Бор Алекс

ПРЕДЧУВСТВИЕ ВСТРЕЧИ

Романтическая фантазия в трех фрагментах

Тебя я встречу где-то в мире,

За далью каменных дорог.

На страшном, на последнем пире

Для нас готовит встречу Бог.

А. Блок.

Фрагмент 1

Сон — как сон и не сон

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

…

Весь горизонт в огне — и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты…

А. Блок.

…что-то — огромное, исполински-чудовищное, неизмеримо-высокое, тучно-свинцовое, металлически-ржавое, без длины, высоты, ширины, но ощутимо-реальное (мысль не выразить словом) — с небес опустилось, коснулось вставших дыбом волос…

И — мир содрогнулся: металлическим вихрем пронесся нечеловеческий крик, пронзающий землю, омертвляющий небо, раздирающий душу — безумный, жуткий, зловещий. Он сместил пространство и время, небытие с бытием, хаос рожденья Вселенной с гармонией мироздания — всё движение гибнущей мысли сошлось в этом яростном крике.

То кричал я, ужасом страха объятый: то, что черной горою высилось в небе, выбрало в жертву меня, прилетело за мною из тьмы подземного царства, и душа моя — слабая, бедная, беззащитная — не хотела со мной расставаться и уходить во мрак преисподней.

И тогда прочь побежал я от тучи громадной. Тучи тяжелой, всемирной, несшей запах тлена и смерти. Туча гремела раскатами грома, скрежетала кривыми зубами, пронзительным рокотом смерти сотрясая спокойствие ночи. Я бежал, и в спину мне несся хохот железный: "Ха! Ха! Ха! Ты не уйдешь от меня, не спасешься, слепая песчинка, что брошена властной рукою в океан человеческой жизни! Как не вечен песок под напором волн океанских и ветров вселенских, так и тебе никогда не уйти от меня, и готовься ты к жуткому пламени смерти…" Так дышала мне туча в затылок, толкая во взмокшую спину, и неслась мрачной, жестокой судьбою за мною — беззащитной, ничтожной, мелкой и слабой песчинкой на бессмертном теле Вселенной…

И бежал я по узким, кривым и зловонным улицам какого-то мертвого города, и преграждали мне путь серые глыбы руин, и пьянящий, дурманящий запах тлена и смерти ядовито струился из развороченных комнат. Я кричал, звал на помощь, рвался вперед, удирая от смертельного страха — но никто не слышал меня в этой части чужого пространства, и мой голос исчез, испарился, он широкой воронкой врезался в шершавые стены черны руин и растворялся в непроглядной небесной пустыне.

Так уходила надежда…

И видел я себя в окружении странных призраков, они походили на сухие деревья в умершем лесу, и ржавые ядовитые когти на корявых ветвях хватали меня липко-гнилыми, вонючими лапами, обнимали за плечи, цеплялись за руки, ползли по лицу, обвивали шею, лезли в рот, щупали горло, повсюду оставляя гнилые следы. Тошнило от скопленья густого зловонья, прерывалось дыханье, и бежать было трудно, и не было мыслей и сил.

Бежать было трудно: ноги — отчего-то босые — вязли в коричневой жиже.

Чавкало что-то безгубыми пухлыми ртами за моею спиною. И шепот свистящий, змеиный отовсюду был слышен — "Не уйдешь, не уйдешь!". И я понимал, что сейчас упаду, и зловонная жижа мгновенно проглотит меня, и небесная тьма — твердая, каменная и безжалостная, по-живому мертвая и по-мертвому живая — обрушится мне на голову всею твердью небесной, тонн-миллионной, едкой кислотой глаза выжигая, крючьями острых когтей на клочья кожу сдирая, черными жерновами зубов кости в песок превращая…

И забыл я от страха — кто я и откуда? И стучал за моею спиной жутко-тревожный набат, как грозное напоминание о скором хаосе небытия, и стучал тяжелый молот по наковальне в моем воспаленном мозгу, выбивая оттуда последние мысли. И ноги — отчего-то босые, черные от грязи, красные от крови, — несли меня по улицам мертвым, враждебным, пустынным, зловонным, и тишина ревела в ушах, и мертвый город не желал открыть мне свои двери и дать спасительный приют в своих стенах. И сердце исступленно рвалось из груди — на волю рвалось, как рвется сизокрылая чайка из мраморной клетки в лазурь ясного и вечного неба.

А молот тяжелый гремел, дробил наковальню: "Не уйдешь! Не уйдешь! Не уйдешь!"

И вдруг — кончился ужас…

С трудом я открыл тяжелые, мокрые, липкие веки. Мотнул пудовой головой — и рассеялись в дальних мирах и пространствах остатки жутко-кошмарного сна.

Но въевшийся в душу страх — не спешил даровать мне свободу. Продолжал громыхать жуткий молот, барабанило сердце тревогу, пальцы нервно дрожали…

Я медленно встал с кровати. Бросил в окно настороженный взгляд — ночь была за окном, беспросветная, беспробудная, темная-темная ночь. Звездное небо сияло песчинками звезд, хитровато взирала на землю лукавым ликом луна.

Я оделся и вышел из дома.

Меня окружала необъятная, мягкая и добрая, совсем не страшная ночь. В небесах, ослепительно-черных, ярким светом лучились хрустальные огоньки далеких звездных миров. Над дальним лесом хмуро висела, как напоминание о пережитом кошмаре, жутковато-кладбищенская луна, загадочное светило ночное, укравшее свет у светила дневного, чтобы в пору ночную, как Прометей, нести его людям.

Луна висела в небесном просторе, отбрасывая на деревья призрачные, таинственно-мрачные, печально-загадочные тени, плавно серебрились тропинки, и белесо сиял остов порушенной церкви. И эта белая церковь показалась мне очень знакомой, словно я мог видеть ее когда-то — в прошлой, навсегда ушедшей из памяти жизни…

И — вдруг: я почувствовал — что-то изменилось в этом нерушимом спокойствии ночного мира. Словно чьи-то тонкие пальцы легко тронули невидимые струны лунной арфы, заполняя уснувшее мирозданье хрустальными звуками нежной игры перламутровой скрипки — и ласковый свет, что лился откуда-то с неба, нежно коснулся лица моего…

И опять мир куда-то исчез, испарился, канул в пространство, развеялся прахом во времени — так в один миг светло вокруг стало. И в лазоревом свете стеклянных звездных огней заметалась по небу луна, затрепетала, как пойманный в силки зверек, в сферах небесных, раскололась на части — и вот уже на пламенеющем небе воссияли два полумесяца бледных. Но вот и они тают — их поглощает пламя внезапного яркого света, что струился с темных небес, озаряя купол разрушенной церкви. Этот свет был еще слабым, но гордым, свободным, убивающим все страхи ночного кошмара.

И я вгляделся в тот свет…

…Она шла очень медленно, невидимо и неслышно, хрустально-прозрачная, сказочно-нереальная девушка лет шестнадцати или семнадцати. Облаченная в белоснежные одеяния, сотканные божественной рукой из света и тьмы, из дождя и из снега, из тумана и мрака, из солнца, из звезд, из луны, — она походила на ангела, сошедшего с небес на землю. Девушка-ангел медленно шла, и ночь расступалась перед ней, и ночные призраки и страхи разбегались, прятались в темные щели. Девушка шла, и вместе с ней в мир приходили покой, радость и облегчение…

Девушка очень близко подошла ко мне, нас разделяли всего несколько шагов, и ничего не мешало мне подойти к ней. Я смотрел ей в глаза — в загадочные черные глаза — и чувствовал себя художником, который, прильнув к мольберту, исступленно рисует картину ускользающей жизни, и слышит, как поет в его восторженной душе бирюзовая свирель, шуршит слабый шепот зеленой листвы, гудит радостный гул вселенской весны, дышит гранитное молчание ночи. И все это, что нельзя выразить словом, он на холст серебристый благодарно наносит нежными мазками, посылая Богу молитвы о дарованном чуде. Я и был сейчас этим художником, и весь необъятный и неисчерпаемый мир проходил через мою душу, проносясь сквозь пространство и время, и я истово внимал ему, внимал простодушно, по-детски, и видел — мягкую доброту черных. Безбрежных глаз девушки; — легкое очарование, неброское кокетство лучистой улыбки; и слышал — мягкое журчание лесного ручейка — то пел её голос; — и еще — легкость шагов, колыханье травы, звуки дыханья — всё то, что я видел и слышал, и что представлялось мне только во снах, в скрытых и явных виденьях — сейчас алым светом нежно сияло и к далекому небу стремилось, рвалось в безграничье вселенной, отовсюду вытесняя адскую темень безжалостной ночи…

Девушка медленно приближалась ко мне. А я волновался, не мог совладать со своими чувствами и мыслями, в неясной тревоге не мог сдвинуться с места и подойти к ней. Только стоял и смотрел ей в глаза, ожидая начало обновления жизни.

И снова страх надвигался, вползая в душу скользкой змеей. И смутно-щемящая, беспокойно-тревожная память о чем-то далеком, ныне ушедшем, не давала покоя. И билась тревожная мысль: а вдруг эта девушка-ангел сейчас мимо пройдет, меня не заметив, не сказав мне ни единого слова?

А девушка стоит всего в двух шагах от меня, и сердце трепещет от близости счастья, потому что Она обратилась ко мне:

— Ты почему здесь стоишь — этой ночью?

Её голос — словно лазурная флейта запела, ночной воздух наполнив свежестью грядущей весны.

Я молчал — что я мог ей ответить — ей, что пришла в наш мир неизвестно откуда?

А она — подошла ко мне совсем близко: лицо к лицу, глаза к глазам, дыханье к дыханью. И ожидала ответа…

— Стою, — только и смог вымолвить я, погруженный в прозрачность стихи небесной, что таилась в очах ее черных, печальных.

Она улыбнулась — и светел стал воздух. Покачала головой — длинные золотистые волосы нежно коснулись — как ветерок мимолетный, нежданный, почти невесомый — лица моего, — и щеки багрово зардели.

И волосы мягко упали на её обнаженные руки, покрытые мягким нежным загаром.

— Ты меня не узнал? — печально спросила она.

— Нет, — я ответил. — Ты кто и откуда?

Она засмеялась — чьи-то тонкие, умные пальцы нежно коснулись невидимых струн небесного свода, музыкой светлой и доброй наполняя и небо, и землю.

— Ты меня не узнал, — вздохнула она, и струны мгновенно умолкли, затихла нежная музыка неба.

— Не узнал, — я признался, не глядя в черные грустные очи девушки-ангела.

— Как странно, — сказала она, — как странно… Ты меня забыл? Когда-то, очень давно, ты видел меня почти ежедневно. А потом я ушла, и ты меня звал, и просил, чтобы я вернулась обратно. И вот я пришла. Вернулась, преодолев все преграды. И ты не можешь вспомнить меня. Так зачем я вернулась?

Девушка медленно, плавно, изящно — движение это мне почему-то знакомо, свои тонкие руки над головою вздымает, и я вижу, как сотканное золотом солнца, вышитое бархатом неба белое платье вслед за руками движется к солнцу, и я понимаю: это ангел предстал предо мною, кроткий ангел небесный из миров запредельных, миров дальних, невидимых взору, но столь же реальных, как и тот мир, что меня всегда окружает…

— Так ты меня не узнал? — её голос бессилен. — А ведь когда-то ко мне ты стремился…

И ее мягкие, нежные руки — как плети спадают.

И она медленно — время словно остановилось, замерло и исчезло, — разворачивается и идет прочь от меня, направляясь к какому-то черному дому. Дом этот — страшный, облезлый, взявшийся в этом пространстве неизвестно откуда — высится перед моими глазами, и от кованной двери струится дыхание смрадной могилы…

И — девушка подходит к двери, что ведет к преисподней.

И — она кладет ладонь на холодную ручку металлической двери…

И я понимаю: скоро её не станет…

Она уйдет — уйдет навсегда, уйдет безвозвратно. Уйдет без прощанья, без нового обещания встречи. И чтобы она не ушла, я окликнуть её. Назвать её имя…

Но я давно забыл ее имя, и потому уходит она, и не в силах я окликнуть её, и не могу пойти за ней следом…

Сейчас исчезнет она…

— Послушай! — пытаюсь я крикнуть. Но мой голос тих, он растворился в вязком пространстве.

Но она оглянулась. Обернулась. Застыла. В глазах — ожиданье…

И вдруг — солнечным светом ласково заиграла улыбка на милых устах, с черных глаз исчезла тревога.

— Я чувствую: ты вспомнил меня, — говорит девушка-ангел тихо, беззвучно, одним только любящим взглядом, одной лишь теплой улыбкой.

— Да! Я вспомнил! — кричу я ей вслед. И бегу ей навстречу.

Да. Я все вспомнил. Вспомнил то, что было когда-то и то. Чего никогда не было. Вспомнил, что придумал я сам, ожидая ее возвращенья. И вспомнил тот радостный день, ставший днем печали, когда огненно-красные розы пылали во мраке пустого и холодного коридора…

Фрагмент 2

Праздник грусти

Мне страшно с Тобою встречаться,

Страшнее — тебя не встречать…

А. Блок.

…Огненно-красные розы жарко пылали во мраке пустого и холодного коридора, источая тонкий, едва уловимый аромат, наполняя мертвое и негостеприимное пространство жарким дыханием солнца, лазурным простором небес, тихим шорохом степных трав и глухим шепотом далеких звездных миров — весь необъятный и неисчерпаемый мир, все богатство красок Вселенной принесли в этот чужой и враждебный мир маленькие пурпурные бутоны, похожие на крохотные живые фонарики, во мраке свинцовой ночи зажженные чьей-то доброй и великой рукой. И не было в созданном богом мире цветов, прекраснее этих…

Бутоны пылали, освещая густой сумрак, сквозь вязкую пелену которого, не жалея сил, пробивался тонкий лучик света, что шел из распахнутой настежь двери, открытой в темной глубине коридора…

Из двери, что вела куда-то совсем в другой мир, вырывался этот живительный свет. Его острый луч клинком разрубал плотную и липкую темноту, рассеивал тяжелый клейкий сумрак, и, отраженный от грязно-белых стен, упирался в бетонный потолок — последнее препятствие на пути к свободе. На границе света и тьмы — границе контрастной, без полутонов и переходов, в загадочном дьявольском танце кружились серые пылинки мельчайшие частицы окружающего свет мрака. Они ярко полыхали холодными голубоватыми огоньками, сверкали колючими искрами — искрами острыми, злыми, но мертвыми и холодными, как тухлые болотные огни.

А она стояла внутри светового луча — девушка, облаченная в серебристо-белое платье, расшитое разноцветными блестками, которые, радостно сверкая, переливались, озаренные теплым сиянием ласкового света.

Черный поясок подчеркивал стройную тонкую талию девушки — нет, не девушки даже, а маленькой девочки, почти ребенка… На ее невысокой груди робко присела отдохнуть серебристая бабочка-брошка — она была бы почти незаметна на ярком серебре платья, если бы не черный окаем вокруг крылышек. Длинные золотистые волосы волнами облегали маленькие детские плечи, никогда не знавшие сладкого жара объятий…

Световой луч вырисовывал полу-реальные, иллюзорно-призрачные очертания невысокой девушки-ребенка, неожиданно возникшей посреди тьмы. И со стороны могло бы показаться, что эта девушка — маленький кроткий ангелочек, только что спустившийся с запредельных небес на нашу Землю. Он, ангелочек, спустился и ждет, когда доброе утреннее солнце рассеет наконец злые чары ночи, и можно будет без страха шагнуть навстречу чужому, а оттого враждебному миру…

Мерцание струящегося света нежно ласкало маленький силуэт девушки, и оттого казалось, что источник света находится не за дверью, а исходит от самой девушки. И был он столь тонким и беззащитным, этот свет, что, казалось, не пройдет и доли мгновенья, как рухнет, расколовшись на части, хрупкое небесное стекло, разлетятся во все стороны живые осколки, и враждебный вал тьмы раздавит беззащитный в этом чужом для него мире лучик живого света, погубит небесную девушку, этого маленького и беззащитного ангелочка, посланца другого мира, который еще не может знать, что новый для нее мир может быть враждебным и злым…

И вдруг — словно в затухающий костер бросили вязанку хвороста, кинули пучок сухого валежника — это в руках юного ангела оказались огненные цветы… И в следующее мгновенье ее напряженно сжатые губы осветила лучистая улыбка, глаза озарил теплый свет, и они засияли небесным огнем, просветляя ее милый, очаровательный лик… И тьма, ошеломленная внезапной переменой в облике девушки, и тем, как ярко заполыхали в ее теплых ладонях огненно-красные розы, отступила…

Девушка бережно прижала к груди живое пламя, а перед ней стоял, смущенно опустив глаза, худощавый паренек — тот, кто принес цветы. А воздух вокруг светлел, тьма отступала, мир очищался от скорби и зла, наполняясь немеркнущим ощущением безграничности и всеохватности любви и добра, вечный спутников света.

И световой луч — отныне могучий и сильный — в гордом порыве пробил наконец-то бетонные своды, вырвался на свободу, мгновенно наполняя собой все пространства…

Но тьма не хотела своей власти над мирами лишаться…

Тот всемогущий и вечный, кто правит мирами вселенского мрака, из своей преисподней видел, как нежно улыбалась девушка, рожденная светом, своему земному избраннику, ощущал кожей, как проникает в мельчайшие поры подвластного ему мира свет, струящийся из карих глаз девушки, и, сливаясь с тем светом, что струился из распахнутой двери, озаряет весь коридор и уходит в сопредельные миры и пространства, наполняя мироздание ощущением бесконечности счастья и безграничности бытия…

И в тот самый миг, когда девушка приблизилась к своему избраннику, чтобы отблагодарить его нежным и дружеским поцелуем, неожиданно что-то соткалось из остатков темноты. Нечто бесформенное, маленькое, востроглазое, в клетчатой рубашке и серых брюках… Фыркнуло, осматриваясь… Увидело девушку с цветами и робкого юношу перед ней… Снова фыркнуло и насмешливо глянуло на паренька… тот вздрогнул и отступил на шаг от девушки.

Неожиданно пространство пронзила волна колючего холода — словно злой северный ветер ворвался в помещение и пронесся галопом, мир вокруг омертвляя…

Девушка вздрогнула, пронзенная, как острым мечом, волной холода, закрыла ладонью алые бутоны, пытаясь спасти, уберечь, защитить цветы от ледяного дыхания злого вихря. Но клетчато-серый силуэт возник подле девушки и протянул сухощавую руку к цветам. И тут же холодное дыхание смерти коснулось алых бутонов… Они затрепетали, чуя скорую гибель…

И — словно хлесткий удар тяжелого бича разорвал тишину мирозданья… И порвалось пространство и остановилось время. И горы сдвинулись с места, и разверзлась земля. И разрушились древние города и старинные храмы. И моря и реки вышли из берегов. И разрушились планеты, и взорвались солнца…

Девушка опустила глаза, тяжело, не по-детски вздохнула, и прозрачные хрусталинки слезинок медленно потекли по щекам, оставляя влажные борозды.

Карлик в клетчатом неожиданно принял облик спортивно сложенного молодого человека лет двадцати. В нем не было ничего необычного, разве что слишком длинные волосы, легкая хромота и разноцветные глаза: левый матово-черный, холодный, а левый совсем неживой, как бы стеклянный, наполненный ядовито-зеленой болотной жижей.

Клетчатый радостно улыбался, прищурив левый глаз, а правый с любопытством взирал, изучая, на двоих, которые посмели в этом мире, давно принадлежащим его власти, бросить ему вызов.

И тьма, еще несколько мгновений назад отброшенная светом, повинуясь невысказанному приказу, перешла в наступление… Ядовитая чернота сомкнулась над лучиком света, отсекая его от всех сопредельных миров; и тяжелый свинцовый кулак завис над золотистой головкой хрупкой девушки-ангела. Еще мгновенье — и безжалостная тьма растопчет ее…

Но девушка, казалось, не замечала опасности. Она бережно прижимала к губам умирающие цветы, пытаясь вдохнуть жизнь в почерневшие бутоны, но божественный дар уже покинул некогда огненные цветы… и когда девушка это поняла, то скорбный вздох вырвался из ее юной груди… Она небрежно смахнула со щек соленую влагу, потускневшим взором обвела пространство…

Увидела своего избранника, потянулась к нему, словно прося защиты… Но клетчатый бесцеремонно вклинился между ними. Девушка почувствовала мертвое давление его взгляда — и медленно пошла к двери — туда, откуда из последних сил тянулся к ней лучик света… да, несколько мгновений назад она впервые вместе с лучом света пришла в чужой мир, чтобы наполнить его добром и светом, и встретить там своего избранника — так было предначертано Богом. И свет выполнил Его предначертание — разрушил тяжелые бетонные своды и ушел в другие миры и пространства. И кто знает, быть может, где-то за тридевять миров и тридесять галактик сейчас кто-то радуется его доброму и теплому прикосновению. Радуется и не знает, что свет этот рожден далеко-далеко, совсем в другом мире, и принесла его девушка-ангел, похожая на маленькую девочку-ребенка. Она истратила свой свет на помощь далеким мирам, но ей не хватило его здесь… И теперь лучик света становится все тоньше и тоньше, он медленно гаснет, исчезает, уступая слепому натиску холодной тьмы… И клетчатый повелитель радостно потирает ладони…

Девушка уходила. А рядом с ней шел клетчатый и что-то шептал ей на ушко. А его рука лежала на ее талии…

А тот, кто мог стать избранником девушки, печально смотрел на нее и на своего более удачного соперника, профилем похожего на Айвазовского, не в силах броситься к ней и спасти своего ангелочка от черной власти клетчатого повелителя…

Девушка ушла за дверь. И дверь затворилась. И погас свет. Но перед тем как умереть, он высветил на холодном полу что-то черное, сухое и безжизненное.

То, что осталось от огненно-красных роз…

Цветы выпали из обессиленных рук девушки, когда она скрылась за дверью. А остальное довершила тьма. Тьма и холод, что сковали пространство, когда по безжизненному коридору, обгоняя понуро бредущего куда-то паренька, пронесся чей-то торжествующий смех, подчиняя вс? пространство своей нечеловеческой и жестокой силе…

Но никто ничего не заметил в этой маленькой точке населенного людьми огромного мира. Вокруг продолжалась обычная жизнь: где-то совсем рядом ссорились, где-то веселились, где-то объяснялись друг другу в любви, где-то весело, с размахом, тратили деньги…

…И кто-то тихо плакал на другом конце Вселенной…

Фрагмент 3

Предчувствие Встречи

Дней блаженных сновиденье

Шла Ты чистою стезею.

О, взойди же предо мною

Не в одном воображеньи…

А. Блок.

Я знаю: ты здесь. Ты близко.

Тебя здесь нет. Ты — там.

А. Блок.

…и кто же плакал на другом конце вселенной?..

Да, я вспомнил…

И мысли этого счастливого мига пронеслись сквозь меня сметающим вё горным лавинным потоком.

И — прошлое похоронило меня под обломками, и я снова чуть не забыл, кто я и откуда. Я исчез во времени, я растворился в пространстве, — и помнил только её — девушку, чье имя я только что вспомнил (имя, которое не забывал никогда…), имя той, что ушла навсегда, а ныне — вернулась, чтобы отпраздновать новую встречу.

Я перенесся совсем в другой мир, и в хаотичном кружении восходящего в небеса лазурного света куда-то исчезло такое мне близкое небо. И земля, как голова сединою, покрылась серебристой пылью навсегда ушедших времен. И спокойно текли мудрые реки великой вселенской реки, и ласково пели церковные колокола, и звучала нежная музыка небесных сфер, и жаркое солнце улыбалось с далекой вершины, отвергая темень безжалостной ночи…

А мы стояли у церкви, у древнего храма. И хам этот был не тот, что остался за покинутым перевалом ушедших времен. То была церковь другая, она стояла посреди незнакомого села, примостившись у края грохочущей бездны, над которой струились холодные струи адского водопада.

Мы стояли рядом у поруганной церкви. И я понимал, что теперь мне никогда не суждено вернуться в свой мир — я ушел вместе с ней от других людей, от людей далеких и близких, от знакомых и тех, с кем уже не сойдусь никогда.

Я убежал из реального мира в мир иллюзий, в котором давно уже жила Она, куда страстно влекли меня сладкие грезы о потерянном прошлом. Я убежал к ней, чтобы остаться здесь, чтобы забыть себя самого. Но трудно забыть реальный мир — даже рядом с Ней. И мысли о покинутой родине проносятся сквозь меня стремительным горным потоком, и я тревогой и страхом смотрю неизвестные мне картины оставленной за перевалом жизни — я вижу себя над краем глубокой пропасти, над ревущим дьявольским водопадом — так было, когда Она ушла от меня в свой далекий мир, скрытый океанами и морями; — и я вижу вершины недоступных гор, которые прорывают окровавленные облака острыми пиками вершин, и на землю струятся живые капли гибнущей жизни; — и кровавые слезы и горькие стоны свинцовые тучи из груди низвергают; — и острые пальцы безжалостных пиков тянут корявые когти к душе одинокого странника; — и — что-то неровное, бледное, линейно-однообразное возникает повсюду, словно кто-то незримый, но огромный и страшный дирижирует застывшим в тревоге пространством.

И я снова вижу, как видел когда-то — века? Столетья? Миллионолетья? — как пенятся, ворчат и гремят холодные горные реки; — как грозный страх, порождение громогласного голоса мрачной преисподней, гремит из расщелин, а я стою среди них, одинокий и беззащитный, и перед мои остановившимся взором возникают — ледники, пики, камни, реки, тучи и травы, звери и птицы, развороченные кладбища на руинах в катастрофах погибших миров, где навсегда опустели дворцы, города и поселки — без неё…

И миры стремительно проносятся через меня, и я вижу жизнь нерасчлененной на части, и она проникает мне в самую душу, и встают предо мною картины вселенского фильма, и я вижу себя падающим с вершины горы в мертвую пропасть, что распростерла свое гниющее чрево между землею и небом, между царством бестелесных теней и божественным раем. И вселенная дрожит, рыдает, терзается, дробится на частицы, испаряясь под натиском жизни и смерти, и вновь, как во все времена, возрождаясь над бесконечными мирами с помощью животворящего, всесильного Хаоса, — только он может вернуть меня и мои мир к жизни…

И я вижу рождение нового мира, и Она стоит рядом со мной наблюдая за рождением жизни. И в ее грустных черных глазах безмолвно отражается прошлое, настоящее и грядущее время, и я погружаюсь в глубину ее лучистых глаз, пытаясь постигнуть — что изменилось за тысячелетья разлуки? И я вижу в глубине ее глаз незнакомый горный перевал, за которым, прячась в дымке слепого тумана, лежит в голубом океана маленький остров. И был этот остров и далеко и близко, и летала над ним сизокрылая Чайка, маленькая девушка-чайка…

И не мог я понять, что могло это значить? Было ли это наваждение, или вернулась память о прошлом?

Наваждение.

Память о прошлом…

И все горы куда-то исчезли, и я стоял на пустынной равнине, у разрушенной церкви, от которой когда-то я начал свой путь к далекой вершине, чтобы вновь оказаться низвергнутым в пучину воспоминаний о прошлом.

И я видел; — в бледной дымке туманной возвышается смутно-незримая колокольня, которая когда-то возвышалась над церковью, а потом… — но я снова не понял, что случилось потом, потому что сова изменилась картинка…

И я снова стоял рядом с Ней и смотрел ей в глаза, и видел, что они поблекли за тысячелетья разлуки, и я видел в ее глазах отраженья реальных миров — как рушатся древние храмы и тысячелетние города превращаются в серую пыль — но на дальнем острове, путь на который мне не суждено никогда отыскать, потому что он хорошо спрятан во времени и пространстве и скрыт океаном, течет нормальная жизнь, там неведомы разлуки и страхи потерь, там не знают кошмаров, и не слышно скорбных рыданий жен, матерей и детей… и я понимаю, почему не дано мне достичь этого благословенного острова — я не был рожден в том тихом мире, и потому должен уйти, без надежды вернуться… — и я возвращаюсь в тот серый. Грубый и грязный, наполненный завистью мир, откуда уходят, навсегда оставляя друзей и любимых, и где уже никогда не воскреснуть душе, не воспрянуть в даль поднебесья, ощутив за спиною сильные крылья, не познать радость полета. В этом мире можно только исчезнуть. Умереть, распасться на части. — и разбиться о стену непонимания, углубляя глухое ущелье над гранями грозных громад бессердечного мира, который закрыл тебе путь в твою прошлую жизнь… — и отныне тебе остается только пытаться уловить сладкие звуки оттуда, и с тоскою смотреть на тусклые, мертвые окна, и с нетерпением ждать, что когда-то зажжется в них свет, и твоя жизнь обретет старый смысл, потому что горящие окна означают — то вернулась Она, и не изменили ее годы и тысячелетья разлуки, потому что снова Она посмотрит на тебя тем самым дружеским взглядом. Ласковым взглядом темных и грустных очей, до краев наполненных жизнью. Посмотрит, и озарят ее юные губы улыбка, и изменит своё предначертанье грядущее, и ты снова сможешь вернуться туда, годы и время расторгнув. Вернуться чтобы остаться там — навсегда…

И в душе твоей тут же что-то воспрянет, и ты распрямишь легкие крылья и рванешь в высоту поднебесья, откуда повеет чем-то до боли знакомым прелестным и милым, что нельзя забыть никогда, даже если ты очень захочешь…

Так начнется все снова — как в той, навсегда утраченной жизни?

Я стою вместе с Ней у края грохочущей бездны…

…на морском иль речном берегу…

…в чистом поле…

…посреди водопада…

— а где-то вдали, за горами, лежит маленький остров, скрытый сизой дымкой тумана — как мне доплыть до него? Над островом реет сизокрылая Чайка, мудрая птица, что всегда пребывает в печали. Я спрошу у нее — как мне достичь счастливого острова? Что мне ответит она? Что мне снова закрыт путь на остров? Или я сам должен искать его, стоя у поруганной церкви?

Вместе с Ней — Той, Что Вернулась?

Та, Что Вернулась — так теперь Её имя, так Её отныне зовут.

И я верю — как верить может ребенок в бессмертье — что Она теперь никуда не уйдет, не исчезнет. А если уйдет — то непременно вернется и развеются скорбные страхи, и расплавятся ржавые тучи, и растает душевная тяжесть, и мир станет краше, добрее и чище — потому что вернется Она. Потому что утро настанет…

А сейчас царит ночь. Глубокая, тихая ночь. И земля мирно спит, и небеса только готовятся к выходу солнца.

А я и Она — напротив друг друга.

И никто не мешает нам праздновать встречу.

И счастливые мысли бегут сквозь меня горным лавинным потоком, сладко тревожа беспокойное сердце яростью снежной лавины.

И настоящее меркнет в добром и ласковом сне, и, расторгнув течение времени, возвращается прошлое, и туда можно снова вернуться — зная, что все повторится — и разлуки, и встречи…

И снова мы будем вместе — на этот раз — навсегда!..

Content

Бор Алекс
ПРЕДЧУВСТВИЕ ВСТРЕЧИ
Романтическая фантазия в трех фрагментах

Фрагмент 1 Сон — как сон и не сон

Фрагмент 2 Праздник грусти

Фрагмент 3 Предчувствие Встречи