С. 191.

193

Bar Hebraeus, 2, p. 229.

194

Ibn al-Athir, AH 485/Dec. 1091 – Dec. 1092, p. 259

195

Анна Комнина. С. 196.

196

Matthew of Edessa, II.86, p. 153.

197

Ibid.

198

Сохранился ответ на запросы султана. P. Gautier, 'Lettre au sultan Malik-Shah rédigée par Michel Psellos', Revue des Etudes Byzantines 35 (1977), pp. 73–97.

199

Matthew of Edessa, II.86, p. 153.

200

О куропалате Торосе, а также о Гаврииле – правителях Эдессы и Мелитены, в этот период известно мало, как и о том, согласились ли (или их заставили согласиться) с властью Малик-шаха. Однако если взять во внимание язвительные замечания Матвея Эдесского о Филарете Вахамии и его решении присоединиться к султану и принять ислам, то можно было ожидать увидеть в его хронике поношения в адрес этих двух людей за то, что они бежали к туркам. Matthew of Edessa, II.85, pp. 152–3. Однако Гавриил, видимо, подстраховался, выпустив печать, на которой значились его византийские и арабские титулы. J-C. Cheynet, Sceaux de la collection Zacos se rapportant aux provinces orientales de l'Empire byzantine (Paris, 2001), no. 41.

201

Анна Комнина. С. 194.

202

Там же. С. 199–201.

203

Там же. С. 200, 202. Переход Умбертопула на запад указывает на дату освобождения города.

204

Там же. С. 199–201.

205

Theophylact of Ohrid, pp. 113–14. Замечания Феофилакта были озвучены в речи, обращенной к императору всего лишь год спустя.

206

Ibid., p. 111.

207

Miklosich and Müller, 6, pp. 57–8, 40–4.

208

Анна Комнина. С. 214–215.

209

Там же.

210

Там же. С. 217, 232.

211

Там же. С.194.

212

Michael the Syrian, 3, pp. 172ff; Mélikoff, Danismend, 2, p. 88.

213

Анна Комнина. С. 217–218.

214

Там же. С. 232.

215

R. Macrides, 'Poetic justice in the Patriarchate: murder and cannibalism in the provinces', in L. Burgmann, M. Fögen, A. Schmink (eds.), Cupido Legum (Frankfurt, 1985), pp. 144–5. Подробных внутренних свидетельств точной принадлежности поэмы к дате, кроме стилистических особенностей, присущих XI–XII векам, не существует. Тем не менее указания на хронический дефицит продовольствия, жестокую зиму и отчаянные поступки жителей соответствуют началу 1090-х годов.

216

Анна Комнина. С. 218.

217

Там же. С. 232.

218

John the Oxite, p. 35. Также P. Frankopan, 'Where Advice meets Criticism in 11th Century Byzantium: Theophylact of Ohrid, John the Oxite and their (re) presentations to the Emperor', Al-Masaq 20 (2008), pp. 71–88.

219

John the Oxite, p. 35.

220

Ibid., pp. 29–35.

221

J. Shepard, 'How St James the Persian's head was brought to Cormery: A relic collector around the time of the First Crusade', in L. Hoffmann (ed.), Zwischen Polis, Provinz und Peripherie. Beiträge zur byzantinsichen Geschichte und Kultur (Wiesbaden, 2005), p. 298.

222

Напр.: Robert the Monk, I.1, pp.79–80.

223

C. Haskins, 'A Canterbury monk at Constantinople c.1090', English Historical Review 25 (1910), pp. 293–5; Ciggaar, 'Description de Constantinople', pp. 118–20.

224

Hagenmeyer, Epistulae, pp. 133–6.

225

Последние исследования по этой теме: P. Schreiner, 'Der Brief des Alexios I Komnenos an den Grafen Robert von Flandern und das Problem gefälschter byzantinischer Kaiserschreiben in den westlichen Quellen', in G. de Gregorio and O. Kresten (eds.), Documenti medievali Greci e Latini. Studi Comparativi (Spoleto, 1998), pp. 111–40; C. Gastgeber, 'Das Schreiben Alexios' I. Komnenos an Robert I. von Flandern. Sprachliche Untersuchung', in ibid, pp. 141–85; C. Sweetenham, 'Two letters calling Christians on Crusade', in Robert the Monk's History of the First Crusade (Aldershot, 2005), pp. 215–18.

226

См., напр.: M. de Waha, 'La lettre d'Alexis Comnène à Robert Ier le Frison', Byzantion 47 (1977), pp. 113–25; J. Shepard, 'Aspects of Byzantine attitudes and policy towards the West in the 10th and 11th centuries', Byzantinische Forschungen 13 (1988), pp. 106–12.

227

Hagenmeyer, Epistulae, p. 132.

228

Ibid.

229

Hagenmeyer, Epistulae, p. 141; John the Oxite, pp. 37–47.

230

Анна Комнина. С. 274–275.

231

Shepard, 'How St James the Persian's head was brought to Cormery', p. 299.

232

Miklosich and Müller, 6, pp. 19–21, 34–8, 42–4, 57–8, 81.

233

Ibid., pp. 84–90.

234

Ibid., p. 81.

235

Об обуви турок см.: Анна Комнина. С. 244 и сл.

236

Miklosich and Müller, 6, pp. 82–3.

237

Анна Комнина. С. 232.

238

Matthew of Edessa, II.90, pp. 157–8.

239

Анна Комнина. С. 196–197.

240

Jami'al-Tawarikh, p. 62.

241

Al-Fath ibn 'Ali al-Bundari, Zubdat al-nusra wa-nukhbat al-'ursa, ed. M. Houtsma (Leiden, 1889), p. 63.

242

Ibn al-Atir, AH 85/1092–1093, pp. 258–9.

243

Gautier, 'Synode des Blachernes', pp. 218–19.

244

Jus Graeco-Romanum, 1, pp. 35–61.

245

P. Gautier, 'Jean l'Oxite, patriarche d'Antioche: notice biographique', Revue des Etudes Byzantines 22 (1964), pp. 136–8.

246

Города были захвачены турками через четырнадцать лет после того, как Алексей стал императором. Michael the Syrian, VI.6, vol. 3, pp. 178ff.

247

Деяния франков. С. 166.

248

Там же.

249

William of Tyre, III.1, 1, p. 197.

250

Анна Комнина. С. 295.

251

John the Oxite, p. 35.

252

Анна Комнина. С. 240–241.

253

Там же. С. 192–193.

254

Там же. С. 192; Ibn al-Athir, AH 487/Dec.1093 – Dec. 1094, p. 271.

255

Анна Комнина. С. 195.

256

Там же.

257

Там же. С. 196.

258

См., напр.: J. Haldon, 'Theory and practice in tenth-century military administration. Chapters 11, 44 and 45 of the Book of Ceremonies', Travaux et Mémoires 13 (2000), pp. 201–352.

259

Анна Комнина. С. 194.

260

Там же. С. 194–195.

261

Там же. С. 197.

262

Там же. С. 199.

263

Там же.

264

О размере армии Клыч-Арслана в 1097 году см., напр.: Fulcher of Chartres, I.11.vi, p. 85.

265

Fulcher of Chartres, I.9.iv – v, p. 80.

266

Деяния франков. С. 158.

267

Напр.: H. Ahrweiler, 'L'administration militaire de la Crète byzantine', Byzantion 31 (1961), pp. 217–28; P. Gautier, 'Défection et soumission de la Crète sous Alexis Ier Comnène', Revue des Etudes Byzantines 35 (1977), pp. 215–27; A. Savvides, 'Can we refer to a concerted action among Rapsomates, Caryces and the emir Tzachas between ad 1091 and 1093?', Byzantion 70 (2000), pp. 122–34.

268

Анна Комнина указывает, что ее дядя пробыл правителем Диррахия одиннадцать лет, после чего был отозван, чтобы возглавить поход в западную часть Малой Азии. См.: Анна Комнина. С. 221. Если принять во внимание, что норманны захватили Диррахий в 1082 году, а византийцы отбили его на следующий год, то Дука мог быть назначен командующим армии, действовавшей против Чаки, самое раннее в 1094 году. См.: P. Frankopan, 'The imperial governors of Dyrrakhion during the reign of the emperor Alexios I Komnenos', Byzantine and Modern Greek Studies 26 (2002), pp. 89–90.

269

Miklosich and Müller, 6, pp. 82–3.

270

Анна Комнина. С. 218–221, 246–248, 250–251, 302–304.

271

Там же. С. 303.

272

Richard of Cluny, Chronicon, in L. Muratori (ed.), Antiquitates Italicae, 4, col. 1250.

273

John the Oxite, pp. 29, 35.

274

John Zonaras, XVIII. 29, 3, pp. 766–7. Зонара сам перешел дорогу Комниным и в середине XII века был отправлен в изгнание, хотя занимал должность самого высокопоставленного судьи в империи.

275

О пожалованиях Мелиссену см.: Анна Комнина. С. 122; John Zonaras, XVIII.21, 3, p. 732; также N. Oikonomides (ed.), Archives de l'Athos: Actes de Docheiariou (Paris, 1984), p. 76. Об Адриане: Actes de Lavra, 1, pp. 247–51.

276

L. Petit, 'Typikon du monastère de la Kosmosoteira près d'Aenos', Известия Русского Археологического Института в Константинополе, № 13 (1908), с. 19–75.

277

Frankopan, 'Imperial governors of Dyrrakhion', pp. 65–103.

278

Анна Комнина. С. 191.

279

Еще двоим сводным братьям императора, Михаилу Тарониту и Никифору Мелиссену, также были пожалованы высокие титулы и награды, как многим членам семьи Дук. См.: Анна Комнина. С. 122–123. Эти награды описаны и в других источниках, в том числе о свинцовых печатях, выпущенных братьями. Zacos and Veglery, Byzantine Lead Seals, nos. 2698 and 2720 (d). О семействе Дук см.: D. Polemis, The Doukai (London, 1968). О полной просопографии Комнинов см.: K. Barzos, He Genealogia ton Komnenon. 2 vols. (Thessaloniki, 1984).

280

См., напр.: A. Kazhdan, L'aristocracia bizantina dal principio dell' XI alla fine del XII secolo (Palermo, 1997), pp. 141–6; J.-C. Cheynet, Pouvoir et contestations à Byzance 963–1210 (Paris, 1990), pp. 359ff; P. Magdalino, 'Innovations in Government', in M. Mullett and D. Smythe (eds.), Alexios I Komnenos – Papers (Belfast, 1996), pp.146–66.

281

P. Frankopan, 'Kinship and the distribution of power in Komnenian Byzantium', English Historical Review 495 (2007), pp. 10–13.

282

Анна Комнина. С. 145. О его невысоком статусе см.: Там же. С. 97.

283

Там же. С. 97; 200.

284

Там же. С. 166.

285

Actes de Lavra, 1, nos. 44–5, 48–9 (1083; 1084; 1086; 1089).

286

Об Алифе: Анна Комнина. С. 152.

287

Theophylact of Ohrid, p. 114; Анна Комнина. С. 200–201.

288

Manuel Straboromanos, pp. 183–5.

289

Diegesis merike ton epistolon Alexiou basileios kai Nicholaou Patriarchou genomene kata diaphorous kairous, in P. Meyer (ed.), Die Haupturkunden für die Geschichte der Athos-Klöster (Leipzig, 1894), p. 172.

290

John Zonaras, XVIII.22, 3, p. 738.

291

Анна Комнина. С. 135–136.

292

Там же. С. 159; J. Stephanou, 'Le procès de Léon de Chalcédoine', Orientalia Christiana Periodica 9 (1943), pp. 5–64; V. Grumel, 'L'affaire de Léon de Chalcédoine, le Chrysobulle d'Alexis Ier sur les objets sacrés', Revue des Etudes Byzantines 2 (1944), pp. 126–33.

293

John the Oxite, p. 33.

294

John Zonaras, VIII.22, 3, p.732.

295

John the Oxite, esp. p. 33; also pp. 29, 31, 35.

296

Actes de Lavra, I, no. 50; Actes de Docheiariou, no. 2; D. Papachryssanthou (ed.), Actes de Xénophon (Paris, 1986), no. 2; J. Lefort, N. Oikonomides and D. Papachryssanthou (eds.), Actes d'Iviron, 2 vols. (Paris, 1985–90), 2, pp. 28–9.

297

Анна Комнина. С. 248–249. Причину мятежа можно установить из назначения чиновника с особой ответственностью в области налогообложения после окончательного восстановления императорской власти. См.: Там же. С. 250; P. Frankopan, 'Challenges to imperial authority in Byzantium: Revolts on Crete and Cyprus at the end of the 11th Century', Byzantion 74 (2004), pp. 382–402.

298

Анна Комнина. С. 217, 240.

299

Там же. С. 142.

300

Напр.: Dandolo, Chronica brevis, p. 363; L. Lanfranchi (ed.), Famiglia Zusto (Venice, 1955), 6, 9, nos. 1–2.

301

Хотя в двух старейших копиях оригинальной грамоты о льготах указано, что те были выданы в мае 1092 года, современные ученые отвергли это на том основании, что середина 1080-х годов представляется им более подходящей, несмотря на то что по палеографическим текстуальным и контекстуальным причинам этот вывод кажется весьма сомнительным. Чтобы ознакомиться с дискуссией по этому вопросу целиком, см.: T. Madden, 'The chrysobull of Alexius I Comnenus to the Venetians: The date and the debate', Journal of Medieval History 28 (2002), pp. 23–41, and P. Frankopan, 'Byzantine trade privileges to Venice in the eleventh century: The chrysobull of 1092', Journal of Medieval History 30 (2004), pp. 135–160.

302

M. Pozza and G. Ravegnani, I Trattati con Bisanzio 992–1198 (Venice, 1993), pp. 38–45.

303

Ibid., pp. 39–40.

304

Ibid., p. 43.

305

Ibid, pp. 40–3.

306

Dandolo, Chronica per extensum descripta, p. 217. Дандоло не говорит, почему патриарх был в Константинополе в 1092 году, а только то, что он умер там от лихорадки.

307

Анна Комнина. С. 187, 178–179.

308

Там же. С. 212.

309

Pozza and Ravegnani, Trattati con Bisanzio, pp. 42–3.

310

Катакалон Кекавмен. С. 295.

311

Анна Комнина. С.136.

312

О рождении наследника Алексея Иоанна II, а также о других детях императора см.: A. Kazhdan, 'Die Liste der Kinder des Alexios I in einer Moskauer Handschrift (UBV 53/147) ', in R. Stiehl and. Stier (eds.), Beiträge zur alten Geschichte und deren Nachleben, 2 vols. (Berlin, 1969–70), 2, pp.233–7. О коронации Иоанна и ее дате можно сделать вывод на основании работы A. Spinelli (ed.), Regii neapolitani archivi monumenta edita ac illustrata, 6 vols. (Naples, 1845–61), 5, nos. 457–8, 462, 464–7.

313

Анна Комнина. С. 240–242.

314

Там же. С. 189.

315

Geoffrey Malaterra, III.13, p. 64; Michael the Syrian, 3, p. 176; Bar Hebraeus, 1, p. 227.

316

Анна Комнина. С. 255.

317

Там же. С. 256.

318

Там же. С. 253–254.

319

Там же. С. 257–258.

320

Там же. С. 259.

321

Там же. С. 259–260.

322

Там же. С. 256.

323

Адриан и Никифор вспомнили об этом, когда первого отправили расследовать слухи об участии Диогена в заговоре против императора. См.: Там же. С. 257–258.

324

Адриан стал монахом и получил имя Иоанн. Так его и похоронили. B. de Montfaucon, Paleographia Graeca (Paris, 1708), p. 47. О его роли в заговоре и последствиях для его семьи см.: Frankopan, 'Kinship and the distribution of power', pp. 1–34.

325

Напр.: Анна Комнина. С. 23, 242. О Мелиссене см.: Frankopan, 'The Fall of Nicaea', pp. 153–84.

326

Мелиссен до своей смерти появляется лишь однажды, во время войны против половцев: Анна Комнина. С. 267. Алексей I, как правило, предпочитал не оставлять своих соперников в Константинополе, а брать их с собой в походы – так он мог присматривать за ними. В 1081 году почти все самые влиятельные политические фигуры Византии были с императором на войне против норманнов, и, конечно, они сопровождали его во время войны с сербами.

327

Анна Комнина. С. 123.

328

Там же. С. 315, 340.

329

Там же. С. 259–260.

330

Там же. С. 259.

331

Там же. С. 256.

332

Там же. С. 260.

333

Там же. С. 260–261.

334

Там же. С. 262.

335

Там же.

336

Там же. С. 262. Автор скромно умалчивает о том, приказывал ли ее отец ослепить Никифора Диогена.

337

Там же. С. 246.

338

Там же. С. 426.

339

Там же. С. 250; E. Sargologos La Vie de saint Cyrille le Philéote, moine byzantin (Part 1110). (Brussels, 1964), pp. 35.i – viii, 146–53.

340

О его карьере см.: B. Skoulatos, Les personnages byzantins de l'Alexiade: analyse prosopographique et synthèse (Louvain, 1980), pp. 160–1, 85–7.

341

Анна Комнина. С. 285; John Zonaras, XVIII.22, 3, p. 739.

342

Деяния франков. С. 166.

343

Анна Комнина. С. 313.

344

Там же. С. 299.

345

Там же. С. 220–221, 246–247; 250.

346

Там же. С. 267. О смерти Мелиссена см.: Peter Lambecius, Commentariorum de Augustissima Biblioteca Caesarea Vindobonensi, 8 vols. (Vienna, 1665–79), 5, col. 537. См. также: D. Papachryssanthou, 'La date de la mort du sébastokrator Isaac Comnène', Revue des Etudes Byzantines 21 (1963), p. 252.

347

Анна Комнина. С. 267; The Russian Primary Chronicle, tr. S. Cross, and O. Sherbowitz-Wetzor (Cambridge, Mass., 1953), p. 180.

348

Анна Комнина. С. 265–274.

349

J-C. Cheynet, 'Les Sceaux byzantins de Londres', Studies in Byzantine Sigillography 8 (2003) pp. 85–100; also J-C. Cheynet, 'Le rôle des Occidentaux dans l'armée byzantine avant la Première Croisade', in E. Konstantinou (ed.), Byzanz und das Abendland im 10. und 11. Jahrhundert (Cologne 1997), pp. 111–28.

350

Напр.: V. Laurent, Le Corpus des sceaux de l'empire byzantin II: L'administration centrale (Paris 1981), no. 469 (Bulgarian); G. Zacos, Byzantine Lead Seals II, compiled and ed. J. Nesbitt (Bern, 1984), no. 706 (interpreter to the English); ibid. (Anglo-Saxon); Laurent, Le Corpus des sceaux de l'empire byzantine, no. 991 (interpreter of the fleet).

351

F. Schmitt (ed.), S. Anselmi Cantuariensis archiepiscopi opera omnia, 6 vols. (Edinburgh, 1938–61), 3, pp. 252–5.

352

См., напр.: J. Shepard, 'The uses of the Franks in 11th Century Byzantium', Anglo-Norman Studies 15 (1992), pp. 275–305.

353

John Skylitzes, p. 486; Michael Attaleiates, pp. 122–5, Matthew of Edessa, II.19, p. 101.

354

Patrologia Latina, 150, col. 737.

355

Ekkehard of Aura, pp. 133–4.

356

Gilbert of Mons, Chronique Hanoniense, tr. L. Napran (Woodbridge, 2005), 23, p. 25.

357

Hagenmeyer, Epistulae, pp. 134–5. Некоторые комментарии по этому письму см. выше: pp. 60–1.

358

Shepard, 'How St James the Persian's head was brought to Cormery', p. 299.

359

Narratio Floriacensis de captis Antiochia et Hierosolyma et obsesso Dyrrachio, RHC, Occ., 5, p. 356, Gilbert of Mons, 23, p. 25. Также Becker, Urban II, 2, p. 180 и прежде всего J. Shepard, 'Cross-purposes: Alexius Comnenus and the First Crusade', in J. Phillips (ed.), The First Crusade: Origins and Impact (Manchester, 1997), рp. 107–29.

360

Ekkehard of Aura, pp. 134–6.

361

Guibert of Nogent, I.5, pp. 102–3.

362

Baldric of Dol, I, p. 14.

363

Fulcher of Chartres, I.3.ii – iii, pp. 65–6.

364

William of Apulia, IV, p. 212.

365

Sibt al-Jawzi, p. 244; Bar Hebraeus, 1, pp. 230–1.

366

Raymond of Aguilers, XIII, pp. 108–9; William of Tyre, I.7, 1, pp. 116–17; Albert of Aachen, VI.31, p. 442.

367

S. Goitein, A Mediterranean Society: The Jewish communities of the Arab world as portrayed in the documents of the Cairo Geniza, 6 vols. (Princeton, 1967–93), pp. 308–14. См. также: S. Goitein, 'Jerusalem in the First Arabic period', in Jewish Settlements in Palestine in the Beginning of the Islamic and the Crusade Period, in the Light of the Geniza (Jerusalem, 1980); M. Gil, 'Political History of Jerusalem', in J. Prawer (ed.), Book of Jerusalem, The First Islamic Period, 638–1099 (Jerusalem, 1991).

368

См., напр.: S. Gat, 'The Seljuks in Jerusalem', in Y. Lev (ed.), Town and Material Culture in the Medieval Middle East (Leiden, 2002), pp. 4–40.

369

C. Cahen, 'La chronique abrégée d'al-Azimi', Journal Asiatique 230 (1938), p. 369.

370

Ibn al-Athir, AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, pp. 13–14.

371

См.: C. Morris, The Sepulchre of Christ in the Medieval West (Oxford, 2005), esp. pp. 134–9; однако обратите внимание на J. France, 'The Destruction of Jerusalem and the First Crusade', Journal of Ecclesiastical History 47 (1996), pp. 1–17.

372

Guibert of Nogent, II.10, pp. 125–6.

373

Ibid., pp. 118–19.

374

J. Vaissète, C. Devic and A. Molinier (eds.), Histoire générale de Languedoc, 3rd edition, 16 vols. (Toulouse, 1872–1904), 5, cols. 737–8.

375

J. Venier (ed.), Chartres de l'abbaye de Jumièges, 2 vols. (Paris, 1916), 1, pp. 121–3.

376

R. Bautier, M. Gilles and M. Bautier (eds.), Chronicon S. Petri Vivi Senonensis (Paris, 1979), p. 140.

377

Gregory Pakourianos, p. 131.

378

Letopis Popa Dukljanina, 27, p. 413.

379

Hagenmeyer, Epistulae, p. 136.

380

Robert the Monk, I.1, p. 79.

381

См. напр.: T. Head and R. Landes (eds.), Peace of God: Social violence and religious response in France around the year 1000 (Cambridge, 1992).

382

Ivo of Chartres, Panormia, VIII.147, in Patrologia Latina, 161, col. 1343AC.

383

См.: Vauchez, 'Composantes eschatologiques', pp. 233–43; J. Rubenstein, 'How or How Much, to Re-evaluate Peter the Hermit', in S. Ridyard (ed.), The Medieval Crusade (Woodbridge, 2004), pp. 53–69; J. Flori, L'Islam et la fin des temps. L'interprétation prophétique des invasions musulmanes dans la chrétienté médiévale (Paris, 2007), pp.111–47; в более общем виде этот вопрос раскрывается в: Möhring, Weltkaiser der Endzeit and Whalen, Dominion of God.

384

Lupus, Annales, MGH, SS, 5, p. 62.

385

Gilbert of Mons, 23, p. 25.

386

Theodore Skutariotes, Synopsis Khronike, in K. Sathas, Biblioteca Graeca Medii Aevi, 7 vols. (Paris, 1872–94), 7, pp. 184–5.

387

Об этой и других поддельных реликвиях: Guibert of Nogent, De pigneribus sanctorum, ed. R. Huygens (Turnhout, 1993), I, pp. 98, 88.

388

Gesta Episcoporum Tullensium, in MGH, SS, 8, p. 647.

389

Анна Комнина. С. 136.

390

F-J. Schmale and I. Schmale-Ott (eds.), Frutolfs und Ekkehards Chroniken (Darmstadt, 1972), p. 96; Ekkehard of Aura, Chronicon Universale, in MGH, SS, 6, p. 205. Об этих дарах см.: Анна Комнина. С. 136.

391

G. Constable (ed. and tr.), The Letters of Peter the Venerable, 2 vols. (Cambridge, Mass., 1967), 2, p. 209.

392

Hagenmeyer, Epistulae, pp. 135–6.

393

Guibert of Nogent, I.5, p.103.

394

Ibid., p. 106.

395

Miracula S Augustini episcopi Cantuariensis, in Acta Sanctorum, May, 6, p.410.

396

Анна Комнина. С. 135–136.

397

Hagenmeyer, Epistulae, p. 141.

398

Shepard, 'How St James the Persian's head was brought to Cormery', p.299.

399

Hagenmeyer, Epistulae, p. 136.

400

Ibid., p. 142.

401

По мнению Гвиберта Ножанского, Алексей I очень доверял Роберту. Guibert of Nogent, I.5, pp. 100–1.

402

Hagenmeyer, Epistulae, p. 133.

403

Guibert of Nogent, I.5, p. 101.

404

Bernold of Constance, p. 483.

405

Анна Комнина. С. 235.

406

Ekkehard of Aura, p. 136.

407

Otto of Freising, Chronicon, in MGH, SS 20, VII, p. 248.

408

Gregory VII, Register, I.18, p. 20. Оригинальное письмо, отправленное императором, не сохранилось.

409

Gregory VII, Register, I.46, p. 51.

410

Gregory VII, Register, I. 49. pp. 54–5.

411

Gregory VII, Register, II. 31, pp. 122–3.

412

Gregory VII, Register, II.37, pp. 127–8.

413

Gregory VII, Register, II.3, p. 95.

414

Gregory VII, Register, I.46, p. 51.

415

Michael Psellos, Michaelis Pselli scripta minora magnam partem adhuc inedita, ed. E. Kurtz, 2 vols. (Milan, 1936–41), 1, pp. 329–34.

416

Gregory VII, Register, II.3, p. 95 См.: H. Cowdrey, 'Pope Gregory VII's "Crusading" plans of 1074', in B. Kedar, H. Mayer and R. Smail (eds.), Outremer: Studies in the history of the Crusading kingdom of Jeruslalem (Jerusalem, 1982), pp. 27–40, and Becker, Papst Urban II, 2, pp. 294–300.

417

Bernold of Constance, p. 520.

418

Ibid.

419

Fulcher of Chartres, I.1.iii, p. 62.

420

См.: Riley-Smith, First Crusade, pp. 13–30; Tyerman, God's War, pp. 58–89.

421

О маршруте Урбана II см.: Becker, Papst Urban II, vol. 2, pp. 435–58.

422

Gregory VII, Register, 1.46, p. 50; Devic and Vaissete, Histoire générale de Languedoc, 3, p. 465.

423

Devic and Vaissete, Histoire générale de Languedoc, 5, pp. 747–8.

424

Gregory VII, Register, 1.46, p. 50; 8.16, pp. 381–2.

425

Patrologia Latina, 151, col. 562.

426

Annales Besuenses, MGH, SS, 2, p. 250; Annales S. Benigni Divionensis, MGH, SS, 5, p. 43.

427

Patrologia Latina, 150, col. 1388; 151, col. 422.

428

Robert the Monk, I.1, pp. 80–1.

429

Robert the Monk, I.2, pp. 81–2; Fulcher of Chartres, I.4.iv, p. 68; Guibert of Nogent, II. 5, p. 117. Несмотря на то что основные свидетельства о речи в Клермоне были написаны через несколько лет, весть о страданиях христиан на Востоке попала и в источники той эпохи, напр.: Hagenmeyer, Epistulae, pp.136, 137–8; Wiederhold, 'Papsturkunden in Florenz', pp. 313–14; Kehr, Papsturkunden in Spanien, pp. 287–8; Halphen and Poupardin, Chronique des comtes d'Anjou, pp. 237–8.

430

Baldric of Dol, IV, pp. 15–16.

431

Hagenmeyer, Epistulae, pp. 136–7.

432

Baldric of Dol, IV, p. 16.

433

Baldric of Dol, Vita Beati Roberti de Arbisello, Patrologia Latina 162, cols. 1050–1.

434

Hugh of Flavigny, Chronicon, MGH, SS, 8, pp. 474–5.

435

Bull, Knightly Piety, pp. 250–81.

436

Об указаниях Урбана II см.: Baldric of Dol, I, p. 15.

437

S. d'Elbenne and L-J. Dennis (eds.), Cartulaire du chapitre royal de Saint-Pierre de la Cour du Mans (Paris, 1903–7), no. 11, p. 15.

438

J. Richard, 'Le Cartulaire de Marcigny-sur-Loire 1045–1144. Essai de reconstitution d'un manuscript disparu', Analecta burgundica (1957), 119, p. 87.

439

B. de Broussillon, Cartulaire de Saint-Aubin d'Angers (1903), 1, no. 354, p. 407.

440

Hagenmeyer, Epistulae, p. 136.

441

Ibid., pp. 137–8.

442

Chronica Monasterii Casinensis, IV.11, p. 475. О духовных «наградах», которые были предложены верующим, см.: Riley-Smith, First Crusade, pp. 13–30.

443

Kehr, Papsturkunden in Spanien, p. 287.

444

H. Cowdrey, 'Martyrdom and the First Crusade', in Edbury, Crusade and Settlement, pp. 45–56; J. Flori, 'L'example de la Première Croisade', Cahiers de civilisation médiévale 34 (1991), pp. 121–39; C. Morris, 'Martyrs of the field of battle before and during the First Crusade', Studies in Church History 30 (1993), pp. 93–104.

445

Guérard, Cartulaire de l'abbaye de Saint-Victor de Marseilles, 1, pp. 167–8.

446

C. Métais, Cartulaire de l'abbaye de la Sainte Trinité de Vendôme, 4 vols. (Paris, 1893–1900), 2, p. 39; V. Thuillier (ed.), Ouvrages posthumes de D. Jean Mabillon et D. Thierri Ruinart, 3 vols. (Paris, 1724), 3, pp. 387–90; P. Jaffé (ed.), Regesta Pontificum Romanorum, 2 vols. (Leipzig, 1885–8), 1, nos. 5656, 5649; 5647.

447

Деяния франков. С. 149; Hagenmeyer, Epistulae, p. 137.

448

H. Klein, 'Eastern Objects and Western Desires: Relics and Reliquaries between Byzantium and the West', Dumbarton Oaks Papers 58 (2004), pp. 283–314.

449

Halphen and Poupardin, Chronique des comtes d'Anjou, pp. 237–8.

450

A. Gieysztor, 'The Genesis of the Crusades: The Encyclical of Sergius IV', Medievalia et Humanistica 5 (1949), pp. 2–23 and 6 (1950), pp. 3–34. Однако см. также: H. Schaller, 'Zur Kreuzzugsenzyklika Papst Sergius IV', in H. Mordek (ed.), Papsttum, Kirche und Recht im Mittelalter. Festschrift für Horst Fuhrmann (Tübingen, 1991), pp. 135–54.

451

Recueil des chartes de Cluny, 5, no. 3703.

452

Ibid., nos. 3737, 3755.

453

Ibid., no. 3712.

454

R. Juënin, Nouvelle histoire de l'abbaie royale et collégiale de Saint Filibert, 2 vols. (Dijon, 1733), 2, p. 135.

455

Robert the Monk, I.2, p.82; Fulcher of Chartres, I.4.iv, p. 68; Guibert of Nogent, II.5, p.117; Деяния франков. С. 148 и сл.

456

C. Chevalier, 'Cartulaire de l'abbaye de St. Chaffre du Monastier', in Collection de cartulaires dauphinois (Paris, 1869–1912), 8, pp. 139–41. Эти и многие другие примеры см.: Riley-Smith, First Crusade, pp. 31ff.

457

E. Poncelet (ed.), Cartulaire de l'Eglise St Lambert de Liège, 5 vols. (Brussels, 1869), 1, p. 47.

458

Orderic Vitalis, IX.3, 5, pp. 26, 32; Hugh of Flavigny, II, pp. 474–5.

459

Guibert of Nogent, II, 17, pp. 133–4.

460

Об отлучении Филлипа I от церкви см.: Somerville, Councils of Urban II, pp. 87, 97, 98. О том, что никто даже доброго слова не сказал о Бертраде: Chronica de gestis consulum Andegavorum, in Halphen and Poupardin, Chronique des comtes d'Anjou, p. 67; о том, что Филипп I бросил свою жену Берту Голландскую из-за ее дебелости, см.: William of Malmesbury, 3.257, p. 474.

461

Guibert of Nogent, II.17, pp.133–4; Mansi, Sacrorum Concilium Amplissima Collectio 20, col. 937; J. Verdon (ed.), Chronique de Saint-Maixent (Paris, 1979), p. 154; Somerville, Councils of Urban II, p. 90.

462

Деяния франков. С. 154.

463

Robert the Monk, II.3, pp. 91–2.

464

Codice Diplomatico Barese, 5, p. 41.

465

Анна Комнина. С. 363–364.

466

Там же. С. 169.

467

По словам одного арабского автора, Рожер отказался иметь что-нибудь общее с Крестовым походом и, узнав о его первоначальных планах, «поднял ногу и выпустил газы». Речь идет о плане по захвату Северной Африки, а не Иерусалима. Эта красочная история наводит на мысль о нежелании Рожера ссориться с арабскими купцами, благодаря которым Сицилия стала баснословно богатой: AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, p. 13.

468

Jaffe, Regesta pontificum Romanorum, no. 5608; Hagenmeyer, Epistulae, p. 136.

469

Guérard, Cartulaire de Saint-Victor, p. 802.

470

Анна Комнина. С. 279–280.

471

Albert of Aachen, I. 23, p. 96; Guibert of Nogent, VII.31, p. 328.

472

Barber and Bate, Letters, p. 22.

473

Patrologia Latina, 157, col. 162B.

474

Robert the Monk, I.2, pp. 81–2.

475

Recueil des chartes de l'abbaye de Cluny, 5, p. 51.

476

Wiederhold, 'Papsturkunden', pp. 313–14.

477

Hagenmeyer, Epistulae, p. 137.

478

Devic and Vaissete,Histoire générale de Languedoc, 5, pp. 757–8.

479

Bernold of Constance, p. 520.

480

Напр.: Fulcher of Chartres, I.4, p. 68; Baldric of Dol, I, pp. 15–16.

481

Robert the Monk, II.2, p. 82.

482

Например, в Мармутье и Туре весной 1096 года. Halphen and Poupardin, Chronique des comtes d'Anjou, pp. 237–8; O. Guillot, Le Comte d'Anjou et son entourage au XIe siècle (Paris, 1972), p. 242.

483

См., напр.: W. Purkis, Crusading Spirituality in the Holy Land and Iberia, c.1095 – c.1187 (Woodbridge, 2008), esp. pp. 120–38.

484

Анна Комнина. С. 293. См. также: Деяния франков. С. 158; Albert of Aachen, I.15, pp. 283–4.

485

О дате основания монастыря см.: J. Gay, 'L'abbaye de Cluny et Byzance au début du XII siècle', Echos d'Orient 30 (1931), pp. 84–90, и также J. Shepard, 'The "muddy road" of Odo of Arpin from Bourges to La Charité sur Loire', in P. Edbury and J. Phillips (eds.), The Experience of Crusading: Defining the Crusader Kingdom (Cambridge, 2003), p. 23.

486

Анна Комнина. С. 276–277.

487

Albert of Aachen, II.7, p. 70.

488

Albert of Aachen, II.17, p. 86.

489

Albert of Aachen, II.7, pp.70–2.

490

Robert the Monk, II.11, p. 95.

491

Raymond of Aguilers, I, pp. 16–17.

492

Raymond of Aguilers, I, p. 17.

493

Raymond of Aguilers, I, p. 17.

494

75 О количестве участников: France, Victory in the East, pp. 122–42; B. Bachrach, 'The siege of Antioch: A study in military demography', War in History 6 (1999), pp. 127–46; J. Riley-Smith, 'Casualties and the number of knights on the First Crusade', Crusades 1 (2002), pp. 13–28.

495

Fulcher of Chartres, I.6.ix, p. 73.

496

Fulcher of Chartres, I.13.iv, p. 88.

497

Анна Комнина. С. 275.

498

Там же. С. 276.

499

Robert the Monk, I.5, p. 83.

500

Albert of Aachen, I.2, pp. 2–4; Guibert of Nogent, II, p. 121.

501

William of Tyre, I.3, 1, p. 108; Albert of Aachen, I.2–3, p. 4; Анна Комнина. С. 276. О Петре Пустыннике см.: J. Flori, Pierre l'Eremite et la Première Croisade (Paris, 1999).

502

Albert of Aachen, I.3, pp. 4–6; Guibert of Nogent, II.8, p. 142.

503

Напр.: J. Flori, 'Faut-il réhabiliter Pierre l'Eremite', Cahiers de civilisation médiévale 38 (1995), pp. 35–54.

504

Albert of Aachen, I.26–8, pp. 50–2. См.: B. Kedar, 'Crusade Historians and the Massacres of 1096', Jewish History 12 (1998), pp. 11–31; R. Chazan, God, Humanity and History: The Hebrew First Crusade Narratives (Berkeley, 2000) and also id., '"Let Not a Remnant or a Residue Escape": Millenarian Enthusiasm in the First Crusade', Speculum 84 (2009), pp. 289–313. См. также: M. Gabriele, 'Against the Enemies of Christ: The Role of Count Emicho in the Anti-Jewish Violence of the First Crusade', in M. Frassetto (ed.), Christian Attitudes towards the Jews in the Middle Ages: A Casebook (Abingdon, 2007), pp. 61–82.

505

Albert of Aachen, I.26–7, pp. 50–2. См. также: Chronicle of Solomon bar Simson, tr. S. Eidelberg, The Jews and the Crusaders (Madison, 1977), pp. 28ff.

506

Solomon bar Simson, pp. 24–5.

507

Напр.: Siegebert of Gembloux, in MGH, SS, 6, p. 367; Richard of Poitiers, Cruce signato, in M. Bouquet et al. (eds.), Recueil des Historiens des Gaules et de la France, 24 vols. (Paris, 1737–1904), 12, p. 411.

508

Hugh of Flavigny, Chronicon Virdunensi, in Recueil des Historiens des Gaules et de la France, 13, p. 623. Многочисленные примеры можно увидеть: N. Golb, The Jews in Medieval Normandy (Cambridge, 1998), pp. 119–27.

509

Guibert of Nogent, II.9, p. 123.

510

Анна Комнина. С. 275.

511

Albert of Aachen, I.29, p. 54.

512

Albert of Aachen, I.6, pp. 10–12, and Orderic Vitalis, IX.4, 5, p. 30.

513

Albert of Aachen, I.9, p. 18.

514

Анна Комнина. С. 276; John Zonaras, XVIII.23, 3, p. 742.

515

Деяния франков. С. 150–151.

516

Анна Комнина. С. 277.

517

Деяния франков. С. 150–151; Robert the Monk, I.7, p. 85.

518

Деяния франков. С. 151.

519

Albert of Aachen, I.21, p. 42.

520

Деяния франков. С.151.

521

Robert the Monk, I.9, p. 86.

522

Деяния франков. С. 151–152; Robert the Monk, I.12, p. 87.

523

Деяния франков. С. 152; Анна Комнина. С. 278.

524

Анна Комнина. С. 278–279.

525

Guibert of Nogent, II.10, p. 124.

526

Деяния франков. С. 152. О важности первых хроник Крестового похода и «Деяний франков», особенно в Европе начала XII века, см.: J. France, 'The Anonymous Gesta Francorum and the Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem of Raymond of Aguilers and the Historia de Hierosolymitano itinere of Peter Tudebode: An analysis of the textual relationship between primary sources for the First Crusade', in J. France and W. Zajac (eds.), The Crusades and their Sources. Essays presented to Bernard Hamilton (Aldershot, 1998), pp. 39–69, а также: Rubenstein, 'What is the Gesta Francorum?', pp. 179–204.

527

Анна Комнина. С. 279.

528

Там же.

529

Там же.

530

Там же. С. 280.

531

Fulcher of Chartres, I.6, p. 72; Анна Комнина. С. 280.

532

Albert of Aachen, II.7, pp. 70–2.

533

Hagenmeyer, Epistulae, p. 143; C. de Coussemaker, 'Documents relatifs à la Flandre maritime. Extraits du cartulaire de l'abbaye de Watten', Annales du comité flamand de France, 10 vols. (Paris, 1860), 5, p. 359.

534

Fulcher of Chartres, I.8.i – ix, pp. 76–8.

535

Деяния франков. С. 157; Albert of Aachen, II.18, p. 88; Historia Belli Sacri, RHC, Occ., 3, p. 177.

536

Анна Комнина. С. 282–283.

537

Raymond of Aguilers, II, p. 21.

538

Деяния франков. С. 156.

539

Деяния франков. С. 155.

540

Nesbitt, 'Rate of march', pp. 167–82.

541

Деяния франков. С. 156.

542

Raymond of Aguilers, I, p. 18; J. Shepard, '"Father" or "Scorpion"? Style and substance in Alexios' diplomacy', in M. Mullett and D. Smythe (eds.), Alexios I Komnenos – Papers (Belfast, 1996), pp. 80–2.

543

Анна Комнина. С. 284.

544

Там же.

545

Там же. С. 280; 291; Деяния франков. I, pp. 5–6; II, p. 11.

546

Raymond of Aguilers, II, p. 22.

547

Barber and Bate, Letters., p. 16.

548

Ibid., pp. 15–16.

549

Fulcher of Chartres, I.9.iii, p. 80.

550

Ralph of Caen, 18, p. 42.

551

De Cerimoniis, II.15, 2, p. 597.

552

P. Chiesa (ed.), Liudprandi Cremonensis. Antapodosis; Homelia paschalis; Historia Ottonis; Relatio de Legatione Constantinopolitana (Turnhout, 1997), Relatio, I.1, pp. 238–9.

553

Ibid., Antapodosis, VI.5, pp. 197–8.

554

Анна Комнина. С. 288–289. О методах Алексея: Shepard, '"Father" or "Scorpion"?', pp. 60–132.

555

Анна Комнина. С. 362–363.

556

Там же. С. 290.

557

Там же.

558

Там же.

559

Там же. С. 291.

560

Barber and Bate, Letters, pp. 15–16.

561

Albert of Aachen, II.17, p. 86.

562

Анна Комнина. С. 384.

563

Там же. С. 284–285.

564

Robert the Monk, II.9, p. 94; Albert of Aachen, II.12–14, pp. 78–82; Анна Комнина. С. 285–286.

565

Albert of Aachen, I.12, p.78.

566

Albert of Aachen, II.12, p.78.

567

Albert of Aachen, II.16, p.84.

568

Ibid.

569

Ibid., pp. 84–6.

570

Fulcher of Chartres, I.9.iii, p. 80.

571

Деяния франков. С. 157.

572

Fulcher of Chartres, I.8.ix, p. 78.

573

Анна Комнина. С. 283.

574

Michael the Syrian, XV.6, 3, p. 179.

575

Анна Комнина. С. 285.

576

Albert of Aachen, II.10, p. 74.

577

Анна Комнина. С. 283–284.

578

Ekkehard of Aura, pp. 166–7.

579

Albert of Aachen, II. 16, pp. 84–6. См. также: E. Patlagean, 'Christianisation et parentés rituelles: le domaine de Byzance', Annales ESC 33 (1978), pp. 625–36; R. Macrides, 'Kinship by arrangement: The case of adoption', Dumbarton Oaks Papers 44 (1990), pp. 109–18.

580

S. Reynolds, Fiefs and Vassals: The Medieval Evidence Reinterpreted (Oxford, 1994).

581

Анна Комнина. С. 364–372. О присягах см.: J. Pryor, 'The oath of the leaders of the Crusade to the emperor Alexius Comnenus: Fealty, homage', Parergon New Series 2 (1984), pp. 111–41.

582

Деяния франков. С. 157.

583

Fulcher of Chartres, I.9.iii, p. 80.

584

Деяния франков. С. 157.

585

Анна Комнина. С. 292.

586

J. Shepard, 'When Greek meets Greek: Alexius Comnenus and Bohemund in 1097–8', Byzantine and Modern Greek Studies 12 (1988), pp. 185–277.

587

Анна Комнина. С. 287.

588

Raymond of Aguilers, II, p. 23.

589

Ibid., p. 24. См. также: Деяния франков. С. 158.

590

Деяния франков. С. 157.

591

Raymond of Aguilers, II, p. 24.

592

Анна Комнина. С. 287.

593

Ibn a-Qalanisi, AH 490/Dec. 1096 – Dec. 1097, p. 43.

594

Ibn al-Athir, AH 491/Dec. 1096 – Dec. 1097, p. 14.

595

Деяния франков. С. 157.

596

Анна Комнина. С. 294–295.

597

Barber and Bate, Letters, p. 16.

598

Например: Деяния франков. С. 158; Albert of Aachen, II.29, p. 110.

599

Albert of Aachen, I.15, p. 30.

600

Albert of Aachen, II.28, p. 110.

601

Raymond of Aguilers, III, p. 26; Constable, Letters of Peter the Venerable, 2, p. 209; P. Magdalino, The Empire of Manuel I Komnenos, 1143–80 (Cambridge, 1993), p. 44. См. также: J. Shepard, 'Cross-purposes: Alexius Comnenus and the First Crusade', in Phillips (ed.), The First Crusade, p. 120, and n. 65.

602

Анна Комнина. С. 295–296.

603

Деяния франков. С. 158–159.

604

Raymond of Aguilers, III, p. 25. Об укреплениях Никеи см.: A. Schneider and W. Karnapp, Die Stadtmauer von Iznik-Nicea (Berlin, 1938); C. Foss and D. Winfield, Byzantine Fortifications (Pretoria, 1986), pp. 79–121; R. Rogers, Latin Siege Warfare in the 12th Century (Oxford, 1992), pp. 17–25.

605

Деяния франков. С. 159.

606

Albert of Aachen, II.29, p. 110–12; II.22, p. 96.

607

Albert of Aachen, II.33, pp. 116–18.

608

Matthew of Edessa, II.108, p. 163; Анна Комнина. С. 193.

609

Albert of Aachen, II.34, pp. 118–20; Fulcher of Chartres, I. 10.vii, p. 82.

610

Анна Комнина. С. 293.

611

Там же. С. 294.

612

Там же.

613

Там же. С. 292–3.

614

Albert of Aachen II.25–6, pp. 102–4.

615

Анна Комнина. С. 295–296.

616

Там же. С. 296.

617

Там же. С. 295.

618

Ibn al-Qalanisi, AH 490/Dec. 1096 – Dec. 1097, p. 41.

619

C. Foss, 'Byzantine responses to Turkish Attacks: Some sites of Asia Minor', in I. Sevcenko and I. Hutter, Aetos: Studies in Honour of Cyril Mango (Stuttgart, 1998), pp. 155–8.

620

Barber and Bate, Letters, p. 19.

621

Анна Комнина. С. 298.

622

Там же; Fulcher of Chartres, I.10.x, p. 83.

623

Barber and Bate, Letters, p. 19. Позднейшие авторы называли взятие Никеи переломной точкой, определившей отношение к Алексею I, напр.: Orderic Vitalis, IX.8, 5, p. 56.

624

Анна Комнина. С. 298–299.

625

Ralph of Caen, 10, pp. 31–2.

626

Анна Комнина, XI.3, pp. 304–5; Ralph of Caen, 18, p. 42.

627

Guibert of Nogent, IV.10, p. 81.

628

Анна Комнина, XI.3, p. 304.

629

Raymond of Aguilers, II, p. 23.

630

Анна Комнина. С. 267.

631

Fulcher of Chartres, I.11.i, p. 83.

632

Анна Комнина. С. 302–303.

633

Fulcher of Chartres, I.13.i, p. 87; Shephard, '"Father" or "Scorpion"', p. 88.

634

Анна Комнина. С. 297–298, 302–303.

635

Там же. С. 302–303.

636

Анна Комнина неправильно указала время, когда этот эпизод имел место: Чака умер после того, как Смирна перешла под контроль Византии, а не перед этим. Анна Комнина. С. 267.

637

Там же.

638

Fulcher of Chartres, I.11.vi, p. 85.

639

Деяния франков. С. 162; Ralph of Caen, 40, p. 65; Fulcher of Chartres, I.11.ix, pp. 85–6.

640

Fulcher of Chartres, I.11.viii, p. 85.

641

Деяния франков. С.162.

642

Fulcher of Chartres, I.12.iv – v, p. 87.

643

Деяния франков. С. 158–160.

644

Albert of Aachen, II.22, p. 94. Альберт также назвал Клыч-Арслана «блистательным» (I.16, p. 32); похвала была адресована также другому турку – Данишменду, которого Альберт признал «достойным похвалы» (IX.33, p. 680).

645

Анна Комнина. С. 288–289.

646

Деяния франков. С. 165.

647

Ibn al-Qalanisi, AH 490/Dec. 1096 – Dec. 1097, p. 42.

648

Деяния франков. С. 166.

649

Там же.

650

Albert of Aachen, III.10, pp. 152–4.

651

Albert of Aachen, III. 3, p. 140; Ralph of Caen, 23, p. 47.

652

Albert of Aachen, III.3–18, pp. 140–66.

653

Анна Комнина. С. 289.

654

Raymond of Aguilers, IV, p. 37.

655

Matthew of Edessa, II.104–8, pp. 161–4; II.117–18, pp. 168–70; Fulcher of Chartres, I.14.i – xv, pp. 88–92; Albert of Aachen, II.19–24, pp. 169–77.

656

Fulcher, I.14.xi, p. 91.

657

W. Saunders, 'The Greek inscription on the Harran gate at Edessa: Some further evidence', Byzantinsche Forschungen 21 (1995), pp. 301–4.

658

Albert of Aachen, III.19, p. 168.

659

Guibert of Nogent, VII.39, pp. 338–9.

660

Напр.: Albert of Aachen, IV.9, p. 262; VII.31, p. 528; Guibert of Nogent, VII.39, p. 338; Orderic Vitalis, X.11, 5, pp. 118–20.

661

Thus Guibert of Nogent, VII.37, p. 335.

662

Albert of Aachen, III.31, p. 361.

663

Rogers, Latin Siege Warfare, pp. 25–39.

664

Fulcher of Chartres, I.15.ii, p. 92.

665

Деяния франков. С. 168.

666

Raymond of Aguilers, VI, p. 49.

667

Анна Комнина. С. 308. О назначении Евматия Филокала на Кипр см.: Там же. С. 249.

668

Ibn al-Qalanisi, AH 490/Dec. 1096 – Dec. 1097, p. 242.

669

Fulcher of Chartres, I.16.ii, p. 96.

670

Albert of Aachen, III.46, pp. 208–10.

671

Albert of Aachen, V.1, p. 338.

672

Matthew of Edessa, II.114, pp. 167–8.

673

Fulcher of Chartres, I.16.iii, p. 96.

674

Деяния франков. С. 168.

675

Raymond of Aguilers, VI, p. 39.

676

Деяния франков. С. 172–173.

677

Там же. С. 173.

678

Там же.

679

Raymond of Aguilers, IV, p. 36.

680

Guibert of Nogent, V.6, p. 206.

681

Деяния франков. С. 170–171.

682

Guibert of Nogent, V.14, p. 217.

683

Albert of Aachen, IV.39, pp. 308–10; Деяния франков. IX, p. 59.

684

Raymond of Aguilers, IV, p. 35; Деяния франков. V, p.30.

685

Деяния франков. С. 188; Ralph of Caen, 58, p. 84; Albert of Aachen, IV.13, pp. 266–8.

686

Ralph of Caen, 58, p. 84.

687

Guibert of Nogent, II.16, pp. 132–3.

688

Kemal ad-Din, 'La Chronique d'Alep', RHC, Or., p. 578; Anonymi Florinensis brevis narratio Belli sacri, RHC, Occ., 5, p. 371; Ralph of Caen, 58, p. 84.

689

Caffaro, De liberatione civitatum orientis, in RHC, Occ., 5, p. 66. О снабжении с Кипра см. также: Baldric of Dol, p. 65; Raymond of Aguilers, VII, p. 54; Ralph of Caen, 58, p. 84.

690

Hagenmeyer, Epistulae, p. 166.

691

Деяния франков. С. 171; Raymond of Aguilers, IV, p. 37.

692

Albert of Aachen, IV.40, pp. 310–12.

693

Raymond of Aguilers, IV, p.37. J. France, 'The departure of Tatikios from the Crusader army', Bulletin of the Institute of Historical Research 44 (1971), pp. 137–47.

694

Деяния франков. С. 170–172.

695

Hagenmeyer, Epistulae, pp. 165–6; Ralph of Caen, 58, p. 84.

696

Это нашло отражение в более поздних описаниях Крестового похода. Ордерик Виталий, например, утверждает, что первые семена ненависти к Алексею I были посеяны в Никее, где сам факт взятия города тускнеет на фоне понесенных расходов, организации снабжения и пролитой крестоносцами крови. Orderic Vitalis, IX.8, 5, p. 56.

697

Shepard, 'When Greek meets Greek', pp. 188–277.

698

Деяния франков. С. 176 и сл.; Albert of Aachen, IV.15, p. 270; Ralph of Caen, 64–5, pp. 89–90; William of Tyre, IV.24, pp. 267–8; ср.: Анна Комнина. С. 300–301.

699

Деяния франков. С. 169; Fulcher of Chartres, I.19.i, p. 101; Анна Комнина. С. 305. См. также: Barber and Bate, Letters, p. 28; Matthew of Edessa, II.119, p. 170.

700

Деяния франков. С. 176–177; Fulcher of Chartres, I.17, p. 98; Matthew of Edessa, II.120, p. 170; Ibn al-Qalanisi, AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, p. 45. О том, что Фируза посчитали турком, см.: Raymond of Aguilers, VI, p. 47; Albert of Aachen, III.61, p. 234. Ибн аль-Атир говорит о роли, сыгранной Фирузом (Рудба), и его предложении: Ibn al-Athir, AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, pp. 14–15; Kemal ad-Din, p. 580.

701

Анна Комнина. С. 305.

702

Raymond of Aguilers, IV, p. 37.

703

Деяния франков. С. 177; Albert of Aachen, IV.14–15, pp. 270–2; Ralph of Caen, 65, p. 654.

704

Деяния франков. С. 178.

705

Raymond of Aguilers, VI, p. 47.

706

Albert of Aachen, IV. 20, p. 278.

707

Raymond of Aguilers, VI, p. 47; Albert of Aachen, IV.21, p. 280.

708

Деяния франков. С. 178.

709

Там же. С. 179.

710

Albert of Aachen, IV. 26, p. 286.

711

Деяния франков. С. 187–188.

712

Albert of Aachen, IV.34, pp. 298–300; Raymond of Aguilers, VIII, p. 59; Ibn al-Athir, AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, p. 16.

713

Fulcher of Chartres, I.19.iii, p. 101.

714

Об обнаружении Копья Лонгина и о том, какую роль оно сыграло в Первом крестовом походе, см.: T. Asbridge, 'The Holy Lance of Antioch: Power, devotion and memory on the First Crusade', Reading Medieval Studies 33 (2007), pp. 3–36.

715

Albert of Aachen, IV.46, p. 320.

716

Fulcher of Chartres, I.22.ii, p. 104; Деяния франков. IX, pp. 67–8.

717

Fulcher of Chartres, I.22.v, p. 105.

718

Raymond of Aguilers, VIII, p. 61.

719

Fulcher of Chartres, I. 23.iv – v, p. 106.

720

Raymond of Aguilers, VIII, pp. 63–4.

721

Деяния франков. С.191.

722

Albert of Aachen, IV.53, pp. 330–2.

723

Ibn al-Athir, AH 491/Dec. 1097 – Dec. 1098, pp. 16–17.

724

Raymond of Aguilers, IX, p. 65.

725

Robert the Monk, II.2, p. 90.

726

Albert of Aachen, V.15, p. 396.

727

Albert of Aachen, IV. 9, pp. 260–2; Raymond of Aguilers, X, pp. 73–4.

728

Albert of Aachen, V.15, p. 357; Деяния франков. С. 193.

729

Raymond of Aguilers, X, p. 75.

730

Деяния франков. С. 188.

731

Анна Комнина. С. 304–306.

732

Raymond of Aguilers, IV, p. 37.

733

Деяния франков. С. 192–193; Fulcher of Chartres, I.23.viii, p. 107.

734

Albert of Aachen, V.3, pp. 340–2.

735

Raymond of Aguilers, IX, pp. 67–8.

736

Ralph of Caen, 51, p. 77.

737

S. Duparc-Quioc (ed.), La Chanson d'Antioche, 2 vols. (Paris, 1976), 1, laisse 175.

738

Raymond of Aguilers, IV, p. 34.

739

Raymond of Aguilers, IX, p. 84.

740

Barber and Bate, Letters, pp. 32–3.

741

Ibid., p. 33; см. также Fulcher of Chartres, I.24.xiii – xiv, pp. 111–12.

742

Там же. Фульхерий не включил этот заключительный параграф (p. 203).

743

Raymond of Aguilers, X, pp. 74–5; Деяния франков. X, pp. 75–6, 80–1.

744

Деяния франков. С. 194–195.

745

Raymond of Aguilers, X, p. 80.

746

Деяния франков. С. 197; Fulcher of Chartres, I.25.ii, p. 112.

747

Деяния франков. С.199; Raymond of Aguilers, XI, pp. 87, 91.

748

Raymond of Aguilers, XIII, p. 105.

749

Albert of Aachen, V.45, p. 402.

750

Ralph of Caen, 120, pp. 136–7; Baldric of Dol, IV.12, p. 100; Albert of Aachen, VI.2, p.406.

751

Raymond of Aguilers, XIV, p. 119.

752

Деяния франков. С. 202; Albert of Aachen, VI.5, p. 410; Raymond of Aguilers, XIV, pp. 119–20.

753

France, Victory in the East, pp. 122–42.

754

Fulcher of Chartres, I.27.iv, p. 119.

755

Albert of Aachen, VI.6, pp. 410–12. См. также: Деяния франков. С. 203; Raymond of Aguilers, XIV, p. 118.

756

Fulcher of Chartres, I.26.i, p. 116.

757

Деяния франков. С. 203.

758

Raymond of Aguilers, XIII, p. 114.

759

Albert of Aachen, VI.8, pp. 412–14.

760

Деяния франков. С. 204; Raymond of Aguilers, XIV, p. 124.

761

Raymond of Aguilers, XIV, pp. 124–5; Ralph of Caen, 125, pp. 140–2; Деяния франков. С. 204.

762

Albert of Aachen, VI.10, p. 416; Ralph of Caen, 124, pp. 139–40.

763

Деяния франков. С. 204; Ibn al-Athir, AH 492/Dec. 1098 – Dec. 1099, p. 21.

764

Деяния франков. С. 197.

765

Raymond of Aguilers, XIV, p. 127.

766

Деяния франков. С. 204.

767

Fulcher of Chartres, I.27.xiii, p. 122.

768

B. Kedar, 'The Jerusalem Massacre of July 1099 in the Western Historiography of the First Crusade', Crusades 3 (2004), pp. 15–75.

769

Ibn al-Athir, AH 492/Dec. 1098 – Dec. 1099, p. 21.

770

S. Goitein, 'Contemporary letters on the capture of Jerusalem', Journal of Jewish Studies 3 (1952), pp. 162–77.

771

Fulcher of Chartres, I.28.i, p. 122.

772

Fulcher of Chartres, I.29.i, p. 123.

773

S. Goitein, 'Tyre – Tripoli – 'Arqa: Geniza documents from the beginning of the Crusade period', Jewish Quarterly Review 66 (1975), pp. 69–88.

774

Raymond of Aguilers, XIV, p. 128, цитата из Ис. 65:17, Пс. 118:24.

775

Naser-e Khusraw's Book of Travels (Safarnama), tr. W. Thackston (New York, 1986), p. 21. В то время было написано много путеводителей для паломников-мусульман, посещавших Иерусалим. Хороший пример такого путеводителя – работа Ибн аль Мурадджа, написанная в первой половине XI века. E. Amikam, Medieval Jerusalem and Islamic Worship (Leiden, 1995), pp. 68–78.

776

M. Gil, A History of Palestine, 634–1099 (Cambridge, 1997), p. 191, n. 67.

777

M – L. Favreau-Lilie, Die Italiener im Heiligen Land vom ersten Kreuzzug bis zum Tode Heinrichs von Champagne (1098–1197) (Amsterdam, 1988).

778

Barber and Bate, Letters, p. 24; William of Tyre, IV.24, 1, pp. 267–8. Обратите также внимание на: Деяния франков. С. 173; Raymond of Aguilers, V, pp. 40–1.

779

Fulcher of Chartres, I.31.i – xii, pp. 125–8; P. Tudebode, pp. 146–7; Albert of Aachen, VI.45–50, pp. 464–70.

780

Barber and Bate, Letters, pp. 37–8.

781

Об экспедиции 1101 года см.: Riley-Smith, First Crusade, pp. 120–34.

782

Albert of Aachen, VII.20, p. 512; Fulcher of Chartres, I.36.i, p. 136; Matthew of Edessa, II.132, p. 176.

783

О пленении Боэмунда см.: Fulcher of Chartres, I.35.iii, p. 135; Albert of Aachen, VII.29, p. 526; Matthew of Edessa, II.134, p. 177.

784

См.: A. Murray, 'Daimbert of Pisa, the Domus Godefridi and the Accession of Baldwin I of Jerusalem', in From Clermont to Jerusalem, pp. 81–102.

785

Albert of Aachen, X.30, p. 528.

786

William of Tyre, VI.23, I, p. 340. О бегстве Иоанна: Ibid.; Orderic Vitalis, X.24, 5, p. 356.

787

Fulcher of Chartres, II.3.xiii, p. 143.

788

Albert of Aachen, VII.43, p. 550. О похоронах Готфрида см.: Albert of Aachen, VII.21, p. 516.

789

Albert of Aachen, VII.46–51, pp. 554–60.

790

Albert of Aachen, VII.57, p. 566; о его службе императору см.: Albert of Aachen, IX.6, p. 644. Также см.: Shepard, 'The "muddy road" of Odo Arpin', pp. 11–28.

791

Albert of Aachen, IX. 1–6., pp. 638–44; Fulcher of Chartres, II.15.i – vi, pp. 163–4; Анна Комнина. С. 307–308.

792

Патриарха освободили от поста по обвинию в растрате. Albert of Aachen, VII.62–63, p. 574. Очень важно, что это было сделано послами, отправленными Рожером Сицилийским, некогда сторонником папства и восстановления отношений с Константинополем в 1090-х годах. Это позволяет предположить, что ось Рим – Сицилия – Константинополь опять заработала.

793

Albert of Aachen, VIII.45, p. 634.

794

Albert of Aachen, VIII.45–48, pp. 634–6.

795

Анна Комнина. С. 307–308; Ralph of Caen, 143–4, pp. 158–60. О хронологии см.: R-J. Lilie, Byzantium and the Crusader States 1096–1204, tr. J. Morris and J. Ridings (Oxford. 1993), pp. 259–76; Любарский Я., Замечания к хронологии XI книги «Алексиады» Анны Комниной, Византийский временник. № 24. 1964. С. 47–56.

796

Анна Комнина. С. 307–308; Ralph of Caen, 145, p. 160.

797

Ralph of Caen, 147, pp. 163–4.

798

Kemalad-Din, p. 591.

799

Анна Комнина. С. 311–312.

800

Fulcher of Chartres, II.27.vii – viii, pp. 178–9.

801

Ibn al-Athir, AH 497/Dec. 1103 – Dec. 1104, pp. 79–80; Ibn al-Qalanisi, p. 60. См. также: Fulcher of Chartres, II.27.i – viii, pp. 177–9; Matthew of Edessa, III.18, pp. 192–3; Albert of Aachen, IX.39; Ralph of Caen, 148, pp.164–5.

802

Ibn al-Qalanisi, p. 61.

803

О том, как Танкред овладел Эдессой, см.: Albert of Aachen, IX.42, p. 694; Fulcher of Chartres, II.27.5, p. 178; II.28, p. 180; Ralph of Caen, 151, p. 167; Matthew of Edessa, III.20, p. 194. О приобретениях Византии в 1104 году см.: Анна Комнина. С. 311–316.

804

Albert of Aachen, IX.46, p. 700–2.

805

Ralph of Caen, 152, pp. 168–9.

806

Анна Комнина. С. 317–318.

807

О песнях, которые пели во Франции, см.: Orderic Vitalis, X. 21, 5, p. 342. О песенных циклах см.: S. Edgington and C. Sweetenham (eds.), The Chanson d'Antioche: An Old-French Account of the First Crusade (Aldershot, 2011).

808

E.de Marneffe (ed.), Cartulaire de l'abbaye d'Afflighem (Louvain, 1894), pp. 19–21.

809

Другие примеры см.: Riley-Smith, The First Crusaders, p. 150.

810

Например: De genere comitum Flandrensium notae Parisienses, MGH, SS, 13, p. 259.

811

Suger of St Denis, p. 38; также см.: Riley-Smith, First Crusade, pp. 122–3.

812

Согласно «Деяниям франков», Ги де Труссо дезертировал в Антиохии: Деяния франков. С. 184. Его отношения с королем, сложившиеся благодаря женитьбе, объясняют наличие благожелательных комментариев в источниках, близких французскому королевскому дому. Suger of St Denis, p. 36.

813

Guibert of Nogent, VI. 11, p. 243.

814

О смерти Стефана см.: Albert of Aachen, IX.6, p. 644. Пример отзывов о нем в песенных циклах см.: Chanson d'Antioche, pp. 285–6.

815

France, Victory in the East, pp. 141–2.

816

Gilbert of Mons, 27, p. 30. См.: William of Tyre, I, p. 298; Albert of Aachen, IX.52, p. 716.

817

Orderic Vitalis, X.24, 5, pp. 358–76.

818

Ibid., p. 354.

819

France, 'The Anonymous Gesta Francorum', pp. 39–69, и, кроме того: Rubenstein, 'What is the Gesta Francorum and who was Peter Tudebode?', pp. 179–204.

820

Fulcher of Chartres, I.33. v – xxi, pp. 129–32; Albert of Aachen, VII.6, p. 494.

821

R. Hiestand (ed.), Papsturkunden für Kirchen im Heiligen Lande (Göttingen, 1985), p. 102. Еще примеры см.: Codice Diplomatico Barese, 5, pp. 83–102.

822

Suger of St Denis, p. 44.

823

Romuald of Salerno, p. 203; Ekkehard of Aura, p. 293; William of Tyre, XI.1, 1, p. 460.

824

Bartulf of Nangis, Gesta Francorum expugnantium Iherusalem, 65, p. 538; Chronica Monasterii Casinensis, IV, p. 493; Suger of St Denis, p. 48; Hiestand, Papsturkunden für Kirchen, p. 7, n. 2; Codice Diplomatico Barese, 5, pp. 79–80.

825

Albert of Aachen, VIII.48, p. 636.

826

См., напр.: W. Whalen, 'God's Will or Not? Bohemond's campaign against the Byzantine Empire (1105–1108) ', in T. Madden, J. Naus and V. Ryan (eds.) Crusades – Worlds in conflict (Farnham, 2010), pp. 115–23.

827

Маршрут Боэмунда см.: L. Russo, 'Il viaggio di Boemundo d'Altavilla in Francia', Archivio storico italiano 603 (2005), pp. 3–42.

828

Orderic Vitalis, XI.12, 6, pp. 70–2.

829

Ibid., p. 70.

830

См., напр.: W. Holtzmann, 'Zur Geschichte des Investiturstreites', Neues Archiv der Gesellschaft für ältere deutsche Geschichtskunde 50 (1935), pp. 280–2.

831

Orderic Vitalis, XI.12, 6, p. 68; William of Malmesbury, IV.407, p.736.

832

J. Stevenson (ed.), Chronicon Monasterii de Abingdon, 2 vols. (London, 1858), 2, p. 46. Нет никаких указаний о дате и мотиве отправки посольства в Англию.

833

Напр.: Shepard, 'The "muddy road" of Odo Arpin', pp. 11–28.

834

Анна Комнина. С. 317–318.

835

Там же. С. 372.

836

Там же. С. 369–370.

837

Там же.

838

Там же.

839

Там же.

840

Orderic Vitalis, X.24, 5, p. 356; William of Tyre, VI.23, 1, p. 340.

841

Анна Комнина. С. 368.

842

Там же. С. 372.

843

Там же.

844

Fulcher of Chartres, I.32, p. 128; Orderic Vitalis, X.12, 5, p. 276.

845

Анна Комнина. С. 306–308; стр.319; Orderic Vitalis, X.23, 5, p. 350; X.24, p. 354.

846

Деяния франков. С. 152.

847

Там же. С. 152; 156.

848

Там же. С. 157.

849

Там же. С. 160.

850

Raymond of Aguilers, I, pp. 18–19; II, p. 22.

851

Raymond of Aguilers, II, pp. 26–7.

852

Ibid., p. 23.

853

Деяния франков. С. 157.

854

Robert the Monk, VII.20, p. 176.

855

Barber and Bate, Letters, p. 20.

856

Ibid., pp. 22–5.

857

Matthew of Edessa, II.114, p. 167. О Сумельском монастыре см.: Regulations of Nikon of the Black Mountain in J. Thomas and A. Constantinides Hero (eds.), Byzantine Monastic Foundation Documents, 5 vols. (Washington, DC, 2000), pp. 377–424. См. также: Typikon of Nikon of the Black Mountain for the Monastery and Hospice of the Mother of God tou Roidiou in ibid., pp.425–39.

858

Ralph of Caen, 54, p. 80.

859

Raymond of Aguilers, XI, p. 88.

860

Hagenmeyer, Epistulae, p. 153.

861

Barber and Bate, Letters, p. 21.

862

Деяния франков. С. 192–193; Fulcher of Chartres, I.23.viii, p. 107; cf. Albert of Aachen, V.3, pp. 340–2.

863

Barber and Bate, Letters, pp. 30–3.

864

Ibid., p. 33.

865

Fulcher of Chartres, I.24.i – xiv, pp. 107–12.

866

Raymond of Aguilers, II, p. 23.

867

Ibid., pp. 22–3.

868

Деяния франков. С. 194.

869

Raymond of Aguilers, X, pp. 74–5.

870

Robert the Monk, VII.20, p. 176; William of Tyre, IX.13, 1, p. 437.

871

Robert the Monk, VI.16, p. 160.

872

Guibert of Nogent, I.5, p. 104.

873

William of Malmesbury, History of the English Kings, ed. R. Thomson, R. Mynors and M. Winterbottom (Oxford, 1999), III. 262, pp. 482–4.

874

Roger of Hoveden, Rerum Anglicarum Scriptores post Bedam (repr. Farnborough, 1970), p. 710.

875

William of Malmesbury, II.225, p. 412.

876

William of Tyre, X.12, 1, p. 467.

877

Edward Gibbon, Decline and Fall of the Roman Empire, ed. J. Bury, 7 vols. (London, 1909–14) 6, p. 335.

878

Анна Комнина. С. 375.

879

Albert of Aachen, IX.43, p. 696.

880

A. Wharton Epstein, 'The date and significance of the Cathedral of Canosa in Apulia, Southern Italy', Dumbarton Oaks Papers 37 (1983), pp. 85–6.

881

M. Ogle and D. Schullian (eds.) Rodulfi Tortarii Carmina (Rome, 1933), pp. 298–316.

882

См.: N. Paul, 'A warlord's wisdom: Literacy and propaganda at the time of the First Crusade', Speculum 85 (2010), pp. 534–66. Другой источник, относящийся к тому же периоду, сообщает, что Боэмунд подчинил своей воле императора, а не наоборот. Narratio Floriacensis, pp. 356–62.

883

Barber and Bate, Letters, pp. 30–3.

884

Деяния франков. С. 148–150.

885

Erdmann, Die Briefe Heinrichs IV, pp. 38–9.

886

Ekkehard of Aura, pp. 182–4; Annales Hildesheimensis, MGH, SS, 3, pp. 50–1.

887

Erdmann, Die Briefe Heinrichs IV, pp. 39–40.

888

Patrologia Latina, 163, cols. 108a – c.

889

Erdmann, Die Briefe Heinrichs IV, pp. 39–40.

890

О договоре см.: Анна Комнина. С. 249–250. О стабильных и, похоже, хороших отношениях между Алексеем I и Клыч-Арсланом см., напр.: Albert of Aachen, IX.34, pp. 680–2.

891

О мягком отношении Фульхерия к Византии см.: L. Ní Chléirigh, 'The impact of the First Crusade on Western opinion towards the Byzantine Empire: The Dei Gesta per Francos of Guibert of Nogent and the Historia Hierosolymitana of Fulcher of Chartres', in C. Kostick (ed.), The Crusades and the Near East: Cultural Histories (Abingdon, 2011), pp. 161–88.

892

Несмотря на совсем другие выводы, обратите внимание на: M. Carrier, 'L'image d'Alexis Ier Comnène selon le chroniqleur Albert d'Aix', Byzantion 78 (2008), pp.34–65.

893

Анна Комнина. С. 309–311.

894

Там же. С. 375–376; Albert of Aachen, XI.4, p. 776.

895

P. Maas, 'Die Musen des Kaisers Alexios I', Byzantinische Zeitschrift 22 (1913), ll.312–51.

896

H. Hoffmann (ed.), Die Chronik von Montecassino (Hanover, 1980), IV.46, p. 514.

897

Lilie, Byzantium and the Crusader States, p. 162.

898

Анна Комнина. С. 383.

899

Там же. С. 264.

Content

Питер Франкопан
Первый крестовый поход: Зов с Востока

Карты

Предисловие и благодарности

От автора

Введение

1. Европа в кризисе

2. Византия восстанавливает силы

3. Стабильность на Востоке

4. Падение Малой Азии

5. На грани катастрофы

6. Призыв с Востока

7. Ответ Запада

8. Путь к Константинополю

9. Первые стычки с врагом

10. Борьба за душу Крестового похода

11. Завершение Крестового похода

12. Последствия Первого крестового похода

Дополнительная литература

Сноски