Эрнест Капандю

Таинственный незнакомец

Часть первая. Дело чести

I. Трое неизвестных

Тридцатого января 1745 года, когда часы на церкви Святого Николая пробили половину одиннадцатого, экипаж, выехавший с улицы Грене, остановился у стен аббатства. Извозчик сошел с козел и отворил дверцу, из экипажа вышли трое.

В этом уголке Парижа было пустынно, и, когда стук колес экипажа затих вдали, опустилась глубокая тишина. Три человека неожиданно двинулись с места и приблизились вплотную друг к другу, как бы намереваясь посоветоваться между собой.

Все они были одинаково высокого роста и одеты в черное, каждый кутался в складки длинного темного плаща, закрывавшего нижнюю часть лица, шляпа прятала верхнюю.

Они беззвучно переглянулись. Затем стоявший в середине сделал движение рукой, другие наклоном головы выразили согласие, и все трое двинулись вдоль стены аббатства по направлению к заставе. На углу улицы Вербуа они повернули направо и остановились у двери небольшого двухэтажного дома.

— Может, зажечь фонарь? — спросил один из незнакомцев очень тихо.

— Нет, — ответил другой, — я смогу вывести вас к крыльцу, выходящему в сад.

— Господа! — сказал третий так же тихо. — Полагаю, что для большей осторожности нам следовало бы надеть маски до того, как мы выйдем в сад, и условиться, как называть друг друга.

— Согласен, — сказал второй властным тоном, — я буду называться А.

— Я — Б, — сказал первый.

— Если так, то я буду В.

А, который шел первым, остановился перед небольшим домиком, вошел внутрь и тут же вышел, держа в руках две кирки и лопату.

Б и В взяли кирки, А оставил себе лопату. Сад был довольно большим и имел очень запущенный вид: он зарос плющом и сорняками, повсюду были деревья с обнаженными ветвями.

А свернул в аллею, спутники следовали за ним. Они дошли до круглой площадки, в центре которой росло абрикосовое дерево.

— Здесь! — сказал А, указывая на землю.

И трое неизвестных стали копать. Не меньше десяти минут продолжалась эта невероятно трудная работа, вдруг В остановился.

— Я чувствую, что моя кирка встретила что-то твердое.

— Копайте осторожнее, — взволнованно сказал А, — чтобы ничего не повредить.

Скоро они вынули слой известки, скрывавший то, что лежало под ним. В этот-то слой и врезалась кирка. С большой осторожностью, снимая покрытие кусок за куском, неизвестные вскрыли могилу. Все трое склонились над ней.

— Ничего не видно, — заметил Б.

— Следует зажечь фонарь, — сказал А, — потому что нам требуются самые точные сведения.

В подошел к месту, где лежал его плащ. Он взял фонарь, зажег его и осветил могилу.

Глубина могилы была футов пять. На дне лежал скелет с веревкой на шее. Зубы и волосы прекрасно сохранились, и на суставе одного пальца виднелось золотое кольцо. Несколько костей лежало отдельно, но по положению черепа, позвоночника и костей одной руки и одной ноги легко было понять, что тело сохранило положение, в котором было погребено.

— Вы видите, что это произошло именно здесь, господа, — сказал А.

— Да, — ответил В, внимательно изучавший скелет, — но меня удивляет, как он хорошо сохранился…

— Это объясняется просто, — сказал Б, — при погребении тело засыпали негашеной известью, но второпях забыли залить известь водой, так что вместо того, чтобы уничтожить труп, известь сохранила его. Ткани исчезли, но скелет не поврежден.

— Теперь внимательно осмотрим скелет, — сказал А, — соберем его и определим возраст и пол покойника, причину смерти и ее давность. Чтобы завершить наше дело, мы не должны иметь никаких сомнений, господа. Кости отнесем в погреб этого же дома. Чтобы даже свет луны не смог проникнуть туда, запрем двери и окна, зажжем свечи и начнем работу.

Все трое во главе с А вошли в погреб, зажгли свечи и, положив кости на большой дубовый стол, стоявший посреди погреба, начали собирать их.

Без сомнения, эти люди были достаточно опытные в подобных делах, потому что трудились с ловкостью и точностью, которые были достойны анатомов и хирургов. Через полчаса скелет был полностью составлен. Незнакомцы начали внимательно осматривать его.

— Скелет, несомненно, принадлежит женщине, состояние костей и позвонков указывает на юный возраст.

— Волосы прекрасно сохранились, — прибавил В, — и их золотистый оттенок тоже подтверждает молодость умершей.

— Зубы были длинные, — заметил А.

— Рука худа и изящна.

— Да, а длинные ногти указывают на то, что эта женщина не занималась тяжелой работой.

— Она была или рыжей, или белокурой.

— Этой женщине должно было быть лет тридцать, — предположил Б, — несмотря на проглядывающую седину.

— Какова причина ее смерти, — продолжал А, — убийство или самоубийство?

— Несомненно, убийство, — уверенно сказал В.

— Обратите внимание на шею, — сказал Б, — на позвонках еще виднеются шесть кругов веревки…

— Стало быть, причина смерти — удавление?

— Очевидно.

— А самоубийство полностью исключается?

— Посмотрите на веревку: круги ее идут спереди назад и сверху вниз, это показывает постороннюю руку.

— Итак, — заговорил В, — этой женщине было от тридцати до тридцати пяти лет. Она не была высока ростом, имела тонкие руки и светлые волосы, была удавлена и погребена почти тотчас после смерти, а смерть — мы это с уверенностью заключаем из состояния костей — случилась не более двадцати лет назад. Согласны вы с этим, любезный господин Б?

— Полностью, — ответил Б, поклонившись.

— Мы добьемся справедливости! — сказал А, глаза которого сверкали сквозь бархатную маску.

— Да услышит вас Бог, — сказал В.

— Но мы забыли про золотое кольцо, которое может доставить нам дополнительные сведения, — продолжал Б.

— Нет ли там имени или начальных букв? — спросил В.

— Нет, есть только дата. Можете прочесть.

В осмотрел кольцо со всех сторон и прочел:

— «30 января 1710 года».

— Вы думаете, что это число означает день свадьбы? — спросил Б.

— Уверен, — ответил А.

Он взял кольцо из рук В и спрятал в карман жилета.

— Что мы теперь должны делать?

— Мы положим кости в могилу, — ответил А. — Зароем могилу и уйдем из этого дома.

Через три часа после своего прихода они покинули дом на улице Вербуа, и снег, покрыв землю белой пеленой, уничтожил их следы.

II. Первая встреча

Около половины второго наши три незнакомца дошли до того места на улице Сен-Мартен, где улица Гран-Юрлер берет начало у улицы Жан-Робер.

Они остановились, шепотом перекинулись парой фраз, потом Б повернул налево и исчез на дороге, ведущей к кладбищу, двое же других повернули направо к улице Сен-Дени.

А и В не снимали своих черных бархатных масок и, одетые в плащи, вырисовывались, как два черных призрака, на покрывавшем землю белом ковре.

Полное безмолвие царило в этой части Парижа. А наклонился к своему спутнику:

— Ну что? — спросил он.

— Я признаю, — ответил В, — что вы действительно мой начальник.

— Стало быть, вы полностью мне доверяете?

— Полностью, в самом широком смысле этого слова.

— Как вы думаете, могу я положиться на Б, как на вас?

— Думаю, можете, хотя он не имеет таких причин, как я, слепо вам повиноваться.

— Я сам так же думаю и так же, как и вы, убежден, что могу вполне довериться ему. На всякий случай следует понаблюдать за ним.

— Я берусь за это.

— Кстати, — заметил В, — я должен сделать вам одно замечание. Когда мы закончили работу и положили кости в могилу, вы оставили у себя кольцо. Вы сделали это намеренно?

— Я оставил его у себя, потому что это ключ к событиям, вам неизвестным, трагические последствия которых вы, вероятно, скоро узнаете.

— «30 января 1710 года», выгравированное на этом кольце, показывает, что сегодня ровно тридцать пять лет, как это кольцо было дано той, которая его носила.

— Это очевидно, — сказал А.

— Стало быть… это просто случайное совпадение?

— Нет. Если я назначил этот день для того, чтобы действовать, то только потому, что я знал, что сегодня годовщина. Если Б задаст вам этот вопрос, скажите ему то же самое.

Слегка поклонившись, он собирался удалиться, но потом вернулся к своему спутнику.

В пошарил в кармане и вынул сложенную бумагу, которую подал А.

— Письмо Бине, — сказал он.

— Он согласен? — спросил А, взяв письмо.

— На все!

— Пусть хранит тайну, если хочет остаться на своем месте. Когда король охотится?

— Послезавтра.

— В Сенарском лесу?

— Да.

В быстро удалился.

А, закутавшись в плащ, двинулся к кладбищу. Снег лежал толстым слоем. Стояла глубокая тишина. А шел медленно, твердыми шагами, как человек, знающий дорогу, которой он должен следовать среди лабиринта могил.

А остановился перед деревянным крестом и стоял неподвижно, сложив руки и склонив голову. Крупные слезы падали из его глаз на сложенные руки.

— Отец мой, — сказал он глухим голосом, — вот обручальное кольцо, которое я нынешней ночью снял с пальца моей матери и принес на твою могилу. Тридцать лет назад в этот день вы оба были счастливы и будущее улыбалось вам. Двадцать лет назад, в эту самую ночь, в этот самый час вы оба сделались жертвами гнусных убийц! Тебе, отец мой, я поклялся отомстить! С помощью Неба я шел по пути, который должен был привести меня к истине. Сегодня ночью я нашел доказательство. Над этим кольцом, отец мой, которое ты надел на палец моей матери, я повторяю клятву и исполню ее. И это мщение будет продолжаться без пощады и без остановки до самого того часа, пока Бог не соединит меня с тобой!

А встал с колен и, протянув обе руки над могилой, повторил:

— Клянусь!

А медленно вернулся к сторожке, тихо постучал в дверь и сказал:

— Подойдите сюда, друзья мои!

Он еще не успел произнести этих слов, как сторож и его жена показались в дверях. А вынул из кармана два кожаных мешочка.

— Андре! — сказал он, подавая один мешочек сторожу. — Вот пятьсот луидоров на похороны всех трудолюбивых людей, семейства которых слишком бедны для того, чтобы похоронить приличным образом отца, мать, ребенка.

Потом он повернулся к Мари и продолжал:

— Мари, вот пятьсот луидоров для больных детей и несчастных матерей. Благодаря вам я мог два года преклонять колени на могиле моего отца, а с этой ночи, наконец, и на могиле моей матери.

— Мы должны по-прежнему хранить тайну? — спросила Мари.

— Эта тайна должна умереть с нами.

— Ваша воля будет исполнена, — ответила Мари, поклонившись. — Вы пойдете один в такой час, в такую вьюгу?! — спросила она.

— Если я встречу разбойников, у меня достаточно золота, чтобы откупиться от них. Если этого золота будет мало, у меня за поясом пара пистолетов и, кроме того, шпага.

Открыв дверь, А сделал прощальное движение рукой Андре и Мари. Снег не переставал идти. А снова надел маску и, закутавшись в плащ, пошел быстрым шагом вдоль высокой стены Люксембургского особняка. Когда он проходил по улице Сен-Фиакр, вдруг раздался крик: «Кукареку!» А остановился: его окружили шесть человек. Пятеро держали в правой руке пистолеты, а в левой — шпаги с короткими и толстыми клинками. Шестой прятал руки в карманах своего короткого кафтана.

На всех шестерых были лохмотья, а лица вымазаны двумя красками, красной и черной. Ничто не могло быть страшнее вида этих невесть откуда появившихся существ.

А осмотрелся вокруг без малейшего волнения.

— Что вам нужно? — спросил он твердым голосом, не принимая оборонительной позы.

Тот из шестерых, у которого руки были засунуты в карманы, медленно подошел:

— Заплати двадцать луидоров за яйцо, которое обеспечит тебе спокойствие на всю ночь.

— А если у меня нет таких денег?

— Ты в маске, хорошо одет, у тебя внешность дворянина, ты возвращаешься с какого-нибудь любовного свидания, ты — вельможа и, значит, богат.

— А если ты ошибаешься?

— Я не ошибаюсь. Плати! Слово Петуха.

— А если я буду защищаться? — спросил А, внезапно раскрыв свой плащ.

Он схватил два пистолета, заткнутые за пояс.

— Не сопротивляйся! — приказал тот, кто назвал себя Петухом. — Плати или умри!

— Я заплачу, — сказал А.

Он вынул из кармана двадцать луидоров.

— Квиты! — сказал разбойник. — Ты можешь идти куда хочешь нынешней ночью, а если кто-нибудь тебя остановит, покажи это яйцо — и тебя пропустят.

Он поклонился, раздалось кукареканье, и все шестеро исчезли.

Через несколько минут А дошел до предместья Сен-Дени, где возвышался монастырь Сестер Милосердия, которых звали тогда Серыми Сестрами.

В прихожей сидела сестра милосердия.

— Чего хочет брат мой? — спросила она.

— Поговорить с матушкой от имени страждущих, — ответил А. — Вы знаете, что сегодня тридцатое января, сестра моя?

А сделал заметное ударение на последней фразе. Сестра милосердия отошла в сторону и встала к стене.

А прошел через двор в часовню.

Женщина в одежде сестры милосердия стояла на коленях перед алтарем и молилась, перебирая четки своими худыми руками. А медленно подошел и встал на колени за спиной монахини.

— Помолитесь за меня! — сказал он.

Монахиня тихо повернула голову; она, по-видимому, нисколько не была удивлена.

— Это вы, брат мой? — сказала она, вставая.

— Сегодня тридцатое января, сестра моя, — ответил он, — и четвертый час утра.

— Я вас ждала.

А остался на коленях. У него в руках был маленький ящик, который он подал настоятельнице.

— Вот мое обычное приношение, — сказал он.

Настоятельница взяла ящик.

— Да примет этот дар наш Создатель! — сказала она. — Брат мой, вот уже четвертый год, как ночью тридцатого января вы приносите мне в эту часовню сто тысяч ливров, чтобы тайно раздавать страждущим.

— Через год в этот самый час, — сказал А и поклонился.

Он прошел двор, прихожую и быстрыми шагами направился к Сен-Дени.

Пробило четыре часа на монастырской колокольне.

— Добрые дела кончены, — сказал А, — теперь очередь за скверными. Час благодеяния прошел, час мщения пробил!

III. Волшебная звезда

Снег перестал идти, но черные тучи над Парижем предвещали, что скоро он пойдет опять.

А шел по направлению к Сене. Дойдя до улицы Коссонри, он замедлил шаги и стал осторожно двигаться вдоль стены кладбища. Напротив кладбищенских ворот стояла карета без герба.

А бесшумно подошел. Стекло дверцы, которое было поднято, вдруг опустилось, и голова женщины, закутанная в шелковые складки черного капюшона, показалась в тени.

— Откуда явилась звезда? — спросил он.

— Из леса, — ответил нежный взволнованный голос.

А подошел ближе.

— На маскараде в ратуше все будет готово, — сказал он.

— А Бине?

— Он с нами. Вот его письмо.

— А Ришелье? — спросила незнакомка.

— Он ничего не знает и не будет знать.

— А король?

— Он не расстается с миниатюрным портретом.

— Маскарад будет совсем скоро?

— Да, надо взять реванш нынешней ночью, или все погибнет.

— Но как?

— Делами мадам д’Эстрад занимается начальник полиции.

— О! С ним бессмысленно бороться. Фейдо всемогущ!

— Не бойтесь ничего, он выйдет из игры до маскарада… Его убьет шутка. Вы все узнаете, когда придет пора. Продолжайте ваше дело и положитесь на меня.

А шагнул назад, поклонился, но шляпы не снял. Дама в капюшоне жестом остановила его. Быстро наклонившись, она взяла кожаный мешочек, лежавший на передней скамье, и протянула его А. Тот даже не поднял руки, чтобы взять мешок.

— Как, — сказала дама, — вы не хотите?..

— Больше ничего! — ответил А. — Пожалуйста, положите мешок обратно. Считаете ли вы, что я служу вам хорошо?

— Прекрасно!

— Я не принял вашей руки с деньгами, но я прошу вас дать мне вашу руку пустой.

Изящная, красивая рука с белоснежной кожей без перчатки была просунута в дверцу. А взял эти тонкие пальцы в свою левую руку и поднес их к губам, а правой быстро надел на палец бриллиантовый перстень, до того прекрасный, что тот засверкал в ночной темноте, как светлячок в густой траве.

— О! — сказала дама с восторгом. — Но я не могу принять…

— Это ничтожная безделица.

— Но, боже мой, кто вы?

— Когда весь двор будет у ваших ног… тогда вы меня узнаете, потому что я приду просить у вас награду за свою службу!

— Приходите, я исполню все, о чем вы меня попросите.

— Поклянитесь!

— Клянусь!

— Через месяц вы не будете мне обязаны ничем.

— Как, — прошептала молодая женщина, — вы думаете, что мне удастся?..

— Да. Через месяц в Версале.

А отступил и сделал движение рукой. Извозчик взял вожжи, ударил ими лошадей, которые, несмотря на снег, пошли крупной рысью. Карета исчезла на улице Ферронри.

Меньше чем за десять минут А дошел до набережной и остановился на улице Сонри возле двери одного из домов.

Ночью, да еще в такую погоду эта часть Парижа выглядела весьма уныло. Мрачное здание суда возвышалось на противоположном берегу, как грозная тюрьма с зубчатыми стенами и остроконечными башнями.

Вдруг запел петух в ночной тишине, он пропел три раза. А кашлянул, на набережной показалась тень. С изумительной быстротой человек обогнул угол улицы Сонри и очутился напротив А. Он поднес руку ко лбу, как солдат, отдающий честь начальнику.

— Особняк окружен? — спросил А.

— Наилучшим образом. Ваши приказания исполнены.

— Где Растрепанный Петух?

— На улице Барбет, с одиннадцатью «курицами».

— Где Петух Коротышка?

— У монастыря Святого Анастасия, с десятью «курицами».

— Где Петух Яго?

— В подвале особняка Альбре, с десятью «курицами».

— Золотой Петух на Монмартре с пятью «курицами», — перебил А.

— Вам это известно? — удивился его собеседник.

— Я заплатил за право пройти, не выдав себя.

Он вытащил яйцо из кармана и сказал:

— Хорошо. Иди и приготовь все к полету.

— Куда летим?

— Узнаешь об этом, когда я к тебе приду.

Человек исчез в снежном вихре. А все стоял на том же месте спиной к двери. Он прислонился к ней, потом поднялся на деревянную ступень и стоял так несколько секунд. Вдруг дверь сама отворилась и А оказался в узкой комнате. Он снял плащ, шляпу с широкими полями и маску.

Луч фонаря осветил лицо человека лет тридцати пяти, невероятно красивого. Во взгляде была видна твердость, показывавшая необыкновенную душевную мощь. Кожа была бледной, черты — правильными, губы — розовыми. Обнаруживалась в чертах лица и доброта.

А стряхнул с платья следы земли, оставленные ночным посещением сада на улице Вербуа, потом пошел к умывальнику и старательно вымыл руки, а из шкафа, стоявшего возле стола, достал треугольную шляпу с черной шелковой тесьмой и серый плащ.

Едва он шагнул на первую ступеньку маленькой лестницы, ведущей на второй этаж, яркий свет показался наверху, и нежный голос спросил:

— Это ты, Жильбер?

— Да, сестрица, это я! — ответил А.

Он проворно поднялся по лестнице. Молодая девушка стояла на площадке этажа с лампой в руке.

Девушка была среднего роста, нежная и грациозная, румяная, с большими голубыми глазами и прекрасными светло-русыми волосами золотистого цвета. Лицо ее выражало радостное волнение.

А и девушка, беседуя, прошли в комнату, просто меблированную, оба окна которой выходили на набережную.

— Ты видел Ролана?

Тот, кого девушка назвала Жильбером, взглянул на нее с улыбкой.

— Да, — сказал Жильбер, смеясь, — я видел Ролана, моя дорогая Нисетта. Он сказал, что ему хотелось бы называть меня братом, чтобы иметь право называть тебя своей женой.

Нисетта обвила руки вокруг шеи брата и, положив голову на его плечо, заплакала.

— Ты очень любишь Ролана?

— Конечно!

Нисетта произнесла это с наивностью, показывавшей ее чистосердечие.

— Нисетта, — сказал Жильбер твердым голосом и пристально посмотрел на сестру, — ты знаешь, что я не люблю никого на свете, кроме тебя.

— Дорогой брат, — живо перебила его Нисетта, — мое счастье в твоих руках, я буду слепо повиноваться тебе.

— Поцелуй же меня, Нисетта, иди скорее в свою комнату и ложись спать. Твое счастье в надежных руках.

Нисетта, в последний раз посмотрев на брата, ушла в соседнюю комнату. Жильбер не спускал с нее глаз.

«Люди терзают мое сердце, и Господь в своем щедром милосердии даровал мне этого ангела для того, чтобы остановить зло».

Он пошел к другой двери, напротив той, которая вела в комнату Нисетты.

— Проклятое французское общество! С какой радостью я заплачу наконец всем этим людям за зло, которое они принесли мне!

Он приложился лбом к стеклу; снег продолжал падать. В тишине послышалось пение петуха.

— Пора, — сказал Жильбер, вздрогнув, — будем продолжать мщение!

Снова подойдя к двери, он запер ее на задвижку. В комнате Жильбера стояли большая дубовая кровать с балдахином, огромный сундук, четыре стула и стол. Жильбер подошел к камину и, наклонившись, приложился губами к одному из отверстий на боковой раме. Раздался пронзительный свист где-то вдали, со стороны набережной, потом снова послышалось пение петуха. Жильбер погасил фонарь, который он поставил на стол, и комната погрузилась во тьму.

* * *

На часах «Самаритянки» пробило половину четвертого пополуночи. Это было через несколько минут после того, как А прислонился к двери дома на улице Сонри.

Под аркой какая-то черная масса еле заметно выделялась из сплошной темноты. Это были двадцать человек, прижимавшиеся один к другому и сохранявшие глубокое молчание. Вдруг раздался легкий шум. Между людьми, находившимися тут, проскользнул человек и сказал чуть слышно:

— Да!

Это слово, произнесенное в тишине, произвело магическое действие: радостный трепет пробежал по собравшимся, все выпрямились и, видимо, воодушевились.

— Внимание и молчание, — сказал пришедший.

Моментально воцарилась тишина. Снег продолжал идти всесильнее и сильнее и был до того обильным, что превратился в занавес, через который не мог проникнуть взор.

На «Самаритянке» пробило четыре часа, когда еще один человек, держась за конец веревки, другой конец которой был прикреплен к высоким сваям, спрыгнул под арку.

Все расступились, и человек этот остался один среди круга. Он был одет в темно-коричневый костюм, прекрасно обрисовывавший его красивую фигуру. На нем были большие сапоги, узкие панталоны и куртка, стянутая кожаным поясом. Голова его была не покрыта, волосы так густы и роскошны, что сам Людовик XIV позавидовал бы ему. Лицо украшали огромные усы и борода, покрывавшие всю нижнюю его часть. Густые брови нависали над глазами. Невозможно было разглядеть черты лица, потому что видна была только черная масса из бороды, усов, бровей и волос. Пара пистолетов, короткая шпага и кинжал были заткнуты за пояс. Через левое плечо человека был перекинут черный плащ. Он осмотрел всех быстрым взором.

— Вы готовы? — спросил он.

Все сделали утвердительный знак.

— Каждый из вас может стать богачом, — продолжал человек, — но дело опасное. Дозорные предупреждены. Выбраны лучшие солдаты. Вам придется драться. Половина из вас, может быть, погибнет, но другая половина получит сто тысяч ливров.

Послышались возгласы восторга.

— Дети Курятника! — продолжал человек. — Вспомните клятву, которую вы дали, когда признали меня начальником: чтобы ни один из вас не отдался в руки врагов живым!

Он направился к набережной, и все последовали за ним. Снег падал густыми хлопьями.

IV. Двенадцать гостей

В эту ночь легендарная балерина Комарго давала ужин. Дочь Жозефа Кюппи, воспитанница знаменитой Прево, Мари Комарго начала свое восхождение к успеху скандальным новшеством и громким приключением.

Новшество состояло в том, что Комарго была первой танцовщицей, которая решилась надеть короткое платье. Весь Париж толковал об этом в продолжение целого месяца. В один прекрасный вечер, во время представления, один из дворян бросился на сцену, схватил Комарго и убежал вместе с ней. Этим дворянином был граф де Мелен. Он увез Комарго и запер в своем особняке.

Отец Комарго обратился к королю, и только повеление Людовика XV возвратило свободу очаровательной пленнице.

В эту ночь за столом сидели двенадцать гостей.

Комарго, как подобает хозяйке, занимала первое место. По правую ее руку сидел герцог де Коссе-Бриссак, а по левую — герцог де Ришелье, напротив нее — мадемуазель Дюмениль, знаменитая трагическая актриса, имевшая огромный успех в роли Меропы, новом творении Вольтера, который был уже известен, хотя еще не находился в зените своей славы.

По правую руку Дюмениль сидел остроумный маркиз де Креки, впоследствии прекрасный полководец и хороший литератор. С другой стороны без умолку болтал блестящий виконт де Таванн, который в царствование Людовика XV сохранил все привычки регентства.

Между виконтом де Таванном и герцогом де Коссе-Бриссаком сидели Софи Комарго, младшая сестра балерины, и Катрин Госсен, блистательная актриса, «трогательная чувствительность, очаровательная речь и восхитительная грация» которой, по словам современников, приводили публику в восторг.

Молодой красивый аббат сидел между этими женщинами. Это был аббат де Берни, тот, которого Вольтер прозвал Цветочницей Бабеттой и который ответил кардиналу Флери, сказавшему ему грубо: «Вам не на что надеяться, пока я жив». — «Ну что же, я подожду!»

Наконец, между герцогом де Ришелье и маркизом де Креки сидели: мадемуазель Сале, приятельница Комарго и ее соперница на хореографическом поприще, князь де Ликсен, один из молодых сумасбродов своего времени, и мадемуазель Кинон, которой тогда было сорок лет. Она была красивее всех молодых женщин, окружавших ее. Кинон, уже получившая двадцать два из тридцати семи писем, написанных ей Вольтером, в которых он называл ее «остроумной, очаровательной, божественной, мудрой Талией», «любезным рассудительным критиком и владычицей», в то время уже четыре года как перестала выступать на сцене.

Пробило три часа. Никто из собравшихся не слышал боя часов — до того интересным и живым был разговор.

— Однако, милая моя Дюмениль, — говорила Сале, — надо бы запретить подобные выпады. Это ужасно! Вы, должно быть, очень испугались?

— Я на несколько дней сохранила яркое воспоминание о столь сильном выражении эмоций, — смеясь, ответила знаменитая актриса.

— Господа, — сказал Таванн, выпивая свой бокал, — как я сожалею, что не смог привести к вам своего знакомого. Я встретил его сегодня в ту минуту, когда выходил из своего особняка. Когда я сказал, куда иду ужинать, он ответил: «Как жаль, что этой ночью я должен завершить несколько важных предприятий».

— Мы его знаем? — спросила Комарго.

— Вы его знаете все… по крайней мере, по имени. Его известность увеличивается каждый день, потому что это имя у всех на устах.

— Но кто же это? — спросил Ришелье.

Таванн принял позу, исполненную достоинства.

— Петушиный Рыцарь, — сказал он.

Наступило минутное молчание, потом все мужчины расхохотались.

— Как! Вы говорите о Петушином Рыцаре? Об этом разбойнике, которым занимается весь Париж?

— Именно.

— Об этом человеке, который ни перед чем не остановится?

— О нем самом, мадемуазель.

— И вы говорите, что он ваш друг?

— Самый лучший.

— А я бы хотел увидеть этого Петушиного Рыцаря! — воскликнул Ликсен. — Потому что, если память мне не изменяет, он ограбил пятнадцать лет тому назад особняк моей милой тетушки и теперь рассказал бы мне подробности.

— Ах да, любезный герцог, вы, должно быть, все помните — вы же были у моей тети в тот вечер.

— Я провел вечер в ее ложе в опере, и мы вернулись вместе в особняк: княгиня де Мезан, я и Петушиный Рыцарь. Только я уехал после ужина, а счастливец Рыцарь ночевал в особняке.

— Как? — сказал аббат де Берни. — Вы вернулись из оперы с Петушиным Рыцарем и княгиней?

— Да, втроем, нас привезла одна карета.

— Петушиный Рыцарь редко ходит пешком, — заметил Таванн.

— И вы вернулись все трое в одной карете? — спросила Госсен.

— Трое в карете? Нет, мадемуазель, я этого не говорил. Мы с княгиней ехали в карете. Рыцарь же привязал себя кожаными ремнями к карете под рессорами и таким образом въехал во двор. Так что его появление не было замечено охранником особняка.

— А уж этого цербера нелегко обмануть, — вскрикнул Ликсен, — поверьте мне!

— Ну а потом что случилось? — спросила Комарго.

— Возможно, — продолжал Ришелье, — Рыцарь ждал в этом положении, пока все в конюшне не легли спать. Тогда он забрался в главный корпус здания, вошел в комнату княгини, не разбудив ее камеристок. Он бесшумно взломал замок бюро, вынул тысячу луидоров и большой портфель.

— А потом? — спросили дамы.

— Потом он ушел. По крыше. Он пролез в окно прачечной на чердаке и спустился по простыне. Кражу обнаружили на другой день, и то тетушка отперла свое бюро уже после того, как Рыцарь уведомил ее.

— Ха-ха-ха! Это уж чересчур! — вскрикнула Кинон, расхохотавшись. — Петушиный Рыцарь уведомил вашу тетушку, что обокрал ее?

— Да. Он ей отослал на другой день портфель, даже не вынув из него ее облигаций.

— И в этом портфеле, — прибавил Ришелье, — было письмо, подписанное его именем. В письме разбойник просил княгиню принять обратно ее портфель и его нижайшие извинения.

— Он заканчивал письмо, выражая сожаление, что лишил такой ничтожной суммы столь знатную даму, которой, если понадобится, он будет очень рад дать взаймы вдвое больше.

— Ты говоришь, что он твой друг? — заметил Ришелье.

— Я это говорю потому, что это правда. Вот что Петушиный Рыцарь сделал для меня. За шесть часов он дважды спас мне жизнь. Он убил трех подлецов, которые хотели убить меня. Он велел отвезти за пятьдесят лье моего опекуна, который очень меня притеснял. Он бросил на ветер сто тысяч экю для того, чтобы женщина, которую я боготворил и с которой никогда не говорил, протянула мне руку и сказала: «Спасибо вам». Петушиный Рыцарь сделал все это в одно утро. Скажите, милостивые государыни и милостивые государи, много ли вы знаете таких преданных друзей, которые способны были бы на такие поступки?

— Если Таванн пойдет за Петушиным Рыцарем, я привезу кое-кого, кто будет в восторге, очутившись вместе с ним, — сказал Креки.

— Кого же?

— Турншера.

— Это главный откупщик? — спросила Сале.

— Приемный отец милой Пуассон, — заметил Бриссак.

— Ваша милая Пуассон, если не ошибаюсь, теперь мадам Норман д’Этиоль? — спросила Дюмениль.

— Так точно, — сказал Ришелье, — она вышла замуж два месяца назад за Нормана, помощника главного откупщика, племянника Турншера. Я был на свадьбе.

— Как это вы попали в финансовый мир? — насмешливо спросил Креки.

— Иногда позволяешь себе такие вещи, мои милые друзья.

— Но какое же дело вашему Турншеру до Рыцаря? — спросил Бриссак.

— Но вы знаете, по крайней мере, что в сияющем и обворожительном мире королев Комарго и Сале существует очаровательная, только что появившаяся танцовщица мадемуазель Аллар?

— Еще бы! — сказал Бриссак. — Конечно, знаю.

— В опере заметили, — продолжал Креки, — что каждый раз, когда прелестная Аллар выезжала из театра, за ней следовал хорошо одетый мужчина, скрывавший лицо в складках плаща. И каждый раз, как она приезжала в театр, она встречалась с этим человеком. Безмолвная симпатия длилась несколько дней. Каким образом прекратилась эта пантомима — не знаю, одно только могу сказать: она прекратилась. Доказательством служит то, что однажды вечером после представления этот человек сидел перед камином в комнате хорошенькой танцовщицы и оживленно беседовал с ней. Раздался звонок. Камеристка вбежала с испугом и в полуоткрытую дверь шепнула: «Главный откупщик!»

Аллар попросила своего любезного собеседника пройти в смежную комнату. Дверь затворилась за ним в ту минуту, когда Турншер вошел с солидным свертком в руках. Вы, конечно, угадываете, что заключалось в этом свертке.

— Бриллианты, — сказала Софи.

— Именно. Аллар была ослеплена… ослеплена до такой степени, что забыла о своем госте, спрятанном в темной комнате. Бриллианты, разложенные перед ней, сверкали всеми цветами радуги. Она с восторгом сложила руки, смотря на своего щедрого благодетеля, но вдруг застыла от изумления. Турншер стоял, округлив глаза и окаменев от ужаса. В эту минуту Аллар почувствовала, как что-то коснулось ее левого виска, она обернулась… Крик замер на ее устах…

— Ах! — закричали все дамы, дрожа.

— За ней, — продолжал Креки, — стоял человек с пистолетами в обеих руках. Это был тот самый мужчина, которого она укрыла в темной комнате перед приходом Турншера.

— Что же случилось? — спросил Бриссак.

— Человек этот вежливо поклонился и прицелился пистолетом в грудь главного откупщика. «Милостивый государь, — сказал он, — так как здесь нет никого, кто мог бы меня вам представить, а мадемуазель Аллар моего настоящего имени не знает, я сам себя представлю: я — Петушиный Рыцарь».

— Несчастный Турншер, должно быть, позеленел? — спросил Ришелье.

— Я не знаю, какого цвета сделалось его лицо, но он ужасно испугался. Петушиный Рыцарь имел самый непринужденный вид…

«Милостивый государь, — продолжал он, — вы сделали прекрасный выбор, купив эти бриллианты, в доказательство этого я прошу вас предложить их мне. Но, чтобы этот подарок стал еще дороже, я желаю, чтобы вы сделали мне его сами. Положите же эти бриллианты в футляры, потом заверните их, как они были завернуты, чтобы мне легче было их унести». Произнося все это, Петушиный Рыцарь держал один пистолет прямо перед грудью главного откупщика, между тем как дуло другого пистолета касалось виска Аллар. Турншер, конечно, повиновался, не говоря ни слова! Когда он кончил заворачивать драгоценности, Петушиный Рыцарь чрезвычайно вежливо попросил положить пакет в его карман и откланялся.

«Господин главный откупщик, — сказал он, — я не прошу вас провожать меня. Мадемуазель Аллар будет так любезна, что проводит меня до двери и посветит мне».

Пистолет делал свое дело. Главный откупщик не решился ни на одно движение, и Аллар, держа свечу в руке, проводила Петушиного Рыцаря. Тот дошел до двери на улицу, поцеловал в лоб балерину и исчез в темноте… Теперь скажите мне, господа, что вы думаете о Петушином Рыцаре?

— Это смелый мошенник, — сказал Ришелье.

— Вежливый разбойник, — прибавил Ликсен.

— Если Петушиный Рыцарь — ваш друг, месье де Таванн, — заметил аббат де Берни, — то уж, конечно, он не из числа друзей графа де Шароле!

— Вы ненавидите графа де Шароле? — спросила Комарго, кокетничая.

— У него страсть, — продолжал аббат де Берни, — стрелять для своего удовольствия в кровельщиков, которые работают на крыше его особняка.

— Кстати, — сказал Ликсен, — вам известен его последний разговор с королем? Несколько дней тому назад, — продолжал князь, — чтобы доказать свою ловкость, граф побился об заклад, что всадит пулю в череп человека, который работал на крыше монастыря, что находится рядом с особняком.

— Он убил работника? — спросила Сале.

— Наповал!

— На другой день, — продолжал де Берни, — он пошел, как он обычно делает в подобных случаях, просить помилования у его величества Людовика Пятнадцатого. Король подписал его помилование, а затем и другую бумагу. «Вот ваше помилование, — сказал он, — а вот подписанное заранее, еще без имени, помилование того, кто убьет вас!»

— Я не скрываю, что не люблю графа де Шароле, — продолжал Бриссак.

— И я, — прибавила Сале.

— Однако он был страстно в вас влюблен, — сказал маркиз де Креки, — он повсюду следовал за вами.

— Граф де Шароле и любит-то, вселяя страх, — прибавил аббат де Берни.

— Доказательством может служить участь мадам де Сен-Сюльпи, — сказала Кинон, — я сам видел, как умирала эта бедняжка. Я принял ее последний вздох, и, хотя я тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я, как сейчас, слышу проклятия жертвы графа.

— Де Шароле убил ее?

— Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпи было платье из индийской кисеи. Граф де Шароле взял подсвечник и поджег это платье, чтобы доставить себе удовольствие видеть, как сгорит женщина.

— Негодяй! — вскрикнули одновременно Комарго, Сале и Госсен.

— И она сгорела?

— Да! Меня позвали к ней, когда она умирала, — сказал аббат.

— И такие преступления совершает принц крови! — возмутилась Дюмениль.

— Потомок великого Конде, — прибавила Кинон, — брата герцога Бурбона!

— В ту самую ночь, когда граф совершил варварский поступок, — сказал Ришелье, — его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом стояла его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто так и не узнал, кто опозорил графа.

— Однако он дешево отделался: только принял после происшествия ванну, — сказал аббат де Берни.

— Из крови? — спросила Кинон.

— Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из крови быков.

— Говорят и худшее, — заметил Таванн.

Креки осмотрелся вокруг, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

— Говорят, что эти ванны, которые он принимает в последнюю пятницу каждого месяца, состоят на три четверти из бычьей крови и на четверть — из человеческой.

— Если бы король это знал!

— Но он пока не знает, никто не осмеливается ему рассказать.

— Скажите мне, месье де Таванн, почему вы решили, что ваш друг, Петушиный Рыцарь, — враг графа де Шароле?

— Почему… не знаю, — ответил виконт, — но это легко доказать. В прошлом году каждый раз, когда граф позволял себе проделать что-то гадкое — стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, мучить женщин, которых любит, — на дверях его особняка ночью появлялась афиша с такими простыми словами: «Шароле — подлец», и подпись: «Петушиный Рыцарь».

Вы догадываетесь, что афиши эти висят недолго. Граф никак не может застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, остановил слова на губах виконта.

— Похоже, зовут на помощь, — сказал маркиз де Креки, вставая.

— Кто-то стонет, — добавила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен тут же открыл окно.

— Ничего не видно! — сказал он.

— И не слышно ни звука! — прибавил герцог де Бриссак.

— Нам показалось, — сказал герцог де Бриссак.

— Я, кажется, слышу, — тихо прошептала Кинон, — кто-то стонет.

— Надо пойти посмотреть, — сказал Таванн.

— Нет-нет! Подождите! — вскрикнула Комарго. — Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?

— И я пойду с вами, — сказал князь де Ликсен.

Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.

— Идите скорее! — позвал он.

Виконт уже дошел до улицы Тампль. Друзья присоединились к нему, подбежали и лакеи.

— Они остановились напротив особняка Субиз, — сказал аббат всматриваясь вдаль, — и окружили кого-то или что-то…

— Теперь поднимают тело, — сказал Ришелье, — и возвращаются.

— Креки бежит!

Все высунулись из окна на улицу.

— Там женщина! Несчастная ранена, — крикнул снизу де Креки, — она без чувств.

— Скорее! Скорее несите ее сюда! — вскрикнула Комарго и кинулась в людскую распорядиться.

V. Знакомство

Таванн поднялся на лестницу. Он нес на руках небольшого роста женщину в одежде зажиточной мещанки. Лицо ее казалось невероятно бледным, глаза были закрыты, а длинные темно-каштановые волосы почти касались ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье и лицо женщины были перепачканы кровью.

Таванн вошел со своей ношей в будуар, обитый розовой шелковой материей, и положил раненую на диван. Все дамы тут же окружили ее.

— Боже мой, — вскрикнула Кинон, сложив руки, — да это Сабина, дочь парикмахера Дажé.

— Я пошлю за доктором Кене, — сказал герцог де Ришелье.

Мужчины перешли в гостиную.

— Что все это значит? — спросил де Бриссак.

— Дочь Дажé, придворного парикмахера, ранена на улице Тампль! — произнес Креки.

— Дажé живет на улице Сент-Оноре, — заметил Ликсен.

— Но кто сопровождал девушку?

— Без сомнения, она была одна, — сказал Таванн.

— Как она лежала, когда вы ее нашли? — спросил Ришелье.

— Когда я ее увидел, — ответил Таванн, — она лежала вблизи особняка Субиз и слабо хрипела.

— Следы на снегу не говорили о продолжительной борьбе? — спросил аббат де Берни.

— Следов там не было.

— Значит, ее поразили вероломно и убийца убежал.

— Если только она сама себя не ранила, — предположил Креки.

— Тогда мы нашли бы оружие, — возразил Таванн, — а там не было ничего.

Госсен вошла в столовую.

— Ну, как она? — спросил Ришелье.

— Бедняжка начинает приходить в себя.

— Вы рассмотрели ее одежду? Ее ограбили?

— Нет, — ответила Госсен, — у нее на шее цепочка с золотым крестом, золотые серьги в ушах и при ней кошелек с деньгами.

— Вероятно, убийцу толкнула на преступление любовь или, вернее, ревность.

— Дверь особняка хлопнула, наверное, приехал Кене, — сказал Таванн.

Это действительно был знаменитый доктор. Он вошел в будуар, где лежала Сабина. Минут через двадцать он вернулся в гостиную, а за ним все дамы.

— Что вы думаете об этой ране, доктор? — спросил Таванн.

— Чудо, что она не оказалась смертельной! Ее нанесла уверенная рука острым коротким лезвием, которое вонзилось сверху вниз в то место, где начинаются ребра. Очевидно, нанесший этот удар имел явное намерение убить, поскольку метил прямо в сердце. Лишь чудом лезвие скользнуло по ребру и девушка не убита наповал.

— Вы спасете ее?

— Думаю, не сумею.

— Почему?

— Задето левое легкое, рана глубока и очень опасна. Скорее всего, девушка умрет.

— Однако необходимо узнать, кто ударил ее так подло.

— Для этого надо, чтобы она заговорила, а единственная возможность спасти ее заключается в том, чтобы она не произнесла ни одного звука.

Неожиданно раздался грохот, похожий на удар грома. Все переглянулись.

— Пожар, — сказал доктор.

Ришелье, Бриссак, Креки бросились к окнам гостиной, выходившим в сад на улицу Фран-Буржуа.

Крики усилились, к ним присоединился лошадиный топот. Внезапно красноватый свет озарил горизонт, на котором ясно вырисовывались контуры остроконечных крыш.

— Это еще что? — спросила Комарго, все более и более волнуясь.

Дверь в гостиную отворилась, и вбежала испуганная камеристка.

— Что стряслось? Говори же скорее, Нанина!

— Горит особняк графа де Шароле.

— Да ведь это в двух шагах отсюда!

— Мы все рискуем сгореть заживо!

— Огонь сюда не дойдет, — возразил Бриссак. — Если особняк Шароле сгорит, — прибавил он шепотом, наклонившись к Комарго, — я желаю, чтобы и граф сгорел вместе с ним!

Крики становились все отчетливее, пламя стало подниматься над домами, и пожар бушевал уже так близко, что можно было чувствовать жар.

— В случае опасности, — спросила Госсен, подбежав к Таванну, — вы нас спасете, виконт? Наверняка это шайка Петушиного Рыцаря ограбила особняк де Шароле и подожгла его — так говорит Нанина.

— Петушиный Рыцарь поджег особняк графа де Шароле? — повторил Таванн.

— Почему бы и нет? — спросил чей-то голос.

Все обернулись. В гостиную вошел мужчина в чрезвычайно изысканном костюме. Он держал в руке букет роз, которые в то время года были редкостью. Мужчина подошел к Комарго, поклонился с утонченной вежливостью и уронил цветы к ее ногам.

— Виконт де Таванн, — начал он, — меня обнадежил, что я буду иметь честь быть вам представленным сегодня.

— Петушиный Рыцарь! — вскрикнул Таванн.

Незнакомец поклонился.

— Петушиный Рыцарь, — повторил он самым любезным тоном. — Для того чтобы иметь возможность полюбоваться нынешней ночью очаровательными личиками шести самых обворожительных женщин Парижа, я велел зажечь костер.

Он указал на пылающий особняк Шароле. Изумление присутствующих не поддавалось описанию.

— Не бойтесь ничего, сударыни! — сказал Петушиный Рыцарь, улыбаясь. — Какова бы ни была опасность, она вас не коснется. Я отдал соответствующие распоряжения…

Он поклонился с еще большей грацией и изысканностью, пересек гостиную и выскочил через открытое окно в сад.

Ружейные выстрелы не смолкали. Яркое зарево пожара освещало окрестности…

VI. Особняк на бульваре Капуцинов

В три часа дня карета Фейдо де Марвиля, начальника полиции, въехала в парадный двор особняка на бульваре Капуцинов. Начальник полиции соскочил с подножки на крыльцо и быстро исчез в передней. Лакей запер дверцу и, посмотрев на кучера, сказал:

— Час и пять минут.

— Из Версаля в Париж, — прибавил кучер со вздохом, — мои лошади не выдержат такой езды в такую погоду и по обледеневшей дороге.

Между тем де Марвиль миновал переднюю, гостиную, кабинет своих секретарей, как ураган, не встречающий препятствий. При его появлении все чиновники поспешно вставали, глядя на начальника полиции с беспокойством и страхом. Фейдо де Марвиль действительно был разгневан не на шутку. Он вошел в свой кабинет, громко хлопнул дверью, бросил шляпу на стул, плащ швырнул на пол и, оттолкнув его ногой, начал ходить по кабинету, пожимая плечами.

Де Марвилю было около сорока лет. Он был умен, честен и принадлежал к очень хорошей фамилии. Вот уже пять лет занимал он должность начальника полиции до этого дня, когда вернулся из Версаля в свой кабинет в Париже.

Де Марвиль с силой дернул за шнурок колокольчика, висевший над его бюро. Явился посыльный.

— Позвать секретаря, — приказал начальник полиции властным тоном.

Посыльный исчез. Секретарь, которого потребовал Фейдо, был вторым лицом в полиции после де Марвиля. Его звали Беррье. Ему было лет тридцать пять.

Беррье вошел в кабинет начальника полиции, и тот протянул ему руку.

— То, что вы предвидели, случилось, — сказал Фейдо.

Беррье посмотрел на него.

— Король в бешенстве и не скрыл от меня своего гнева.

— Я позову Деланда, Жакобера, Леду, Нуара, Армана и Ледюка. Это самые надежные наши люди.

Беррье дважды дернул за шнурки трех разных колокольчиков. Не прошло и минуты, как шесть человек, не похожих друг на друга ни внешним видом, ни возрастом, вошли в кабинет Фейдо.

Вошедшие расположились полукругом. Беррье встал у камина.

— Вам хочется попасть на виселицу? — резко начал Фейдо. — Однако сейчас, когда я с вами говорю, веревка, на которой вас вздернут, может быть, уже свита.

Все шестеро одновременно посмотрели на начальника полиции, потом переглянулись с выражением беспокойства и непонимания.

— Вы скверно выполняете свои обязанности! Вот уже шесть месяцев, как каждый из вас шестерых обещает мне каждое утро предать Петушиного Рыцаря в руки правосудия, а разбойник еще до сих пор на свободе!

Полицейский агент, выступивший вперед, поклонился и сказал:

— Когда мы обещали вашему превосходительству выдать Петушиного Рыцаря, мы думали, что сможем исполнить наши обещания.

— Петушиный Рыцарь — человек, стало быть, его поймать можно. Если Петушиный Рыцарь будет на свободе десятого февраля — вы будете повешены.

Агенты низко поклонились и вышли из кабинета.

— Дайте знать всем нашим людям, чтобы они удвоили бдительность. От успеха этого дела зависит, останемся ли мы все на своих местах, потому что я понял, Беррье, совершенно точно понял, что, если я не захвачу Петушиного Рыцаря в назначенный срок, король лишит меня должности!..

Фейдо сел к столу и стал быстро писать.

— Пошлите этот циркуляр всем инспекторам полиции в Париже, — сказал он, вставая и подавая бумагу Беррье, — тут обещана награда в сто пистолей и место с жалованьем в две тысячи тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря. Пусть разошлют это объявление по всем кварталам, по всем улицам.

Беррье покинул кабинет. Фейдо подошел к бюро, вынул оттуда пачку бумаг и быстро просмотрел их.

— Более двухсот замков ограблено менее чем за два года! Семьдесят замков сожжено, из них одиннадцать — герцогских. Сто пятьдесят три человека убиты… а виновник всех этих преступлений остается безнаказанным! Этот Петушиный Рыцарь был трижды арестован: в Лионе, в Суассоне и в Орлеане — и каждый раз спасался бегством, и нельзя было ни объяснить, ни угадать, как он ухитрился скрыться!..

Де Марвиль большими шагами ходил по кабинету.

— Надо поймать этого человека. Король изъявил свою волю. Провал этого дела — моя погибель… погибель безвозвратная, если только мадам д’Эстрад…

Он остановился и глубоко задумался.

— Король находит ее все более и более очаровательной… Место, оставшееся свободным после смерти мадам де Шатору, еще не занято!.. Фаворитка… Какой степени влияния может она достичь благодаря моим советам? И какой высоты смогу достичь я сам?.. Тогда безразлично, схвачу я Петушиного Рыцаря в назначенный срок или нет…

Де Марвиль продолжал размышлять.

— Я должен повидать герцога де Ришелье, — сказал он с видом человека, вдруг принявшего решение.

Беррье вернулся, держа в руке бумагу.

— Вот второй рапорт о грабеже особняка графа де Шароле в прошлую ночь.

— В нем то же, что и в протоколе?

— То же… только с небольшим добавлением.

— Каким именно?

— С письмом, написанным рукой Петушиного Рыцаря и им лично подписанным.

— Письмо при вас?

— Вот оно.

— «Любезный кузен!

Мы имеем право называть друг друга таким образом потому, что оба принцы крови… которую мы проливаем.

Только я убиваю людей могущественных и сильных и мужественно сражаюсь сам, а вы для удовлетворения ваших низменных инстинктов убиваете несчастных, которые не могут постоять за себя. Вот уже в третий раз я сталкиваюсь с вами, мой любезный и ненавистный кузен.

Первый раз — пять лет тому назад, когда вы не смогли восторжествовать над добродетелью честной женщины, вы убили своими руками ее мужа, вашего камердинера. Я ограбил ваш замок Амсианвиль и увез бедную женщину, которую поместил в надежное убежище так, чтобы вы никогда не смогли ее увидеть.

Во второй раз — после убийства мадам де Сен-Сюльпи, которую вы сожгли заживо. В ночь, последовавшую за этим убийством, ваша карета опрокинулась, вас схватили люди, которых вы не успели рассмотреть, и посадили в яму, наполненную нечистотами. Эти люди исполняли мои приказы.

Наконец, мы встретились в третий раз. Так как ваш особняк находится вблизи монастыря гостеприимных сестер Сен-Жерве, которых вы осмеливались каждый день оскорблять из своих окон, я сжег ваш дом, чтобы освободить их от вашего присутствия. Если же вы отстроите его снова, я опять сожгу его. Но предупреждаю: я подожгу его тогда, когда вы будете дома, чтобы в полной мере оказать вам честь.

Так как вы брат герцога де Бурбона, то защищены от гнева короля. Но у Петушиного Рыцаря нет причин вас щадить. Такому разбойнику, как я, прилично наказывать такого дворянина, как вы.

На этом заканчиваю, подлый и гнусный кузен. Да замучит вас дьявол.

Петушиный Рыцарь».

— Это письмо нашли в комнате графа де Шароле? — продолжал Фейдо.

— Да.

— А принц читал его?

— Нет, он находился в отъезде, и я нашел это письмо в жестяном ящике, обложенном внутри тонким асбестом. Оно было обнаружено после вашего отъезда в Версаль, когда я отправился осматривать замок. Этот ящик стоял на обуглившемся столе.

Начальник полиции положил письмо на бюро.

— Кроме этого, в рапорте нет иных изменений?

— Никаких. В рапорте говорится, как и в протоколе, что дом загорелся со всех сторон одновременно. Прибыли дозорные, начался страшный шум. Между солдатами и разбойниками завязалась драка. Все до единого разбойники скрылись. Мы выяснили, что особняк был полностью разграблен еще до пожара. Всех слуг схватили в одно и то же время, связали и посадили в комнату швейцара, ни один из них не был ранен или даже ушиблен.

— Этот Петушиный Рыцарь — истинный дьявол, — сказал начальник полиции, глядя на письмо.

— Вот что странно, и вы, наверное, это заметили, — продолжал секретарь, понизив голос, — Петушиный Рыцарь нападает только на тех знатных вельмож, чья общественная и частная жизнь подает повод к злословию.

— Так и есть, — согласился де Марвиль, как бы пораженный внезапной мыслью.

Начальник полиции взял письмо Петушиного Рыцаря и положил в карман.

— Сегодня вечером я вернусь в Версаль и покажу это письмо королю.

VII. Жакобер

Дверь отворилась, и в кабинет медленно вошел человек, походивший на призрак. Он поклонился де Марвилю.

— Что вам, Жакобер? — спросил начальник полиции. Жакобер был одним из шести людей, с которыми Фейдо только что говорил. Агент бросил вокруг себя быстрый и проницательный взгляд.

— Ваше превосходительство говорили о Петушином Рыцаре? — спросил он.

— Да, — ответил Фейдо.

— Ваше превосходительство назначили десять дней, чтобы выдать его?

— И ни минутой больше.

— И тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря через десять дней, вы, ваше превосходительство, заплатите двести луидоров?

— Да.

— А что вы, ваше превосходительство, пожалуете тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря сегодня же ночью?

— Тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря сегодня ночью?

— Да, ваше превосходительство.

— Я удвою сумму!

— А что получит тот, кто выдаст не только Петушиного Рыцаря, но и все секреты его шайки?

— Тысячу луидоров.

Жакобер поклонился в третий раз.

— Нынешней ночью, — сказал он, — я выдам Петушиного Рыцаря и его секреты.

— Ты знаешь, где найти Петушиного Рыцаря?

— Знаю.

— Если ты знаешь, почему ты раньше этого не сказал? — спросил секретарь.

— Я это узнал только прошлой ночью. Вот что случилось за эти шесть дней. Мне было поручено дежурство на улицах Английской, Ореховой и Бернардинской, и я расположил свою главную квартиру на площади Мобер. Мои подчиненные каждый вечер приходили ко мне с донесениями в комнату на первом этаже углового дома, выходящего на площадь и на улицу Потерянную. Наблюдая за всем вокруг, я заметил то, чего никто не замечал до сих пор: на самой площади, на углу улицы Галанд, есть дом, окна и двери которого постоянно заперты. Очевидно, дом необитаем, а между тем к нему не прибито объявление. С другой стороны, я приметил, что люди подозрительной наружности приходили в определенные часы, обычно после наступления ночи; эти люди останавливались у дверей, стучались и входили, но ни один из них обратно не вышел.

— Как? — удивился Фейдо. — Никто не вышел?

— Никто.

— Выходит, они исчезли?

— По крайней мере, на время. Но на другой день я видел, как те же самые люди, которых я видел накануне, снова входили туда.

— Однако, — сказал Беррье, — куда могли деваться те люди?

— Этого я не знал еще вчера, а узнал только прошлой ночью. Эти постоянные визиты в одни те же часы показались мне странными, и я изучал их с чрезвычайным вниманием. Я стал замечать, что эти люди приходили по двое; я их подстерегал, подслушивал: они говорили на воровском жаргоне, который мне знаком. Среди них я узнал Исаака, бывшего в шайке Флорана. На другой день (это было в восемь часов вечера) я переоделся и пошел в трактир, смежный с таинственным домом. Я притворился пьяным, но не спускал глаз с запертого дома.

Ночь была очень темная. Я стоял в дверях и пел.

— Что ты делаешь? — спросил меня Исаак.

— Ищу работу.

— Иди к нам!

— А что значит — к нам?

— Хочешь, я тебя представлю сегодня тетушке Леонарде? Ты узнаешь все.

— Хорошо, — сказал я, — я тебе верю.

Мы пошли к дому. Он постучался особенным образом — дверь отворилась, мы вошли и оказались в узком сыром коридоре, плохо освещенном сальной свечкой. В конце коридора Исаак обратился к своему спутнику:

— Пойдем наверх или вниз?

— Вниз, — ответил тот. — Внизу веселее.

Мы спустились в подземелье под площадью Мобер, о существовании которого не подозревает никто. Там за столами сидело множество людей, которые ели, пили, играли и пели. Худая старуха, похожая на скелет, прислуживала гостям. Я смешался с толпой. Исаак со своим товарищем оставили меня. Старуха, которую все собравшиеся называли Леонардой, подошла ко мне.

— Ты здесь в первый раз? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Кто тебя привел?

— Исаак и его друг Зеленая Голова!

— Ты не принят?

— Пока нет.

— Будешь представлен нынче ночью.

— В какой был шайке?

— В шайке Флорана.

— У тебя есть пароли?

Я тотчас вынул из кармана все знаки, какие должны были убедить ее и которые Флоран дал мне, когда я приехал в Париж.

— Иди вперед! — велела она мне.

Я вошел в ярко освещенный зал и увидел там людей, одетых так, что их невозможно было узнать. Позвали Исаака и Зеленую Голову, которые поручились за меня. Тогда я был принят и записан, мне дали имя и внесли его в книгу. Я вышел, но не мог найти дороги к двери, в которую вошел. А ведь я все хорошо рассмотрел, мне казалось, что я легко найду выход. Я решил отыскать старуху Леонарду и спросить ее, как мне выйти.

— Здесь никто не возвращается назад, — сказала она мне, — здесь все идут вперед. Пойдем, я тебя провожу.

Старуха взяла меня за руку, и мы вышли из зала в темный коридор. Она завязала мне глаза, мы долго поднимались и спускались по лестницам. Я покорно шел с завязанными глазами и, наконец, услышал, как открылась дверь. Струя холодного воздуха хлынула мне в лицо, повязка упала, и я очутился напротив монастыря Святого Иоанна Латранского, а возле меня стояли Исаак и Зеленая Голова.

— Ты вышел напротив этого монастыря? — удивился Беррье. — А вошел с площади Мобер?

— Да, на углу улицы Галанд.

— Но от угла улицы Галанд и площади Мобер до монастыря Святого Иоанна Латранского несколько десятков домов! Следовательно, под этими домами проложен подземный ход. Продолжай, — обратился Фейдо к Жакоберу.

— Ты будешь хорошим товарищем, — сказал Исаак, — и завтра тебя испытают.

— Завтра? — спросил я. — Где? Когда? Как?

— В восемь часов на площади Мобер, в трактире, а потом перед Петушиным Рыцарем!

— А сегодня вечером, — спросил начальник полиции, — ты пойдешь в трактир на площади Мобер?

— Пойду.

Беррье многозначительно взглянул на начальника полиции.

— Пройди в кабинет номер семь и жди, — сказал начальник полиции агенту, — через десять минут ты получишь мои распоряжения.

Начальник полиции и секретарь остались одни.

— Каково ваше мнение? — спросил Фейдо.

— Распорядитесь наблюдать за этим человеком до нынешнего вечера так, чтобы были известны каждое его слово, каждый его поступок. Расставьте двадцать пять преданных агентов в домах поблизости площади Мобер и велите дозорным ходить по улицам, смежным с этими двумя пунктами. В восемь часов дайте Жакоберу возможность войти в дом на площади Мобер, а в половине девятого велите напасть и на этот дом, и на тот, который находится напротив монастыря Святого Иоанна Латранского. Когда полицейские окружат весь квартал, никто из разбойников не скроется.

— Мне остается прибавить к вашему плану только еще одну деталь. Жакоберу не сообщайте об этих распоряжениях. Вызовите его в свой кабинет и узнайте, каким способом он намерен достичь цели. Предоставьте ему действовать со своей стороны, пока мы будем действовать с нашей.

— Слушаюсь.

Беррье вышел. Фейдо подошел к камину и, очевидно, глубоко задумался. Постучали в дверь. Вошел лакей, держа в руке серебряный поднос, на котором лежало письмо, запечатанное пятью печатями.

Начальник полиции сорвал печати, разорвал конверт и открыл письмо. В нем заключалось только две строчки и подпись. Фейдо вздрогнул.

— Ждут ответа? — спросил он.

— Словесного, ваше превосходительство.

— Скажите «да».

— Герцог де Ришелье! Чего он от меня хочет?.. «Важное дело, нетерпящее отлагательства».

Он позвонил и приказал вбежавшему лакею:

— Лошадей!

Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строчек на очень тонком листе бумаги, сложил этот письмо так, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Потом он раскрыл перстень на безымянном пальце левой руки, вложил бумажку внутрь перстня и закрыл его.

— Карета подана!

Фейдо взял шляпу и перчатки.

VIII. Сабина Дажé

На синем фоне золотыми буквами сияла надпись: «Дажé, придворный парикмахер».

Эта вывеска красовалась над салоном, который располагался на нижнем этаже дома между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.

Салон принадлежал Дажé, придворному и самому модному парикмахеру.

Быть клиентом Дажé считалось престижным. Мужчины и женщины — все стремились попасть в салон придворного парикмахера.

В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные сцены, толпа желающих попасть в салон была больше, чем обычно, так что не все смогли там поместиться — половина людей стояла на улице. По всей видимости, они были чем-то встревожены и обеспокоены. Чувствовалось, что ими руководит не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон, но и нечто иное.

В одной группе, стоявшей прямо напротив полуоткрытой двери салона, шел особенно оживленный разговор.

— Какое несчастье, милая Жереми, — говорила одна из женщин.

— Просто ужасно, — подхватила вторая.

— Говорят, что Сабина едва ли выживет…

— Да, говорят.

— У нее ужасная рана?

— Страшная!

— Кто же нанес рану?

— Вот это-то и неизвестно!

— А что говорит она сама?

— Ничего. Она не может говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кинон — знаете, известная актриса, которая ушла со сцены, — привезла сюда Сабину, молодая девушка не произнесла ни слова.

— Кто мог такое предвидеть? — спросила Урсула.

— Еще вчера вечером, — продолжала Жереми, — я целовала эту милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленную и безжизненную.

— В котором часу вы расстались с ней вчера?

— Незадолго до пожара.

— И она вам сказала, что собирается выходить из дому?

— Нет.

— Ее отца дома не было?

— Он находился в Версале.

— Стало быть, она вышла одна?

— Похоже, да.

— А ее брат?

— Ролан, оружейный мастер?

— Да. Его тоже не было с ней рядом?

— Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то срочным заказом. Он расстался с сестрой за несколько минут до того, как она виделась со мной.

Сквозь группу говоривших протиснулся человек, направлявшийся прямо к салону придворного парикмахера.

Человек этот был высок и закутан в длинный серый плащ. Войдя в салон, он и там раздвинул толпу посетителей и, не обращая внимания на ропот, быстро взбежал по лестнице в глубине комнаты на этаж.

Человек в плаще осторожно отворил дверь и оказался в комнате с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, на испачканной кровью простыне, лежала Сабина Дажé. Лицо ее было невероятно бледным, глаза закрыты, черты лица сильно изменились, а дыхание едва слышалось. Было похоже, что девушка умирает. Рядом с ней в кресле сидела другая молодая девушка с заплаканным лицом.

В ногах, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, приятной наружности, с лицом, выражавшим откровенность, доброту и ум, но в этот момент мрачным от глубокой печали.

Пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо его стало бледным. Он вошел тихо, но даже легкий скрип двери заставил молодую девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.

— Брат! — воскликнула она, подбежав к человеку в плаще, который стоял неподвижно. — Вот и ты наконец.

Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кинон, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало скорбь. Он глубоко вздохнул.

— Неужели это правда? — спросил он.

— Да, Жильбер, это правда, — ответил молодой человек, печально качая головой. — Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.

— Кто осмелился совершить подобное злодеяние? — продолжал Жильбер, глаза которого сверкнули, а лицо приняло серьезное выражение. — Кто мог ранить Сабину?

— Без сомнения, разбойники, свирепствующие в Париже.

— Ролан, — сказал он решительным тоном, — ты не подозреваешь кого-либо?

— Решительно никого!

Ролан пожал руку Жильберу.

— Я чувствую то же, что и ты, — сказал он.

— Отвечай прямо, как я спрашиваю тебя: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я.

Жильбер пристально смотрел на Ролана.

— Нет, — твердо ответил тот.

Жильбер покачал головой.

— Как же объяснить это преступление? — прошептал он.

На улице послышался стук колес, в толпе возникло оживление.

— Перед домом остановилась карета, — сообщила одна из служанок.

— Это вернулся Дажé, — сказал Жильбер.

— Да, — сказала Кинон, которая подошла к окну и выглянула на улицу, — а также герцог Ришелье.

— И Фейдо де Марвиль, — прибавил Ролан. — С ними доктор Кене и де Таванн.

Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции произвел сильное впечатление на толпу у дома. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо. Оставив на стуле плащ, Жильбер отступил и спрятался в оконной нише.

Сабина лежала все так же неподвижно и не открывала глаз. Ступени лестницы заскрипели под шагами прибывших.

IX. Летаргический сон

Вдруг человек с бледным, страдальческим лицом вбежал в комнату.

— Дочь моя!.. — воскликнул он прерывающимся голосом. — Дитя мое!..

— Отец! — воскликнул Ролан, бросаясь к Дажé. — Будьте осторожны!

— Сабина!.. — Дажé подошел к постели.

В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кинон пошла им навстречу.

Дажé наклонился над постелью Сабины, взял руку девушки и сжал ее. Его глаза, полные слез, были устремлены на бледное лицо дочери. Глаза Сабины были закрыты. Она лежала совершенно неподвижно.

— Боже мой! — прошептал Дажé. — Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! — продолжал он, склонившись над ней. — Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь своего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина!.. Сабина!..

Подошедший доктор тихо отстранил Дажé.

— Но доктор!.. — прошептал придворный парикмахер.

— Отойдите, — сказал Кене тихим голосом. — Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.

— Боже мой! — вскрикнул Дажé, следуя за Нисеттой и Роланом. — Как это произошло?

Все трое вышли в сопровождении служанок, которых доктор выслал движением руки.

Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.

— Как она хороша! — воскликнул Ришелье.

Кене осматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.

— Она может говорить? — спросил Фейдо.

— Нет, — ответил доктор.

— Но она, по крайней мере, слышит?

— Нет.

— Видит?

— Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.

— Вы приписываете эту летаргию полученной ране?

— Не столько полученной ране, сколько нервному расстройству. Я убежден, что девушка испытала какое-то сильное волнение: гнев или страх, это волнение потрясло ее и могло уже само по себе лишить жизни. Рана предотвратила прилив крови к мозгу, но очень ослабила больную, погрузив ее в сон.

— Сон? — повторил Ришелье. — Что еще за сон?

— Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия не полная, потому что дыхание ощутимо, но этот сон настолько крепок, что, повторяю, больная ничего не ощущает.

— Боже мой! — воскликнула мадемуазель Кинон, сложив руки на груди.

— Долгий сон дает телу полное спокойствие, исключает нервное напряжение и является счастливым обстоятельством. Все зависит от момента пробуждения. Если при пробуждении не наступит немедленная смерть, больная будет спасена.

— А как вы считаете, каким будет пробуждение, доктор?

— Не знаю.

— Итак, я не смогу ни сам говорить с ней, ни заставить ее говорить?

— Не сможете, месье.

— Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.

— Охотно! — кивнул Ришелье.

— Если девушка умрет, не дав никаких сведений об этом гнусном преступлении, это будет скверно, — сказал де Марвиль.

— Без сомнения. И так вполне может случиться.

— Но расследование надо провести. Вы мне рассказали все, что знаете? — обратился он к герцогу.

— Решительно все, — ответил Ришелье. — Моя память мне ни в чем не изменила. Вот как было дело. — И он снова повторил свой рассказ со всеми подробностями.

Фейдо, выслушав герцога, обратился к Кинон, спросив:

— Помните ли вы все, что говорил герцог?

— Совершенно, только я считаю нужным прибавить кое-что.

— Будьте так любезны.

— Сабину нашли распростертой на снегу. Вокруг нее виднелись кровавые пятна, но не было никаких следов. Это указывало на то, что молодая девушка не сделала ни одного шага после того, как была ранена.

— Да, — подтвердил Кене.

— Далее, — сказал Фейдо, слушавший с чрезвычайным интересом.

— Не было видно никаких следов борьбы.

— Это значит, что нападение было неожиданным!.. Далее, далее, продолжайте!

— Сабину не обокрали: у нее на шее осталась золотая цепочка с крестом, в ушах серьги, а в кармане кошелек с деньгами.

— Ее не обокрали? — спросил звучный голос.

Все обернулись. Жильбер, не пропустивший ни слова из разговора, вышел из своего укрытия.

— Кто вы? — спросил начальник полиции, пристально глядя на него.

— Жених мадемуазель Дажé, — ответил Жильбер.

— Как вас зовут?

— Жильбер… Впрочем, герцог меня знает, я имею честь быть его оружейником.

— Правда, — сказал Ришелье, — это Жильбер.

Молодой человек поклонился.

Все молчали.

— На руках и на теле имеются следы насилия? — продолжал Жильбер.

— Нет, — ответили в один голос Кене и Кинон.

— Значит, ее ранили в ту минуту, когда она меньше всего ожидала нападения и не старалась защищаться. Но зачем она пришла на улицу Темпль?

— Неизвестно. Брат ее сегодня утром опросил всю прислугу, всех соседей и ничего не смог выяснить. В котором часу она выходила, зачем выходила одна, никому не сказав, — этого никто не знает.

— Вы ничего не хотите добавить? — спросил Фейдо у Кинон.

— Я сказала все.

— А вы, доктор?

— Я тоже сказал все, что знал.

— Тогда составьте протокол, о котором я вас просил.

Кене подошел к столу и стал писать. Жильбер неподвижно стоял, опустив голову, погруженный в размышления. На долгое время в комнате воцарилась тишина. Дверь тихо отворилась, и вошел Ролан.

— Отец непременно хочет видеть Сабину, — сказал он.

— Пусть войдет, — ответил Кене, не переставая писать. — Мы обсудили все, что следовало.

X. Герцог де Ришелье

Десять минут спустя герцог и начальник полиции сидели в карете, которую мчали во весь опор две рослые лошади. Герцог Ришелье протянул ноги на переднюю скамейку. Фейдо де Марвиль, скрестив руки, откинулся в угол кареты и был погружен в глубокую задумчивость.

— Она поистине очаровательна! — сказал герцог.

Фейдо не отвечал. Ришелье обернулся к нему и спросил:

— Что с вами, мой друг? Вы как будто замышляете преступление. Какой у вас мрачный вид! Что с вами?

Начальник полиции подавил вздох.

— Я встревожен и раздражен, — сказал он.

— Чем?

— Тем, что в настоящее время все обратилось против меня.

— Каким образом?

— Герцог, — сказал Фейдо, — вы столько раз удостаивали меня своей благосклонностью, что я не хочу скрывать от вас того, что чувствую. Прошу вас как друга выслушать меня.

— Я всегда слушаю вас как друг, Марвиль. Что вы мне хотите рассказать?

— Вам известно, что король высказал мне сегодня свое неудовольствие…

— Насчет Петушиного Рыцаря?

— Именно.

— Это происшествие наделает шуму. Теперь весь двор переполошится. Завтра только о нем и будут говорить.

— Обязательно.

— Дажé потребует правосудия. Его величество захочет узнать подробности, вызовет меня и будет расспрашивать. Что я ему скажу?

— То, что знаете.

— Я ничего не знаю.

— Черт побери! Так оно и есть.

— Так может случиться.

— Многие подобные покушения, оставшиеся без наказания, дадут возможность моим врагам повредить мне, а одному Богу известно, сколько их у меня!

— Да, я это знаю, любезный Марвиль. Что вы намерены предпринять?

— Ума не приложу — это и приводит меня в отчаяние! Я не могу предоставить подробных сведений его величеству, а он опять выразит мне свое неудовольствие. Я не могу подать в отставку, потому что после этого нового злодеяния, оставшегося безнаказанным, все мои недруги забросают меня камнями…

— Что же делать?

— Не знаю, решительно не знаю!

Ришелье наклонился к своему соседу и сказал:

— Ну, если вы не знаете… то знаю я.

— Вы, герцог? Вы знаете, что делать?

— Знаю: радоваться, а не отчаиваться.

— Как так?

— Хотите меня выслушать? Так слушайте. В моей голове зародилась чудная мысль.

— Я весь внимание, герцог!

Ришелье вынул табакерку, раскрыл ее и взял табак двумя пальцами.

— Любезный месье де Марвиль, — начал он, — я прежде всего должен сказать вам, что услуга, которую я вам окажу, должна быть следствием услуги, которую, в свою очередь, вы окажете мне. Я заранее расплачиваюсь с вами.

— Я должен оказать вам услугу, герцог?

— То, о чем я буду вас просить, исполнить нелегко.

— Если не совсем невозможно… Но не поясните ли, о чем речь…

— Любезный де Марвиль, — начал герцог, — дело касается покойной герцогини де Шатору… Вы помните, что случилось после смерти мадам де Вентимиль, сестры и предшественницы прелестной герцогини, четыре года тому назад? Особняк ее опечатали, и король приказал принести к себе портфель мадам де Вентимиль, чтобы изъять свои письма. К несчастью, кроме писем короля нашлись и другие. Вы знаете, к чему это привело?

— Многие попали в немилость и были изгнаны.

— Вот именно! Но это не должно повториться на сей раз.

— Как, герцог, вы боитесь…

— Я боюсь, любезный де Марвиль, что король может рассердиться на меня за советы, которые я ей давал. Самые добрые намерения можно перетолковать в дурную сторону.

— Я хочу, чтобы, прежде чем печати будут сняты и король прикажет принести ему портфель герцогини, мои письма оказались в моих руках.

Фейдо покачал головой.

— Это очень трудно, — сказал он.

— Трудно, но возможно.

— Как же поступить?

— Это ваша забота, любезный друг. Я ничего вам не советую, я только выражаю мое желание. Вы сами должны сообразить, можете ли вы обеспечить мое спокойствие. Теперь оставим это и перейдем к делу Сабины Дажé, которое так вас беспокоит. Девочка просто очаровательна и как раз годилась бы для короля.

— Вы думаете, герцог? — спросил начальник полиции, вздрогнув.

— Я думаю, мой милый, что из этого скверного дела может выйти нечто воистину великолепное. Король очень скучает. После смерти герцогини сердце его не занято. Пора его величеству найти себе развлечение. Вы не находите? Вылечите скорее Сабину Дажé и учтите, что место герцогини де Шатору не может долго оставаться вакантным.

Карета остановилась, и лакей отворил дверцу.

— До свидания, любезный де Марвиль.

Начальник полиции вышел, дверца захлопнулась, и карета уехала. Де Марвиль осмотрелся вокруг. Он стоял на бульваре, эта часть Парижа была совершенно пуста. Напротив была калитка. Он вынул из кармана ключ и вложил в замок. В эту минуту подошел какой-то человек.

— Милостивый государь, — обратился он к Фейдо.

Начальник полиции узнал Жильбера, которого видел в комнате Сабины Дажé.

— Что вам угодно от меня? — спросил он.

— Поговорить. Я следовал за вами с тех пор, как вы ушли от Дажé.

— О чем вы хотите поговорить?

— Я хотел спросить вас, какой причине приписываете вы это ужасное злодеяние? Кто мог его совершить?

— Я не готов вам ответить сейчас, сударь.

— Позвольте мне поговорить с вами откровенно. Я люблю Сабину… Я люблю ее всеми силами моего сердца и души. Только она и моя сестра привязывают меня к жизни. Кто осмелился покуситься на жизнь Сабины и зачем — вот что я должен узнать во что бы то ни стало!

— Сходите к комиссарам, и вам будут сообщать сведения каждый день.

— Нет, я хочу иметь дело только с вами.

— Со мной?

— С вами. Два раза днем и два раза ночью я буду проходить по этому бульвару мимо этой двери: в полночь, в полдень, в три часа и в семь часов. Когда у вас будут какие-нибудь сведения для меня, я буду у вас под рукой, и я сам, если буду в состоянии, стану сообщать вам все, что узнаю об этом деле. Не удивляйтесь моим словам, я совсем не таков, каким кажусь. Взамен услуги, которую вы мне окажете, я окажу вам услугу более значительную.

— Услугу? Мне? — с удивлением спросил начальник полиции. — Позвольте спросить какую?

— Я сведу вас лицом к лицу с Петушиным Рыцарем.

— Лицом к лицу с Петушиным Рыцарем! — повторил, вздрогнув, Фейдо. — И где же?

— В вашем особняке, в вашем кабинете.

— Берегитесь, милостивый государь! Опасно шутить таким образом с таким человеком, как я.

— Клянусь жизнью Сабины, я говорю серьезно!

— И когда вы сведете меня лицом к лицу с Петушиным Рыцарем?

— В тот самый день, когда я узнаю, кто ранил Сабину.

— А если я это узнаю через час?

— Вы через час увидите Петушиного Рыцаря в вашем особняке.

Жильбер перенес без смущения взгляд начальника полиции, взгляд, от которого трепетали многие.

— Приходите каждый день и каждую ночь в часы, назначенные вами, — продолжал Фейдо. — Когда я захочу говорить с вами, дам вам знать. — С этими словами начальник полиции вошел в свой сад.

XI. Затруднительная ситуация

Фейдо де Марвиль не спеша прошел через сад к лестнице, которая вела в его личные апартаменты. Едва он поднялся на последнюю ступеньку, к нему подбежал слуга.

— Его превосходительство министр иностранных дел ждет ваше превосходительство в гостиной.

Фейдо поспешно прошел в гостиную. Маркиз д’Аржансон действительно ждал его там. Это был человек высокого роста, выражение его лица трудно было бы однозначно описать: в нем смешивались и доброта, и холодность, и робость. Из-за его неуверенности, сутулой осанки и несвязной речи ему дали прозвище д’Аржансон-дурак. Не имея внешности умного человека, он, однако, обладал быстротой ума и большой проницательностью. Людовик XV оценил его по достоинству и назначил министром, несмотря на насмешки, сыпавшиеся на маркиза.

Начальник полиции низко поклонился министру иностранных дел, тот ответил вежливым поклоном.

— Крайне сожалею, что заставил вас ждать, — сказал Фейдо, — но я был занят по службе.

— Я также приехал к вам по служебному делу.

— Я к вашим услугам, маркиз.

— Мы сможем поговорить конфиденциально? — спросил д’Аржансон, с беспокойством оглядываясь вокруг.

— Конечно, нас никто не услышит.

— Любезный месье де Марвиль, я мог бы и не дожидаться вас, поскольку должен был вручить вам только приказание, продиктованное его величеством.

Д’Аржансон вынул из кармана бумагу, сложенную вчетверо, и подал ее начальнику полиции.

— Прочтите, — сказал он.

Фейдо развернул бумагу и прочел:

«Предписывается начальнику полиции: сегодня вечером, между десятью и двенадцатью часами, в Париж через Венсенскую заставу въедет почтовый экипаж с двумя извозчиками. Два лакея без ливреи будут стоять на запятках. У этого экипажа коричневый, без герба, кузов и колеса того же цвета с зелеными полосами. В экипаже будет сидеть молодой человек, не говорящий по-французски.

Необходимо принять все меры, чтобы захватить этого человека при въезде в Париж. Установив его личность, отвезти в его же экипаже в полицию, при этом никто не должен садиться вместе с ним, и окна кареты должны быть зашторены.

Особенно следить за тем, чтобы никакая бумага не была выброшена из окна экипажа; самая глубокая тайна должна окружать это дело».

— Это легко выполнить, — сказал Фейдо, закончив читать. — Я сейчас же приму необходимые меры. Но что же мне делать с этим человеком, когда его привезут сюда?

— Этот человек говорит по-польски. Без всякого сомнения, когда его арестуют, он потребует, чтобы его отвезли ко мне для того, чтобы потребовать помощи своего посла; в таком случае привезите его ко мне, в каком бы то ни было часу. Если же он этого не потребует, предупредите меня и держите его в вашем кабинете до моего прихода.

— Это все?

— Спрячьте его бумаги так, чтобы никто их не видел.

— Хорошо.

Фейдо поклонился. Министр иностранных дел вышел из гостиной. Оставшись один, Фейдо прошел в свой кабинет, прижал пружину и отворил секретный ящик, из которого вынул стопку бумаг. Он отнес эти бумаги на свое бюро, открыл другой ящик и вынул два медных трафарета для расшифровки дипломатической корреспонденции. Прикладывая эти трафареты к бумагам, он читал их про себя.

— Так и есть! — прошептал он. — Эти сведения верны. Польская партия хочет свергнуть короля Августа, другая партия хочет призвать на трон короля Станислава, но ей не сладить с саксонским домом. Этим свободолюбивым народом может управлять только принц из рода Бурбонов! Очевидно, этот поляк прислан к принцу де Конти!..

Фейдо долго размышлял.

— Одобряет или нет король этот план? — продолжал он рассуждать. — Вот тонкий вопрос… Арестуя этого поляка, друга или врага приобрету я в лице принца де Конти?

XII. Служанка

— Жильбер прав, — сказал Дажé, — следует действовать именно таким образом.

— Вы позволите мне поступать так, как я сочту целесообразным? — спросил Жильбер.

— Позволяю. Сделайте все, но мы должны раскрыть тайну этого злодеяния!.. Дочь моя! Мое бедное дитя!..

— Успокойтесь ради бога, будьте мужественны!

— Хорошо, делайте как знаете!

Этот разговор проходил в комнате за салоном Дажé. Салон имел один выход во двор, другой — в коридор и комнаты, а третий — в лавку. Была ночь, и лампы горели. Дажé, Жильбер и Ролан сидели за круглым столом, на котором находились письменные принадлежности.

Дверь комнаты отворилась, и вошел третий подмастерье, Блонден.

— Виконт де Таванн вернулся из Версаля? — спросил Жильбер.

— Нет еще, — ответил подмастерье, — но как только он вернется, первый камердинер отдаст ему ваше письмо.

— Хорошо! — сказал Жильбер, знаком разрешив подмастерью уйти.

Рупар, Урсула, мадам Жереми и мадам Жонсьер сидели в комнате за салоном и смотрели друг на друга с выражением нескрываемого любопытства. Две служанки стояли у камина, три подмастерья — у стеклянной двери, отделявшей комнату от салона.

— Друзья мои! — начал Жильбер. — Вы все глубоко огорчены трагическим происшествием, поразившим нас. Вы все любите Сабину, вы жаждете так же, как и мы, узнать правду, раскрыть это злодеяние. Вы нам поможете, не правда ли?

— Да-да! — отозвались в один голос мадам Жереми, мадам Жонсьер и Урсула.

— Начнем по порядку, — сказал Жильбер. — В котором часу вы вчера уехали в Версаль? — обратился он к Дажé.

— В восемь утра.

— И вы не возвращались сюда ни днем, ни вечером?

— Нет.

— Когда вы уезжали, в каком расположении духа была Сабина?

— Она была, как обычно, весела, счастлива, я не видел и тени печальных мыслей в ее глазах.

— Она спрашивала вас, когда вы вернетесь в Париж?

— Этим она не интересовалась.

— Можете сообщить что-либо еще? Припомните хорошенько.

— Нет, ничего особенного не припоминаю.

— А ты, Ролан, в котором часу оставил сестру?

— Я вернулся ужинать в шесть часов. Сабина была весела, по обыкновению. Она спрашивала меня, приходил ли ты в мастерскую. Я ей ответил, что ты не был, тогда она немножко расстроилась. Я ей объяснил, что ты должен заниматься с оружием в своей лавке на набережной и что я увижу тебя вечером, потому что мы будем работать вместе. Она снова улыбнулась. Потом спросила меня, говорил ли я с тобою о Нисетте. Я ответил, что прямо сказал тебе о моих намерениях и желаниях. Сабина поцеловала меня. Мысль о двойном союзе очень обрадовала ее. Когда я расстался с ней, она была взволнована, но это было радостное волнение.

— И после ты не виделся с ней?

— Я увидел ее только сегодня утром, когда ее принесли.

— Ты вернулся домой вечером?

— Да. Я прошел в свою комнату, думая, что Сабина уже спит.

— И ты ничего не заметил ни снаружи, ни внутри дома, что указывало бы на следы насилия?

— Ничего.

— Это все, что ты знаешь?

— Совершенно верно.

Жильбер сделал знак Фебу подойти.

— Что происходило здесь вчера вечером? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил подмастерье. — Леонар и Блонден знают это так же, как и я. Мадемуазель Сабина сидела в салоне целый вечер и вышивала.

— Приходил кто-нибудь?

— Камердинер маркиза де Коссада, лакей главного откупщика Бежара и камердинер герцога Ларошфуко.

— Больше не было никого?

— Кажется, нет.

— Да, — начала Жереми, — я…

— Извините, — перебил ее Жильбер, — я сейчас выслушаю вас, но позвольте мне продолжать по порядку. В котором часу вы закрыли салон? — обратился он к подмастерьям.

— В половине десятого.

— Запирая двери и окна, вы ничего не заметили, ничего не увидели?

— Решительно ничего. Мадемуазель Сабина пела, когда мы запирали ставни. Да, — прибавил Феб, — мадемуазель Сабина казалась очень веселой.

— Она не собиралась никуда идти?

— Кажется, нет.

— Вечером не приносили писем?

— Не приносили ничего. Закрыв салон, — продолжал Феб, — мы пошли наверх, между тем как мадемуазель провожала этих дам по коридору.

— Вы ничего больше не знаете?

— Ничего, — ответили три подмастерья.

— А ночью вы ничего не слышали?

— Решительно ничего.

Жильбер обернулся к мадам Жереми и мадам Жонсьер.

— А что известно вам? — спросил он.

— Ничего существенного, — ответила мадам Жереми.

— А позже, вечером или ночью, вы ничего не слышали?

— Ровным счетом ничего, — сказала мадам Жонсьер, — что могло бы привлечь мое внимание.

Жильбер посмотрел на служанок и спросил:

— Кто из вас оставался последней с мадемуазель Сабиной? — спросил он.

— Иснарда, — с готовностью ответила Жюстина. — Она всегда ухаживает за мадемуазель больше, чем я. — Посторонившись, чтобы пропустить Иснарду вперед, она сказала: — Говори же!

— Я ничего не знаю, — сказала Иснарда, и лицо ее вспыхнуло.

— Ты оставалась с Сабиной, когда она заперла дверь в коридор? — спросил Жильбер.

— Кажется… — пролепетала служанка.

— Как? Тебе кажется? Ты в этом не уверена?

— Я… не знаю…

— Кто запер дверь: она или ты?..

— Ни она, ни я…

— Но кто же?

— Никто…

— Как! Никто не запирал дверь из коридора на улицу?

Иснарда не отвечала, она нервно теребила конец фартука, потупив взгляд.

— Я не знаю…

— Ты провожала ее в комнату?..

— Я не знаю…

— Приходил ли к ней кто-нибудь, пока ты была с ней?

— Я не знаю…

При этой фразе, повторенной в третий раз, Жильбер посмотрел на Дажé и Ролана. Отец и сын выглядели сильно взволнованными.

— Иснарда, — горячо сказал парикмахер, — ты должна объяснить…

— Сударь, — сказала служанка, сложив руки, — умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем!..

— Почему же? — вскрикнул Ролан.

Жильбер снял распятие со стены и подал его Иснарде.

— Поклянись над этим распятием, что ты не знаешь ничего, что ты не можешь ничего сообщить нам, а я тебе поклянусь, что не стану тебя больше ни о чем расспрашивать.

— Сударь, умоляю вас… — сказала Иснарда, молитвенно сложив руки, и упала на колени перед парикмахером.

— Говори! Скажи все, не скрывай ничего! — уговаривали ее в один голос мадам Жереми и мадам Жонсьер.

— Говори же, — прибавила Жюстина.

Иснарда стояла на коленях с умоляющим видом.

— Еще раз спрашиваю тебя: будешь ли ты говорить? — сказал Жильбер.

— Как! — закричал Дажé. — Моя дочь ранена, она умирает, она не может говорить, а эта гадина не желает нам отвечать!

— Значит, она виновата! — сказал Ролан жестко.

Иснарда вскочила:

— Я виновата?!

— Почему ты не хочешь говорить?

— Я не могу.

— Почему?

— Я поклялась спасением моей души ничего не говорить.

— Кому поклялась? — спросил Дажé.

— Вашей дочери.

— Сабине? — удивился Жильбер.

— Да, сударь.

— Она сама потребовала от тебя клятву?

— Она приказала мне.

Все присутствующие переглянулись с удивлением. Очевидно, никто не ожидал, что Иснарда причастна к этому трагическому и таинственному происшествию. Жильбер подошел к служанке.

— Что же может заставить тебя говорить? — вскрикнул Дажé.

— Пусть ваша дочь снимет с меня клятву.

— Ты с ума сошла! — закричал Ролан. — Как! Моя сестра сделалась жертвой ужасного злодеяния, а ты не хочешь объяснить нам, ее отцу и брату, обстоятельств, сопровождавших это преступление! Еще раз повторяю: берегись! Отказываешься отвечать на наши вопросы — значит, ты виновна.

— Думайте что хотите, — сказала Иснарда, — я дала клятву и не буду говорить до тех пор, пока сама мадемуазель Сабина мне не прикажет.

Настала минута торжественного молчания, которое нарушил Рупар:

— Как это все запутано, — заявил он. — Очень запутано!.. Так запутано, что я даже не понимаю ничего! Эта девушка не говорит, можно подумать, что она немая, но…

Жильбер схватил руку Иснарды.

— Ради жизни Сабины ты будешь говорить?

— Нет, — ответила служанка.

— Ты не хочешь?

— Не могу.

— Ну, раз так…

— Месье Дажé! Месье Дажé! — послышался громкий голос с верхнего этажа.

Дажé вскочил.

— Что случилось? — спросил он хриплым голосом.

— Идите сюда скорее!

— Боже мой! Что опять случилось? — прошептал несчастный отец, прислонившись к наличнику двери.

Раздались легкие шаги, и Нисетта вбежала в салон, она казалась глубоко взволнованной.

— Скорее! Скорее! — звала она. — Вас спрашивает Сабина.

— Сабина?! — вскрикнул Дажé и бросился наверх, как сумасшедший, которого ничто не может остановить.

— Месье Ролан! Месье Жильбер! Поднимитесь к нам, — донесся голос Кинон.

— Сабина очнулась? — спросил Жильбер, взяв за руку Нисетту.

— Да, — ответила девушка, у которой были слезы на глазах, — она пришла в себя, узнала нас, поцеловала и спрашивает вас.

— Пойдемте! — закричал Ролан.

Жильбер схватил Иснарду за руку.

— Иди и ты! — сказал он. — Теперь мы узнаем все.

XIII. Ночное происшествие

Сабина, с лицом чуть порозовевшим и с полуоткрытыми глазами, сидела на постели, поддерживаемая рукой мадемуазель Кинон.

Прелестную картину представляла собой эта очаровательная женщина в расцвете лет и красоты, в блистательном и элегантном наряде, окружившая заботой юную девушку, к которой начали возвращаться силы.

Дажé, боясь вызвать кризис, осторожно приблизился к Сабине. Сабина нежно улыбнулась, увидев отца, и протянула ему свою бледную руку.

— Дочь моя! — сказал Дажé со слезами, которых не мог сдержать.

— Папа! Мне гораздо лучше, — прошептала Сабина.

Нисетта, Ролан и Жильбер вошли в комнату, за ними — друзья и служанки. Подмастерья остановились на площадке, не решаясь проследовать в комнату. Сердца у всех сильно бились, собравшиеся были охвачены сильным волнением.

— Она может говорить, — сказала Кинон.

Ролан и Нисетта подошли ближе. Жильбер остался позади.

— Сабина! — сказал Жильбер, подходя. — Сабина! Что с вами произошло?

— Зачем вы мне писали? — ответила Сабина, устремляя на него глаза.

— Я вам писал? — спросил Жильбер с глубоким удивлением.

— Это письмо и стало причиной моего несчастья! — прошептала Сабина.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я говорю о письме, которое вы мне прислали…

— Я вам прислал письмо? Но когда?

— Вчера вечером…

— Она еще в бреду, — прошептал Дажé.

— Нет, отец, нет! — с живостью сказала Сабина, которая расслышала шепот Дажé. — Нет, я в полном рассудке.

— Но я вам ничего не писал, — сказал Жильбер.

Сабина с трудом подалась вперед.

— Прошлой ночью вы не оставляли для меня письма?

— Конечно, нет!

Сабина провела рукой по лбу.

— Боже мой, — сказала она, — это ужасно! Ты был вчера ранен? — вдруг спросила она Ролана.

— Я? — воскликнул тот с удивлением, подобным удивлению Жильбера. — Нет, сестра, я как видишь, цел и невредим.

— Ты не был ранен прошлой ночью, когда работал в мастерской?

— У меня ни малейшей царапины.

— Господь! Сжалься надо мной! — прошептала Сабина с искренним выражением горя.

В комнате наступило молчание. Все переглянулись. Жильбер приблизился к постели.

— Мы должны знать все, дорогая Сабина, — начал он спокойным голосом. — Вы чувствуете в себе силы ответить на наши вопросы?

— Да.

Она заметно побледнела.

— Может быть, было бы благоразумнее подождать, — заметила Кинон.

— Ты не в силах говорить, — сказала Нисетта.

— Пусть Сабина не говорит, — сказал Жильбер, — но пусть она прикажет Иснарде говорить, и мы, может быть, узнаем…

— Позвольте мне отдохнуть несколько минут, — ответила Сабина, — а потом я сама расскажу все, что вы хотите узнать… Я многого не понимаю…

Силы, по-видимому, постепенно возвращались к девушке. Кинон поправила подушки в изголовье, чтоб ей удобнее было полулежать. Все встали около кровати полукругом. Сабина закрыла глаза и как будто собиралась с мыслями; она сделала движение, и на губах ее замер вздох.

— Я помню все… — начала она, — салон заперли… Ролан ушел работать… Феб, Леонар и Блонден пошли наверх…

В ту минуту, когда мадам Жереми заперла свою дверь, я собралась войти в коридор и запереть свою. Тогда я увидела мелькнувшую тень. Я невольно испугалась, повернулась и вошла в коридор… Иснарда по-прежнему мне светила. Мы были одни. В ту минуту, когда я поставила ногу на первую ступень лестницы, на улице послышались торопливые шаги и быстро стихли. Очевидно, кто-то остановился у нашей двери… Я подумала, что это Ролан вернулся домой раньше, хотя и сказал мне, что намерен работать целую ночь.

Сабина остановилась, чтобы перевести дыхание. Взгляды всех собравшихся были устремлены на нее, никто не проронил ни слова.

— Не прошла я и трех ступеней, — продолжала Сабина, — как вдруг раздался стук в дверь. Я посмотрела на Иснарду, а она посмотрела на меня. Мы обе задрожали… «Пойти посмотреть?» — спросила Иснарда. «Не ходи», — ответила я.

Стук раздался во второй раз, потом в третий. Мы не смели двинуться с места.

«В этом доме не спят, — донесся голос с улицы, — я вижу огонь сквозь щель двери. Почему же вы не открываете?» Мы не отвечали. Голос продолжал: «Отворите! Я должен переговорить с Сабиной Дажé».

«Ступай отвори форточку в двери, — сказала я Иснарде, — и посмотри, кто пришел». Иснарда пошла было к двери, но остановилась посреди коридора. «А если это кто-нибудь из шайки Петушиного Рыцаря?» — спросила она. «Петушиного Рыцаря!» — повторила я. Это грозное имя заставило забиться наши сердца.

— И вы решились открыть дверь? — спросил Жильбер.

— Стук раздался опять, и на этот раз еще сильнее, — продолжала Сабина, — и тот же голос прибавил: «Я должен поговорить с мадемуазель Сабиной о спасении ее брата».

— О моем спасении! — воскликнул Ролан. — Что за вздор!

«Что вам нужно? — спросила я. — Я сестра Ролана. Говорите скорее! Я не могу открыть дверь…» — «И не нужно ее открывать, — ответил человек, — только возьмите вот это письмо». Сквозь решетку он подал мне письмо… написанное вами, Жильбер…

— Написанное мной? — изумился Жильбер.

— Я узнала ваш почерк. В этом коротком письме сообщалось, что Ролану необходима моя помощь: Ролан, полируя шпагу, опасно ранил себя и просил меня немедленно прийти в мастерскую. В письме также было написано, что работник, который подаст это письмо, проводит меня и что я могу вполне положиться на него.

— Как это странно! Очень странно! — задумчиво произнес Жильбер, потирая лоб.

XIV. Отвратительная женщина

Сабина опустила голову на подушки. Бедняжка почувствовала, что силы внезапно изменили ей, и она закрыла глаза. Кинон и Нисетта дали ей понюхать нашатырный спирт, по совету Кинон смочили лоб раненой холодной водой. Дажé молча сидел между Жильбером и Роланом.

— Что все это значит? — вслух размышлял он. — Кому это понадобилось?

— Это мы, без сомнения, узнаем, — сказал Ролан. — Сабину завлекли в ловушку.

— Кто же расставил эту ловушку?

— Мы это выясним, — сказал Жильбер. — Непременно!

— Горе тому, — произнес Дажé с гневом в голосе, — кто так подло напал на мою дочь!

Жильбер наклонился к нему и прошептал:

— Мы отомстим за нее.

— О да! — сказал Дажé. — Завтра же я попрошу правосудия у короля.

— Правосудия у короля? — усмехнулся Жильбер, положив руку на плечо парикмахера. — Не просите у него ничего: клянусь вам честью, что мое правосудие будет исполнено так, что сам король мне позавидует!

— Посмотри-ка в глаза месье Жильбера, — шепнул Рупар своей жене, — точно два пистолетных дула. Я не знаю… Но мне не хотелось бы встретить ночью человека с таким опасным взглядом.

— Прочитав письмо, я сильно разволновалась. У меня была только одна мысль: поспешить на помощь Ролану… Я представила себе его окровавленным, умирающим… и он звал меня на помощь…

— Милая Сабина… — прошептал Ролан.

— Боже, как ты страдала! — сказала Нисетта, наклонившись к раненой, чтобы скрыть румянец, выступивший на ее щеках.

— Убедившись, что письмо от месье Жильбера, я уже не колебалась, — продолжала Сабина, — я велела Иснарде подать мою накидку и все необходимое для первой помощи раненому. Поскольку Иснарда не знала о содержании письма и потому не слишком торопилась, я бросилась в свою комнату и сама взяла все, что сочла нужным, оделась наскоро и хотела было идти. Но тут я подумала, что еще не поздно, и вы, отец, можете вернуться в Париж и будете поражены, когда узнаете, что Ролан опасно болен и что я пошла к нему на помощь… Мучимая этой мыслью, я приказала Иснарде не говорить никому, зачем я ушла, и прибавила: «Поклянись мне, что ты будешь хранить тайну и ничего не скажешь никому, прежде чем я не заговорю сама».

Иснарда, видя волнение, в котором я находилась, дала клятву, которую я требовала. Отворив без всякого шума дверь на улицу, я подумала, отец, что если потребуется сообщить вам печальное известие, то сделаю это сама и смогу хоть как-то утешить вас, поскольку увижу Ролана первой…

Я думала о Ролане, и ночные опасности мало меня пугали. «Поспешим», — сказала я.

Мы шли быстро. Работник шел возле меня, не говоря ни слова. От нашего дома до мастерской Ролана довольно далеко, и надо идти все время прямо.

«Если бы мы могли найти пустой экипаж…» — сказал мне работник. «Пойдем пешком», — сказала я. «Мы добрались бы скорее, — настаивал он, — кроме того, в экипаже мы сможем привезти месье Ролана домой, ведь он сам не в силах идти». — «Действительно», — сказала я, пораженная этой мыслью. «Не беспокойтесь, я с вами не сяду, — прибавил работник, — я поеду рядом с извозчиком».

«Мы не найдем экипаж в этот час, — заметила я, — пойдем пешком».

Мы ускорили шаг. Вдруг мой спутник остановился и сказал: «Я слышу стук экипажа».

Мы находились возле улицы Эшель. Действительно, к нам приближался экипаж. Он был пуст. «Садитесь!» — сказал мне работник, отворяя дверцу. Я села, работник поместился с извозчиком, и экипаж поехал очень быстро.

«Мы скоро приедем, — говорила я сама себе. — В этом экипаже мы привезем брата». Лошади быстро бежали. Экипаж повернул налево.

«Не сюда!» — закричала я, но извозчик меня не услышал и сильнее хлестнул лошадей. Я звала, стучала в стекла — он мне не отвечал. Я хотела отворить дверцу, но не смогла. Я опустила переднее стекло и схватила извозчика за край его одежды, но он продолжал погонять лошадей и не поворачивался ко мне… Куда мы ехали, я не знала. Я видела узкие улицы и понимала, что мы удаляемся от мастерской Ролана… Ужас овладел мной.

«Мы приехали», — сказал мой спутник. «Но куда?» — «Туда, куда должны были приехать». — «Разве мой брат здесь?»

Он мне не ответил, я вышла. Но прежде чем я успела осмотреться… я почувствовала холодное и сырое полотно на своем лице: на глаза мне надели повязку, чьи-то руки схватили меня, подняли и понесли. Я закричала — мне заткнули рот тряпкой… Что происходило тогда со мной, не могу описать… Мне казалось, что я лишаюсь рассудка.

— Продолжайте, ради бога, продолжайте, если у вас есть силы, — сказал Жильбер, который, нахмурив брови и сжав зубы, с трудом сдерживал себя, — продолжайте!

— Я слышала множество звуков, — продолжала Сабина, — крики, песни, музыку, хохот. Вдруг меня поставили на землю… на мягкий ковер… Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, и я увидела себя в великолепно освещенной комнате напротив стола, роскошно накрытого и окруженного мужчинами и женщинами в самых странных костюмах… как на маскараде в Версале… Ко мне подошли мужчины… Что они мне говорили, не помню: я ничего не слышала и не понимала, но краска бросилась мне в лицо, мне казалось, будто я в аду… Меня хотели взять за руку — я отпрянула назад. Со мной говорил мужчина в костюме птицы… У меня звенело в ушах… Я видела все сквозь красный туман. Человек, говоривший со мной, обнял меня и хотел поцеловать. Что произошло тогда во мне, объяснить не смогу. Я вдруг обрела необыкновенную силу, еще раз говорю: не знаю как, но я рванулась с такой силой, что тот, кто удерживал меня, отлетел на несколько шагов. Раздались восклицания, хохот, и меня окружил двойной ряд мужчин и женщин… Тогда сердце мое будто упало, в глазах стало темно, жизнь остановилась во мне, и я лишилась чувств… Я пришла в себя на диване в маленькой комнате, слабо освещенной. Мне казалось, что я очнулась от тяжелого сна.

— Кого вы видели в зале, куда впервые вас отнесли? — спросил Жильбер.

— Не знаю. На этих людях были такие странные костюмы, будто это был костюмированный бал.

— Продолжай! — сказал Дажé.

— Я осмотрелась вокруг и увидела женщину, сидевшую у камина. Заметив, что я опомнилась, она встала и подошла к дивану, на котором я лежала. Она спросила меня, как я себя чувствую, таким развязным тоном, что мне стало не по себе… Я не знаю, что это была за женщина, но я почувствовала к ней сильное отвращение. Она села возле меня и продолжала говорить что-то. Я слушала ее и не понимала. Наконец, она указала на платье с блестящими украшениями, лежавшее на кресле, которое сразу я не заметила, и сказала мне: «Хотите примерить этот наряд? Он будет вам к лицу». Я никогда не забуду, — продолжала она, — этой отвратительной женщины.

— Круглое лицо, красные щеки, глаза серые и беспокойные, большой рот и короткий нос, — вдруг продолжил Жильбер. — Высока ростом, лет сорока, платье яркой расцветки. Так, Сабина?

— Боже мой! Разве вы ее тоже видели?

— Продолжайте, продолжайте! Что вы сделали, когда эта женщина ушла?

— Я хотела убежать, — продолжала Сабина, — но двери были заперты снаружи. Я слышала веселое пение и музыку. Я думала, что сойду с ума… Я отворила окно… оно выходило в сад…

Сабина остановилась.

— Что было потом? — спросил Жильбер.

Сабина молчала. Опустив голову на руки, она оставалась неподвижна.

— Когда вы открыли окно, что вы сделали? — спросила Кинон.

— Говори же, сестра, — попросил Ролан.

— Сабина! Не скрывай от нас ничего, — прибавила Нисетта.

— Что же было потом? — спросил Жильбер хриплым от волнения голосом.

Сабина подняла голову.

— Не знаю, — прошептала она. — Это последнее, что я помню.

— Неужели?

— Да, что произошло потом — я не знаю… Мысленно возвращаясь к своим воспоминаниям, я чувствую сильный холод… потом вижу снежный вихрь… И… и…

Сабина остановилась и поднесла руку к своей ране. Слушатели переглядывались с выражением сильного беспокойства. Кинон, указав взглядом на Сабину, сделала знак, чтобы той дали отдохнуть. Глубокая тишина воцарилась в комнате. Сабина тихо приподняла голову.

— Вспомните! — настаивал Жильбер.

— Нет! — сказала девушка. — Не могу…

— Вы не знаете, что случилось в той маленькой комнате после того, как вы открыли окно? Может, кто-нибудь вошел туда?

— Не знаю…

— Вы выпрыгнули из окна?

— Кажется… Нет… Не могу сказать.

— Однако вы чувствовали, как падал снег?

— Да… Мне кажется… что я видела большие белые хлопья, они меня ослепляли…

— Это было в саду или на улице? Постарайтесь вспомнить…

— Ничего не помню…

— Ничего? Вы уверены?

— Ничего, кроме острой боли в груди…

— Вы не видали, кто вас ранил? Может быть, заметили какую-то фигуру, тень?

— Я ничего не видела…

В комнате снова стало тихо. Непроницаемая тайна, окутавшая это роковое событие, оставалась нераскрытой.

— Я почувствовала только холодное железо… и больше ничего! Между той минутой, когда я открыла окно в маленькой комнате, и той, когда я здесь очнулась, я абсолютно ничего не помню.

— Она говорит правду, — сказала Кинон убежденно.

— Конечно, — подтвердил Жильбер.

Склонившись, он поцеловал руку девушки, потом, медленно поднявшись, сказал:

— До свидания.

— Ты уходишь? — спросила встревоженная Нисетта.

— Я должен идти в мастерскую, милое дитя, — ответил Жильбер.

— Я с тобой, — сказал Ролан.

— Нет, останься здесь. Завтра утром я приду за Нисеттой и узнаю о самочувствии Сабины.

Жильбер поклонился собравшимся, вышел из комнаты и поспешно спустился с лестницы.

XV. Карета

Из салона придворного парикмахера Жильбер направился на улицу Эшель, выходившую к площади Карусели.

На углу улицы Эшель стояла щегольская карета, без герба, запряженная прекрасной парой. Кучер был не в ливрее. В подобных каретах знатные люди обычно ездили, когда хотели сохранить инкогнито.

Жильбер, закутавшись в плащ, подошел к карете. Дверца открылась. Жильбер вскочил в карету, дверца тотчас затворилась. Кучер подобрал вожжи, переднее стекло опустилось.

— К Красному Кресту! — донеслось из кареты.

Стекло опять поднялось, карета покатилась, увлекаемая быстрой рысью двух прекрасных лошадей.

— Все выполнено? — спросил Жильбер, когда карета пересекала площадь Карусели.

— Точно так.

Жильбер сделал рукой знак, показывая, что доволен, потом, наклонившись к своему спутнику, сказал:

— Любезный В, я буду просить вас оказать мне услугу.

— Услугу! — повторил человек в черном. — Нужно ли употреблять подобное выражение, когда вы говорите со мной?

Жильбер наклонился к своему спутнику и сказал:

— Итак, ты доверяешь мне полностью?

— Я верю вам слепо и буду верить каждому вашему слову.

— Ты знаешь Бриссо?

— Эту мерзкую гадину, ремесло которой состоит в том, чтобы расставлять сети честным молодым девушкам и сталкивать их в бездну разврата?

— Я говорю именно о ней.

— Конечно, я ее знаю.

— Все равно, где бы ни была эта женщина, она должна быть доставлена, хотя бы и силой, в полночь к Леонарде.

Карета въехала на улицу Бурбон. В дернул за шнурок, который тянулся к извозчику. Тотчас раздалось пение петуха. Карета остановилась, к дверце подошел человек, бедно одетый, с огромной бородой. Жильбер откинулся назад в угол кареты, закрыв лицо полой плаща. В наклонился вперед. Несмотря на то что ночь была темна, можно было видеть, что его лицо скрывала черная бархатная маска. Он заговорил тихо и очень быстро с бородатым. Тот слушал внимательно. Кончив объяснения, В прибавил громче:

— Ты все понял?

— Да, — ответил человек с бородой.

— Не забудь: ровно в полночь!

— Будет исполнено.

— Можешь идти.

Карета понеслась дальше.

— Отчет о вчерашних ужинах сделан? — спросил Жильбер.

— Уже час тому назад. Он находится на улице Сонри.

— Прекрасно. Где Растрепанный Петух?

— У «Самаритянки».

— Во время пожара в особняке Шароле он был на улице Барбет с одиннадцатью курицами?

— Как вы приказали. Он оставил там двух куриц караулить всю ночь.

— Мне необходимы донесения Растрепанного Петуха и других Петухов. Я должен знать, что происходило прошлой ночью в Париже каждый час, каждую минуту. Я должен выяснить, кто увез Сабину и кто ранил ее. Мне это необходимо!..

— Вы все это узнаете в полночь у Леонарды. Я буду вас ждать.

В отворил дверцу и, не останавливая карету, выскочил на улицу. Оставшись один, Жильбер до боли стиснул пальцы.

— Горе тому, кто хотел погубить Сабину, — произнес он с яростью, походившей на рычание зверя. — Он вытерпит столько мук, сколько мое сердце перетерпело мучительных часов. Итак, ночь на тридцатое января всегда приносит мне горе! Каждый год я проливаю кровавые слезы в этот час боли и преступлений!

Жильбер откинулся назад и приложил руку к сердцу.

— Мать моя, отец мой, Сабина, я отомщу за вас. А потом я отомщу и за себя.

Карета доехала до Красного Креста и остановилась. Жильбер надел бархатную маску, выскочил на мостовую и сделал кучеру знак рукой. Карета уехала невероятно быстро. Жильбер пересек площадь и постучался в дверь первого дома на улице Фур; дверь приоткрылась. Убедившись, что ничей нескромный взгляд не следит за ним, он проскользнул в полуоткрытую дверь, которая закрылась за ним без малейшего шума.

XVI. Венсенская застава

В эту ночь дул западный ветер. Площадь, улица и предместье выглядели пустынными.

С улицы Монтрель выехал почтовый экипаж, запряженный четверкой. Два форейтора в огромных сапогах орудовали кнутами с удивительной ловкостью. На месте для лакеев сидели два человека в меховых шубах. Экипаж ехал быстро. Когда он поравнялся с Сент-Антуанскими воротами, с обеих сторон улицы наперерез ему бросились четыре человека, двое побежали к лошадям, крича:

— Стой!

— Пошел вон! — заревел первый форейтор, подняв кнут. — Или я тебя задавлю!

— Именем короля, остановитесь! — приказал властный голос.

Десять всадников в форме объездной команды в мгновение ока окружили почтовый экипаж. Один из них подъехал к дверце и, подняв фонарь, осветил внутренность кареты.

Молодой человек в роскошном костюме дремал в углу. Он был один в карете. Свет фонаря и шум его разбудили. Он открыл глаза и произнес несколько слов на чужом языке.

— Вы не француз?

Молодой человек, казавшийся чрезвычайно удивленным, произнес несколько слов, которых начальник не понял. Потушив фонарь, он сказал одному из своих солдат:

— Опустите шторы у дверец!

Приказание было исполнено. Двое из четверых пеших сели на козлы, двое — на место для лакеев.

— В особняк начальника полиции, — скомандовал всадник, который осматривал карету, обращаясь к форейторам. — Именем короля поезжайте!

Почтовый экипаж под конвоем десяти всадников въехал во двор особняка начальника полиции в ту минуту, когда пробило одиннадцать часов.

— Держите дверцы закрытыми, — приказал начальник.

Он соскочил с лошади и исчез под сводом. У двери первой приемной стоял вестовой.

— Мне нужно видеть начальника полиции, — сказал начальник объездной команды.

— Войдите, он вас ждет в желтом кабинете, — ответил вестовой.

Бригадир прошел несколько темных комнат. Раздался звонок, без сомнения, сообщивший начальнику полиции о посетителе, потому что дверь открылась, и Фейдо де Марвиль появился на пороге.

— Удалось? — спросил он.

— Точно так.

— Прекрасно.

— Карета находится во втором дворе вашего особняка.

— Отошлите солдат и агентов на другой двор, а сами ждите меня, не открывая дверцы. Насчет лакеев я уже распорядился.

Начальник объездной команды поклонился и вышел.

— Наконец-то, — прошептал Фейдо с радостной улыбкой, — хоть это желание его величества я исполнил успешно.

Он вышел из кабинета и отправился во двор, где находилась карета.

Де Марвиль остановился на последней ступени крыльца, он внимательно рассмотрел карету в свете двух фонарей.

— Та самая, — прошептал он удовлетворенно.

Обернувшись к начальнику команды, он хотел было приказать ему отворить дверцу, но вдруг подумал: «Я не говорю по-польски, как же я буду его допрашивать? Впрочем, буду объясняться знаками, а переговоры с ним пусть ведет д’Аржансон».

— Открывайте, — приказал он.

Внутри кареты было совершенно темно, потому что штора другой дверцы тоже была опущена. Путешественник не сделал ни малейшего движения.

— Выходите, — сказал ему Фейдо.

— Ах! Я уже приехала? — воскликнул нежный веселый голос. — Это очень мило!

Фраза была произнесена на чистейшем французском языке, и очаровательная головка с напудренными волосами, в дорожном чепчике, показалась в дверце, крошечная ручка протянулась вперед, как бы прося помощи. Эта ручка встретила руку начальника полиции, и женщина в изысканном костюме проворно взбежала на крыльцо. Она была молода, нарядна и имела манеры знатной дамы.

Фейдо остолбенел. Он посмотрел на начальника объездной команды, тот вытаращил глаза и бросился в карету. Там больше никого не было. Фейдо и бригадир смотрели друг на друга, не делая ни малейшего движения, будто превратились в статуи.

Молодая женщина вела себя так свободно, будто бы приехала к себе домой.

— Кому мы обязаны столь глупым законом захватывать кареты людей, въезжающих в Париж? — осведомилась она, не дав себе труда взглянуть на обоих мужчин. — Как будто я парламентер, въехавший в неприятельский лагерь! Хорошо, что я узнала мундиры объездной команды, иначе, уверяю вас, я бы очень испугалась.

— Но… но… там был мужчина, я сам его видел! — вскрикнул начальник объездной команды.

— Я вас не знаю, — сказала дама. — Вы, наверное, новый хозяин?

— По вашему мнению, сударыня, где вы находитесь?

— Я приказала, чтобы меня привезли в гостиницу «Европа» на улице Сент-Оноре, я там обыкновенно останавливаюсь.

— Вы не в гостинице «Европа», а в особняке начальника полиции.

— Почему?! — воскликнула она.

— Не угодно ли вам пройти со мной, я вам объясню.

Фейдо подал руку хорошенькой путешественнице и повел ее в прихожую.

XVII. Женщина или мужчина?

Под руку с де Марвилем молодая женщина следовала через комнаты.

У двери гостиной начальник полиции посторонился, и путешественница быстро прошла вперед. Остановившись посреди комнаты, она обернулась и окинула Фейдо с ног до головы дерзким взглядом.

— Милостивый государь, — сказала она, — соблаговолите объяснить мне, что означает мое присутствие здесь в такой час и при таких обстоятельствах?

— Я исполняю приказание короля, — с достоинством ответил начальник полиции.

— Приказание короля! — вскрикнула молодая женщина. — Король отдал приказание арестовать меня? Покажите мне предписание!

— Заклинаю вас, выслушайте меня! — взмолился де Марвиль. — Уделите мне лишь несколько минут!

Он подвинул кресло, но она не села.

— Я слушаю, — сказала она надменно.

— Назовите мне ваше имя.

— Графиня Потоцкая.

— Вы полька?

— Моя фамилия ясно говорит об этом.

— Откуда вы приехали?

— Из Страсбурга.

— Вы живете в Страсбурге?

— Нет.

— Откуда вы приехали в Страсбург?

— Из Киля.

— Вы там живете?

— Я никогда там даже не останавливалась.

— Но вы сказали, что вы приехали из Киля?

— Конечно. Я приехала в Страсбург из Киля, а в Киль из Тюбингена, а в Тюбинген из Ульма, а в Ульм из…

— Милостивая государыня, — перебил начальник полиции, — со мной не шутите…

— Я и не шучу, — сказала молодая женщина, — я засыпаю…

Она поднесла платок к губам, чтобы скрыть зевок и села в кресло.

— Мне очень жаль, что я надоедаю вам таким образом, — продолжал де Марвиль, — но это необходимо.

— Говорите, сколько хотите и что хотите, я вас прерывать не стану — с этой минуты я нема.

— Повторяю вам, мне жаль мучить вас таким образом и лишать отдыха, столь для вас необходимого, но я вынужден действовать так.

Молодая женщина не отвечала и не шевелилась.

— Графиня, — продолжал начальник полиции, — я прошу вас обратить внимание на мои слова.

То же молчание, та же неподвижность.

— Графиня Потоцкая, — продолжал де Марвиль более повелительным тоном, — именем правосудия я требую, чтобы вы мне ответили.

Графиня, по-видимому, спала глубоким сном. Де Марвиль сделал нетерпеливое движение. Он подождал с минуту, потом поспешно перешел через комнату, взялся за шнурок от звонка и снова обернулся к графине. Де Марвиль топнул ногой и сильно дернул за звонок. Графиня не реагировала на громкий звон колокольчика. Слуга отворил дверь.

— Где Марсьяль? — спросил начальник полиции.

— Во дворе, ваше превосходительство.

— Позовите его немедленно!

Де Марвиль обернулся к молодой женщине.

— Неужели это действительно усталость после дороги или же она разыгрывает комедию? — пробормотал он. — Кто эта женщина? Что значит это странное происшествие?

Дверь тихо открылась.

— Марсьяль, — доложил слуга.

— Пусть войдет, — велел начальник полиции, сделав несколько шагов вперед.

Начальник объездной команды, поклонившись, вошел в гостиную. Де Марвиль повелительным движением руки указал на графиню и сказал:

— Марсьяль, вы остановили у Сент-Антуанских ворот эту самую даму?

Марсьяль покачал головой.

— Нет, ваше превосходительство, — ответил он, — когда я остановил карету, этой дамы в ней не было.

— Но если ее не было в карете, откуда она там взялась?

— Не знаю.

— Но кто же был в карете, ведь там был кто-нибудь?

— Был, ваше превосходительство, мужчина.

— Мужчина! — вскрикнул де Марвиль.

— Мужчина, такой же, как вы и я.

— Мужчина? — повторил Фейдо.

Марсьяль кивнул головой.

— Ну и куда подевался этот мужчина?

— Не имею понятия.

— Итак, из этого следует, что мы обмануты насчет пола той личности, которая сидела в карете. Должно быть, эта личность — путешественник или путешественница — переоделась дорогой…

— Несомненно…

— Переодеться можно было только в карете?

— Безусловно.

— Может, платье было выброшено на дорогу?

— Ваше превосходительство, — сказал Марсьяль, — шторы были закрыты, стало быть, ни в дверцы, ни в переднее окно ничего нельзя было выбросить.

— Но если одежда не была выброшена, — перебил де Марвиль, — она должна быть в карете, и ее надо найти.

Марсьяль посмотрел на начальника полиции, приложив руку к сердцу.

— Когда я остановил карету, — сказал он тоном глубокой искренности, — в ней сидел мужчина, теперь этот мужчина брюнет стал женщиной блондинкой — я это вижу. Как совершилось это превращение, куда девалась мужская одежда — клянусь спасением моей души, я не знаю, разве только…

Марсьяль вдруг переменил тон. Очевидно, новая мысль промелькнула в его голове.

— Разве только?.. — повторил начальник полиции.

— Разве только эта дама не спрятала мужской костюм под своим женским платьем…

— Проверим, — прошептал Фейдо.

Он подошел к графине, все так же спокойно спавшей.

— Вы слышали, сударыня? — сказал он.

Графиня не пошевелилась.

— Вы слышали? — повторил начальник полиции.

Он схватил ее за руку. Графиня вскрикнула, не раскрывая глаз, протянула руки, губы ее сжались с выражением неприязни. Она дважды глубоко вздохнула, потом раскрыла глаза и прошептала:

— Что за гадкий сон! Мари, расшнуруй мне платье, мне так плохо… Я…

Графиня увидела Марсьяля.

— Ах! — воскликнула она с испугом. — Где я?

— У меня, — сказал де Марвиль.

— У вас?.. Но я не знаю… — Графиня провела рукой по лбу. — Да, помню! — сказала она вдруг. — Разве комедия не кончена?

Начальник полиции движением руки приказал бригадиру удалиться, а сам обратился к графине:

— Одно из двух, — сказал он, — или вы жертва недоразумения, и в таком случае это недоразумение следует исправить, или вы недостойным образом обманываете полицию, и тогда наказание будет соответствующим. Не угодно ли вам пожаловать за мной, мы немедленно поедем к маркизу д’Аржансону. Это единственный выход из создавшегося положения.

XVIII. Яйца

В восемнадцатом столетии на Кладбищенской улице стояли только два дома с правой стороны, возле площади: один в пять этажей с четырьмя окнами на фасаде, другой же имел всего два этажа; в этот вечер единственное окно его первого этажа было освещено, все остальные были совершенно темны.

Пробила полночь. Дверь дома открылась, и оттуда высунулась голова. Голова трижды повернулась налево и направо, потом исчезла. Дверь беззвучно закрылась.

Эта голова с крючковатым носом принадлежала женщине лет пятидесяти. Костюм ее состоял из шерстяной юбки с толстым суконным корсажем и больше походил на мужской, чем на женский.

Заперев дверь, женщина осталась стоять в узком коридоре, в конце которого находилась лестница еще более узкая, ведущая вверх. Справа, возле первой ступени лестницы, находилась полуоткрытая дверь. Женщина толкнула эту дверь и вошла в низкий зал, освещенный большой лампой.

Посреди комнаты за столом сидел человек и ужинал с завидным аппетитом. Этому человеку могло быть на вид лет тридцать пять. Костюм говорил о том, что это зажиточный мещанин в трауре, хоть и не строгом: сюртук и панталоны были сшиты из черного сукна, жилет и чулки были серого цвета, галстук же белым — все без претензии на щегольство.

Единственную странность в этом костюме представляла узкая черная лента, надетая на шею и ниспадавшая на грудь. На ней висел пучок черных перьев индийского петуха, перевязанных красным шерстяным шнурком.

Этот человек ужинал один, но, вероятно, к столу ожидали еще и других гостей, потому что с каждой стороны стола находилось по три приготовленных, но не тронутых прибора.

Посреди стола стояла большая корзина со множеством яиц разной величины. Корзина имела семь отделений; в первом лежали белые яйца с перекрещенными полосками посередине — красной и черной; во втором отделении лежали яйца, скорлупа которых была покрыта позолотой; в третьем — со скорлупой, выкрашенной в коричневый цвет; в четвертом — яйца очень маленькие и желтые, чуть ли не с кукурузные зерна; в пятом лежали большие яйца со светло-зеленой полоской, усыпанной золотыми звездами; в шестом — с серебристой скорлупой; в седьмом — совершенно черные яйца.

Число яиц в отделениях было разным; больше всего их лежало в пятом отделении.

Первое отделение находилось прямо напротив прибора человека, который ужинал. Остальные — перед каждым из нетронутых приборов. Таким образом, перед человеком в черно-сером костюме располагалось отделение с белыми яйцами с черно-красным крестом посередине. Между корзинкой и его прибором был сделан небольшой насест, походивший на детскую игрушку, — точная копия насеста в настоящем курятнике. На этом насесте красовался маленький индийский петушок с эмалевыми глазками, сделанный с удивительным искусством.

Перед каждым из других свободных приборов красовался такой же насест, но пустой. Между насестами и корзиной с яйцами было широкое пустое пространство, занятое большим блюдом с вкусным кушаньем, которое человек в черно-сером костюме поглощал с аппетитом.

В ту минуту, когда женщина, смотревшая на улицу, вошла в зал, человек за столом отрезал себе огромный кусок хлеба и спросил:

— Никого нет?

— Пока никого.

— Неужели я буду сегодня ужинать один?

— Ты жалуешься на это, Индийский Петух? — спросила женщина, снимая крышку с горшка.

— Ты же знаешь, что я не жалуюсь никогда, Леонарда, когда ты готовишь еду.

— Как это ты оказался здесь сегодня? — продолжала Леонарда, переменив тон.

— Не знаю.

— Это странно!

— Который час, Леонарда?

— Семь минут первого, сын мой.

— Из-за этих семи минут мне не хотелось бы находиться на месте Зеленой Головы.

— Почему?

— Начальник должен быть семь раз недоволен. Одному черту известно, что значит его один раз.

— Твои плечи это помнят?

Индийский Петух сделал утвердительный знак с выразительной гримасой. В эту минуту в зале раздался крик: «Кукареку!»

Леонарда подошла к комоду и взяла длинную трубочку, висевшую возле него; она поднесла к губам конец трубочки и подула, потом опустила трубочку и стала прислушиваться. Раздалось второе «кукареку», более громкое, чем первое.

— Это Золотой Петух, — сказал Индийский Петух.

Леонарда пошла открывать дверь. Человек, закутанный в широкий плащ, быстро вошел в зал; за золотую тесьму его треугольной шляпы было воткнуто перо золотистого цвета. Он бросил плащ на стул, оставшись в щегольском военном костюме, который как нельзя лучше шел к его дерзкому выражению лица, сверкающему взору и длинным усам, скрывавшим верхнюю губу.

— Здорово, Индийский Петух! — сказал он.

— Здорово, Золотой Петух! — сказал Индийский Петух, не вставая.

— Как я голоден!

— Садись за стол.

Золотой Петух занял место по правую руку Индийского Петуха, напротив того отделения в корзине, где лежали золоченые яйца.

— Подавай самые лучшие кушанья, Леонарда! — закричал Золотой Петух, разворачивая салфетку.

— Где ты был сегодня? — спросил Индийский Петух.

— У курочек.

— У тебя, должно быть, много рапортов?

— Набиты карманы. Эти очаровательные курочки ни в чем не могут отказать своему Петуху. Начиная от камеристки мадам де Флавакур, пятой девицы де Нель, которую герцог Ришелье собирался сделать наследницей ее четырех сестер, до поверенной мадемуазель де Шароле и служанки президентши де Пенкур, которая на последнем маскараде в опере приняла месье Бриджа за короля…

— Что ты узнал нового?

— Очень мало.

— И все же?

— Час назад похитили одну девушку.

— Где?

— На мельнице Жавель.

— Что за девушка?

— Хорошенькая Полина, дочь Сорбье, старьевщика с улицы Пули. Она сегодня утром обвенчалась с Кормаром, торговцем скобяными товарами с набережной Феррайль, а сегодня вечером в десять часов на свадебном балу ее похитил граф де Лаваль с помощью Шароле и Лозена. Все трое были переодеты мушкетерами.

— И они похитили новобрачную?

— Все случилось невероятно быстро. Собравшиеся буквально остолбенели. Я же действовать не мог, так как получил приказ ни во что не вмешиваться нынешней ночью, если это не касается порученного мне дела.

— Молчите, — сказала Леонарда.

Тихо прозвучало «кукареку». Леонарда открыла дверь, и в зал вошел человек с толстой шеей, большой безобразной головой и грубыми руками.

— Здравствуйте, — сказал он хриплым голосом.

Не успел он договорить, как раздался треск и на насесте, поставленном перед ним, появился растрепанный петух с короткими толстыми и широкими лапками. Напротив пришедшего находилось отделение с желтыми яйцами; в этом отделении яиц лежало меньше всех.

— Тебе подбили левый глаз, Растрепанный Петух, — сказал Золотой Петух, глядя на своего товарища.

— Да, — ответил Растрепанный Петух, — но если я получил один удар, то за него отплатил четырьмя.

— Кто тебя так разукрасил?

— Мушкетер, которому я выбил четыре зуба. Я был на свадьбе Грангизара, продавца муки на улице Двух Экю. Мы танцевали, когда услышали крики. Мушкетеры хотели похитить новобрачную с другой свадьбы. Они были вооружены, но мы взяли скамейки, палки, и мои «курицы» действовали так здорово, что смогли отбить дочь Сорбье, и возвратили ее мужу.

— Вы ее отбили? — спросил Золотой Петух. — Я к этому времени уже ушел.

— А в котором часу ты ушел?

— Ровно в одиннадцать — так мне было приказано.

— А у меня случилась стычка в десять минут двенадцатого: мне тоже было так приказано.

— Значит, ты знал, что произойдет?

— Знал. Начальник проинструктировал меня, и все шло именно так, как он сказал.

Все трое переглянулись с выражением изумления.

XIX. Начальник

Раздался новый крик, и через несколько минут в зал вошел четвертый человек, приветствуя рукой сидевших за столом. Этот четвертый, одетый во все черное, имел черное лицо — он был негром. Шляпу его украшали черные перья.

— Так! — сказал Золотой Петух, улыбаясь. — Мы мало-помалу собираемся.

Черный Петух, посмотрев вокруг с чрезвычайным вниманием, спросил Индийского Петуха:

— Зеленая Голова остался с начальником?

— Нет, — ответил Индийский Петух.

— Где же он? Странно…

Раздалось четвертое «кукареку». Леонарда с теми же предосторожностями пошла открывать дверь. Пятый человек вошел в зал. Этот пятый был очень маленького роста и одет как банкир с улицы Сен-Дени — в серый костюм и башмаки с серыми пряжками. Жабо из толстого полотна было украшено петушиным гребешком из красного сукна, выполненным удивительно искусно.

— Ты видел Зеленую Голову, Петух Коротышка? — спросил Золотой Петух.

— Видел.

— Ты знаешь, где он?

— Должен быть здесь.

— Его нет здесь.

— Он что, не приходил вечером? — спросил негр.

— Нет, — ответила Леонарда.

Все пятеро переглянулись с выражением беспокойства. Раздался звук открывающейся уличной двери. Леонарда поспешила открыть другую дверь, которая вела в узкий коридор с лестницей в конце.

Человек, переступивший через порог дома без предварительного пения петуха, был высокого роста и без шляпы. Черные длинные и густые волосы скрывали его лоб и соединялись с черной бородой. На всем лице виднелся только орлиный нос и горящие глаза. На нем были большие сапоги, узкие панталоны и камзол из коричневого сукна. За кожаный пояс были заткнуты пистолеты, короткая шпага и кинжал. На правую руку был наброшен плащ.

При входе этого человека пять Петухов поспешно встали и поклонились с уважением.

— Начальник! — прошептал Индийский Петух.

Этот человек не вошел в зал, он только посмотрел на тех, кто находился там, потом перешел через коридор к лестнице и быстро поднялся по ступеням. Леонарда шла за ним, держа в руке зажженный подсвечник. Пять Петухов переглянулись, качая головами.

— Не хотелось бы мне оказаться на месте Зеленой Головы, — сказал Индийский Петух.

— И мне, — сказали в один голос остальные Петухи.

XX. Донесения петухов

Человек, который вошел последним и которого мы видели накануне под Новым мостом возле «Самаритянки», дошел до площадки первого этажа.

Он обернулся и сделал повелительный жест следовавшей за ним Леонарде. Та остановилась. Тогда он вошел в продолговатую комнату с одним окном, выходившим на улицу. Возле этого окна стоял большой стол, заваленный бумагами, а за столом сидел человек, закутанный в плащ, в черной бархатной маске.

Вошедший запер дверь, подошел к столу и сел напротив человека в маске.

— Теперь полночь, — сказал он, — вы все узнали?

Человек в маске покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— А Бриссо?

— Она наверху.

Человек в маске указал на комнату в верхнем пролете.

— Позовите ее, — приказал вошедший.

Человек в маске встал и направился к двери, но остановился как бы в нерешительности.

— Начальник, — сказал он, — вы всегда мне доверяли.

— Совершенно верно, любезный В, вы это знаете.

— Выслушайте меня и, я думаю, что вы поступите так, как я вам посоветую.

— Что должен я, по-вашему, делать?

— В деле Сабины Дажé, — продолжал В, — есть темная сторона, которую мы должны прояснить. Кто совершил это преступление? Почему оно совершено? Каким образом в Париже могло случиться такое преступление, чтобы мы о нем не знали? Значит, у нас плохая организация.

— Ваши слова, любезный В, подтверждают и мои выводы. Мысль, высказанная вами, встревожила меня, и я принял кое-какие меры. Вот уже два месяца происходят странные вещи, о которых знаю я один. Дело Сабины Дажé более огорчило меня, чем удивило. У меня есть могущественный, но неизвестный и таинственный враг.

— Что вы говорите?

— Правду. Я позже объясню вам это. Сначала подумаем о настоящем и воспользуемся имеющимся у нас временем.

— Я в вашем распоряжении.

— Вы знаете, что случилось сегодня на мельнице Жавель?

— С Полиной Сорбье?

— Это происшествие чрезвычайно для нас полезно.

— Без сомнения!

— Заметьте, что, когда дело идет о том, что лично меня не касается, мои сведения всегда верны и поспевают вовремя.

— Верно. Отсюда вы заключаете…

— Что у меня есть могущественный, ожесточенный, неумолимый тайный враг. Надо раскрыть эту тайну и узнать, кто он. Это необходимо для нашей общей безопасности. Теперь говорите, любезный В, что вы хотели мне посоветовать?

— Сначала расспросить Петухов, которые подадут вам рапорты, потом допросить Бриссо. Во время этих допросов явится Зеленая Голова, и, когда расскажет, что узнал, вы, принимая во внимание то, что предварительно узнаете, сделаете выводы. Я так думал до этой минуты, но то, что вы мне сообщили, меняет дело.

— Все равно, я так и поступлю. Позовите сперва Индийского Петуха.

В отворил дверь. Леонарда сидела на площадке.

— Индийский Петух! — произнес он.

Прошло несколько секунд, и Индийский Петух явился.

— Твое донесение, — сказал ему начальник.

— Вот оно, — ответил Индийский Петух, подавая большой лист, сложенный вчетверо, исписанный мелким, убористым почерком.

Начальник развернул бумагу и быстро пробежал ее глазами, потом положил на стол.

— Ты был прошлой ночью на улице Розье? — сказал он.

— Да, — ответил Индийский Петух, — с девятью «курицами».

— Где ты стоял?

— На углу улицы Тампль.

— До того самого времени, как был подан сигнал?

— Да, я оставил мой пост только в ту минуту, когда загорелся особняк Шароле.

— Кого ты встретил из прохожих на улице Тампль или на других улицах?

— От десяти часов до полуночи несколько запоздалых мещан, все заплатили без малейшего сопротивления. В полночь прошли дозорные. От полуночи до половины третьего не проходил никто.

— Ты в этом уверен?

— Ручаюсь головой. От половины третьего прошли два человека по улице Розье. Они шли от улицы Кокрель, пройдя всю улицу Розье, они повернули направо по улице Тампль.

— Они заплатили?

— Нет.

— Почему?

— Это были бедные мастеровые.

— И они пошли по улице Тампль?

— Да, они шли довольно медленно по направлению к особняку Субиз.

Начальник посмотрел на В.

— Он говорит правду, — тихо сказал В, — эти двое мастеровых были замечены и Петухом Коротышкой, который видел, как они прошли.

— А больше ты никого не видел? — спросил начальник.

— Никого до той минуты, как напали на особняк.

— Никто не шел по улице, не входил в какие-нибудь дома и не выходил из них?

— Никто, — сказал Индийский Петух с глубоким убеждением.

— Хорошо. Оставайся здесь и жди моих приказаний.

Индийский Петух поклонился и отошел к стене. Начальник ударил в гонг. Голова старухи Леонарды просунулась в полуоткрытую дверь.

— Петух Коротышка! — скомандовал он.

На ступеньках лестницы послышались быстрые шаги, вошел Петух Коротышка. Как и Индийский Петух, он поклонился.

— Где ты провел прошлую ночь? — спросил начальник.

— Я был у монастыря Святого Анастасия, напротив Блан-Манто, с десятью «курицами» и шестью «цыплятами», — ответил маленький толстяк, снова кланяясь.

— Ты караулил одновременно улицу Тампль, улицу Фран-Буржуа и улицу Рая?

— Точно так.

— В котором часу ты заступил на свой пост?

— В десять часов.

— Что ты заметил до полуночи?

— Ничего особенного. Проходили разные люди, с которых я не требовал платы, потому что получил такое приказание. Без четверти одиннадцать карета герцога Ришелье проехала по улице Фран-Буржуа на улицу Трех Павильонов. Карета князя де Ликсена и маркиза де Креки проехали почти в ту же минуту, по тому же направлению к особняку Комарго.

— Ты отправил кого-нибудь следовать за ними?

— Нет, я не получал приказания.

— Потом?

— Я ждал назначенной минуты. Ровно в полночь я оставил шесть «куриц» у стены, отделяющий монастырь от особняка Шароле, и вышел на улицу с четырьмя «курицами», спустя несколько минут после обхода дозорных. От полуночи до половины третьего не проходил никто; после половины третьего два работника прошли по улице Тампль к особняку Субиз.

— Те, которых видел Индийский Петух, — заметил В.

Начальник согласно кивнул и, обращаясь к Петуху Коротышке, сказал:

— Потом?

— Через десять минут я заметил в тени трех человек, идущих от улицы Рая. Они прошли по улице Тампль на улицу Фран-Буржуа. Я подал сигнал именно в ту минуту, когда они шли вдоль стены монастыря. «Курицы» мои бросились на этих людей, не оказавших ни малейшего сопротивления.

— Ты записал их приметы?

— Нет.

— Напрасно. Сделайте необходимые распоряжения, — прибавил начальник, обратившись к В, — чтобы подобная забывчивость более не случалась. Для нас важно знать всех, с кем мы имеем дело и кто может оказаться нам полезен.

— Будет исполнено! — ответил В.

— Продолжай! Что сделали эти люди?

— Они заплатили и продолжили путь к улице Святой Екатерины. Я потерял их из виду впотьмах у особняка Шароле.

— Потом?

— Ничего не случилось до минуты нападения.

— Никто не проходил?

— Больше никто.

Начальник сделал знак Петуху Коротышке встать возле Индийского Петуха и, отворив дверь, вызвал Растрепанного. Растрепанный Петух немедленно явился.

— Доложи о прошлой ночи! — потребовал начальник.

— Я был на улице Барбетт с пятью «цыплятами» и на улице Субиз с шестью «курицами» и девятью «цыплятами», — ответил Растрепанный Петух. — Я занял свой пост в половине двенадцатого. В полночь прошли дозорные, а потом до минуты нападения не проходил никто.

— Следовательно, мастеровые, которых Индийский Петух и Коротышка видели проходящими по улице Тампль, пропали между улицей Фран-Буржуа и улицей Барбетт? В каком доме?

— Ни в одном из тех, которые находятся между этими двумя улицами, — ответил Растрепанный Петух. — Там всего восемь домов, и у двери каждого дома я поставил по «цыпленку». Ни одна дверь не открывалась — значит, с этой стороны улицы никто не входил.

— С другой стороны тоже, — с живостью сказал Петух Коротышка. — Между улицей Субиз и улицей Рая пять домов, и у каждой двери я поставил «цыпленка». Никто не входил и не выходил.

Все трое, по-видимому, говорили правду. Начальник долго молча смотрел на них.

XXI. Загадка

Начальник с нетерпением обратился к В, спросив:

— Петух Яго пришел?

В быстро подошел к двери, распахнул ее и обменялся несколькими словами с Леонардой.

— Да, — сказал он.

— Пусть войдет.

Не прошло и минуты, как высокий человек вошел в комнату. Этот человек со смуглым лицом, черными волосами и тонкими чертами лица имел какой-то восточный отпечаток.

— Ты был в особняке Альбре прошлой ночью с двумя «курицами»? — спросил начальник.

— Да.

— До которого часа оставался ты там?

— До часу ночи.

— Где были остальные твои «курицы»?

— Шесть «куриц» находились в первом доме на улице Трех Павильонов. Я караулил на углу улицы.

— Кого ты видел?

— От часа до минуты нападения никого.

— Никого! — закричал Петух Коротышка. — А трех человек, которые без четверти три прошли улицу Фран-Буржуа?

— Трех человек? — повторил Петух Яго с удивлением.

— Да, трех человек, закутанных в большие плащи и в треугольных шляпах.

— Они прошли на улицу Фран-Буржуа без четверти три?

— Они мне даже заплатили, а я стоял у стены монастыря Святого Анастасия, то есть на конце улицы, выходящей на улицу Тампль.

— А я в час был на этой самой улице на углу Трех Павильонов, напротив особняка Альбре, но никто не проходил — я клянусь в этом!

— Но на улице Фран-Буржуа, — сказал В, глаза которого сверкали сквозь отверстия бархатной маски, — начиная от улицы Тампль до улицы Трех Павильонов только монастырь Святого Анастасия, особняк Шароле и особняк Альбре. Три человека, войдя с одного конца улицы, должны были выйти с другого, если только они не вошли в одно из этих трех жилищ.

— Они не входили в монастырь Святого Анастасия, — сказал Петух Коротышка, — я видел, как они направились к особняку Шароле.

— Они не входили в особняк Альбре, — сказал Петух Яго, — повторяю: я не видел никого.

— Леонарда! — позвал начальник.

Старуха вошла.

— Ты была в кухне особняка Шароле, — сказал начальник, — ты подожгла его. После отъезда графа кто-нибудь входил в особняк?

— Граф уехал в девять часов, — ответила Леонарда, — в половине десятого вернулись управляющий и камердинер, которых не было дома. С этой минуты в особняк не входил никто.

— А выходил ли кто-нибудь?

— Никто!

В резко подался вперед. Начальник успокоил его движением руки.

— Позовите Золотого Петуха! — сказал он.

Человек с золотистым пером на шляпе появился на пороге.

— Ты занимал нынешнюю ночь с двадцатью «курицами» улицу Четырех Сыновей и улицу Жемчужную, — сказал ему начальник, — то есть контролировал пространство от особняка Субиз до особняка Комарго?

— Да, — ответил Золотой Петух.

— От полуночи до времени нападения на особняк Шароле что ты видел?

— Ничего, кроме тела молодой девушки в три часа утра.

— А от полуночи до трех часов?

— Ни по улице Тампль, ни по улице Четырех Сыновей, ни по улице Жемчужной не проходил никто.

— А молодая девушка?

— Она, вероятно, шла по другой стороне улицы, я ее не видел.

— А тот, кто ее ранил?

— Его я тоже не видел.

— Это невозможно! Растрепанный Петух уверяет, что не видел никого, кто шел бы со стороны улицы Барбетт и улицы Субиз.

— Начальник, вот как было дело. От полуночи до трех часов ни одно человеческое существо не проходило мимо нас. Шел сильный снег, но мои «курицы» стояли очень близко друг к другу, так что никто не мог пройти незамеченным. Я услышал глухой шум, как бы от падения тела на снег, и пронзительный крик, за которым последовал стон. Я хотел броситься туда, как вдруг окна в особняке Комарго распахнулись, и поток света осветил улицу. Я и мои «курицы» скрылись в тени. Появились слуги с факелами и фонарями. С ними шли маркиз де Креки, виконт де Таванн и князь де Ликсен. У окон стояли Кинон, Комарго, Сале, Дюмениль, Госсен. Вышедшие из особняка принялись все осматривать и обыскивать. Я последовал за ними ползком по стене сада. Перед особняком Субиз, почти на углу улицы Четырех Сыновей, на улице Тампль виконт де Таванн нашел в луже крови бесчувственную девушку. Ее унесли в особняк. Желая узнать причину этого происшествия, я осмотрел все, когда остался один. На снегу не было никаких следов около того места, где упала девушка. Я поднял глаза, в этой части особняка не было окон. Мои «курицы» не видели никого. Каким образом она очутилась тут и кто ее ранил, я не понимаю.

Начальник сделал знак пяти Петухам и Леонарде приблизиться.

— Итак, — сказал он, — в прошлую ночь от половины третьего до трех часов два человека исчезли на улице Тампль, между улицей Рая и улицей Субиз, и мы не знаем, куда они девались; три человека также исчезли на улице Фран-Буржуа. Наконец, женщина была ранена и найдена без чувств и в крови на снегу. Ей оказали помощь посторонние, а между тем в этом квартале все выходы охранялись пятью Петухами и пятьюдесятью восемью «курицами»!

Начальник скрестил руки на груди и обвел всех грозным взглядом.

— Как это объяснить? — спросил он после некоторого молчания.

Все переглядывались с выражением беспокойства, смешанного с недоверием и любопытством.

— Идите вниз и ждите моих приказаний.

Пять Петухов в сопровождении Леонарды вышли из комнаты, и дверь закрылась за ними.

XXII. Совещание

Начальник и В остались одни.

— Вы думаете, что Зеленая Голова сможет все разъяснить? — спросил начальник.

— Я надеюсь, — ответил В.

— Но что он может сказать?

— Когда он вернется, вы узнаете.

— Но если он не вернется?

— Это невозможно.

— Почему же? Разве он не может изменить?

— Зеленая Голова — самый преданный из наших людей, он не изменник!

— Однако кто-то изменяет!

Начальник быстро ходил по комнате. Вдруг он остановился перед В.

— Кто изменяет? Я должен это выяснить во что бы то ни стало, и притом не теряя ни минуты, даже если бы мне пришлось употребить самые крайние средства.

И он начал снова быстро ходить по комнате в самом сильном волнении. В следил за ним с выражением беспокойства, которое проглядывало сквозь его маску.

— Хотите видеть Хохлатого Петуха? — спросил он. — Он пришел!

— Нет. Прошлой ночью он ужинал далеко от того места, где это случилось, — ответил начальник.

— А Черного Петуха?

— Он ничего не знает: я его допрашивал сегодня. Нет-нет! Мне нужен Зеленая Голова!

В понимающе кивнул. Начальник поднял глаза на В.

— Все сделано? — спросил он.

— Да, сделано в половине двенадцатого, за несколько минут до того, как я пришел сюда.

— Хорошо! А рапорт?

— Он будет составлен этой ночью.

— Ничего не будет упущено?

— Все будет описано в мельчайших подробностях, и вы получите отчет завтра утром, никак не позже.

— Его нужно передать до полудня начальнику полиции, чтобы он мог прочесть донесение королю. — Он хлопнул себя по лбу и прибавил: — Но все это не объясняет таинственного дела бедной Сабины. А я должен все узнать: оставаться в подобной неизвестности — значит изменить нашему делу. Позовите сюда Бриссо, черт возьми! Она или заговорит, или я клещами раскрою ей рот.

В вышел из комнаты. Начальник, оставшись один, стал медленно прохаживаться, склонив голову.

— Кто же этот враг, который уже шесть месяцев вредит мне?

Начальник поднял голову, лоб его прояснился внезапной мыслью, пальцы сжались.

— Да, ночь на тридцатое января трагична для всех, кого я люблю, — сказал он. — Я отомщу тем, кто наделал мне столько зла! Отомщу! Но, — сказал он, переменив тон, — кто все-таки этот невидимый враг?

Начальник погрузился в глубокое раздумье.

— Эта двойная жизнь была так прекрасна, — сказал он, — сколько радостей я принес обиженным! Скольких я осчастливил! Как будущее мне улыбалось! И на вершине этих успехов неизвестная рука вдруг поразила ангела моих мечтаний и моей жизни!

— Горе! Горе ему, — продолжал он, — я отомщу!

Начальник стоял с нахмуренными бровями, на лбу его появились складки, предшественники бури. Раздался скрип, и дверь отворилась.

XXIII. Бриссо

В, все еще в маске, вошел в комнату и, шагнув в сторону, пропустил вперед себя женщину. Это была известная сводница Бриссо, вписавшая свое имя в любовные летописи царствования Людовика XV. О ней часто упоминают, повествуя о приключениях той эпохи.

Бриссо была высока ростом и чрезвычайно стройна. Ее рост и сложение говорили о физической силе, присущей не многим женщинам. Она была одета в костюм яркого цвета. Войдя в комнату, она очутилась лицом к лицу с начальником и отступила, как бы пораженная ужасом.

Действительно, вид этого человека, освещенного лампой, имел что-то страшное и фантастическое. Рост его был очень высок, пояс, за которым были заткнуты шпага, пистолеты и кинжал, стягивал стройный стан.

Бриссо отпрянула назад.

— Подойди! — сказал ей начальник властным тоном.

После довольно продолжительного молчания он продолжил:

— Ты знаешь, перед кем находишься?

— Нет, — нерешительно ответила Бриссо.

Начальник отворил железную дверь небольшого шкафа, вынул мешок, который бросил на стол, а возле мешка положил заряженный пистолет.

— В этом мешке двадцать тысяч ливров золотом, — сказал он, — а в этом пистолете пуля. Если ты будешь служить мне, как я хочу, Кэти, двадцать тысяч станут твоей наградой. Если ты попытаешься меня обмануть, я всажу эту пулю тебе в лоб. — После минутного молчания он прибавил: — Я Петушиный Рыцарь!

Назвав себя, он отступил назад, и свет лампы хорошо осветил его. Он предстал во всем блеске гнева. Бриссо сложила руки на груди и не имела сил даже вскрикнуть, будто грозное имя вдруг парализовало ее. Наконец, она, сделав усилие, упала на колени.

— Пощадите! — сказала она.

Петушиный Рыцарь пожал плечами.

— Ты будешь отвечать ясно и прямо на мои вопросы? — продолжал он спокойным голосом.

Бриссо медленно встала.

— Садись, — сказал Петушиный Рыцарь.

Она повиновалась.

— Где ты провела прошлую ночь?

— В доме графа де Сувре, — ответила Бриссо не колеблясь.

— Скажи мне все, и твое имя не будет нигде упомянуто.

— Вчера вечером был ужин у месье де Сувре, как я вам уже сказала, — начала Бриссо. — Я ничего не знала об этом ужине и спокойно сидела дома перед камином, когда в полночь в парадную дверь сильно постучали.

«Иди и отвори!» — закричала я Лолотте. Это моя камеристка. Она побежала и вернулась, говоря: «Лакей хочет говорить с вами». — «От кого?» — «От графа де Сувре».

Я велела позвать лакея. Он пришел и подал мне письмо от графа, который писал, чтобы я приехала сейчас «по известному делу». По известному делу… Но какому же? У меня нет никаких дел с графом. «Верно, я ему нужна», — подумала я. Внизу стояла карета. Я села, меня привезли на улицу Сен-Клод и провели в гостиную. Все сидели за столом в смешных маскарадных костюмах, было очень весело. Эти милые господа все меня знают, а я знаю их еще лучше. Они часто поверяют мне свои секреты, и мы в очень хороших отношениях. Я думала, что они послали за мной, чтобы пригласить поужинать, и хотела сесть, но все вышло иначе. Граф де Сувре встал и подошел ко мне. «Бриссо, — сказал он мне, — ты должна нам объяснить твою странную шутку».

Я посмотрела на него. Он был переодет Бахусом с кистями винограда на голове. Я рассмеялась, думая, что граф решил пошутить. «Ты должна ответить мне!» — сказал он. «Спросите других», — ответила я.

Но он рассердился, и Шароле тоже. Я увидела, что он говорит серьезно, и спросила: «О чем вы говорите?» — «О немецкой княгине, которую ты велела привезти сюда». — «Я велела привезти сюда немецкую княгиню? — изумилась я. — Когда?» — «Сегодня вечером».

Я опять подумала, что это шутка, и расхохоталась, но граф де Сувре сказал: «Вот письмо, которое ты прислала мне».

Он подал мне бумагу. Я удивилась, поскольку не писала графу. Это письмо передала ему женщина, которая сказала, что служит у меня. Письмо еще при мне.

Бриссо подала письмо Петушиному Рыцарю, и тот развернул его. В наклонился через плечо начальника, чтобы прочесть вместе с ним.

— Письмо было запечатано моей печатью, — сказала Бриссо, — розовый венок с амурами в середине.

Петушиный Рыцарь и В прочли следующее:

«Граф, есть одна благородная дама, желающая присутствовать на одном из очаровательных ужинов, которые составляют славу нашего любезного общества.

Это иностранка, немецкая княгиня. Я не назову вам ее имени, потому что поклялась сохранить тайну. Я обещала ей исполнить ее фантазию; узнав же, что вы сегодня даете ужин, на котором будут присутствовать молодые люди из высшего общества и первейшие наши красавицы, я дала ей знать. Она специально приехала в Париж.

Чтобы исполнить свое желание и одновременно сохранить инкогнито, эта молоденькая девушка наденет костюм мещанки. Экипаж привезет ее к вашему домику. Там ей свяжут руки, завяжут глаза и принудят прекратить крики, которые она нарочно будет испускать, как девушка, похищенная из родительского дома. Предупреждаю вас, что она имеет намерение разыграть эту роль. Это будет очень забавно; действуйте же и вы в соответствии с этим.

Сохраните мою тайну и веселитесь на славу!

Мари Бриссо».

— Ты догадываешься, кто мог написать это письмо? — обратился Петушиный Рыцарь к Бриссо.

— Нет, пока не знаю, месье.

— Если сумеешь это выяснить в течение двух суток, я награжу тебя. Рассказывай дальше.

— Прочитав письмо, я заявила, что его писала не я и что это была чья-то злая шутка.

«Немецкая княгиня уже здесь, и она очень мила», — сказал граф де Шароле. «Она здесь? — изумилась я. — Где?» — «В маленькой гостиной, где она искусно притворяется, будто с ней сделался обморок». — «Она и сейчас в обмороке?» — «Да, — ответил де Сувре. — Для того чтобы положить конец этой комедии криков и обмороков, которые продолжаются уже два часа, мы и послали за тобой. Иди к своей княгине и все устрой!» — «Я не прочь с ней познакомиться», — сказала я и прошла в маленькую гостиную, где увидела на диване женщину без чувств. Она лежала неподвижно, точно мраморная статуя. «Какой артистический обморок! — рассмеялась я, все еще думая, что это шутка. — Княгиня! Мы одни, вы можете не притворяться». Она даже не шевельнулась.

Я подошла к ней, наклонилась и… увидела девочку, которая такая же княгиня, как вы и я! Я ее узнала — это была Сабина Дажé. «Вот тебе раз! — воскликнула я, взяв ее за руку. — Ну вставайте же!»

Но ее рука была холодна. Она ничего не слышала и вовсе не притворялась, так как действительно лишилась чувств. Я дала ей понюхать нашатырного спирта, но и это не помогло.

«Так, — подумала я, пораженная внезапной догадкой, — понимаю! Она захотела присутствовать на ужине тайком и сама написала письмо. Что ж, довольно неплохо придумано!»

Девочка все лежала без чувств или, по крайней мере, притворялась. Полагая, что она играет комедию, я ждала, когда же она откроет глаза. Мы все еще были одни. Девочка очнулась, я начала было разговор, но после нескольких моих слов она вдруг бросилась к окну. Я хотела ее задержать, но она распахнула окно и выскочила в сад.

— Куда она девалась потом? — спросил Петушиный Рыцарь.

— Этого мы не смогли узнать, месье. Шел сильный снег. Сад велик, одна калитка, выходящая на бульвар, была открыта. Мы искали ее везде, но не нашли никаких следов беглянки. Потом я узнала, что Сабина найдена раненой перед особняком Субиз, я думаю, что, когда она убежала, наверное, на нее напали разбойники из шайки Петушиного Рыц…

Бриссо запнулась и побледнела как полотно.

— То есть… я… потому что вы… — забормотала она испуганно.

Петушиный Рыцарь посмотрел на В, который не произнес ни слова с той минуты, как Бриссо начала рассказ. Наступило довольно продолжительное молчание. Петушиный Рыцарь обернулся к Бриссо:

— Сегодня ты видела кого-нибудь из тех, кто присутствовал на этом ужине?

— Только графа де Шароле, он пришел снять у меня квартиру, потому что его особняк сгорел.

— Как он выглядел?

— Как обычно, был весел.

— Он все еще у тебя?

— Он сейчас ужинает у Лораже.

Петушиный Рыцарь подал знак В, тот взял Бриссо за руку:

— Пойдемте!

— Но… — пролепетала Бриссо, с выражением непреодолимого ужаса.

— Ничего не бойся! — сказал Петушиный Рыцарь и добавил, указывая на мешок, лежавший на столе: — Возьми, это твое.

— Неужели?

— Да, бери же. Если будешь служить мне хорошо, ты часто будешь получать по стольку же.

— Вы прекрасный человек, месье, — сказала Бриссо, — я сделаю все, что вам угодно, можете на меня рассчитывать, у Бриссо есть свои достоинства!

— Ступай! — велел Петушиный Рыцарь.

В вывел женщину через другую дверь, скрытую под драпировкой.

XXIV. Хохлатый петух

Петушиный Рыцарь подошел к столу и нажал пальцем на украшение из позолоченной бронзы, доска стола тотчас приподнялась, как крышка пюпитра. Возле этого пюпитра располагались восемь больших кнопок с бронзовыми кольцами. Кнопки были разных цветов: белая, позолоченная, коричневая, желтая, зеленая, серебристая, черная и красная. Рыцарь приподнял черную кнопку за кольцо, потом опустил ее и застыл неподвижно, не выпуская кольца из рук. Потом опять поднял кнопку и опять опустил. Очень тихий свист донесся из пюпитра, как будто из какой-нибудь невидимой трубы. Петушиный Рыцарь, не снимая левой руки с кнопки, наклонился к столу и, взяв правой рукой перо, обмакнул его в чернила и написал несколько строк на узкой полоске пергамента необыкновенно мелким почерком.

Рыцарь нажал на пружину, кнопка откинулась, открыв круглое отверстие. Он свернул пергамент, вложил его в это отверстие и закрыл кнопку. Затем он взялся за серебристую кнопку, потянул ее и опустил, запер пюпитр и сел в большое кресло у камина.

— То, что я предвидел, случилось, — прошептал он, — но я не дам себя победить, буду бороться до конца. Я узнаю, кто написал письмо под именем Бриссо, кто ранил Сабину, узнаю, кто мой неизвестный враг!

Петушиный Рыцарь грозно сжал кулаки. Дверь тихо открылась, и вошел человек лет двадцати пяти. Напудренный, в шелковых чулках, он словно только что вышел из версальской гостиной.

Он подошел к Петушиному Рыцарю, держа левую руку на эфесе шпаги. Его куртка, синие бархатные панталоны и белый атласный жилет, вышитый золотом, украшали большие рубиновые пуговицы, осыпанные бриллиантами. Контраст между этими двумя людьми был странный и поразительный.

— Хохлатый Петух! — сказал Петушиный Рыцарь после минутного молчания. — Тебе я доверил самый ответственный участок.

— Требуйте все что угодно, начальник, — ответил элегантный человек. — Моя жизнь безраздельно принадлежит вам, потому что вы спасли жизнь двум единственным существам, которых я любил на земле. Я был на самом дне. Вы одним прыжком помогли мне взойти на самый верх общественной лестницы. Поэтому преданность виконта де Сен-Ле д’Эссерана безгранична, испытайте его.

— Вы видели Морлиера? — спросил Петушиный Рыцарь, учтиво переходя на «вы». — Он согласен?

— Да, но он хочет получить деньги и погасить долги. Я думаю, что этот человек будет нам чрезвычайно полезен. Это самая порочная личность. Он не отступит перед самым дерзким поступком, он вхож в любое общество. Будучи дворянином и служа при принце Конти, он в Тампле, как в безопасном убежище, может сделать все и сделает!

— Морлиер должен служить мне. Вскоре мы поужинаем с ним.

— В маленьком домике в Пасси?

— Да.

— Я дам ему знать.

— Виконт, вы знаете Бриссо. С этой минуты вы должны наблюдать за этой дамой, и мне необходимо знать абсолютно все, что она будет делать, говорить и даже думать. Каждый вечер вы лично должны подавать мне донесение.

— Будут еще какие-нибудь распоряжения?

— В скором времени король будет охотиться в лесу Сенар. Вы поедете с двором?

— Несомненно.

— Пошлите в Кенси человека, который знал бы, где вас найти в любое время. Вам нужны деньги?

— Нет. У меня осталось еще более тысячи луидоров.

— Отлично, любезный виконт! Бриссо вернется домой через десять минут.

— Я начну действовать…

— Подождите.

Петушиный Рыцарь взял лист бумаги, перо и чернила и начал что-то быстро писать, потом, запечатав письмо тремя печатями с трех перстней, которые носил на безымянном пальце левой руки, передал это письмо Хохлатому Петуху.

— Прочтите это письмо завтра утром, — сказал он. — Если, читая его, вы испытаете хотя бы малейшую нерешительность, вложите письмо в конверт, запечатайте черным сургучом и велите отдать Леонарде. Если, напротив, вы колебаться не будете и почувствуете в себе душевный подъем, сделайте то, что предписывает это письмо.

Хохлатый Петух повернулся к выходу.

— И еще, — продолжал Рыцарь, — у вас есть тайны, которых у многих нет. Если меня убьют или если я умру естественной смертью, полностью доверьтесь тому, кто был сейчас здесь со мной, чьего лица вы никогда не видели. Повинуйтесь ему, потому что инструкции, которые он будет давать, он получит от меня. Теперь прощайте.

Виконт поклонился и, положив письмо в карман, вышел.

XXV. Черный петух

Едва Хохлатый Петух вышел из комнаты, как Петушиный Рыцарь подошел к занавеске и отодвинул ее. Эта занавеска скрывала маленькую дверь, которая была открыта, и В, все еще в маске, стоял на пороге.

— Вы все слышали?

В подошел и, схватив обе руки Петушиного Рыцаря, горячо пожал их.

— Я не перестаю восхищаться вами, — сказал он.

В эту минуту раздалось пение петуха.

— Это Зеленая Голова, — воскликнул В. — Наконец-то мы все узнаем.

Второе «кукареку» раздалось уже ближе, Петушиный Рыцарь покачал головой.

— Зеленая Голова кричит не так! — сказал он.

— Вы уверены?

Леонарда отворила дверь и сказала:

— Черный Петух хочет поговорить с начальником.

— Пусть войдет, — распорядился Рыцарь.

— Разве Черный Петух уходил? — удивился В.

— Да, я дал ему поручение.

Тяжелые шаги раздались на ступенях лестницы. Черный Петух, темный с головы до ног, появился на пороге.

— Что ты узнал? — живо спросил Петушиный Рыцарь.

— Зеленая Голова убит! — ответил Черный Петух. — Он лежит на мостовой перед угловым домом на пересечении улиц Корделье и Готфейль. На шее у него красный шнур. Он удавлен — вот что я узнал.

— Веди нас туда.

Все трое спустились с лестницы и, прихватив фонарь, вышли из дома. Черный Петух шел впереди и, наконец, остановился.

— Вот смотрите, — сказал он.

Петушиный Рыцарь и В подошли и склонились.

— Он умер, — сказал В, потрогав труп в области сердца и запястья, — не более двух часов назад.

Петушиный Рыцарь, поставив фонарь на землю, приподнял голову погибшего, чтобы рассмотреть шнур на шее. Этот шнур, очень тонкий, похожий на те, что употребляют на Востоке палачи, был из красного шелка. Он дважды обвивал шею и вместо обыкновенной петли на конце имел нечто вроде витой кисти, закрепленной медным зажимом с пружиной.

— Все карманы пусты: бумаги, бывшие у него, исчезли, — сказал В, закончив осмотр.

Петушиный Рыцарь и В переглянулись. Первый взял фонарь и очень внимательно осмотрел мостовую вокруг трупа. Вдруг он наклонился и поднял бумажку, сложенную вчетверо, быстро развернув, он пробежал ее глазами.

— О! — произнес он со странным выражением, затем после минутного молчания обратился к Черному Петуху и приказал: — Унеси труп в дом на Кладбищенской улице и спрячь в нижнем этаже. Идем! — обратился он к В.

Часть вторая. Фаворитка короля

I. Путь в Брюноа

Утром 23 февраля 1745 года — то есть спустя недели три после происшествий, описанных в первой части, — щегольская карета со светло-зеленым кузовом и обитыми серебром колесами, запряженная четверкой лошадей, ехала по городку Боасси-Сен-Леже.

На дверцах кареты красовался герб — два мощных кабаньих клыка. В карете ехали два человека, которые, небрежно развалившись на подушках, любовались великолепным пейзажем.

Путешественниками в щегольских охотничьих костюмах были герцог де Ришелье и маркиз де Креки. В этот день должна была состояться королевская охота в лесу Сенар, и герцог с маркизом ехали на место сбора, назначенное смотрителем лесных угодий. Вдруг Ришелье, схватив шелковый шнурок, висевший у переднего стекла, дернул его и закричал:

— Не сюда! Не сюда!

Карета, которая должна была свернуть направо, к месту сбора охоты, вдруг остановилась, к дверце подошел лакей, почтительно держа в руках шляпу.

— Налево, по дороге в Шуази, — сказал герцог.

Лакей передал это приказание форейторам, и карета быстро покатилась в новом направлении.

— У нас в запасе целых четыре часа! — сказал Ришелье.

— И что же мы будем делать все это время?

— Сначала совершим очаровательную прогулку, а потом превосходно позавтракаем.

— Черт побери, любезный герцог! — вскрикнул Креки, теребя кружева жабо. — Я не сожалею, что встал так рано и выехал по вашему совету натощак. Мы едем к племяннице Турншера?

— Именно. Мы будем завтракать, если только это вам угодно, любезный маркиз, у жены Нормана д’Этиоля, помощника главного откупщика.

Креки посмотрел на Ришелье, потом расхохотался и пожал ему руку.

— Прекрасно, — сказал он, — меня уверяли, что мадам д’Этиоль очаровательна! Но зачем вы меня везете туда?

Ришелье раскрыл табакерку — истинное произведение искусства, запустил в нее свои тонкие пальцы и, медленно нюхая ароматический табак, сказал, стряхивая его крошки с жабо:

— Ну, мой друг, мадам Норман д’Этиоль — очаровательная молодая женщина, исполненная грации, красоты, остроумия и даже талантов.

— Черт побери! Да ваша мадам д’Этиоль просто совершенство!

— Словом, приманка для короля!

Ришелье улыбнулся и лукаво посмотрел на своего спутника. Маркиз хотел что-то сказать, но форейторы еще громче защелкали хлыстами, и вихрь пыли поднялся впереди, справа от кареты.

— Держи левее, дурак, и дай проехать! — закричал громкий голос.

Хлысты защелкали сильнее, раздались крики, и голос, только что кричавший, продолжил:

— Служба короля!

Впереди стояла большая наемная карета, запряженная двумя большими лошадьми, которая занимала почти всю ширину дороги.

В ту аристократическую эпоху проехать по узкому месту дороги первым было делом крайней важности. Знатные люди с этой целью нередко останавливали и даже опрокидывали кареты низших по званию. Наемной карете грозила опасность, потому что форейторы решили проехать во что бы то ни стало. И, если бы экипаж маркиза де Креки ринулся вперед со своей четверкой, то карета неминуемо опрокинулась бы в реку.

— Боже! Да вы нас сбросите в реку! — закричал жалобный голос.

И в окне наемной кареты показалось круглое, румяное лицо с двойным подбородком. Маркиз де Креки весело расхохотался.

— Аббат де Берни! — воскликнул он.

— Маркиз де Креки! — воскликнул аббат, протянув руки. — Неужели вы хотите нас угробить?

— Сохрани Бог, любезный аббат, вы слишком интересный собеседник, и притом мадемуазель Госсен мне не простит этого. Однако, любезный аббат, мы должны проехать.

— Я ужасно боюсь этой кареты, которая скрежещет, как старое железо.

— Садитесь в нашу карету, а потом эту можно будет столкнуть в реку.

— С удовольствием, — ответил аббат, и лицо его засияло. — Но я не один.

— Кто же это?

— Вольтер.

Ришелье сделал знак рукой лакею.

— Идите и передайте от нас месье де Вольтеру, что мы просим его оказать нам честь пересесть в нашу карету.

Лакей поклонился и со шляпой в руке подошел к дверцам наемной кареты; через несколько минут высокий, худощавый человек, одетый без щегольства, медленно вышел из наемной кареты.

Это был Мари Франсуа Аруэ де Вольтер. Ему исполнилось в ту пору пятьдесят лет, и он находился даже не во всем блеске славы — слава, в полном значении этого слова, пришла к нему много лет спустя, — а в центре блистательных и шумных обсуждений его персоны.

— Садитесь же, любезный Аруэ, — сказал Ришелье, дружески кланяясь великому писателю.

Вольтер сел в карету, и дверца немедленно закрылась.

— Теперь, господа, скажите нам, — начал Креки, — куда вы желаете, чтобы мы вас отвезли?

— В Этиоль! — ответил аббат де Берни.

— Разве вы знаете мадам д’Этиоль? — спросил Ришелье Вольтера.

— Я ее знал, когда она была мадемуазель Пуассон.

— Пуассон! Пуассон! — повторил Креки. — Какой-то Пуассон, помнится, чуть ли не был повешен за злоупотребления.

— Он ее отец, — сказал Вольтер.

— И кто-то спас его в Гамбурге, — заметил Ришелье.

— Это был Турншер.

— А потом кто-то выхлопотал ему прощение.

— Опять же Турншер!

— Турншер! Турншер! — повторил Креки, смеясь. — Стало быть, он покровитель семейства Пуассон?

— Он так богат, что мог бы быть благодетелем всего человечества, — сказал Берни, — у него миллионов двадцать.

— Что он еще сделал для семейства Пуассон?

— Он совершенно освободил Пуассона, — ответил Вольтер, — от неприятностей, от скуки, от горестей и от беспокойств отцовской любви, занимаясь его дочерью, хорошенькой Антуанеттой, воспитание которой взял на себя.

— И он в этом добился полного успеха, — сказал аббат, — потому что к восемнадцати годам мадемуазель Антуанетта стала просто совершеннейшей девушкой!

— Как она была хороша в день свадьбы!

— И как Норман был безобразен! — сказал Берни.

— Так же, как и теперь, — прибавил Вольтер.

— Да, но он был помощником главного откупщика, и брак совершился.

— Норман д’Этиоль — племянник Турншера? — спросил Креки.

— Да.

— Так что мадам д’Этиоль привязана к Турншеру всеми узами. Он ее крестный отец, ее дядя, ее благодетель…

— За это Пуассон ему глубоко признателен!

— Сколько лет она замужем?

— Три года.

— И сколько ей лет?

— Я могу точно это сказать, — сказал Вольтер, — потому что в тот день, когда она родилась, я обедал у Турншера, это было 29 декабря 1721 года.

— Значит, ей теперь двадцать четыре года.

— Лучший возраст женщины!

— Удивительна жизнь этой молодой женщины! — сказал Вольтер. — Дочь Пуассона, человека ничтожного, она имела перед собой самую незавидную перспективу, но этот ребенок был баловнем природы! Все дурное оборачивалось для нее хорошим, и, вместо того чтобы идти по извилистой тропинке, она с самого начала своей жизни, с первых шагов следует по прекрасной дороге, усыпанной цветами. Кто может знать, куда приведет ее этот путь?

— Одна судьба, — сказал Берни.

— Которой герцог де Ришелье так часто подает руку, — прибавил Вольтер, лукаво улыбаясь.

Ришелье тоже улыбнулся и посмотрел на Вольтера. Что-то промелькнуло во взглядах двух этих умных людей, но умных столь различно: Ришелье имел всю хитрость придворного, Вольтер — все лукавство философа.

Карета тем временем уже несколько минут ехала по лесу, потом повернула налево, на берег реки и поднялась на крутую гору, на которой возвышался замок Этиоль. Вскоре экипаж остановился у крыльца. Множество лакеев в разных ливреях, стоявших в передней, и множество экипажей во дворе свидетельствовали о большом количестве гостей.

Выйдя из кареты, Ришелье и Креки немного отстали от спутников. Маркиз взял за руку герцога.

— Любезный герцог, — сказал он, — мой неожиданный визит к мадам д’Этиоль не случаен.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— Что ж, вы не ошибаетесь.

— Знаете ли, вы чертовски раздразнили мое любопытство!

— Понимаю.

— Зато я ничего не понимаю!

— Вы поймете, когда придет время, любезный маркиз, до тех пор не расспрашивайте.

II. Замок д’Этиоль

Завтрак был подан в розовой столовой, огромные окна которой позволяли гостям любоваться живописным пейзажем. Пятнадцать мужчин, представлявшие цвет французской аристократии, искусства, науки, литературы и финансовых кругов, сидели вокруг стола в обществе десяти женщин, сиявших драгоценностями и красотой. Но самая прекрасная сидела на почетном месте, угощая гостей, как умная хозяйка, желающая нравиться всем. Это была Антуанетта д’Этиоль. По правую руку ее сидел Ришелье, по левую Вольтер, напротив помещался ее крестный отец и благодетель Турншер.

Живой и остроумный разговор шел весело и душевно, каждой новой шутке все весело смеялись.

— Дажé говорил мне три дня назад, что его дочери, бедной Сабине, гораздо лучше, — произнес вдруг Креки.

— Узнали, наконец, кто ранил эту несчастную девушку? — подхватила разговор мадам д’Этиоль.

— Пока нет. Начальник полиции не мог разузнать ничего, и он в отчаянии, этот бедный Фейдо де Марвиль, потому что король не скрыл от него вчера своего неудовольствия.

— Ах! — сказала Антуанетта д’Этиоль, и лицо ее вдруг изменилось.

— Это покушение на молодую девушку без видимой причины очень странно! — сказала мадам де Госсе. — Но ведь вы видели ее в самую ночь преступления, месье де Берни?

— Верно, — ответил аббат. — Маркиз и виконт первые оказали помощь дочери Дажé.

— И до сих пор ничего не известно?

— Решительно ничего.

— Впрочем, в ту ночь случились странные происшествия, — прибавил Пейрони, — особняк Шароле сгорел.

— И мы имели честь быть представлены Петушиному Рыцарю, — сказал Ришелье.

— Петушиному Рыцарю! — с ужасом повторила Антуанетта. — Вы его видели?

— У мадемуазель Комарго.

— Ах, боже мой! Неужели он хотел ее убить?

— Вовсе нет, разве что имел намерение задушить ее розами, потому что он принес великолепнейший букет, какой только можно достать в это время года.

— Петушиный Рыцарь принес розы мадемуазель Комарго?

— Он при нас преподнес их ей, и, право, этот Рыцарь очень хорош собой и имеет очень интересную внешность!

— Он чудовище!

— Тише! Не говорите дурно о нем: его искренний друг здесь.

— Искренний друг Петушиного Рыцаря здесь, в моем доме?! — возмутилась Антуанетта.

Все гости переглянулись с выражением комического ужаса.

— Этот преданный и искренний друг, — сказал Ришелье, — виконт де Таванн.

— Боже мой! — сказала Антуанетта. — Вы шутник, герцог!

Веселый хохот встретил слова герцога. Один Таванн не смеялся.

— Герцог вовсе не шутит, — возразил Креки.

— Он и прежде об этом говорил! — добавил аббат де Берни. — Доказательством служит то, что Рыцарь принес розы мадемуазель Комарго в ночь, когда он велел сжечь, как сам же признался, особняк Шароле, и пришел по приглашению Таванна.

— Он даже успокоил этих дам, — сказал Креки, — уверив, что им ничего не грозит и что он уже отдал соответствующие приказы.

— Но, выходит, ваш Рыцарь — очаровательный человек, — сказала мадам д’Этиоль.

Ришелье расхохотался.

— Спросите вашего дядю, — предложил герцог. — Он также видел Рыцаря однажды…

Турншер сделал гримасу. Намек на приключение с бриллиантами у мадемуазель Аллар вызвал у него печальные воспоминания.

— И Петушиный Рыцарь — друг виконта де Таванна? — поинтересовался Вольтер.

— Я имею честь находиться с ним в хороших отношениях, — ответил виконт самым серьезным тоном. — Представьте себе, вот уж пять лет всякий раз, когда я подвергался опасности или когда мне была нужна важная услуга, Петушиный Рыцарь являлся в надлежащую минуту, устранял опасность и тем самым оказывал мне услугу.

— Почему он так поступает?

— Не знаю.

— Однако вы знаете его давно?

— Пять лет назад я его встретил при трагических для меня обстоятельствах. Я видел его тогда впервые, и в продолжение шести часов он дважды спас мне жизнь, убил трех человек, увез четвертого, мешавшего мне, за пятьдесят лье и истратил сто тысяч экю, чтоб помочь моей любви к одной женщине, с которой я никогда не говорил, но которую обожал.

— Расскажите нам все это подробно, виконт, — попросила де Вильмюр.

— Я не могу, мадам.

— Почему?

— Я обещал Рыцарю ничего никому не рассказывать.

— Но разве этот Рыцарь не гнусное чудовище? — спросила мадам д’Этиоль.

— Это знатный вельможа, играющий роль разбойника! — сказал аббат де Берни.

— Я, право, не знаю, кто такой Рыцарь с точки зрения общественного положения, — сказал Пейрони, — но с точки зрения ловкости и физической силы — это личность с удивительными способностями!

Глаза всех обратились к хирургу.

— Я говорю о его побеге из цистерны для воды, — сказал Пейрони. — Вы знаете это дело о табаке, когда Петушиный Рыцарь захватил целый обоз и принудил смотрителя этот самый обоз выкупить? Рыцарь имел даже дерзость дать ему собственноручную расписку. Месье де Турншер и месье де Рие подтвердят этот факт.

— Подтверждаю, — кивнул Турншер.

— На другой день, — продолжал Пейрони, — Петушиного Рыцаря захватила объездная команда… По крайней мере, захватили человека, признавшегося, что он Петушиный Рыцарь. Его выдал один из его сообщников. На него надели кандалы. Это произошло в деревне Шатней возле замка Сео. Я в тот день находился в замке. Мне любопытно было увидеть Петушиного Рыцаря, и я отправился в деревню.

— Вы его видели? — спросила мадам де Госсе.

— Я видел колосса с густыми волосами, с бородой и усами, скрывавшими его лицо. Он походил на хищного зверя. Руки его были скованы за спиной. В ожидании подкрепления караульные посадили его в пустую цистерну, а отверстие закрыли огромным камнем, с отверстием для воздуха; у камня поставили двух часовых. Когда через два часа явились судьи с объездной командой и отодвинули камень… в цистерне никого не оказалось: Рыцарь исчез.

— Как же он сбежал?

— Неизвестно.

— Как это страшно! — воскликнула Антуанетта д’Этиоль.

— Не пугайтесь, мадам, — сказал Ришелье, вставая из-за стола и предлагая руку своей очаровательной соседке, — эти господа подшучивают над нами. Я уверен, что месье де Вольтер ничему этому не верит.

— А может быть, и верю, — возразил Вольтер. — Мне тоже известно о Петушином Рыцаре нечто пугающее.

— Что? Что? — спросили несколько голосов одновременно.

— Я так же, как виконт де Таванн, не могу вам ответить.

На этот раз удивление было всеобщим.

— Если мы останемся здесь еще минуту, — сказала Антуанетта, улыбаясь, — то окаменеем от страха. Солнце светит великолепно, не угодно ли вам прогуляться по парку?

Мадам д’Этиоль и Ришелье вышли из столовой, открывая шествие.

Пейрони подал руку мадам де Госсе, которая была его соседкой за столом.

— Кстати, доктор, — сказала она ему, — я вас встретила недавно, а вы меня не заметили. Очевидно, вы возвращались с любовного свидания.

— Помилуйте, мадам!

— Уверена, вы были в маске.

— В маске? — повторил Пейрони, вздрогнув.

— Несколько недель тому назад… в ту самую ночь, когда шел очень сильный снег… Вспомнила! Это случилось, когда мадам де Рие давала большой бал по случаю дня рождения принца де Конде — тридцатого января. Я возвращалась домой. Шел сильный снег, и карета ехала тихо, без шума. Проезжая мимо вашего дома, я машинально посмотрела на вашу дверь и увидела человека в черном плаще, который вкладывал ключ в замок. На лице этого человека была черная бархатная маска. Дверь открылась. Стук кареты заставил человека повернуться. При этом движении маска упала, и я узнала вас.

— Да. Признайтесь, доктор, когда такой человек, как вы, надевает маску и закутывается в плащ, отправляясь ночью бродить по Парижу, ведь не к больным же он направляется?

— Почему же нет? Хирурги часто хранят врачебные тайны.

Пейрони со своей спутницей спускался со ступеней крыльца в сад, когда лакей в темной ливрее почтительно подошел.

— Что ты хочешь, Жерве? — спросил знаменитый хирург.

— Отдать вам письмо, — ответил лакей. — Всадник, походивший на офицера, приехал со стороны леса. Он остановился, увидев меня, и спросил, не я ли лакей Пейрони. Я ответил, что я. Тогда он достал бумагу и карандаш, написал записку, не сходя с лошади, и приказал отдать ее вам незамедлительно.

— Опять тайна! — сказала, смеясь, мадам де Госсе. — К счастью, я не любопытна, а то вырвала бы у вас из рук эту таинственную записку, чтобы узнать, о чем идет речь. Это любовное объяснение или вызов?

— Математическая задача.

Пейрони подал ей бумагу.

— Господи, какая тарабарщина! — воскликнула мадам де Госсе. — Это, верно, писал колдун.

Действительно, мадам де Госсе не могла понять ничего в бумаге, поданной лакеем доктору. Там была только одна строчка: «А+СВ = Х — 12/3».

— Вы ответите на эту интересную записку? — спросила мадам де Госсе после некоторого молчания.

— Сейчас — нет. Отвечу, когда решу задачу.

III. Искренний друг

— Итак, вы счастливы? Вы совершенно счастливы?

— Зачем вы задаете мне этот вопрос, герцог?

— Потому что вы могли бы занять совсем другое положение в свете, а не то, которое вам отвел случай.

— На что вы намекаете, герцог? — прошептала она.

— Я хочу вас спросить, моя красавица, помните ли вы тот день, когда стояли у обедни в версальской капелле?

— Помню, — ответила Антуанетта, заливаясь краской.

— Вы никогда раньше не видели короля так близко, как в тот день? И если вы видели короля в тот день, то и король вас видел. Выходя из капеллы, его величество обернулся и бросил на вас последний взгляд. Я заметил внимание к вам короля и, когда он бросил на вас этот последний взгляд, сказал ему:

— Государь! Если герцогиня де Шеврез заметит этот взгляд, у нее заболит правая нога.

— Отчего это? — спросил меня король.

— Потому что из-за дамы, на которую вы только что бросили взгляд, герцогине де Шеврез чуть не раздавили ногу.

Король вспомнил эту историю: когда вы пели у мадам де Вильмюр, герцогиня де Шеврез так восхищалась вашим голосом и внешними данными, что герцогиня де Шатору наступила ей на ногу каблуком, чтобы та замолчала. Король при этом воспоминании тихо покачал головой и печально улыбнулся…

— Если ее пение сравнимо с ее красотой, то ее, должно быть, очень приятно слышать.

— Король так и сказал, герцог? — прошептала мадам д’Этиоль.

Так и сказал. Он так и думает, уверяю вас! Вы, наверное, заметили, что оба раза при встрече с вами на охоте в лесу Сенар король не скрывал своего удовольствия.

Антуанетта продолжала прогулку, все менее и менее скрывая волнение, овладевшее ею. Ришелье видел, угадывал и понимал все.

— Не наградите ли вы эту бедную Лебон, если ее предсказание осуществится? — спросил он вкрадчивым голосом.

Мадам д’Этиоль чуть не вскрикнула.

— Мадам Лебон! — повторила она с удивлением. — Как, вы знаете, что…

— Что она предсказала вам, когда вы были ребенком? Конечно, знаю. Я ждал в соседней комнате и слышал ее предсказание.

— Лебон вам предсказала, будто любовь короля сделает вас королевой Франции? Сегодня, — прибавил герцог, наклонившись к Антуанетте, — его величество охотится в лесу Сенар на кабана. Вот список аллей, по которым король будет проезжать…

Антуанетта д’Этиоль хотела раскрыть рот, но Ришелье приложил палец к губам.

— Прощайте! — сказал он. — Оставляю вас зрело поразмыслить и решить самой. Я пошел искать Креки, нам пора ехать!

Герцог любезно поцеловал руку Антуанетты и удалился. Антуанетта осталась на том же месте, растревоженная и взволнованная. В душе ее происходила сильная борьба, безумные надежды мелькали в мыслях…

Давно уже странная мысль не оставляла ни днем, ни ночью эту прелестную женщину. Окрыленная похвалами, поощряемая зеркалом, оправдывавшим эти похвалы, Антуанетта погрузилась в мир мечтаний, где самые могущественные, самые храбрые и самые красивые принцы бросались к ее ногам и предлагали свою корону за один ее поцелуй.

— Что делать? — прошептала она как женщина, понимающая, что настала важная минута и что решается ее дальнейшая судьба.

— Действовать сегодня же, не теряя ни минуты, — произнес чей-то голос.

Антуанетта поспешно обернулась; листья плюща раздвинулись, и показалась голова мужчины. Лицо его было скрыто черной бархатной маской. Антуанетта едва не закричала.

— Пусть звезда засияет сегодня! — сказал таинственный человек. — Такова воля судьбы!

Человек исчез, плющ скрыл его.

IV. Королевская охота

Людовик XV был очень хорош собой, он являл собой тот великолепный образец рода Бурбонов, которому так завидовал одряхлевший род Валуа. Черты лица его были безукоризненны, а стан чрезвычайно строен. Во всем его облике и во всех движениях сквозили истинно королевские грация и благородство. Ловко сидя в седле, король управлял с удивительным искусством великолепной гнедой лошадью, которая шутя перепрыгивала через все препятствия.

Ничего не могло быть привлекательнее, чем эта охота со знатными вельможами, на великолепных лошадях, в богатых костюмах, с прелестными амазонками. Тут были прекрасная графиня де Тулуз, интересная мадемуазель де Шароле, остроумная мадемуазель де Клермон и хорошенькая мадемуазель Сан.

Эти милые амазонки скакали по лесу не в коляске, как мадам де Монтеспан или герцогиня де Лавальер, а верхом, в шляпках, кокетливо сдвинутых набекрень, с напудренными волосами, украшенными жемчугом и рубинами, в костюмах почти до земли, не скрывавших, однако, ножек, пришпоривавших лошадей золотыми шпорами.

Около трех часов, когда охота была в самом разгаре, кабан бросился в густую чащу. Охотники и амазонки рассыпались в разные стороны в пылу погони. Людовик XV оставил позади себя почти весь двор. Только Креки, Ришелье, Граммон и Таванн смогли оставаться возле него. Вдруг кабан прыгнул в ручей и помчался по воде так проворно, как по твердой земле, направляясь к той части леса, где находился король.

— Я думаю, — сказал король, остановив лошадь на берегу ручья, — что охота скоро кончится, через четверть часа кабан утомится, и вся свора окружит его.

Вдали слышался лай собак, но ничего не было видно. Король пришпорив лошадь, перескочил через ручей и опять быстро поскакал в сопровождении четырех вельмож.

— Мы напали на след? — спросил Ришелье.

— Кажется, — ответил Граммон.

Они прискакали к перекрестку — шесть дорог расходилось отсюда по различным направлениям. Голоса собак были слышны гораздо слабее; лесное эхо повторяло их, и невозможно было определить, в какой же стороне шла охота. Аллеи были пусты. Охотники, не сговариваясь, остановили своих лошадей и переглянулись с беспокойством.

— Нам надо взять правее, — сказал Креки.

Король сомневался, осматриваясь вокруг и прислушиваясь. Вдруг он воскликнул:

— Что это господа?

Все обернулись, посмотрели по направлению взгляда короля и вскрикнули от удивления и восторга. Из узкой аллеи выехал прелестный экипаж в виде раковины, отделанный горным хрусталем, на четырех позолоченных колесах, запряженный двумя рыжими лошадьми, головы которых были украшены белыми перьями. В этой раковине, расположившись на шелковых подушках, держа в белых ручках вожжи, сидела молодая и очаровательная женщина, одетая, как нимфа, с венком из звезд на голове.

Раковина быстро миновала перекресток и исчезла в другой аллее.

— Это лесная нимфа, — сказал король.

— Которая встречает ваше величество каждый раз, как вы изволите охотиться в Сенаре, — сказал Ришелье улыбаясь.

— И каждый раз в различной одежде, — прибавил король.

Не успел он закончить фразу, как стрела, украшенная розовыми и зелеными перьями, упала перед ним. Ришелье проворно соскочил с лошади, схватил стрелу и почтительно подал ее королю.

— Это, должно быть, послание любви, — сказал герцог.

Граммон посмотрел на Креки и понимающе улыбнулся.

— Любви, которая в руках Меркурия, — прошептал он.

Людовик XV рассмотрел стрелу. К ней был привязан зеленой лентой прелестный букет незабудок. Он взял букет и воткнул его в петлицу жилета. В эту минуту звонкие и громкие звуки охотничьей трубы ясно донеслись до перекрестка.

— Сюда! — вскрикнул Креки. — На дорогу Шуази, государь. Кабана загнали у Круа-Фонтана, как я предвидел.

Король пришпорил лошадь и ускакал в указанном направлении, вельможи последовали за ним. Ришелье подъехал к Людовику XV. Очевидно, он ожидал что-то услышать от короля. Каким бы страстным охотником ни был Людовик XV, казалось, он больше не был увлечен охотой. Не замедляя бега лошади, он сделал знак Ришелье подъехать еще ближе. Герцог повиновался.

— Знаете ли вы, как зовут эту восхитительную женщину, герцог? — спросил он вполголоса.

— Нет, государь, — ответил Ришелье, — но я узнаю.

Звуки охотничьей трубы раздавались все ближе.

— Ей-богу, — сказал король, — я пошлю хорошенькой нимфе ногу убитого зверя: она имеет на это право как царица леса.

V. Незнакомец

Креки угадал: кабан быстро вернулся на огромную поляну с густым и высоким кустарником и колючими, почти непроходимыми зарослями. Собаки рыскали в зарослях с неслыханным усердием, но никак не могли выгнать кабана из его убежища. Кабан боролся с удивительной ловкостью. Собаки свирепо кидались на него, и многие были ранены; время от времени какая-нибудь из них взлетала в воздух с распоротым брюхом, обливаясь кровью. Бедное животное падало на лапы и, забыв свою рану, устремлялось на кабана в неистовом бешенстве.

— Ну, Розе и Рако! — закричал егерям Креки, подъезжая. — Выгоняйте же кабана, трубите ему в уши.

Оба егеря бросились в чащу, в самую середину своры, но кабан не испугался звука их рогов. Он прижался к огромному стволу дуба и раскидал от себя собак сорок, бросавшихся на него и составлявших одну живую груду. Опасность для своры возрастала каждую секунду. Кабан был поразительно силен, и становилось все очевиднее, что если борьба продолжится, то, по крайней мере, половина своры погибнет.

— Спустить бульдогов! — приказал Креки.

Животные ринулись на кабана с быстротой пули. Раскидав других собак на своем пути, они прыгнули с налитыми кровью глазами и открытой пастью, один справа, другой слева, по своему умению нападать. Увидев их, кабан почуял опасность. Щетина его поднялась, зубы застучали, кровавая пена показалась на клыках, он присел на задние ноги то ли для того, чтобы с большей силой выдержать натиск, то ли для того, чтобы броситься на врагов. Зверь не колебался. Отскочив вбок, он уклонился от правой собаки и распорол бок левой. Бульдог страшно завыл, но с невероятным проворством вскочил и оторвал ухо своему противнику. Все это совершилось в течение одной секунды. Кабан продолжал бежать прямо на лошадь, которую Людовик XV с трудом сдерживал. Никто не успел сделать ни шага, ни движения.

Опасность была огромна. Лошадь короля взвилась на дыбы так стремительно, что не смогла сохранить равновесия. Людовик XV с проворством искусного всадника высвободил ноги из стремян и соскочил на землю в ту минуту, когда кабан проткнул клыком заднюю ногу лошади, которая опрокинулась назад и рухнула. Голова ее при этом сильно ударила короля в плечо, он упал в нескольких шагах от взбешенного кабана. Зверь глухо зарычал и, опустив голову, бросился на упавшего всадника. Двадцать охотников соскочили одновременно с лошадей, но никто не смог бы успеть. Раздался крик — крик отчаяния. По толпе пробежал трепет: все подумали, что король погиб.

Внезапно между распростертым на земле королем и кабаном возник человек с охотничьим ножом в руке, этот нож вонзился в свирепого зверя, и тот, пораженный в сердце, упал. Человек с живостью обернулся к королю. Людовик XV проворно встал, прежде чем ему успели помочь. Человек поклонился и сделал движение, чтобы удалиться, но король успел положить руку ему на плечо.

— Кто вы? — спросил он. — Вы, мой спаситель?

— Тот, кому, возможно, потребуется, чтобы ваше величество вспомнили об этом случае однажды.

И, низко поклонившись, незнакомец скрылся в толпе.

Все охотники давно соскочили с лошадей, конюхи, егеря, любопытные столпились вокруг. Спаситель Людовика XV не интересовал никого — все внимание было приковано к королю, и никто не обратил на неизвестного внимания. Все спрашивали его величество, не ушибся ли он; любовь, беспокойство отражались на лицах придворных. Увидев короля здоровым и невредимым, толпа закричала:

— Да здравствует король!

Прошло несколько минут, и де Граммон, раздвинув плотный ряд людей, окружавших короля, подошел к нему, таща за собой богато одетого человека, толстого и с румяным лицом.

— Государь, — сказал герцог, — вот один из ваших главных откупщиков, Бурре. Он пришел на коленях умолять ваше величество отдохнуть в его павильоне.

— Бурре прав, государь, — с живостью сказал Ришелье, — несколько минут отдыха вам необходимы, прежде чем вы отправитесь в Шуази.

Король колебался.

— Да-да, извольте отдохнуть, ваше величество, по крайней мере час, — произнес чей-то запыхавшийся голос, — я это предписываю вам.

— А, Пейрони! — сказал Граммон, уступая дорогу доктору.

— К счастью, ничего другого не требуется, — сказал знаменитый хирург, — но все равно, прежде чем вы, ваше величество, сядете на лошадь, вам следует полежать.

— Хорошо, — решил король, — я пойду к вам, Бурре.

Потом, словно пораженный внезапной мыслью, он с тревогой спросил:

— А Цезарь? Что с ним?

Он обернулся, ища глазами своего коня. Бедное животное, покрытое потом, дрожало. Один конюх держал его за узду, другой разнуздывал, а третий обтирал сеном. Король поласкал рукой Цезаря, глаза которого были налиты кровью и чье дыхание было таким тяжелым. Людовик XV остановился перед окровавленным животным.

— Какие славные клыки! — сказал он.

У кабана действительно была пара чудовищных клыков. Охотничий нож остался в ране. Сила удара была такова, что лезвие вошло в тело зверя по рукоять.

Король оставил руку Ришелье, поставил правую ногу на кабана и, ухватившись обеими руками за нож, хотел было его вытащить, но усилия оказались тщетными, нож так и остался в ране.

— Право же, тот, кто убил этого кабана, настоящий Геркулес! — сказал король.

— Где же мой спаситель? — спохватился король.

Взоры собравшихся отыскивали того, о ком спрашивал король, но он исчез.

— Как, — продолжал Людовик, — он скрылся, не ожидая награды?! Значит, он не придворный, — прибавил король, улыбаясь.

— Вашему величеству угодно, чтобы мы отыскали его? — спросил герцог де Граммон.

— Нет, — ответил король, — пусть делает что хочет. Когда он пожелает получить награду, он придет просить ее… Однако мне хотелось бы знать, кто он…

— Я думаю, ваше величество, вы все узнаете, — сказал Креки.

— Каким образом, Креки?

— Когда этот человек исчез в толпе, за ним бросился Таванн.

VI. Сон короля

Павильон Круа-Фонтан, на постройку которого Бурре отсыпал золото буквально пригоршнями, считался истинным шедевром.

Людовик лег на великолепный диван, покрытый восточной материей. Китайские шторы задернули, и кабинет погрузился в полумрак.

Отдыхая от усталости и волнения, которые в нем вызвало неожиданное происшествие, жертвой которого он едва не стал, Людовик XV вскоре заснул. Король видел во сне, будто находится в лесу, на том перекрестке, где сегодня останавливался на несколько минут. Он услышал глухой звук, постепенно усиливавшийся, и увидел хрустальную раковину с позолоченными колесами, а в ней восхитительную нимфу. Раковина остановилась возле него, хорошенькая нимфа медленно встала и бросила поводья. Она приподняла свою прозрачную юбку, показав крошечную ножку, обутую в сандалии, позволявшие видеть изумрудные и рубиновые перстни на каждом пальчике ноги. Юная нимфа вышла из раковины и осталась неподвижно стоять возле короля. Потом деревья исчезли, и вместо леса появились стены, украшенные фарфоровыми медальонами. Нимфа все еще была тут. Робко протянув руку, король взял маленькую ручку нимфы, тихо привлек ее к себе, наклонился и припал губами к белой атласной коже. Маленькая ручка трепетала в его руке.

Людовик попытался привлечь нимфу еще ближе. Она повиновалась и тихо, медленно, грациозно наклонилась. Голова ее приблизилась к голове короля, и мелодичный голос проговорил:

— Я вас люблю!

Потом ее свежие губы оставили на лбу короля горячий поцелуй. Людовик почувствовал, что глубокое счастье наполнило его сердце. Он подавил вздох и открыл глаза, протягивая руки, чтобы удержать нимфу…

Король приподнялся. Маленькая дверь закрылась, и он увидел, как за ней мелькнуло белое платье. Он встал, проведя рукой по лбу, и прямо пошел к тому месту, где в его видении затворилась маленькая дверь. Но на фарфоровой стене не было никакой двери.

— Это был сон! — решил он.

Но, опустив глаза, король замер, потом быстро наклонился и поднял вещицу, лежавшую на ковре перед диваном. Это был рубиновый перстень.

— Такой же был у нее на ноге, — вспомнил король.

Он вернулся к тому месту в стене, которое уже рассматривал.

— Нет даже следа двери! — пробормотал он после внимательного осмотра. — Не иначе это причуды сновидения! Притом сновидения приятного, потому что нимфа восхитительна… Но этот перстень! — воскликнул он, нетерпеливо топнув ногой.

В дверь тихо постучались.

— Войдите! — сказал король.

Голова Ришелье показалась в двери.

— Государь, — сказал герцог, входя, — я слышал, как вы ходите, и подумал, что, может быть, вам нужны мои услуги.

— Да, — сказал король. — Велите все приготовить для отъезда, любезный герцог, и позовите Бурре.

Король не спускал глаз с того места в стене, где исчезла хорошенькая нимфа.

VII. Виконт де Таванн

Чтобы разобраться в том, о чем пойдет речь далее, следует вернуться назад, к той минуте, когда испуганная бешеным кабаном лошадь подвергла опасности жизнь короля и когда вдруг явился таинственный спаситель.

Человек, спасший короля Франции и без колебаний рисковавший ради этого своей жизнью, проскользнул в тесные ряды придворных и зевак, так что никто из присутствующих не заметил его исчезновения, кроме одного человека.

Человеком, так сильно заинтересовавшимся спасителем короля, был виконт де Таванн.

В ту минуту, когда король упал, Таванн находился в нескольких шагах позади его величества, он сидел в седле и тотчас же спрыгнул на землю, но, как ни быстро было его движение, он оказался на земле в то самое мгновение, когда кабан упал, сраженный охотничьим ножом незнакомца. Человек, убивший кабана, стоял спиной к Таванну; он обернулся к нему лицом только в то мгновение, когда бросился в толпу, после своего краткого ответа королю.

Он пробежал мимо Таванна, тот вскрикнул, потом, быстро взглянув на короля, убедился, что Людовик XV жив и здоров, и последовал за незнакомцем.

Как ни кратко было то мгновение, в течение которого Людовик XV видел своего спасителя, король заметил, «что это человек высокого роста, бледный и весь в черном». Спаситель короля исчез в густой чаще, ветви которой закрылись за ним, когда его настиг Таванн. Виконт не проронил ни слова, он только положил руку на плечо незнакомца, тот обернулся и пристально посмотрел на Таванна. В этот момент раздавались крики толпы:

— Да здравствует король!

Незнакомец, не говоря ни слова, сделал Таванну знак следовать за ним. Оба шли молча по густой чаще, где не было ни дорог, ни тропинок. Когда они отошли на значительное расстояние, незнакомец остановился и спросил:

— Что вы хотите мне сказать?

— То, что я вам всегда говорю, когда счастливый случай сводит нас, — ответил виконт. — Что я могу для вас сделать, месье?

Незнакомец печально улыбнулся.

— Ничего! — сказал он.

— А если король пожелает узнать кто вы, что я должен делать?

— Не говорить ничего, что могло бы навести на мысль, что вы меня знаете, виконт.

Таванн всплеснул руками в нетерпении.

— Вот уже пять лет вы мне велите ждать, и все эти пять лет вы мне постоянно оказывали услуги, я же так и не смог быть вам полезен чем-либо, но я хочу, чтобы вы доставили мне возможность принести вам пользу.

Таванн подошел к незнакомцу, схватил его руки и крепко пожал.

— Послушайте, — сказал он, — сейчас, когда, тревожась за жизнь короля, я увидел, что вы быстрее мысли бросились между опасностью и тем, кому она угрожала, я испытал в сердце чувство, которое не могу выразить. Уверившись, что король жив и невредим, я бросился за вами, я хотел вас увидеть и сказать вам: «Жильбер, это я нашел Сабину! Жильбер, я знаю часть ваших тайн! Жильбер, почему мне нельзя узнать остальные тайны? Почему мне не узнать, какой вы человек? Разве вы не питаете ко мне доверия?»

Жильбер — а это был он, брат Нисетты, жених Сабины Дажé, таинственный человек, принимавший столько странных обликов, — поднял голову и пристально посмотрел на Таванна.

— Вы хотите, чтобы ваша дружба была мне полезна? — спросил он.

— Да, — ответил Таванн, — очень хочу.

— Ну хорошо, я вас попрошу оказать мне важную услугу.

Таванн сделал знак, означавший, что он слушает с нетерпением.

— Вы помните все подробности нашей первой встречи? — спросил Жильбер.

— Помню ли я! — вскрикнул Таванн. — Как я могу забыть самое странное и, может быть, самое важное происшествие в моей жизни!

— Король завтра проведет целый день в Шуази?

— Он совершит прогулку верхом и в карете по лесу, а потом в семь часов состоится большой ужин.

— На ужин приедут приглашенные из Парижа?

— Несколько человек: в Шуази приглашаются к ужину немногие, потому что столовая невелика.

— За ужином, — продолжал Жильбер, — наверняка будут говорить о Фейдо де Марвиле и Петушином Рыцаре. Расскажите же им с мельчайшими подробностями, не опуская ничего, все о нашей первой встрече.

Таванн вздрогнул.

— Как, — сказал он, — вы хотите?..

— Чтобы вы рассказали все королю.

Таванн протянул руку Жильберу и сказал:

— Я сделаю это.

— Вы не пропустите ничего?

— Ничего, решительно ничего.

— Вот уже наступает ночь, и король сейчас выйдет из павильона, в котором отдыхал.

— Король в павильоне? — с удивлением спросил Таванн. — Откуда вы это знаете?

— Говорю вам: он там.

— Что же вы за человек? — спросил Таванн.

— Со временем узнаете. Теперь возвращайтесь к королю. Ваше продолжительное отсутствие не должно быть замечено, и, если кто-нибудь из придворных заметил, как вы бросились за мной, скажите, что не смогли меня догнать.

— Так и скажу, месье!

— Вы не забудете своего обещания?

Таванн заверил движением головы, что будет помнить о данном слове.

— Виконт, — продолжил Жильбер, переменив тон и низко поклонившись, — мне остается только сказать вам одно слово, но в этом слове будет выражаться все: благодарю!

Таванн протянул руку Жильберу, после чего поспешил к павильону. Был слышен стук экипажей и топот лошадей. А Жильбер бросился в почти непроходимую, увитую столетним плющом чащу. Послышалось пение петуха, повторившееся дважды. Плющ раздвинулся, и черная косматая голова появилась в полутени.

— Письмо? — спросил Жильбер коротко.

— Доставлено.

— А Хохлатый Петух?

— В павильоне.

— Какие известия из Парижа?

— Никаких.

Жильбер сделал знак рукой — и голова скрылась.

VIII. Зеркальная гостиная

Шуази было любимым местом отдыха Людовика XV. Там он забывал свое королевское звание, которое так ему наскучило, и заставлял других забыть о нем.

Замок Шуази был выстроен герцогиней де Монпансье, внучкой Генриха IV, дочерью Гастона, герцога Орлеанского — брата Людовика XIII. Тут были целые стены и даже лабиринты зелени, украшенные многочисленными статуями.

Людовик XV сохранил сад и довел его до совершенства, но, не считая достаточно удобным старый замок, он велел выстроить другой.

В Шуази Людовик XV принимал своих приближенных. Стоит подчеркнуть, что при его дворе различались три степени придворных: свет, общество и приближенные.

Светом назывались важные сановники, министры, посланники — вся эта толпа придворных, для которых король никогда не спускался с вершины своего величия.

Общество состояло из тех придворных и дам, которых король принимал по вечерам в своих апартаментах, которых удостаивал некоторой фамильярностью и позволял смеяться в своем присутствии.

Наконец, приближенные принадлежали к числу тех придворных, перед которыми король слагал свое королевское величие. Их он обычно приглашал в Трианон и в Шуази.

Самые любимые празднества короля происходили именно в Шуази и посвящались, как у язычников, то Бахусу, то Венере, то другим божествам.

Пробило восемь часов, и маленькая Зеркальная гостиная, находившаяся перед спальней короля, заполнились приглашенными.

Зеркальная гостиная имела три двери: одна выходила в переднюю, другая в спальню короля, третья в кабинет Париков. У двери в спальню короля стоял, положив руку на ручку двери, камердинер гигантского роста, с таким же красным лицом, как и его ливрея. Этот камердинер жил в гостиной, как птица в клетке, никогда из нее не выходя.

Простые ширмы в углу залы направо от входа в спальню короля ограждали жилище камердинера; там стояли его кровать и стол. День и ночь, где бы ни находился король, этот швейцар стоял у двери спальни: в Шуази, Версале, Фонтенбло и Марли, так что никто не мог войти в королевскую спальню без его соизволения. Его должность состояла в том, чтобы отворять и затворять дверь и произносить четыре фразы: «Проходите, господа, проходите!», «Господа, король!», «Уходите!», «Входить нельзя!»

Никто не смел возражать камердинеру. Принцы, герцоги, маркизы, графы бежали от его голоса или прибегали на его зов; даже принцы и принцессы крови приглашались или отсылались им без всяких возражений, у камердинера был только один господин — король.

Ровно в восемь часов камердинер, который до тех пор находился за ширмами, вышел и встал перед дверью. Взгляды всех придворных устремились на его широкую руку, которая сейчас должна была дозволить вход в спальню короля.

В Зеркальной гостиной толпились все придворные знаменитости: Ришелье, Граммон, Тремуйль, Креки, Морна, Таванн, Коани, Сувре и многие другие. Шел оживленный разговор.

— А король скучает! — заметил Граммон.

— И ничего ему не мило, — прибавил Сувре.

— То есть не было мило, — поправил Таванн.

— Что ты такое говоришь, Таванн? — спросил Граммон.

— Я говорю, что ничто не нравилось королю.

— Это значит, что теперь что-то или кто-то нравится ему?

— Может быть.

— Кто же?

— Я не знаю, но после охоты на кабана, в которой король подвергся такой большой опасности, он гораздо веселее, чем прежде.

— Это факт, — сказал Сувре.

— Истинная правда, — произнес новый голос.

— Здравствуйте, Бридж, — сказал Ришелье, пожимая руку первому конюшему короля.

— Вы говорили, что король повеселел после охоты, — продолжал Бридж, — это правда, я подтверждаю это. Доказательством служит то, что вчера его величество отправился верхом на прогулку по лесу с большим с интересом…

— И позволил только Ришелье и Таванну следовать за ним, — сказал Треймуль, — потому что они, к счастью или несчастью, имели превосходных лошадей…

— Верно, — сказал Бридж, — эти господа имели самых горячих лошадей из больших конюшен…

— Это вы велели дать их нам? — спросил Ришелье.

— Нет, господа.

— Но вам не может быть неприятно, что мы смогли угнаться за королем?

— Мне хотелось бы быть на вашем месте, герцог.

— А мне на вашем, любезный Бридж, на маскараде в Версале, когда прелестная президентша приняла вас за короля.

Общество отреагировало на это воспоминание о недавнем приключении в Версале всплеском веселья.

— Ну, Бридж, вестник забавных известий, — сказал Тремуйль, — какую остроту приготовили вы нам сегодня?

— Остроту, да не мою, — ответил Бридж.

— А чью же?

— Третьей дочери короля, принцессы Аделаиды, которой четыре дня тому назад исполнилось тринадцать лет.

— Что же она сказала?

— В день своего рождения вечером она выиграла у королевы четырнадцать луидоров в лото. На другое утро во что бы то ни стало хотела уехать из Версаля. Ее спросили: куда она собирается ехать? Аделаида ответила, что хочет купить оружие, чтобы драться с англичанами. Ей намекнули, что она женщина, и она сказала: «Жанна д’Арк также была женщиной, но она была не такого знатного происхождения, как я. И если она убила нескольких англичан, я убью их всех».

— Браво, браво! — зааплодировали придворные.

В эту минуту дверь передней отворилась, и вошел еще один новый гость.

IX. Аббат де Берни

Человек, вошедший в Зеркальную гостиную, имел очень печальный вид, а между тем это был самый остроумный и самый веселый придворный — аббат де Берни, цветущее лицо и тройной подбородок которого дышали обычно радостью и удовольствием от жизни. Но в этот день аббат представлял собой олицетворение уныния.

— Ах!.. — вздохнул он.

— Что с вами? — спросил Ришелье.

— Господи боже мой! Сжалься надо мной! — причитал Берни.

— Что с вами случилось? — вскрикнул Тремуйль.

— И подобное несчастье висело над моей головой, — говорил Берни с величественными жестами, — надо мной, бедной, невинной жертвой…

— Что случилось с нашим аббатом? — вскрикнул Таванн. — Ты всегда такой веселый, увлеченный, теперь плачешь, стонешь, горюешь. Скажи нам, что с тобой стряслось?

— Да-да! — закричали со всех сторон. — Говорите, аббат! Говорите скорее!

Берни откинулся назад, приняв величественную позу.

— Господа, — сказал он, — до сегодняшнего дня, до сего часа я считал себя отпрыском благородной и честной фамилии. Но это утешительное убеждение вдруг жестоко вырвано из моего сердца.

Аббат завершил свою патетическую фразу великолепным жестом.

— Браво! — крикнул Креки с восторгом. — Гэррик не сыграл бы лучше!

— Да, господа, — сказал аббат напыщенно, — меня поразило страшное известие!

— Скажите же, наконец, что случилось? — опять спросил Ришелье.

Берни начал заламывать руки.

— Мне остается только одно, — сказал он, — броситься на колени перед королем и просить у него помилования.

— Просить помилования у короля! — с удивлением сказал Креки. — Для чего?

— Для того чтобы не умереть на эшафоте.

— Разве вы совершили какое-нибудь преступление? — смеясь, сказал Ришелье.

— Дай-то Бог, герцог! Тогда, по крайней мере, то, что со мной случилось, было бы правосудием, а я невиновен.

— Невиновны в чем?

— В преступлении.

— В каком?

— Не спрашивайте!

— До которых пор, аббат, ты намерен насмехаться над нами? — возмутился Таванн.

Аббат, умилительно сложив руки, принял самый плачевный вид.

— Говорите же наконец аббат! — с нетерпением потребовал Тремуйль.

— Да, объяснитесь, — сказал Ришелье.

— Он должен все сказать, — прибавил Креки.

— Или его надо подвергнуть пытке! — сказал Морна. — Мы заставим его выпить все шампанское, находящееся в замке.

— Браво! — закричали несколько голосов разом.

— А если этого будет мало, — прибавил Ришелье, — мы пошлем в Этиоль и в павильон Бурре.

— Милосердный боже! — вскрикнул аббат, сложив руки. — И я буду должен выпить все это не останавливаясь?

— Если ты не сможешь выпить все шампанское, — сказал Таванн, — тебя утопят в нем!

— Великий боже! Если я вынужден все это выпить, — продолжал аббат плачущим голосом, — я перенесу пытку так безропотно, что, может быть, это придаст мне сил!

— Прежде чем мучиться, аббат, лучше скажите нам, что случилось, откуда вы?

— Из Парижа.

— Вы ездили туда?

— Вчера после обеда.

— Что вы делали в Париже?

— Что я там делал? — переспросил аббат задыхающимся голосом. — Вот в чем и состоит весь ужас!

— Что же?

Все окружили аббата. Тот делал усилие, чтобы заговорить.

— Это… это…

В эту минуту камердинер, остававшийся бесстрастным и, по-видимому, не слушавший, что говорилось в гостиной, вдруг отворил дверь в спальню короля, и разговор прервался, как от удара грома.

— Проходите, господа, проходите! — закричал он громким голосом.

В Зеркальной гостиной воцарилась глубокая тишина.

X. Утро короля

Два пажа, прелестные четырнадцатилетние юноши в королевских мундирах с гербами Франции, вышитыми на правых плечах, стояли по обе стороны двери, высоко подняв головы, с лицами дерзкими и высокомерными.

Камер-юнкер в своем великолепном костюме подошел к порогу двери и поклонился придворным. Это был герцог д’Айян. Все находившиеся в Зеркальной гостиной медленно приблизились в соответствии с предписанным порядком, старшие первыми вошли в комнату бесшумно и в полном молчании.

Королевская спальня в Шуази была обита белым и коричневым штофом с золотой бахромой. Кровать была убрана такой же материей и окружена балюстрадой из позолоченного дерева. Рядом с этой балюстрадой стояли два пажа, еще два находились напротив кровати, у окна. Таким образом, с двумя, стоявшими у дверей, в комнате находилось шесть пажей — установленное этикетом число для королевской спальни. Начальником этих пажей являлся дежурный камер-юнкер.

У изголовья кровати, справа, стоял главный камердинер. В этот день дежурным был Бине. Впрочем, он дежурил почти каждый день, потому что король не мог обойтись без него, и три других главных камердинера даром получали жалованье. Восемь простых камердинеров стояли в спальне, ожидая приказаний Бине.

С другой стороны кровати стоял Пейрони, хирург короля, который с доктором Кене всегда присутствовал при подъеме короля. За балюстрадой стояли также цирюльник, два лакея и два гардеробмейстера.

Король встал, и два пажа подали ему туфли. Он ответил на низкий поклон придворных движением головы, выражавшим любезность. Глубокая тишина царила в комнате. По законам этикета никто не должен был первым заговаривать с королем. Впрочем, Людовик XV имел привычку, очень удобную для придворных: каждое утро он произносил одну и ту же фразу, обращаясь то к одному, то к другому из придворных. Эта фраза была такова:

— Ну, что же сегодня вы расскажете мне нового и забавного?

В это утро король обратился со своим обыкновенным вопросом к маркизу де Креки.

— Государь, — поклонился маркиз, — я не могу достойно ответить вашему величеству. Вот аббат де Берни приехал из Парижа и уверяет, что с ним случилось самое странное, самое удивительное, самое горестное и самое неприятное происшествие…

— Поскорее! Пусть он нам расскажет, — перебил король.

Придворные расступились, дав пройти аббату, который стоял смиренно в стороне в глубине комнаты.

— Государь! — сказал Берни. — Самое удивительное и самое неприятное происшествие…

— Государь, — перебил Ришелье, улыбаясь, — сжальтесь над плачевной участью милого аббата. Он сам признается, что заслужил эшафот!

— Эшафот? — удивился король.

Берни поднял руки к небу, подбежал к королю и бросился к его ногам.

— Государь! — сказал он. — Помилуйте меня!

— Помиловать? — повторил король, не зная, серьезно ли говорит Берни или позволяет себе одну из тех шуток, какие допускались в Шуази.

— Да, государь, помилуйте!

— Но что вы натворили, аббат? Верно, поссорились с вашим епископом?

— Ах, государь! Если бы только это!

— Как, не только это?

— Государь! Дело идет не о том, что я сделал, а о том, что случилось со мной!

— Встаньте, аббат!

Берни повиновался.

— Государь! Это целая история. Вчера, во время прогулки вашего величества по лесу, я остался в замке…

— Чтобы не предаваться светской жизни, аббат?

— Да, государь, и для того, чтобы заняться приготовлением того изысканного кушанья, которое я имел уже честь готовить вместе с вашим величеством.

Людовик XV в Шуази и Трианоне имел обыкновение готовить лично.

— Я был погружен в гастрономические размышления, — продолжал аббат, — когда курьер принес мне письмо от моего дядюшки аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте. Дядя писал мне, что едет в Париж и просил встретить его у заставы Сен-Мартен. Я поехал в Париж и остановился в гостинице напротив заставы. Время шло, но дядя не появлялся. Наступила ночь, а его по-прежнему не было. Я стал расспрашивать в гостинице, не видел ли кто въезжающего в Париж каноника в карете. Я подумал, что дядю что-либо задержало в дороге и что он приедет завтра.

— Благоразумное рассуждение, — сказал Людовик XV, подставляя голову подошедшему парикмахеру.

Король был одет в свободный пеньюар, обшитый кружевами. Парикмахер подал королю бумажную маску, чтобы пудра не попала на лицо.

— А как ваша дочь, Дажé? — спросил король.

— Ей лучше, государь, гораздо лучше! — ответил знаменитый парикмахер.

— Кене мне говорил. Скажите ей, что я слежу за ее здоровьем с большим участием, Дажé. Когда она будет в состоянии ездить в экипаже, пусть навестит королеву и принцесс.

— Ах, государь! — воскликнул Дажé с волнением. — Я не сомневаюсь, что вы искренне желаете Сабине быстрого выздоровления!

XI. Удивительный случай

Предоставив себя стараниям знаменитого парикмахера, король вновь обратился к аббату де Берни:

— Продолжайте, аббат, я слушаю.

— Итак, я подумал, что дядя приедет в Париж днем позже, — продолжал аббат, — и решил возвратиться домой. Камердинер доложил мне, что дважды приходил какой-то человек странной наружности, спрашивал меня и упорно не хотел назвать свое имя. Я тотчас подумал, что его прислал мой дядя. Но я ошибался. Человек этот вскоре опять пришел и объяснил шепотом и с большими предосторожностями, что хотел бы переговорить со мной наедине.

— Весьма интересно, — пробормотал король.

— Я провел его в свою комнату. Едва мы остались одни, как он вынул из кармана запечатанный конверт и подал его со словами: «От начальника полиции».

— О чем же говорилось в этом письме? — спросил король.

— Это было приглашение немедля отправиться в полицию по важному делу. Внизу меня ждала карета: я поехал и застал месье де Марвиля в самом веселом расположении духа. Он мне рассказал, что произвел трудный и важный арест.

— Вы мне нужны, — сказал он.

— Для чего? — спросил я с некоторым беспокойством.

— Дело в том, что арестованный на дороге Патенс при въезде в Париж выдает себя за вашего родственника.

— За моего дядю?

— Вот именно.

Я находился в изумлении, близком к помешательству.

— Вы арестовали моего дядю, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте! — возмутился я.

— Скажу так: я арестовал того, кто носит этот сан и это имя, — ответил начальник полиции.

— Но зачем?

— Потому что он украл, вернее, присвоил и то и другое.

— Мой дядя украл свой сан и свое имя?

— Мало того, он присвоил и степень родства.

— О ком это вы говорите, месье?

— О том, кто убил аббата де Ронье и присвоил себе его имя и его сан.

Аббат продолжал:

— Сколько лет не виделись с вашим дядей? — спросил меня Фейдо де Марвиль.

— Более двадцати лет, с тех пор как я был еще ребенком, — ответил я.

— Вы помните его лицо?

— Совсем не помню.

Фейдо казался очень довольным.

— Если так, любезный аббат, я сожалею, что пригласил вас. Вы не сможете оказать мне услуги, которой я ожидал от вас.

— Но дядя мне написал, что приезжает!

— Но вы сами заявили, что не сможете его узнать. Преступник хотел использовать вас, чтобы обмануть меня.

— Милосердый боже!.. — воскликнул я. — Как зовут мерзавца, который выдает себя за моего дядю?

— Его имя я могу вам назвать, — ответил Фейдо, — поскольку оно довольно известно: это Петушиный Рыцарь.

— Как! — вздрогнув, сказал король. — Фейдо арестовал Петушиного Рыцаря?

— Да, государь, — ответил Берни. — Вчера вечером.

— А я ничего до сих пор не знаю!

— Верно, начальник полиции сегодня приедет в Шуази и доложит вашему величеству об этом.

Услышав имя Рыцаря, Дажé сделал шаг назад.

— Петушиный Рыцарь! — прошептал он. — Тот, который ранил мою дочь?

Таванн, стоявший возле парикмахера, бросил на него строгий взгляд и шепнул:

— Молчите!

Услышав об аресте знаменитого разбойника, о котором говорил весь Париж, все присутствующие переглянулись.

В спальне наступило молчание. Вдруг донеслось громкое «кукареку», король и придворные переглянулись с удивлением. Два другие «кукареку» раздались сразу же за ним, и все смолкло.

— Вот и петух запел очень кстати, чтобы приветствовать конец истории Петушиного Рыцаря! — рассмеялся король.

В эту минуту в спальню вошел лакей и низко поклонился королю.

XII. Епископ де Мирпуа

— Его преосвященство епископ Мирпуа спрашивает, удостоит ли ваше величество принять его, — доложил лакей.

— Епископ в Шуази! — с удивлением сказал король. — Пусть войдет!

Король имел причину удивиться, услышав в своем увеселительном замке имя такого человека. Франсуа Бойе, епископ Мирпуа, был одним из редких сынов той эпохи, кто сохранил среди развратного двора всю строгость нравов и всю простоту, которые составляют могущество и славу духовенства.

Обыкновенно епископ никогда не выезжал из Версаля. Дофин, имевший к своему наставнику глубокую привязанность, любил, чтобы тот находился вместе с ним. И уж никогда Бойе не приезжал в Шуази, куда не смели наведываться королева и принцессы; никогда он не переступал порог этого замка, в который приглашали женщин с условием не брать с собой мужей. Стало быть, приезд епископа не только должен был удивить, но и встревожить короля. Чувство неловкости и стеснения отразилось на лицах присутствующих. Дверь отворилась, слуга доложил:

— Монсеньор де Мирпуа.

Почтенный епископ вошел в спальню короля; ему было тогда семьдесят лет, но он бодро нес бремя старости. Высокий ростом, сухощавый, он шел с достоинством, подобающим его сану. Он поклонился королю, не удостоив даже взглядом придворных.

— Что случилось, месье де Мирпуа, и какая причина привела вас сюда? — спросил король.

Епископ сделал шаг вперед и протянул руку.

— Государь! Я приехал требовать правосудия.

Тон, которым были произнесены эти слова, был так серьезен и спокоен, что король вздрогнул: он догадывался, что приезд епископа сулит какую-нибудь неприятность.

— Правосудия, — вскинул брови король, — для кого?

— Для невинной жертвы, государь. Человек был арестован именем вашего величества как разбойник, между тем как этот человек — праведный служитель Бога, смиренный и добродетельный.

— О ком вы говорите, месье?

— Об аббате де Ронье, канонике благородного Брюссельского капитула. Этот человек был арестован недостойным образом по приезде в Париж и отвезен в особняк начальника полиции.

Скрестив руки на груди, епископ ждал. Людовик, услышав слова, произнесенные священником, обернулся к аббату де Берни и бросил на него вопросительный взгляд.

— Месье де Мирпуа, — сказал он после некоторого молчания, — за несколько минут до вашего приезда я впервые услышал об аресте человека, выдающего себя за аббата де Ронье, которого начальник полиции принимает за Петушиного Рыцаря — чудовище, которое слишком долго опустошает Париж. Об этом человеке идет речь?

— Да, государь.

— Этот человек на самом деле является, или он только уверяет — я этого не знаю, — дядей аббата де Берни.

Берни низко поклонился.

— К несчастью, — продолжал король, — аббат не может ни опровергнуть, ни подтвердить этого уверения, потому что он не может узнать дядю, которого не видел двадцать лет.

— Я знаком с аббатом де Ронье, государь, — сказал епископ, — с того времени, когда аббат де Берни перестал с ним видеться. Я прошу ваше величество отдать приказание сделать нам очную ставку, тогда правосудие пойдет своим чередом.

Людовик XV, нахмурив брови, размышлял. Мирпуа, которому вошедший слуга сказал что-то шепотом, сделал шаг к королю и сказал:

— Государь…

Людовик обернулся к нему.

— Месье Фейдо де Марвиль прибыл и ждет приказаний вашего величества.

— Начальник полиции, — с живостью сказал король, — пусть он войдет, — прибавил король, обращаясь к епископу.

Любопытство, возбужденное этой неожиданной сценой, отразилось на лицах придворных. Прошло несколько секунд, и начальник полиции, держа в руке толстый портфель, вошел.

— А, месье де Марвиль! — сказал король. — Вы приехали кстати. Надо разъяснить одну загадку.

— Государь, — сказал Фейдо, низко кланяясь, — присутствие монсеньора Мирпуа в Шуази объясняет мне, что ваше величество желает узнать.

— Монсеньор маркиз д’Аржансон, — доложил слуга.

Министр иностранных дел вошел быстрыми шагами и, пользуясь своим преимуществом, переступил балюстраду кровати. Поклонившись королю, он сказал вполголоса так, чтобы придворные не слышали:

— Не угодно ли вашему величеству незамедлительно удостоить особенной аудиенцией монсеньора де Мирпуа, начальника полиции и меня?

— Разве это не терпит отлагательства? — спросил король.

— Не терпит, государь.

Людовик выпрямился и с исполненным достоинства видом, который он умел принимать, когда обстоятельства того требовали, объявил:

— Месье де Мирпуа, месье д’Аржансон, месье де Марвиль, проследуйте в мой кабинет и ждите там моих приказаний!

XIII. Маркиз д’Аржансон

Озабоченный и задумчивый король сидел в большом кресле. Напротив него на табурете сидел епископ Мирпуа. Фейдо де Марвиль стоял перед столом, на котором лежал его открытый портфель. Ренэ Луи Войе де Польми, маркиз д’Аржансон, министр иностранных дел, стоял между королем и епископом, прислонившись к высокой спинке большого кресла. Эти четыре особы находились в кабинете короля.

— Государь, — начал маркиз д’Аржансон, — простите меня за то, что я вдруг приехал помешать вашему удовольствию, но обстоятельства серьезны.

— Что случилось? — спросил Людовик XV.

— В Париже, государь, происходят самые странные вещи.

— Опять?

— Вашему величеству известны все донесения о Петушином Рыцаре, об этом человеке, которого никак не могут ни отыскать, ни схватить?

— Я знаю все. И знаю, кроме того, — ответил король с заметным неудовольствием, — что, будучи возмущенным присутствием в столице моего королевства отъявленного разбойника, я приказал начальнику полиции арестовать его в течение десяти дней.

Де Марвиль низко поклонился.

— Государь, — сказал он, — я сделал все, что мог сделать преданный подданный и верный слуга. Если мне не удалось исполнить ваше приказание, то лишь потому, что это оказалось невозможным.

Начальник полиции снова поклонился, на этот раз еще ниже, и промолчал.

— Государь, — продолжал маркиз д’Аржансон, слушавший Фейдо с явным нетерпением, — я умоляю ваше величество удостоить меня вниманием на несколько минут.

— Говорите, маркиз, — кивнул король.

— Государь, тридцать первого января, то есть три недели назад, в продолжение двадцати четырех часов в Париже случились четыре происшествия, равно и необычные, и важные. Первое — похищение и попытка убийства Сабины Дажé. Второе происшествие — пожар в особняке Шароле. Тут сомневаться не приходится — особняк поджег Петушиный Рыцарь, предварительно его ограбив. Письмо Рыцаря, письмо столь остроумно дерзкое — которое вы читали, государь, — явно показывает, кто совершил это преступление.

— О, если бы Петушиный Рыцарь нападал только на графа де Шароле, — сказал Людовик, — я предоставил бы им обоим возможность бороться и не занимался бы ни тем, ни другим.

— К несчастью, государь, Рыцарь занимается не только графом. Тридцать первого января — ваше величество, вероятно, это помнит — я узнал, что агент Польши, посланный к его высочеству принцу Конти, должен прибыть инкогнито в Париж ночью через Венсенскую заставу.

— Итак, — продолжал д’Аржансон, — получив это известие как министр иностранных дел, я должен был принять меры. Я поручил месье Фейдо де Марвилю арестовать этого польского агента так, чтобы тот не смог встретиться ни с кем. Вашему величеству известно, что случилось. В карете при задержании находился мужчина, а из нее вышла женщина. На другой день польский посланник приехал ко мне требовать немедленного освобождения его соотечественницы, которая, как он утверждал, являлась графиней Потоцкой. Графиня осталась в Париже и принята в лучшем обществе. Ничто не подтвердило политического обвинения, предъявленного ей; согласно полученному мной донесению, польский агент направлялся в Париж с полномочиями звать на польский престол принца Конти, что было бы очень важно, но, повторяю, ничто не подтвердило этого обвинения. Вчера я получил записку с совершенно таким же содержанием, как и в прошлый раз, где меня уведомляли о приезде польского агента. Я обнаружил ее на моем бюро, войдя утром в кабинет; никто из моих людей не мог сказать, кто принес эту записку, словно она упала с потолка или влетела в печную трубу. Я распечатал эту записку, как и первую. Почерк был тот же, только первая была безымянная, а вторая подписана именем…

— Каким? — живо спросил король.

— Петушиного Рыцаря, государь.

— Где эта записка?

— Вот она.

Маркиз подал королю сложенную бумагу, которую вынул из кармана. Людовик XV развернул ее и пробежал глазами убористые строки письма, потом, обернувшись к епископу де Мирпуа, прочел вслух:

— «Маркизу д’Аржансону, министру иностранных дел. Монсеньор, когда я вам писал в прошлый раз, для того чтобы вы приняли предосторожности относительно польского агента, я полагался на административную смышленость французской полиции. Мои опасения подтвердились… относительно успешности людей, желавших обмануть эту полицию, которая не приметила ничего.

Мнимая польская графиня — на самом деле австрийский агент Богенгейм — уехала сегодня утром.

Для того чтобы убедить вас в справедливости моих утверждений, я предоставлю вам доказательство. Почтовый экипаж, в котором Богенгейм въехал в Париж и который был задержан Марсьялем и обыскан, остался в гостинице, в которой жила мнимая графиня Потоцкая. Пошлите за этим экипажем. Когда его доставят в ваш особняк, приподнимите переднюю скамейку, надавите пальцем медную кнопку, поддерживающую подушку, и вы почувствуете, как кнопка начнет опускаться. Тогда поверните ее слева направо, потом опять надавите, кнопка откроется, и вы увидите отверстие трубки. Подуйте в это отверстие — в скамейке откроется проем и обнаружит квадратное, довольно большое и разделенное надвое отверстие. Это отверстие ведет в довольно большую трубу, которая сообщается с осью передних и задних колес с помощью другой трубы такого же сечения, проходящей через рессоры и потому невидимой. В оси передних колес имеется механизм, приводимый в действие движением экипажа, который может изрубить и истолочь любой предмет. Труба оси задних колес сообщается с двойным дном кузова кареты. Положите большой кусок сукна или какую-нибудь одежду в трубу и приведите в движение карету: одежда или сукно сотрутся, и через несколько минут упадут мельчайшими кусочками под ось и развеются ветром. В нижней части положите сверток бумаг, который мог бы войти в отверстие трубы, потом поверните кнопку справа налево: сверток исчезнет и попадет в двойное дно кареты. Поверните, напротив, слева направо — и сверток снова появится.

Проделав этот опыт, вы легко поймете, монсеньор, каким образом арестованный Марсьялем мужчина сумел уничтожить мужскую одежду и переоделся в женское платье, а также каким образом секретные бумаги могли быть скрыты от вас.

Теперь, господин министр, когда обстоятельства, счастливые для меня, свели меня с вашим превосходительством, я надеюсь, вы поймете и оцените услуги, которые я могу вам оказать. Я надеюсь также, что вы захотите впредь вспомнить обо мне и не забудете меня при некоторых обстоятельствах. Я подчеркиваю слово «некоторых», и вы скоро поймете почему.

Я узнал, что Марсьяль, обвиненный в измене, заключен в крепость. Невиновность этого честного солдата легко доказать механизмом кареты, и я не сомневаюсь, что ему немедленно будет предоставлена свобода.

Марсьяль несколько раз преследовал меня чрезвычайно толково. Если он меня не поймал, это не его вина. Желаю, чтобы это признание принесло ему пользу.

Мое предыдущее письмо было безымянным. Это послание я подписываю. Примите, монсеньор, выражение неизменной преданности и глубокого уважения от вашего нижайшего и покорнейшего слуги,

Петушиного Рыцаря.

Париж, 26 февраля 1745 года».

Внизу имелась приписка, которую король также прочел:

— «Что касается адреса моей квартиры, то полагаю, что господин де Марвиль будет в состоянии доставить этот адрес монсеньору, как только я дам возможность одному из его толковых агентов получить двести луидоров, обещанных в награду тому, кто меня выдаст».

XIV. Письмо

Король бросил письмо на стол.

— Этот негодяй остроумен и дерзок, — заметил он. — Можно предположить, что он был пажом. Месье д’Аржансон, вам остается только одно: захватить этого Рыцаря и послать его нашему знаменитому кузену и союзнику, королю прусскому. Фридрих любит философов и умных людей, а этот доказал, что обладает философским складом ума. Что вы сделали после получения этого письма? — спросил король, переменив тон.

— Я велел привезти почтовый экипаж, государь, — ответил министр, — сам его осмотрел и удостоверился, что сведения, сообщенные в письме, соответствуют действительности.

— А графиня Потоцкая?

Начальник полиции подошел с пачкой бумаг в руках.

— Государь, — сказал он, — вот донесения десяти агентов. Ни одно из этих донесений не противоречит другим.

— Что же говорится в этих донесениях?

— Графиня Потоцкая выехала из Парижа вчера в десять часов утра, она села в дорожную коляску, запряженную парой лошадей, с извозчиком и лакеем без ливреи. Коляска выехала из Парижа через Темильские ворота. В полдень она проехала Нуази, а в час въехала в лес Бонди. С этого времени, государь, ее следы потеряны.

— Как это потеряны? — нахмурился Людовик.

— Видели, как коляска въехала в лес, но никто не видел, как она выехала оттуда. Куда она девалась, неизвестно, верно только то, что коляска, лошади, извозчик, лакей и графиня исчезли. Сейчас, когда я имею честь беседовать с вашим величеством, шестьдесят опытных агентов прочесывают окрестности леса Бонди на расстоянии трех миль. Сегодня вечером я получу первые донесения.

— Государь, — сказал маркиз д’Аржансон, — теперь вашему величеству предстоит снова перенестись в тридцать первое января, когда случились такие странные происшествия. Далее должен докладывать начальник полиции.

— Слушаю, господин де Марвиль.

— Чтобы исполнить повеление вашего величества — арестовать Петушиного Рыцаря в десятидневный срок, — я пообещал большие награды моим агентам. Один из них, по имени Жакобер, попросил у меня личного свидания и обязался выдать мне на другой день Петушиного Рыцаря. Он рассказал мне, что случай свел его с двумя сообщниками Рыцаря. Жакобер сам бывший вор. Прежде чем поступить на службу в полицию, он принадлежал к шайке Флорана в Руане. Два сообщника Рыцаря поверили, что он хочет присоединиться к ним, и решили завербовать его. Жакобер вошел в дом на площади Мобер на углу улицы Галанд. Он должен был прийти на другой день в восемь часов, чтобы быть представленным Петушиному Рыцарю.

Я дал Жакоберу полномочия действовать самостоятельно и согласился на все, что он требовал, дабы обеспечить успех. Потом я принял меры, чтобы наблюдать за ним так, чтобы он ничего не подозревал. Я расставил двадцать пять человек в домах на площади Мобер и еще двадцать пять около монастыря Святого Иоанна Латранского, дал знать об этом начальнику дозорных и стал ждать результатов.

Следующая ночь прошла безо всяких известий. Все пятьдесят моих агентов возвратились утром. Они не видели ничего. Я ждал Жакобера — тот не являлся. Я послал самых надежных из моих агентов занять дом, указанный Жакобером как вход в таинственное убежище. Дом оказался пуст от погреба до чердака. Там не было ни мебели, ни жителей, ни даже малейшего намека на то, что они там раньше были. Напрасно старались мы открыть вход в погреб, который, по словам Жакобера, сообщался с подземельями — никаких признаков подземелья мы не обнаружили. Я велел отыскать хозяина дома и узнал, что этот дом долго принадлежал аббатству Святого Виктория и был куплен несколько лет назад человеком, который ни разу не появился в этом доме, и никто не знал, где он.

Шли дни, а Жакобер все не являлся. Вчера утром я получил письмо, адресованное мне не как начальнику полиции, а лично. Я распечатал конверт. В нем лежало другое, с адресом и надписью: «Именем короля и правосудия, пусть тот, кто поднимет это письмо, передаст его начальнику полиции». Нет сомнений, что письмо было найдено на улице, потому что оно все было запачкано грязью. Я узнал почерк Жакобера. Кроме того, чтобы избегать подделок, я вручил каждому из моих агентов особый знак — половину печати, другая половина которой у меня. У каждого агента особая печать. Я поспешно распечатал письмо и подтвердил его подлинность. Вот это послание.

Фейдо де Марвиль вынул из своего портфеля сложенное письмо, которое подал королю. Письмо было измято, запачкано, покрыто жирными пятнами. Фейдо развернул его и показал королю странный темно-бурый знак.

— Он, очевидно, начертил его своей кровью, — заметил Фейдо.

Вынув из портфеля небольшой плоский ящичек, он извлек из него маленький сквозной инструмент величиной с печать и наложил его на знак, оттиснутый на письме: все выступы и неровности совпали. Знак на бумаге и печать дополняли друг друга.

— Я отбросил сомнения, — продолжал Фейдо, — поскольку один Жакобер имеет эту печать, и он поставил ее на той самой части бумаги, как мы условились между собой.

Фейдо начал читать:

— «Монсеньор, меня захватили, я скоро умру, но счастливый случай позволяет мне вам написать.

Если я умру, убитый разбойниками, захватившими меня, по крайней мере, эта смерть доставит вам драгоценные сведения, и я до последнего моего вздоха буду полезен полиции государства.

Если я не ошибаюсь в своих расчетах, хотя я лишен света, я в заточении уже две недели. Где я? В подземелье, но какое это подземелье, я этого не знаю. В Париже я или в деревне? Я могу сказать только, что не увижу свободы никогда! Но жизнь моя уже принесена в жертву, и я буду выносить тяжесть моего положения до последней минуты.

Вот, монсеньор, что случилось со мной. Вы не забыли, что 31 января я дал слово выдать Петушиного Рыцаря в тот же вечер. Я встретился в трактире на площади Мобер с Исааком и Зеленой Головой, которые собирались представить меня Петушиному Рыцарю для вступления в его шайку. В восемь часов мы договорились сойтись в назначенном месте. Действительно, в восемь часов мы вышли из трактира, перешли площадь к дому на углу улицы Галанд. Дверь закрылась за нами, но едва я сделал три шага, как меня сбили с ног, скрутили, заткнули рот, прежде чем я успел сделать хоть малейшее движение или вскрикнуть. Вдруг меня отпустили, и ноги мои увязли в скользкой грязи. Я сделал усилие, чтобы не упасть, и устоял. Сильный запах ударил мне в нос. Кудахтанье, к которому примешивалось пение петуха, не прекращалось. Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, кляп изо рта был вынут. Яркий свет ослепил меня. Я с минуту не мог ничего рассмотреть, потом осмотрелся вокруг и изумился. Я думал, что меня принесли в какое-нибудь глубокое подземелье или катакомбы: я ожидал увидеть перед собой скелеты или грозные призраки… вместо того я находился среди огромного птичьего двора. Высокая деревянная решетка для плюща ограждала огромную площадь. Напротив меня на толстых столбах находился большой курятник с насестами и гнездами. Лестница вела в этот курятник. Пол птичьего двора был устлан толстым слоем соломы. Направо находился широкий колодец. Решетка огораживала только три стороны птичьего двора, и курятник был прислонен к самой длинной. Я был один и слышал кудахтанье. Вдруг дверь в стене курятника, которую я не успел заметить, открылась, и я увидел самую странную и самую фантастическую группу, состоящую из семи существ, которых я даже не знал, как назвать.

Тела этих фантастических существ с петушиными головами и крыльями за спиной покрывали перья, руки и ноги были сплошь обмотаны витыми шнурами. Каждый «петух» имел свою окраску.

Первый был Индийский Петух с перьями черными и белыми, второй — Золотой Петух с великолепными фазаньими перьями; третий — Растрепанный Петух с перьями серыми и коричневыми; четвертый — Черный Петух с перьями совершенно темными и с красным хохолком; пятый — Петух Коротышка с перьями простого петуха; шестой — Петух Яго с зелеными и красными перьями; седьмой — Хохлатый Петух с белыми перьями и двойным хохолком.

Каждый прыгнул на насест и запел, потом на птичьем дворе водворилась глубокая тишина. В открытую дверь вошел человек, который…»

Фейдо де Марвиль остановился.

— Ну, — спросил король, — почему вы не продолжаете?

— Тут по всей вероятности был перерыв, — ответил Фейдо. — Посмотрите, государь, следующие строки написаны в спешке. Очевидно, в перерыве между записями случилось какое-то ужасное происшествие.

Фейдо подал письмо королю.

— К тому же, — добавил д’Аржансон, — бумага была скомкана и, должно быть, спрятана очень поспешно.

«Я разбит… я выдержал пытку за пыткой, но говорить не хотел… Меня принуждали открыть тайны полиции… Я молчал… Смерть висит над моей головой… Сколько минут осталось мне жить, я не знаю… Где я теперь, я не знаю… Я лежу на спине на сырой соломе. Скудный свет проникает сюда откуда-то сверху, и я, наконец, могу писать.

В отчаянии я бродил по подземной галерее, служившей мне тюрьмой, как хищный зверь в клетке, когда моя нога наткнулась на сухую солому в углу. Я воспрянул духом. Связав в жгут солому, я таким образом попытаюсь просунуть это послание в щель…»

— Больше ничего, — сказал Фейдо де Марвиль. — Письмо кончается на этом…

Людовик взял письмо и рассмотрел его чрезвычайно внимательно.

— В самом деле, — сказал он, — больше ни слова.

Последовало довольно продолжительное молчание. Озабоченный и задумчивый король, по-видимому, совершенно забыл о прелестях Шуази, занимаясь только этим странным происшествием, принявшим неожиданный масштаб. Епископ де Мирпуа выслушал все подробности этого дела, не проронив ни одного слова. Молчаливость старика еще более подчеркивала неординарность сложившейся ситуации. Один лишь д’Аржансон выглядел, как человек, следовавший по заранее намеченному пути. Лицо его было бесстрастно, но живые и умные глаза устремлялись то на короля, то на начальника полиции, то на епископа. Глубина и ясность взгляда свидетельствовали о деятельной работе проницательного ума министра.

XV. Протокол

Король поднял взгляд на Фейдо де Марвиля.

— О чем еще вы можете сообщить мне? — спросил он.

— О последнем происшествии, государь, — ответил начальник полиции, — которое должно было бы прояснить дело, а между тем еще более запутало его. Это письмо я получил вчера по почте, как уже имел честь вам доложить. Но это не единственное послание, полученное мной. Возвращаясь сегодня домой в час ночи, я нашел на моем бюро донесения, которые кладутся туда каждый вечер в установленное время. Я начал просматривать их, по своему обыкновению, когда вдруг глаза мои остановились на грубом конверте, лежавшем между бумагами.

С этими словами Фейдо вынул из портфеля конверт и подал его королю. На пергаментном конверте было пять печатей. Четыре печати по четырем углам были разного цвета: одна — желтая, другая — зеленая, третья — белая, четвертая — черная. На четырех печатях были изображены петухи различной породы. Средняя печать была двухцветной — белое яйцо на красном фоне. На конверте была надпись крупными буквами: «Начальнику полиции».

Когда король рассмотрел этот странный конверт, Фейдо вынул из него лист обыкновенной почтовой бумаги, на котором было написано несколько фраз:

«Господин начальник полиции!

Так как вас, вероятно, беспокоит внезапное исчезновение вашего агента Жакобера, я спешу сообщить вам сведения, которые не могут вас не порадовать.

Вот точная копия с протокола обвинения и казни Жакобера.

Прочтя ее, вы сможете удостовериться, что моя полиция так же хорошо организована, как и ваша, и что мои агенты не менее умны и не менее преданны, чем те, которые служат вам.

Я надеюсь, господин начальник полиции, вскоре иметь удовольствие видеть вас лично, и тогда вы выразите мне признательность за драгоценную информацию, переданную вам мною.

В ожидании этой минуты прошу вас считать меня своим нижайшим и преданнейшим слугою.

Петушиный Рыцарь».

Король взял письмо и внимательно его рассмотрел, потом сравнил с письмом, адресованным маркизу д’Аржансону.

— Это, безусловно, один и тот же почерк, — сказал он.

— Безусловно, государь, — подтвердил министр иностранных дел. — Сегодня утром я дал оба эти письма троим сведущим в почерках специалистам, и все трое заявили независимо друг от друга, что письма написаны одной рукой. Значит, их написал Рыцарь.

— Где же сам протокол?

— Вот он, государь.

Фейдо де Марвиль взял в руки тетрадь с золотым обрезом.

— Читайте! — сказал король.

— «Из нашего подземного парижского дворца, в ночь 25 февраля 1745-го, в пятый год нашего царствования».

— Так и написано? — спросил король недоверчиво.

Фейдо подал ему бумагу.

— Кажется, в Париже два короля и два дворца, — с усмешкой сказал Людовик, — один на земле, другой под землей. Я очень рад узнать эту новость. Далее!

Фейдо продолжал:

— «Протокол заседания Петухов. Обвинение, суд, осуждение и казнь Жакобера, признанного и объявленного изменником и арестованного на месте преступления в самом «курятнике».

Сегодня вечером, 25 февраля 1745 года, Жакобер, бывший член нормандского общества Флорана и К°, оставил это общество и перешел в число транжир королевской кассы…»

— Знаете ли, ваш разбойник становится чрезвычайно забавен, — продолжал король, откидываясь на спинку кресла, — если и дальше так продолжится, я пожелаю его видеть.

— Дай-то Бог, чтобы я смог поскорее представить его вашему величеству!

— Право, я приму его с большим удовольствием, господин начальник полиции, этого Петушиного Рыцаря, который, как мне теперь кажется, имеет все достоинства истинного дворянина.

— Даже когда он убивает людей? — удивился маркиз д’Аржансон.

Король величественно выпрямился.

— Разве граф де Шароле убивает их меньше? — спросил он. — И убивает гораздо подлее.

На лице Людовика XV появилось выражение отвращения и презрения. Епископ де Мирпуа встал.

— Государь, — сказал он, — я отдал бы все годы, которые остается мне жить, чтобы Франция услышала ваши слова и поняла их, как я их понимаю.

— Итак, — сказал Людовик, обращаясь к д’Аржансону и де Марвилю, — мне хотелось бы видеть Рыцаря.

Король не успел закончить этих слов, как пение петуха, звонкое и чистое, раздалось одновременно с ударом в стекло большого окна, находившегося позади кресла Людовика.

Король встал и бросился к окну, но в ту минуту, как он открыл его, петух снова пропел и исчез. Людовик XV распахнул окно и выглянул: на том месте, где стоял петух, лежало яйцо необыкновенной величины. Король взял яйцо, рассмотрел его и, не найдя и следов петуха, запер окно и вернулся к креслу.

— Дело принимает странный характер! — сказал король, садясь и рассматривая яйцо. — Что это за петушок, который пропел на этом подоконнике и постучался клювом в стекло в ту самую минуту, когда я сказал, что хочу видеть Петушиного Рыцаря? — И уже другим тоном, как бы повинуясь внезапному вдохновению, король с живостью прибавил: — Марвиль, прикажите, чтобы немедля осмотрели окрестности замка и немедленно задержали всех мужчин, женщин, детей, животных и птиц, в особенности петухов, которые окажутся в парке. Идите скорее и возвращайтесь!

Фейдо исчез.

Епископ, любопытство которого тоже было сильно возбуждено, изучил яйцо, покрутив его так и эдак, и сказал:

— В этом яйце заключается какая-то тяжелая и твердая вещь. Только я не понимаю, каким образом она могла туда попасть, потому что на скорлупе яйца нет ни малейшей трещины.

— А вы что думаете? — спросил король д’Аржансона.

— Надо разбить яйцо и посмотреть, что в нем находится, государь, — сказал министр иностранных дел.

— Вашему величеству угодно самому разбить яйцо? — спросил епископ.

— Нет, если это дело дьявольское, я в него не вмешиваюсь, — сказал Людовик улыбаясь. — Надо находиться или в хороших отношениях с дьяволом, или в дурных, чтобы благополучно завершить это дело.

Епископ положил яйцо на стол и разбил его острый конец. Король и министр наблюдали за ним с любопытством.

— Смотрите, — воскликнул король, — что-то блестит.

Мирпуа держал в руках прехорошенького петушка из массивного золота. Рубины, изумруды, бриллианты, сапфиры, топазы, аметисты заменяли перья на голове и крыльях.

— Государь, — сказал министр, — у петуха на шее медальон.

— В самом деле, а я и не заметил.

Король взял медальон из черной эмали, на которой было написано бриллиантовой пылью: «Я принадлежу королю».

Людовик поспешно поднялся.

— Господа, во всем случившемся есть нечто странное, фантастическое, невероятное, и я непременно должен это выяснить.

— Государь, в Париже есть человек, который вам ответит, — произнес д’Аржансон.

— Кто он, маркиз?

— Приезжий. Граф де Сен-Жермен.

— Сен-Жермен? Я не слышал этого имени.

— Я сам узнал его только три дня тому назад.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Фейдо де Марвиль.

XVI. Быть или не быть

— Ну, что вам удалось выяснить? — живо поинтересовался король.

— Приказание отдано, государь, — ответил начальник полиции. — Весь парк окружен кавалерией. Все выходы стерегут, а чащи, аллеи и кустарники будут обысканы с исключительным вниманием.

— Теперь оставим в стороне этого петуха и это яйцо и возвратимся к протоколу.

Де Марвиль взял все бумаги, которые положил на стол, когда бросился исполнять приказание короля.

— Где вы остановились? — спросил король.

— На следующей фразе, государь, — ответил епископ и процитировал слово в слово последние строчки письма.

«Сегодня вечером, 25 февраля 1745 года, Жакобер, бывший член нормандского общества Флорана и К° оставил это общество и перешел в число транжир королевской кассы. Жакобер, арестованный при входе в наш подземный «курятник», был предан в руки нашего всемогущего правосудия.

Уличенный в тройном преступлении: постыдном лицемерии, гнусном вероломстве и низкой измене, вышеупомянутый Жакобер осужден единогласно трибуналом семи Петухов. Осуждение Жакобера основано на точном исполнении первой статьи нашего закона, гласящей: «Кто бы он ни был, несмотря на возраст, пол, положение в обществе и истинные достоинства, какова бы ни была польза, которую он мог бы приносить, — каждый, кто войдет в «курятник», не будучи Петухом, «курицей» или «цыпленком», будет немедленно осужден на смерть и казнен через час, а тело его укрепит здание».

Петухи пропели три раза, казнь должна совершиться через час. Подсудимый приговорен к замуровыванию заживо в стену.

Казнь начинается. Подходит первый Петух и привязывает осужденного, каждая веревка окроплена каплями крови Петуха, или двух «куриц», или четырех «цыплят». Первый Петух поет и отступает назад. Подходит второй Петух, он хватает осужденного, опрокидывает его и тащит за ноги к левой стене курятника, там он поднимает его и ставит в угол, потом поет и отступает. Подходит третий Петух, берет четыре железные стержня и вбивает их в обе стены, чтобы они не дали осужденному упасть; Петух поет и отступает. Жакобер стоит неподвижно, связанный веревками и сдерживаемый железными стержнями. Глаза осужденного дикие, он кричит. Подходит четвертый Петух, за ним четыре «курицы»; две несут камни, две — ящик с известковым раствором; Петух вынимает из-за пояса золотую лопатку и начинает складывать камни в ряд перед осужденным. Приходит Пятый петух и кладет второй ряд. Шестой Петух кладет третий ряд. Теперь видна лишь голова осужденного, он кричит, плачет, стонет. Седьмой Петух кладет последний ряд. Тогда семь Петухов подходят, окружают стену, поют возле нее три раза и уходят. Правосудие совершено!»

— Вот что заключается в протоколе, государь, — сказал Фейдо де Марвиль. — Ниже следуют подписи, каждая с разноцветной печатью: Хохлатый Петух — печать белая, Петух Яго — зеленая печать, Золотой Петух — печать желтая, Индийский Петух — печать красная, Черный Петух — печать черная, Растрепанный Петух — печать серая, Петух Коротышка — печать коричневая. Под этими подписями стоит фраза:

«Протокол одобрил и подписал: Петушиный Рыцарь».

Людовик XV взял бумаги и рассмотрел их.

— Документ составлен точно так, как составляются протоколы парламента, — заметил он. — Он находился между полицейскими донесениями?

— Да, государь.

— Чтобы положить эту бумагу на ваше бюро, надо было войти к вам в кабинет.

— Это невозможно. У меня девять секретарей по три для каждого кабинета. Помощников секретарей двадцать семь, по девять для каждого кабинета. Каждый старший секретарь имеет под начальством девять помощников и должен дежурить восемь часов в сутки.

— Каким же образом объясняете вы то, что бумаги попали на ваше бюро, господин начальник полиции?

— Я не в состоянии этого объяснить, государь.

— А кто дежурил в эту ночь?

— Габриэль де Санре, мой зять.

— Если так, любезный Фейдо, — сказал король, — я так же, как и вы, не понимаю ничего. А вы, месье де Мирпуа, — обратился король к епископу, — что вы заключаете из всего этого?

Епископ медленно выпрямился и посмотрел на короля с торжественным выражением.

— Я глубоко потрясен, что в таком просвещенном веке, как наш, и в царствование такого государя, как вы, могут совершаться такие происшествия!

— Не хотите ли вы сказать, месье де Мирпуа, что королю служат дурно? — спросил, подходя, маркиз д’Аржансон.

— Если бы я хотел это сказать, господин министр, я так и сказал бы, — ответил епископ. — Я не обвиняю, я соболезную и сокрушаюсь вовсе не о том, что виновных не могут наказать, а что посягают на свободу невиновных.

— На свободу невиновных! — повторил маркиз д’Аржансон. — О каких невиновных вы говорите?

— Об аббате Ронье, канонике Брюссельского капитула.

— А! — произнес д’Аржансон, посмотрев на начальника полиции. — Вы говорите о том человеке, который арестован вчера утром?

— Именно, господин министр, — ответил почтенный прелат. — Я говорю о несчастной жертве, несправедливо и незаконно арестованной.

— Монсеньор, — резко сказал д’Аржансон, — человек, о котором вы говорите, был арестован именем короля, а позвольте мне вам сказать: все, что делается от имени короля, никогда не бывает незаконно и несправедливо.

Епископ посмотрел на д’Аржансона. Очевидно, между ними завязывалось начало вражды, и оба это понимали, тем более что взаимно уважали друг друга.

Если епископ был человеком высоких достоинств, добродетельнейшим из добродетельных, если он был одарен той проницательностью, той твердостью, той чистотой ума, которая делает людей сильными, то противник его был самым добросовестным и самым просвещенным политиком той эпохи.

Слова епископа, горевавшего о слабости административной системы, сильно уязвили д’Аржансона. Фейдо это понял и хотел было заговорить, но из уважения сдержался.

Людовик XV, откинувшись назад и по своей привычке засунув руку в карман жилета, по-видимому, принимал серьезное участие в том, что происходило перед ним. Наступило молчание, потом епископ продолжал:

— Человек, которого вы арестовали, невиновен.

— Это вы так думаете, — сказал д’Аржансон.

— Разве вы сомневаетесь в моих словах, когда я что-либо утверждаю? — спросил епископ с гордым величием.

— Сохрани меня Бог! — ответил д’Аржансон. — Я не сомневаюсь в невиновности человека, за которого вы ручаетесь. Но из того, что невинный был арестован, когда все доказательства виновности тяготели над ним, не следует вывод, что администрация полиции и суда во Франции плоха! Арестовав этого человека, месье Фейдо действовал очень хорошо, потому что он думал арестовать убийцу аббата Ронье.

— Убийцу каноника? — вскрикнул Мирпуа.

— Да, монсеньор!

— Но почему решили, что аббат Ронье убит?

— Приходилось думать именно так, когда это подтверждали очевидные факты.

— Какие факты? — с удивлением спросил король.

— Предостережение, присланное амьенским уголовным судьей, доносившим, что на парижской дороге нашли труп человека, в котором узнали каноника Ронье, накануне уехавшего в город. В том же самом донесении говорилось, что виновник преступления — Петушиный Рыцарь и что он, убив и ограбив каноника, оделся в его платье, сел в карету и продолжал дорогу, взяв все бумаги убитого. Что должен был сделать начальник полиции, получив такое уведомление от уголовного судьи?

— Но каким же образом амьенский уголовный судья мог написать подобные вещи? — спросил епископ.

— Вот этого мы еще не знаем, но скоро узнаем, потому что сегодня утром Беррье, главный секретарь полиции, уехал в Амьен для сбора полных сведений. Одно из двух: или уголовный судья действительно писал, или это уведомление пришло не от него и является новым доказательством дерзости разбойников. Во всяком случае, надо выяснить этот вопрос.

— Очевидно, — сказал король, — самое благоразумное — свести месье де Мирпуа с пленником на очной ставке.

— Вы желаете видеть пленника сегодня? — спросил епископа Фейдо.

— Конечно, — ответил тот, — чем скорее я его увижу, тем лучше.

— Поезжайте немедля в Париж, — сказал Людовик. — Если арестованный человек невиновен и эту невиновность подтвердит епископ Мирпуа, сейчас же освободите его. Если случится наоборот, и месье де Мирпуа не опознает заключенного, употребите самые сильные средства, чтобы заставить его говорить.

Фейдо встал. Епископ поклонился королю.

— Государь, — сказал маркиз д’Аржансон, поспешно подходя, — я умоляю ваше величество выслушать меня до исполнения этого приказания.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил король.

— Что освобождение заключенного, даже когда невиновность его будет признана, еще раз убедит в безнаказанности того, кого мы намерены наказать.

XVII. Петух и стрела

Король удивленно поднял брови.

— Что вы хотите сказать? — спросил король.

— Государь, — ответил д’Аржансон, — объяснение простое. Вчера полицией был арестован человек, и через два часа весь Париж узнал, что это Петушиный Рыцарь. Сегодня утром это известие начало распространяться по провинциям. Через неделю вся Франция будет убеждена, что Петушиный Рыцарь наконец схвачен.

— Зачем распространять это известие, если оно ложно?

— Чтобы сделать его справедливым, государь.

— Но если арестованный человек невиновен?

— Пусть он продолжает считаться виновным.

— А если это аббат Ронье?

— Заставим всех думать, что это Петушиный Рыцарь… Люди уверены, что Петушиный Рыцарь арестован, — все, кто боялся этого разбойника, теперь спокойны и радостны. Одно из двух: или тот, кто в наших руках, Петушиный Рыцарь, или нет. В первом случае все идет само собой, во втором все усложняется. Но, вместо того чтобы затруднить нашу деятельность, эта путаница должна нам помочь: с одной стороны, заставив Рыцаря думать, что мы им обмануты и убеждены, что поймали его, мы на несколько дней притупим бдительность его и его шайки, а разбойника легче всего поймать, когда он считает себя в безопасности. И было бы странно, если бы не удалось схватить кого-нибудь из шайки Рыцаря после того, как распространится известие о поимке ее главаря.

Фейдо де Марвиль, внимательно слушавший маркиза д’Аржансона, сделал одобрительный знак головой.

— Потом, — продолжил министр, — мне пришла в голову другая мысль, вызванная воспоминанием о письме, полученном месье де Марвилем. Я говорю о письме Жакобера. Очевидно, что его застали в ту минуту, как он писал, но Жакобер успел просунуть это письмо в трещину, о которой упомянул. Кто-нибудь поднял это письмо, вложил его в конверт и послал по почте начальнику полиции. Важно отыскать то место, где было найдено письмо. Когда мы найдем и изучим его, мы должны спуститься в подземную галерею, о которой писал Жакобер, и потом оттуда продолжить наши поиски.

— Месье д’Аржансон прав, — согласился король, — это превосходная мысль.

— Главное, узнать, кто послал это письмо начальнику полиции.

— Я объявлю награду в сто луидоров тому, кто прислал мне это письмо, — сказал Фейдо де Марвиль. — За деньгами непременно придут. Это самое верное средство.

— Да, — сказал д’Аржансон.

— Но это не помешало бы оказать правосудие невинному, — возразил епископ.

— Это-то и было бы опасно, — возразил д’Аржансон. — Выпустить этого человека — значит признаться, что Петушиный Рыцарь не пойман. После распространения такого известия безнаказанность разбойника увеличит внушаемый им ужас. И тогда я не могу ручаться, что нашедший письмо рискнет явиться в полицию за наградой.

— Что же вы намерены делать? — спросил епископ.

— Оставить в тюрьме того, кто арестован, виновен он или невиновен, и чтобы его никто не видел, кроме его тюремщика и судьи, производящего следствие.

— Но если он невиновен?

— О его невиновности будет объявлено через некоторое время… и он будет освобожден.

Людовик, казалось, находился в затруднении. Движимый чувством справедливости, он уже приказал освободить пленника, если тот невиновен. Но доводы маркиза д’Аржансона поколебали его намерение.

— Завтра я объявлю свое решение на совете, — сказал король.

Ответ был решителен и не позволял задавать вопросов.

Епископ низко поклонился и вышел из кабинета. Де Марвиль также направился к двери, но задержался, по-видимому ожидая волеизъявления короля.

— Подойдите, я хочу с вами поговорить, месье де Марвиль.

Этими словами король давал понять начальнику полиции, что тот не должен ехать в Париж прежде епископа. Фейдо подошел к столу.

— Господа, — сказал король твердым тоном, несвойственным ему, — это темное дело непременно должно быть разъяснено. Я, со своей стороны, одобряю то, что предложил маркиз д’Аржансон. Вы, месье де Марвиль, имеете богатый опыт в подобных делах. Выскажите же нам откровенно свое мнение, но предварительно все хорошенько обдумайте.

— Мое мнение, государь, во всем согласуется с мнением министра, — ответил Фейдо.

В эту минуту постучали в дверь.

— Войдите! — сказал король.

Дверь отворилась, и Бине, камердинер Людовика XV, вошел в кабинет.

— Что тебе, Бине? — спросил Людовик.

— Государь, — ответил камердинер, — парк обыскали, как приказал начальник полиции, и ничего не нашли, решительно ничего. Все, находившиеся в парке, служат у вашего величества или у приглашенных особ.

— А петух?

— Не нашли и следа.

Король взял со стола петушка, вынутого из яйца, и подал его своему камердинеру.

— Ты знаток драгоценных камней, Бине, — сказал он. — Что ты думаешь об этом?

— Государь! Работа великолепная, и стоит эта вещица несметных денег.

— Неужели? — сказал король. — Какова же цена этих камушков?

— Около миллиона.

— Миллиона? — изумился король.

— Да, государь. Тут бриллианты чистейшей воды, а эти изумруды и рубины на крыльях и хвосте стоят баснословно дорого.

— Отнесите этого петуха Бемеру.

Бине взял петуха и вышел.

— Миллион? — повторил король. — Возможно ли это?

— Я не сомневаюсь! — сказал д’Аржансон.

— Но кто может быть столь богат, чтобы сделать такую глупость: положить в яйцо эту невероятно дорогую вещь и послать мне ее с петухом, как будто выученным для этого.

— Только один человек во Франции способен на подобный поступок, при этом скрывая, что это сделал именно он.

— Кто же?

— Я уже говорил о нем вашему величеству.

— Я не помню.

— Граф де Сен-Жермен.

— А, тот, который приехал… Откуда он приехал?

— Из кругосветного путешествия.

— Он путешествовал пешком? — спросил король, смеясь.

— Пешком, верхом, в экипаже, в лодке, на корабле.

— Кто служил ему проводником?

— Человек, прекрасно знающий дорогу повсюду, где только можно стать ногой на земном шаре.

— Кто же этот человек?

— Вечный жид!

— Ваш граф де Сен-Жермен знает Вечного жида!

— Знает, государь. Они путешествовали вместе. Они, беседуя, прогулялись из Вены в Пекин.

— А сколько времени затратили они на эту прогулку?

— Пятьдесят два года.

— Черт побери! Если он пятьдесят два года путешествовал из Вены в Пекин, сколько же лет объезжал он вокруг света?

— Двести, кажется.

— Не больше?

— Нет, государь.

— Торопился же он! Сколько же лет вашему путешественнику?

— Кажется, семьсот или восемьсот.

— Очень хорошо. Возраст прекрасный! Чем же он занимается?

— Золотом.

— Он делает золото?

— Да, государь.

Король весело расхохотался.

— Я очень рад, государь, что эта история вам нравится, но я был бы еще более рад, если бы ваше величество позволили мне представить вам ее героя.

— Героя истории, графа де Сен-Жермена, которому семьсот или восемьсот лет?

— Да, государь.

— Если вы мне его представите, сделает ли он золота на мою долю?

— Он обещал.

— Но в таком случае его надо представить не мне, а генеральному контролеру. Сведите их, любезный д’Аржансон, вы мне окажете услугу.

— Государь, я представлю ему Сен-Жермена, если вам угодно, но позвольте мне сначала представить его вам.

— Он будет делать золото при мне?

— Да.

— В таком случае я согласен, маркиз!

Король встал.

— Небо чисто, а солнце великолепно, — сказал он, — хватит с меня дел.

Министр и начальник полиции низко поклонились и вышли. Вошел камердинер.

— Бине, — сказал король, — сегодня в Шуази приедут все французские министры. Так вот, я тебе запрещаю пускать их ко мне. Я здесь не занимаюсь политикой, а развлекаюсь. Открой это окно, Бине, пусть помещение проветрится.

Бине распахнул окно. Людовик подошел и с любовью обвел глазами красивый пейзаж, расстилавшийся перед ним.

Вдруг в большой аллее мелькнула тень и возникла амазонка. Она грациозно ехала на прекрасной лошади, которая словно летела, не касаясь земли. Прекрасный костюм амазонки имел мифический оттенок. У девушки на плече был маленький колчан, в левой руке лук, а на голове бриллиантовый полумесяц. Лошадь ее была покрыта шкурой пантеры. Амазонка напоминала Диану, богиню охоты. Быстрее пушинки, уносимой ветром, промчалась она галопом по аллее и вдруг, повернув налево, подскакала к окну. Это окно отделялось от земли только крыльцом.

Король вскрикнул от восторга. Амазонка проехала перед ним, быстро вынула из колчана стрелу, вложила ее в лук и пустила… Стрела эта была крошечной, забавной — она не могла причинить вреда. Стрела попала королю прямо в сердце, отскочила и упала на балкон. Амазонка исчезла… Людовик остался неподвижен, как будто стрела сразила его наповал.

— Снова она! — прошептал король, когда исчез последний вихрь пыли, поднятой быстрым галопом лошади. — Снова она!..

Король поднял стрелу и рассмотрел ее. Она оказалась настоящим чудом, поскольку была сделана из коралла, белые перья крепились изумрудными гвоздиками, а наконечник украшало бриллиантовое сердце. Именно это сердце и ударилось о сердце короля. Людовик обернулся со стрелой в руке и увидел Бине, державшего в руках петушка.

— Поистине сегодня — день сюрпризов! — заметил король. — Ну, что сказал ювелир?

— Он предлагает за петуха девятьсот тысяч франков наличными, государь.

— Что ж, — сказал Людовик, улыбаясь, — если у Петушиного Рыцаря целая коллекция подобных вещиц, то о нем нечего жалеть.

Король еще не закончил, как за окном раздалось звонкое «кукареку».

— Ну, — сказал Людовик, — на этот раз это уж слишком! Я выясню, что это такое.

XVIII. Жильбер и Ролан

В нескольких шагах от салона королевского парикмахера Дажé располагалась лавка чулочника Рупара, мужа Урсулы, приятельницы мадам Жереми и мадам Жонсьер.

В тот день, когда король провел в Шуази полное волнений утро, перед лавкой Рупара собралась толпа. Соседи и соседки разговаривали, размахивая руками, и число их увеличивалось каждую минуту. Вопросы и ответы произносились с жаром и так быстро, что ничего невозможно было разобрать.

— Так это правда? — говорила только что подошедшая мадам Жонсьер.

— Совершенная правда, — ответили ей.

— Он пойман?

— Да.

— Но как же это случилось?

— Его арестовали…

— Петушиный Рыцарь схвачен! — повторяли все.

— Кукареку! — закричал пронзительный голос.

Толпу охватил ужас, все замолчали, потом громкий хохот заставил всех покраснеть. Оказалось, двенадцатилетний мальчик, проходивший мимо, вздумал пропеть петухом и убежал опрометью, чтобы избежать наказания, которого заслуживала его шутка.

— Шалун! — прошептал Рупар.

— А Дажé не возвращался? — спросила мадам Жонсьер.

— Нет еще, — ответила Урсула. — Ах! Если б он был здесь, он рассказал бы нам что-нибудь.

— А! Вот его будущий зять, месье Жильбер, — сказала мадам Жереми.

— Какой странный этот Жильбер, — заметила Урсула.

— Почему же?

— Он похож на медведя. Никогда не говорит ни с кем, — сказала мадам Жереми.

— И едва поклонится, — прибавила Урсула.

— О! В последний раз, когда я его видел, — сказал Рупар, — он был любезен… мил…

— Уж ты скорее дашь себя повесить, чем согласишься с мнением других, — заявила Урсула.

Мадам Жереми не ошиблась: действительно Жильбер в простом костюме оружейника шел быстрыми шагами по улице к лавке Дажé. Проходя мимо собравшейся толпы, Жильбер слегка поклонился, но не остановился, не подошел к собравшимся, а сразу прошел в салон парикмахера.

Пробило пять часов, и в салоне было сумрачно. Молодая девушка сидела за прилавком на том месте, которое обыкновенно занимала Сабина. Этой хорошенькой девушкой была белокурая Нисетта. Возле нее сидел молодой человек лет двадцати пяти, с приятным открытым лицом. Это был сын Дажé Ролан.

Увидев Жильбера, Нисетта слегка вскрикнула, а Ролан отодвинулся. Жильбер запер дверь и улыбнулся.

— Вы, похоже, тоже обсуждаете важное известие! — сказал он.

— Какое, брат? — спросила Нисетта.

— Арест Рыцаря.

— Я не хочу об этом и думать.

— Почему?

Нисетта отошла от прилавка и, прижавшись к груди брата, подставила ему свой лоб.

— Потому что Сабина еще не выздоровела, — сказала она.

Жильбер сделал нетерпеливое движение.

— Ты все еще думаешь, что Сабину ранил Рыцарь?

— Конечно!

— А я вот так не думаю!

— Это не моя вина, Жильбер, это сильнее меня. Ты мне говоришь, что Петушиный Рыцарь не совершал этого преступления, а меня уверяет в противном какое-то внутреннее чувство.

— Полно, дитя! — сказал Жильбер, переменив тон. — Перестанем говорить об этом.

Он по-братски пожал руку, которую протягивал ему Ролан. Держа Нисетту правой рукой, а руку Ролана левой, Жильбер легонько отдалил их от себя и, поставив рядом, обвел обоих проницательным взглядом. Они были в лавке одни.

— Вы сидели очень близко друг к другу, когда я вошел, — сказал он строгим тоном.

— О брат! — сказала Нисетта, покраснев.

— Жильбер… — начал Ролан.

— Не сердитесь, — возразил Жильбер самым кротким и самым дружелюбным тоном, — выслушайте меня, милые друзья, и отвечайте так же, как я с вами буду говорить, со всей откровенностью и добросердечием.

Эта маленькая сцена, происходившая в пустом салоне на оживленной улице, была трогательна в своей простоте. Сразу чувствовалось, что эти три человека питали друг к другу истинную привязанность.

— Ролан, — сказал Жильбер после минутного молчания, — ты по-прежнему любишь Нисетту?

— Люблю ли я Нисетту?! — вскрикнул Ролан взволнованным голосом. — Люблю ли я Нисетту? Я ее обожаю!

— Я верю, — ответил Жильбер. — Ты же любишь Ролана? — обратился он к Нисетте.

Она закрыла лицо руками и прижалась к груди брата.

— Да! — прошептала она. — Больше жизни.

Жильбер поднял глаза к небу, как бы благодаря Бога.

— Что ж, друзья мои, — продолжал он, — любите друг друга честно, и скоро Господь благословит ваш союз.

— Но когда? — спросили в один голос Ролан и Нисетта.

— Теперь уже скоро!

— Почему не назначить свадьбу теперь, когда выздоровление Сабины несомненно? — спросила Нисетта.

— Потому что надо подождать.

— Зачем?

— Именем нашей матери, Нисетта, не расспрашивай меня: это не моя воля, а ее. Ты выйдешь замуж на другой день после того, как я отведу тебя на ее могилу.

— О, с каким нетерпением я ожидаю этого благочестивого утешения! — сказала девушка.

Они крепко пожали друг другу руки, и Ролан спустился с лестницы. Жильбер остался один на площадке. Его выразительное лицо просветлело.

«О Господи, — подумал он, — как же я счастлив здесь! Но я должен узнать, кто ранил Сабину. И не просто узнать, но и отомстить за нее. Только тогда я обрету счастье и спокойствие».

И Жильбер вошел в комнату Сабины.

XIX. Клятва

Сабина лежала на белоснежной постели, кровать была занавешена кисейными занавесками. Ее правая рука грациозно поддерживала голову, левая свободно вытянулась вдоль туловища. Свет освещал ее милое личико и каштановые локоны, пышным каскадом ниспадавшие на плечи.

Уже две недели как Сабина находилась вне опасности. Искусство доктора Кене, молодой, сильный организм и нежные заботы близких помогали девушке успешно справляться с болезнью.

Девушка дремала уже около часа. Сидевшая возле ее постели Жюстина, убедившись, что больная уснула, вышла, так что, когда Жильбер вошел в комнату, Сабина была одна. Он приблизился к ней очень тихо, без шума. Сабина спала, дыхание ее было ровным и спокойным. На лице молодой девушки была улыбка, ей снился приятный сон. Жильбер подавил вздох. Сабина открыла глаза. Первый взгляд ее встретился со взглядом Жильбера, и обоих охватило волнение. Сабина покраснела, Жильбер упал на колени перед кроватью. Он взял ее ладони в свои руки.

— Вы любите меня? — прошептал он.

Сабина нежно наклонилась к нему.

— Жильбер, я вас люблю всей душой и сердцем, я вас люблю, как честная девушка должна любить честного человека, когда она верит, что этот человек будет ее мужем перед Богом.

Наступила минута красноречивого молчания.

— Жильбер, — продолжала Сабина, — если бы я умерла, что бы вы сделали?

— Прежде всего я отомстил бы за вас, а потом расстался бы с жизнью на вашей могиле.

— Встаньте, Жильбер, и садитесь рядом. Давайте поговорим.

Жильбер пододвинул стул и сел возле кровати, держа руку Сабины.

— Что делает моя прелестная Нисетта? — спросила Сабина.

— Она внизу с Роланом.

— Они очень любят друг друга… Когда они обвенчаются?

— Одновременно с нами!

— Значит, когда я встану на ноги?

— Когда вы встанете на ноги, Сабина, — произнес Жильбер серьезно, — и когда вы будете отомщены. Я дал клятву стать вашим мужем не раньше, чем найду гнусного преступника и раздавлю его!

— Господи! Вы пугаете меня.

— Как, Сабина, разве вы не понимаете, что, прежде чем я сделаюсь вашим мужем, я обязан за вас отомстить?

Сабина размышляла несколько мгновений, потом покачала головой с выражением решимости и печали в глазах, сказала тихо:

— Вы правы, Жильбер, вы должны за меня отомстить, и мне кажется, что очень важно узнать, почему я чуть не сделалась жертвой гнусного преступления.

— Вы это узнаете, Сабина, вы все узнаете, — заверил ее Жильбер.

— Говорите, Жильбер, и не бойтесь быть откровенным.

— Пока вы лежали на этом одре, — продолжал Жильбер, — я перебрал в голове все возможности и способы, с помощью которых можно добраться до истины. К сожалению, ни один способ не показался мне надежным. Мне не хватало сведений, которые вы одна могли мне предоставить.

— Я сказала все, что знала.

— Нет, вы можете сообщить мне еще многое, позвольте мне расспросить вас, милая Сабина.

Жильбер вынул из кармана небольшую тетрадь и карандаш. Каждая страница этой тетради, разделенная надвое, была исписана с одной стороны, а с другой пуста.

— В тот вечер тридцатого января, когда случилось это роковое происшествие, — начал Жильбер, — неизвестный принес вам письмо якобы от меня, сказав, что Ролан ранен…

— Да.

— Вы узнали мой почерк и мою подпись?

— Да. Во всяком случае, мне так показалось.

— Куда же делось это письмо?

— Не знаю, я положила его в карман моего платья.

— Значит, его вынули. Теперь скажите мне, узнаете ли вы человека, который принес вам письмо?

— Думаю, да.

— Запомнили ли вы, как он выглядел?

— Это был человек высокого роста, с широкими плечами, скорее худощавый, чем полный. На нем был просторный камзол, какой носят мастеровые, темно-коричневого цвета. Я запомнила большой острый нос и маленькие блестящие глаза.

— Его волосы, борода, брови? — спрашивал Жильбер и, пока Сабина говорила, быстро писал.

— Волосы длинные, густые, черные, бороды не было, брови широкие и густые, наружность угрюмая, черты лица грубые.

— Никаких особенных примет?

— Да! На левой руке большой и глубокий шрам.

— А экипаж? Вы не помните какую-либо его особенность?

— Одна лошадь была белая… Другая — вороная или гнедая. Во всяком случае, темного цвета — вот все, что я могу сказать.

— А извозчик?

— О! Я на него не смотрела.

— А если бы вы сели в этот экипаж, вы узнали бы его?

— Может быть…

— А между той минутой, когда экипаж остановился, и той, когда вам завязали глаза, что вы видели?

— Ничего, я была как во сне… Я видела большую ярко освещенную залу с вельможами и с дамами.

— Об этом я уже знаю все, Сабина, и скажу вам то, чего не знаете вы. Вы были в маленьком особняке на улице Сен-Клод, за столом было семеро мужчин и четыре дамы.

— Верно! — вскрикнула Сабина. — Как вы это узнали?

— Я узнал все, что относилось к ужину, от женщины, которая находилась в маленькой гостиной, когда вы пришли в себя.

— Вы видели эту женщину?

— Да, я отыскал ее и заставил говорить.

— Но она должна знать все.

— Она знает не больше вас. Вас похитили не те, у которых вы были, — я в этом уверен. Вас привезли туда, но вас там вовсе не ожидали.

— Кто же меня привез в тот особняк?

— Вот этого-то я не смог узнать, и никто в особняке на улице Сен-Клод — ни хозяева, ни гости, ни слуги — не знает.

— С той минуты я ничего не помню: верно, со мной был приступ помешательства.

— Вы абсолютно ничего не чувствовали?

— Холодное железо, — сказала Сабина, побледнев. — Я его почувствовала и теперь как будто чувствую снова…

— А того, кто вас ранил, вы видели?

— Не видела.

— Странно, что вы его не видели, Сабина, — проговорил Жильбер после непродолжительного молчания. — Когда спустя несколько часов после ранения я увидел вас окровавленную и бесчувственную, то решил, что вы умираете. Я едва не обезумел. Мой блуждающий взгляд наткнулся на ваше окровавленное платье, которое лежало вон там между камином и шкафчиком. Руководствуясь скорее инстинктом, нежели разумом, я схватил платье и запер его в этом шкафчике. Ключ унес с собой. С тех пор шкафчик не открывали. Вот ключ, хотите, я отопру его, Сабина? Мы вместе осмотрим ваше платье.

— Оно все еще здесь? — девушка указывала взглядом на запертый шкафчик. — Что ж, давайте посмотрим!

— Я опасаюсь, Сабина, что вид кровавых пятен взволнует вас, вам станет хуже. Может, повременим?

— Нет-нет, Жильбер! — запротестовала девушка. — Со мной ничего не случится, я уверена. Доставайте платье!

Жильбер подошел к шкафчику.

XX. Взгляд

Открыв шкаф, Жильбер вынул одежду, которая была на Сабине в день преступления.

— Подайте ее мне, — сказала молодая девушка, — я хочу рассмотреть ее сама.

— Вот платье, — сказал Жильбер.

Сабина взяла его. Юбка была цела, корсаж же оказался разорван и испачкан кровью. Жильбер изучил с величайшим вниманием каждую деталь платья, вывернул карман, расправил все складки.

— Нет ничего такого, что могло бы помочь нам, — сказал он.

Все другие части одежды были рассмотрены столь же внимательно, на стуле у кровати остались лишь башмаки и чулки.

— Один чулок разорван, — сказал Жильбер, — есть у вас царапина на ноге?

— Не знаю.

— Вот тут, повыше, разорвано еще.

— В самом деле…

— Другой чулок цел. Сабина, значит, вы были ранены еще и в ногу.

— Не знаю. Посмотрите.

Девушка высунула правую ногу из-под одеяла.

— Вы были ранены! — горячо сказал Жильбер. — Вот шрам, соответствующий разорванному месту на чулке, другой шрам на икре.

Жильбер поспешно взял со стула башмаки.

— Первый башмак разрезан чем-то острым. Подошва тоже разрезана. Может, вы наступили на какой-либо острый предмет?

— Не припоминаю.

Жильбер внимательнейшим образом рассматривал обувь девушки.

— Может, вы поранили ногу, выскочив из окна? Впрочем, это маловероятно, поскольку чулок разорван не снизу вверх, да и вы не ушибли бы этого места на ноге, — заключил он. — Разрешите мне взять этот башмачок, может быть, он мне понадобится!

— Господи! — вздохнула Сабина. — Как же все это объяснить?

— Возможно, какой-нибудь отвергнутый обожатель, бездушный негодяй, чтобы отомстить за вашу холодность, решил погубить вас. Вспомните, Сабина.

— Я вспоминаю, Жильбер, но ничего не могу вспомнить. Я всегда так холодно принимала своих поклонников, так мало обращала внимания на тех, кто пытался прельстить меня разговорами о любви, что не помню никого из них.

— Вы никогда не замечали, что кто-нибудь смотрит на вас с ненавистью?

Сабина вздрогнула.

— Да, — сказала она, — такое случалось со мной дважды.

— Где и как?

— Первый раз в театре, я была там с отцом.

— Давно?

— Год назад, как раз на Масленицу…

— Как все происходило?

— Во время спектакля я заметила в партере напротив нас мужчину, сидящего спиной к сцене и пристально смотревшего на меня. Сначала я не придала этому значения, но он все время оставался неподвижен и глядел на меня в упор, не отводя взгляда. Его настойчивость раздражала меня.

— Припомните, как он выглядел.

— Высокого роста, крепкого сложения, с невзрачным лицом и одет как дворянин.

— Вы узнали бы его, если бы вновь увидели?

— Безусловно.

— А потом вы его встречали?

— Только однажды в саду Тюильри.

— Давно?

— За несколько дней до той ночи…

— Но почему вы мне ничего не рассказали об этом человеке, Сабина?

— А что я могла рассказать? Мы встретились в Тюильри, он опять посмотрел на меня очень пристально и ушел, не сказав ни слова.

— Он был один?

— Да.

— Вы никогда не получали никаких писем, о которых не сообщали вашему отцу?

— Несколько раз мне приходили письма, но я распечатывала только ваши и Ролана.

— А остальные кто распечатывал?

— Отец, он часто смеялся, читая их, а потом бросал в огонь.

Жильбер встал.

— Сабина, наш разговор вас утомил, я это вижу по выражению вашего лица. Вы должны отдохнуть. Завтра я приду к вам, а до тех пор, может быть, найду, какой-нибудь способ узнать правду.

Сабина протянула свою маленькую ручку, Жильбер пожал и нежно поцеловал ее.

— Не говорите ничего ни отцу, ни брату, ни Нисетте, — сказал Жильбер, — пусть этот разговор останется между нами.

— Обещаю вам, друг мой.

Жильбер наклонился еще раз, поцеловал руку молодой девушки и бросил на нее взгляд, исполненный бесконечной нежности, затем, сделав последний прощальный знак, он вышел из комнаты.

«Кукареку!» раздалось на улице.

— Шутки продолжаются, — сказал Ролан смеясь. — Мальчишки бегают по улице и кукарекают.

— Ролан, — сказал Жильбер, — я вынужден оставить тебя. Будь в мастерской в девять вечера.

Ролан с удивлением посмотрел на Жильбера.

— Куда ты? — спросил он.

«Кукареку!» раздалось вдали.

— Сегодня вечером в девять часов, — повторил Жильбер и ушел быстрыми шагами.

Он направился к Пале-Рояль. Навстречу ему попался молодой человек, похожий на служащего нотариальной конторы. Он был в черном сюртуке и белом галстуке и держал под мышкой бумаги. Увидев Жильбера, человек поспешно подошел к нему и поклонился.

— Ужинают сегодня? — спросил Жильбер.

— Да, любезный начальник, — ответил молодой человек.

— А гости?

— Они сидят за столом в таверне «Царь Соломон» в комнате номер семь.

— Ждут меня?

— Целый час.

Жильбер сделал знак рукой, и клерк пошел своей дорогой, а Жильбер свернул на улицу Брасери и скрылся в дверях последнего дома по правой стороне. Он вошел в скудно освещенный узкий и низкий коридор, кончавшийся передней, из которой вела грязная лестница с веревкой вместо перил. На втором этаже Жильбер остановился, открыл дверь и вошел в небольшую комнату, в которой не было никого. Посредине стоял стол, а на нем лежало письмо. Жильбер взял это письмо, распечатал, прочел и сказал удовлетворенно:

— Хорошо! Это шаг вперед!

XXI. Особняк «Сен-Гильом»

На улице Ришелье возвышался особняк «Сен-Гильом», в нем обычно останавливались богатые иностранцы. Возле этого прекрасного здания на углу улицы Брасери ютилась жалкая лачуга, в которую вошел Жильбер.

В ту минуту, когда он поднимался по грязной лестнице, прекрасная пустая карета с гербом и короной виконта на дверцах остановилась перед особняком «Сен-Гильом». Извозчик остался на козлах, лакей спрыгнул на землю и вошел в особняк.

Извозчик и лакей поверх ливрей были одеты в широкие плащи с большими рукавами, спасавшие их от холода.

— Скажите моему господину виконту де Сен-Ле д’Эссерану, — сказал лакей швейцару гостиницы, — что карета подана!

— Иду, иду! — проворчал швейцар, медленно поднимаясь по лестнице.

Лакей вернулся к карете. Прошло довольно много времени, потом послышались громкие голоса и смех. Дверь передней с шумом открылась, и молодой человек, одетый чрезвычайно модно, смеясь, спустился с лестницы. На вид ему было лет двадцать пять. Он щеголял в сером сюртуке с розовой отделкой, бархатных панталонах, в розовом атласном, расшитом серебром жилете и треугольной шляпе с золотой тесьмой. Пуговицы на сюртуке и жилете, пряжки на подвязках и на башмаках, цепочка часов были серебряными с бриллиантами и рубинами. На безымянном пальце левой руки молодого человека сверкал великолепный перстень: рубин в россыпи бриллиантов, в правой руке он держал табакерку, также украшенную бриллиантами и рубинами.

— Право, любезный граф, — говорил он, не оборачиваясь, — вы самый удивительный, самый блестящий, самый фантастический человек, какого я когда-либо встречал. Если вы захотите, то через неделю сделаетесь предметом восторга и обожания всего двора…

Сказав эти слова, он обернулся. В двух шагах от него к парадной двери особняка шел другой мужчина. Это был человек среднего возраста, бесподобно сложенный, с благородной осанкой. Лицо у него было остроумное, выразительное, подвижное и очень смуглое, как у араба, брови черные и очень густые, глаза блестящие, взгляд проницательный. Его единственным украшением были пуговицы и пряжки из бриллиантов необыкновенной величины.

Лакей, ждавший своего господина, бросился к карете и открыл дверцу.

— Садитесь же, милый граф, — сказал молодой щеголь, пропуская спутника.

Оба сели в карету. Слуга с непокрытой головой почтительно ожидал приказаний.

— В таверну «Царь Соломон»! — крикнул щеголь.

Дверца закрылась, и карета покатила вслед за парой великолепных нормандских лошадей. Некоторое время молчание царило внутри кареты. Вдруг тот, кто сел первым и занял правое, почетное место, обернулся:

— Хохлатый Петух! — сказал он шепотом, но тоном необычайно твердым. — Сегодня вечером мы выйдем на новый путь!

— Начальник! — ответил молодой человек. — Вы удостоили меня вашим доверием — я оправдаю его.

— Ты знаешь половину моих тайн.

— А моя преданность принадлежит вам без остатка.

— Я верю.

XXII. Таверна «Царь Соломон»

То, что сегодня называется ресторанами, в старину звали тавернами, и самой знаменитой была таверна «Царь Соломон». Тридцать лет за ее столами веселились принцы крови, вельможи и банкиры. Она занимала большой дом на углу улиц Шостри и Тиршан.

Была половина седьмого, яркий свет освещал таверну изнутри. Внизу располагались лавка, кухня, а вокруг дома — сад с аккуратно подстриженными деревьями. На первом этаже находились обширные залы для больших обедов, на втором — отдельные номера.

В комнате номер семь на столе стояли четыре прибора. Здесь находились только две особы — мужчина и женщина. Женщина высокая, в ярком наряде, с бесстыдным взглядом, развязными манерами была той самой особой, которую мы видели у Петушиного Рыцаря и которую публика звала просто Бриссо. Она сидела у камина в большом кресле и грелась у огня. На камине стояли графин и стаканы, наполовину наполненные.

Мужчина, сидевший или, скорее, полулежавший на кресле, был высок и худощав; лицо у него было утомленное, губы полные, глаза круглые и маленькие. Этот человек выглядел потрепанным, пресыщенным и хитрым, его некогда щегольский костюм дворянина был грязным и засаленным.

— Отрада моего сердца, любовь моего прошлого и прошлое моей любви, — сказал он, — ты не ожидала, что будешь сегодня ужинать со мной?

— Я думала, что ты так осажден твоими кредиторами, — ответила Бриссо, — что не осмеливаешься выходить из дому.

— Я теперь самое счастливое существо во всей Франции и Наварре.

— Каким образом?

— Со вчерашнего дня у меня есть особняк, сад, слуги, лошади, экипажи, и я послал к дьяволу всех моих кредиторов.

— У тебя есть все это? — удивилась Бриссо.

— Представь себе!

— Где же твой особняк, я приеду к тебе с визитом.

— В Тампле у принца Конти. Его высочество просил меня занять комнату в его особняке, что чрезвычайно удобно, потому что Тампль, жилище принца крови, неприкосновенен, и я могу говорить из моего окна прокурорам и агентам месье Фейдо все, что захочу, а они не могут сделать ничего — им остается кланяться в моем лице дворянину дома принца.

— Ты дворянин дома принца Конти?

— Да. Я, Шарль Жак Луи Опост де Рошель, шевалье де ла Морлиер, родившийся в Гренобле 12 мая 1701 года в благородной и старинной семье, имею честь занимать должность в доме принца Конти.

— Должность… какую?

— Человека любезного, приятного и полезного.

— Ты ему нужен — это я поняла.

Морлиер опорожнил свой стакан.

— Пресмешная мысль, — продолжала Бриссо, — принцу взять к себе такого человека…

— Молчи! Не забывай, с кем ты говоришь.

— Кто тебя представил принцу?

— Я сам.

— И он тебя принял?

— Весьма любезно, за завтраком…

— И пригласил тебя?

— Нет, но он выслушал меня. И вот что я ему сказал.

Морлиер встал и принял позу, которую он, вероятно, принимал, когда говорил с принцем.

— Монсеньор, я пришел предложить вам дело, которое считаю превосходным. У каждого принца имеются разные потребности, которые нельзя удовлетворять по своему желанию и по своей воле. Поэтому каждому принцу крови следует иметь возле себя преданного служителя, которого можно было бы выставить вместо себя в случае надобности, который имел бы имя, приличное звание и скверную репутацию. Этот человек единственный, особый. Это — я! Я — шевалье де ла Морлиер, я — который служил в мушкетерах, я — чьи друзья Шароле, Бульон, Роган, Монморанси, Треймуль, я — участник ужинов Ларошфуко, Коссе, Креки, Мальи, Бово, Бофретона, Ришелье, я — промотавший отцовское наследство, чтобы не иметь с ним хлопот, я, знающий все, видевший все, умеющий все! Поверьте мне, монсеньор, возьмите меня к себе! Вы не найдете подобного мне.

— Бесподобно! — сказала Бриссо, слушавшая с восторгом. — А что ответил его высочество?

— Его высочество понял, чего я стою, и предложил мне комнату в Тампле, в которой я поселился вчера.

— Объясни теперь, зачем ты пригласил меня ужинать?

— Что? — удивился Морлиер.

— Я спрашиваю: зачем ты пригласил меня ужинать?

— Это я должен тебя об этом спросить.

— То есть? Это ты мне написал!

— Вот твое письмо!

— А вот твое.

Морлиер и Бриссо обменялись письмами, которые каждый держал в руке. Они развернули их одновременно, прочли, потом подняли головы, и глаза их встретились с удивлением до того комическим, что они громко расхохотались.

— Это уж слишком! — вскрикнул Морлиер.

— Что за шутка! — сказала Бриссо.

— Что значит эта мистификация?

— Это не мистификация, — сказал чей-то голос.

Морлиер и его собеседница обернулись. Дверь комнаты открылась, и очаровательный молодой человек подошел к ним, улыбаясь.

— О! — вскрикнула Бриссо. — Виконт де Сен-Ле д’Эссеран!

— Он самый, моя красавица, с другом, который будет очень рад отужинать с вами!

Он обернулся: человек, костюм которого сверкал бриллиантами, вошел в комнату.

— Ах! — воскликнул Морлиер, зажмурив глаза. — Это сияние солнца!

XXIII. Пожелания

Виконт Сен-Ле д’Эссеран вошел с той изящной непринужденностью, с той дерзкой фамильярностью, которые регентство по наследству передало царствованию Людовика XV. Высоко подняв голову, вздернув нос, с насмешкой на губах, со шляпой набекрень, он держал правую руку в кармане панталон, а левой опирался на эфес шпаги.

Сен-Ле, протянув руку, сказал, указывая на Морлиера и Бриссо:

— Вот две особы, о которых я вам говорил: шевалье де Рошель де ла Морлиер и мадам Мари Жозефина Филаминта Бриссо.

Бриссо сделала низкий реверанс. Морлиер поклонился в третьей позиции, как танцмейстер в менуэте. Спутник Сен-Ле обвел глазами обоих, но остановил свой взгляд на Морлиере. Не говоря ни слова, он вынул из кармана табакерку, усыпанную бриллиантами, и медленно раскрыл ее, при этом на пальце его блеснул перстень с бриллиантом изумительной величины.

Незнакомец улыбнулся, потом, пристально посмотрев на Морлиера, спросил:

— Сколько ты стоишь?

Шевалье остолбенел. Этот дерзкий вопрос поразил его так метко, как хорошо направленная пуля.

— Сколько я стою? Это зависит…

— От чего или от кого? — спросил незнакомец.

— От того, кто обращается ко мне. Для одного я не стою и веревки, на которой меня могут повесить, а для другого я на вес золота. Вы который из двух?

— Выбирай по своему усмотрению.

— Я уже выбрал…

Незнакомец сделал движение, чтобы закрыть свою табакерку. Бриллиантовая пуговица оторвалась от его жилета и упала на пол. Морлиер проворно наклонился, поднял пуговицу еще проворнее и, положив на ладонь, сказал:

— Клянусь рогами дьявола, чудный бриллиант! Он стоит по крайней мере три тысячи ливров. — И со вздохом сожаления он подал незнакомцу.

— Он переходит от меня к вам, — сказал незнакомец, — сохраните его как сувенир.

— Если бы и другие пуговицы сделали то же самое! — вскрикнул Морлиер. — Я начинаю понимать, — прибавил он, — вы спросили: «Сколько ты стоишь?» — а теперь я спрошу: во сколько вы меня цените?

— Это зависит… от того, что ты можешь сделать.

— Я могу сделать все.

— Даже то, чего не делают другие?

— Особенно то, чего не должно делать.

— Ты умен.

— Я живу своим умом.

— Ты можешь убить человека?

— Без труда — как выпить бокал шампанского.

— Ты не способен подчиняться тому, что дураки называют добрыми чувствами? Ты не добр и не великодушен? Тебя трудно растрогать?

— Мои пороки совершенны и тверды, потому что им не приходится одолевать даже ничтожного порыва добродетели.

Незнакомец сделал еще движение, и вторая пуговица упала на пол. Морлиер поднял ее еще проворнее, чем первую.

— Пара! — восторженно воскликнул он.

Потом, положив вторую пуговицу в карман жилета, куда уже припрятал первую, он прибавил:

— Я отдам вам мою кровь для того, чтобы узнать, кого я имею честь благодарить.

— Граф А, — ответил незнакомец.

— Графа А, — повторил Морлиер, — прекрасное имя!

Тот, кто назвал себя таким странным именем, обратился к Бриссо:

— Ну, что? — спросил он. Ты готова?

— На все.

— Если так, сядем за стол и побеседуем за ужином.

Виконт де Сен-Ле позвонил, между тем как граф А сел за стол, имея по правую руку Морлиера, а по левую Бриссо. Пришел слуга.

— Подавайте! — сказал Сен-Ле и также сел.

Слуга исчез, и через несколько минут стол был уставлен изысканными яствами.

— Клянусь своей жизнью! — вскрикнул Морлиер. — Как хорошо ужинают в «Царе Соломоне», это лучшая таверна Франции.

— Давно вы знаете это место? — спросил граф, который ничего не пил и не ел.

— Очень давно, месье.

— В 1724 году в ночь под Новый год вы, случаем, не ужинали здесь?

Морлиер ударил себя по лбу.

— Подождите!.. Подождите!.. — сказал он. — Мне кажется, что…

— Это было в этой самой комнате, за столом сидели двенадцать человек. Вы встречали Новый год. Присутствовали де Конфулак, де Креки, де Коаньи, де Ришелье, де Лозен, Фиц-Джемс, де Таванн, де Шароле, де Конти, де Рие, вы и еще двенадцатый человек, имя которого я запамятовал, но я назову его бароном. Помните?

— Прекрасно помню!

— Условились, что, когда пробьет полночь, то есть в ту минуту, когда кончится 1724-й и начнется 1725-й, все будут пить за здоровье и взаимно высказывать разные пожелания…

— Ну да! — закричал Морлиер. — Фиц-Джемс пожелал мне сидеть в тюрьме, а через месяц я в самом деле попал в тюрьму за долги.

— Условились, — продолжал граф, — что каждое желание должно быть исполнено, как бы оно ни было странно и сумасбродно, и все двенадцать присутствующих должны были способствовать исполнению этих желаний.

— Именно! И я помню, что нашего друга барона, имя которого вы забыли, звали де Монжуа.

— Шевалье, почему вы вспомнили о бароне Монжуа?

— Он пожелал графу Шароле нечто и впрямь забавное.

— Что же? — спросил виконт де Сен-Ле.

— Отбить через неделю любовницу у первого дворянина или буржуа, которого он встретит на другой день после полудня, или носить желтый костюм четыре дня подряд.

— Да! — сказал Сен-Ле, смеясь. — В самом деле забавное желание!

— А чем ответил Шароле? — спросил граф. — Какое желание загадал он в свою очередь. Вы помните?

— Не совсем, — ответил Морлиер с некоторым замешательством.

— Граф де Шароле, — продолжал граф, — пожелал барону взять в любовницы через месяц первую девушку, замужнюю женщину или вдову, которую он встретит, выходя из таверны, будь она стара, безобразна, дряхла, или четыре дня подряд носить парик из кабаньей шкуры.

— Одно желание стоило другого! — заметил Сен-Ле улыбаясь.

— Вы говорите, что в 1725 году сидели в тюрьме?

— Совершенно верно.

— Вас посадили в тюрьму тридцатого января, а выпустили тридцатого июля — так?

— Так, месье.

— В этом самом году, весной, — обратился граф к Бриссо, — вы продавали букеты в саду Пале-Рояль?

— Да, — ответила Бриссо с удивлением, — я этого не забыла. Но как вы это помните? Я была цветочницей всего полгода.

— Да, вы начали продавать букеты двенадцатого января в том самом году.

Бриссо вздрогнула, как будто воспоминание об этой дате произвело на нее сильное впечатление.

— Двенадцатого января! — повторила она.

— В этот самый день вы продали свой первый букет? — спросил граф.

— Да… Но откуда вам известно, что в этот самый день я продала мой первый букет?

— Как много вам известно, граф! — сказал Морлиер, с наслаждением попивая превосходное вино. — Право, мне кажется, что вы знаете все на свете.

— Вернемся к тому ужину в ночь на 1 января 1725 года, — резко сказал граф.

XXIV. Протокол

— Когда все желания были загаданы, — продолжал граф А, — принц Конти, выбранный председателем собрания, велел написать протокол заседания в двенадцати экземплярах на белом атласе. Каждый собеседник должен был хранить свой экземпляр в продолжение целого года. Вот один из двенадцати экземпляров.

Граф А вынул из кармана жилета кусок шелковой материи, которую положил на стол. На материи в рамке из гербов крупными буквами было написано кистью:

«Протокол благородного заседания,

проходившего в первый час первого дня 1725 года в таверне «Царь Соломон», в комнате № 7.

В минуту, когда пробило полночь и мы переходили из одного года в другой, любезные собеседники обменялись взаимными пожеланиями.

Формальное обязательство было принято любезным собранием для исполнения этих пожеланий во избежание наказаний, означенных против каждого желания.

Список пожеланий:

Принцу Конти: найти лучшего повара во всей Франции, или никто из нас не будет у него ужинать.

Герцогу Ришелье: посольство в Вене или пойти в монахи на целый год.

Герцогу Фиц-Джемсу: быть обманутым шесть раз или быть верным шесть месяцев.

Виконту де Таванну: располагать нами в продолжение двадцати четырех часов или быть в нашем распоряжении двадцать четыре часа.

Графу де Конфлану: любовь г-жи де При или ненависть госпожи де Буффлер.

Маркизу де Креки: дать три удара шпагой или получить три удара шпагой.

Графу де Коаньи: счастье в игре или несчастье в любви.

Герцогу де Лозену: не быть янсенистом или съесть змею.

Графу де Рие: обладать Авесной, Жевр и Сабран или праздновать Флажеланов.

Шевалье де Морлиеру: просидеть шесть месяцев в тюрьме или получить наследство.

Графу де Шароле: отбить за неделю любовницу первого дворянина или буржуа, которого он встретит сегодня утром после полудня, или носить четыре дня желтый костюм.

Барону де Монжуа: через месяц стать любовником первой девушки, замужней женщины или вдовы, которую он встретит, выходя из этого трактира, даже если эта девушка, замужняя женщина или вдова будет старой, безобразной и дряхлой, или носить четыре дня парик из кабаньей шкуры».

Следовали подписи двенадцати дворян.

— Я не буду рассказывать об окончании этого ужина, — сказал граф А, — все дождались рассвета, чтобы выйти из-за стола, и договорились не расставаться до полудня из-за двух последних пожеланий барону и графу.

— Так все и было!

— Барону выпало идти первым, шестеро дворян должны были встать напротив трактира на другой стороне улицы, трое — поместиться справа от двери, еще трое — слева. Де Монжуа был волен пойти направо или налево, куда захочет, в сопровождении всех своих товарищей, которые будут следовать за ним по обеим сторонам улицы, пока не встретят первую особу женского пола. Не встретив ни души, барон дошел до площади Лувра, там в раздумьях постоял минуту напротив дворца. Наконец он повернул налево, к монастырю Сен-Жермен. В ту минуту, когда он проходил мимо паперти, он увидел женщину, закутанную в мантилью так, что ее лица видно не было. Барон вздрогнул: приключение началось, и надо было его продолжать. Женщина, увидев перед собой двенадцать человек, остановившихся и смотревших на нее, в ужасе отпрянула назад…

— Этим движением она отбросила свою мантилью, — подсказал Морлиер, — и мы увидели самое восхитительное личико, какое только можно вообразить. Барон подошел к ней и успокоил.

— Слуга, проинструктированный заранее, — продолжал граф А, — должен был следить за этой женщиной и узнать необходимые сведения. Женщина, успокоенная благосклонными словами Монжуа, продолжила свой путь к набережной Эколь; она жила на набережной Феррайль. В половине двенадцатого слуга пришел дать отчет в особняк Шароле, куда отправились все эти дворяне. Женщину, которую встретил барон де Монжуа, звали Урсула Рено, а муж ее был оружейным мастером. Тридцатилетняя Урсула Рено считалась самой красивой женщиной во всем квартале — ее прозвали «милашка оружейница с набережной Феррайль».

Приближался полдень, — продолжал граф А, — и вы решили выйти, для того чтобы Шароле встретил человека, у которого он должен был отбить любовницу через неделю.

XXV. Милашка оружейница

— Ну, — сказал Морлиер смеясь, — приключение Шароле я могу описать, если вам угодно, потому что я помню его с малейшими подробностями. А если я забуду что-нибудь, мне напомнит Бриссо.

— О! — сказала Бриссо жеманно. — Я была тогда еще так молода!

— Мы собирались выйти из особняка Шароле, — начал Морлиер, — когда раздался звонок.

— Господа, — сказал граф де Шароле, — может быть, этот визит избавит нас от прогулки.

Двенадцать часов пробило в ту минуту, когда в ворота въехал экипаж.

— Возвращайтесь, господа, — сказал Шароле.

— Кого это послал нам случай? — гадали мы, возвращаясь в гостиную.

Только мы снова уселись, как дверь открылась, и слуга доложил:

— Месье де Сент-Фоа.

Услышав имя банкира, мы с трудом удержались от смеха. Он вошел, поклонился и, приблизившись к графу де Шароле с самым любезным видом, подал ему деньги по векселю, который граф послал к нему накануне. Шароле поблагодарил его и пригласил присесть дружелюбным тоном, который очень удивил визитера.

— Ну, месье Сент-Фоа, — сказал Шароле улыбаясь, — вы все еще продолжаете быть благодетелем наших оперных нимф?

— Увы, монсеньор! Я делал все, что мог, чтобы угодить этим девицам…

— И вам удалось?

— Не знаю… должен ли я… — начал смиренно де Сент-Фоа.

— Которая же из богинь теперь запрягла вас в свою колесницу? — спросил Шароле.

— Никакая, монсеньор.

— Ну! — удивились мы все разочарованно, потому что ответ богача делал нашу затею не очень забавной.

— Значит, ваше сердце свободно! — сказал Шароле. — Тем лучше!

— Нельзя сказать, чтобы мое сердце было свободно, — ответил Сент-Фоа.

— Если сердце ваше не свободно, стало быть, оно кем-то занято.

— Так и есть, монсеньор.

— Что же с вами произошло?

— Необыкновенное происшествие, монсеньор. — Сент-Фоа опрокинулся на спинку кресла с небрежностью знатного вельможи.

— Расскажите нам! — послышались со всех сторон просьбы.

— Господа, я влюблен, страстно влюблен в самую хорошенькую, в самую очаровательную, в самую остроумную особу…

— Чья она жена? — спросил Шароле.

— Ничья, — ответил банкир, — это дочь Антуана Бриссо, живописца.

— И она вас любит?

— Думаю, да.

— Но она сопротивляется вам?

— Упорно!

Шароле узнал то, что хотел узнать. Он отпустил Сент-Фоа, потом с намерением исполнить новогоднее пожелание принялся за дело.

— Ты была чертовски ловка! — продолжил Морлиер, обращаясь к Бриссо. — Какой дебют! Какое вступление в жизнь! Ты одновременно провела и графа де Шароле, и банкира де Сент-Фоа!

Да, господа, эта Бриссо, которую вы видите и к колеснице которой я припрягался, как и многие другие, сделала первые шаги в свете, обманув дворянина для банкира и банкира для дворянина. Всего через восемь дней она позвала графа ужинать в особняк, который ей подарил Сент-Фоа. За твое здоровье, Бриссо.

— Все случилось так, как вы говорите, — продолжал граф А после некоторого молчания, — теперь остается закончить рассказ о приключении барона де Монжуа.

— Оно окончилось не так весело, насколько я помню, — сказал Морлиер.

— Верно, поэтому я опущу многочисленные подробности. Урсула Рено была женой человека, обожавшего ее и питавшего к ней искреннюю страсть. Они прекрасно жили, у них было двое детей: сын двенадцати лет и восьмимесячная дочь. И в это честное семейство вторгся барон де Монжуа для того, чтобы внести в него смятение и позор, исполнив пожелание пьяного бездельника. Барон имел целый месяц в запасе, но не терял времени. Он отправился к оружейнику и купил у него оружие. Таким образом встретился с Урсулой, потому что часто продавала товар она. Барон использовал все способы, чтобы обольстить молодую женщину, но был отвергнут.

Урсула знала нрав Рено слишком хорошо, поэтому она с величайшим старанием скрыла от него попытки барона де Монжуа соблазнить ее.

Прошло десять дней, два последних дня Урсула не видела барона. Она надеялась, что он отказался от своих намерений и больше не вернется. Приближалось воскресенье — это было двенадцатое января, и в этот день супруги отправлялись в Венсенн навестить маленькую Нисетту. Все было готово к поездке. В воскресенье утром Рено получил письмо от графа де Шароле, принесенное курьером.

Граф приказывал Рено, своему оружейному мастеру, явиться, не теряя ни минуты, в замок Фоссе, где он находился в то время. Граф собирался на следующий день на охоту, а его оружие было не в порядке. Рено не мог отказаться и поехал с курьером.

Урсула с сыном вернулись к вечеру. На другой день Рено не приехал. Наступило четырнадцатое число, Рено все еще не было. Беспокойство начало терзать сердце Урсулы, поскольку она знала, как обязателен ее муж.

— Ему пришлось работать больше, чем он думал! — говорил Жильбер, успокаивая мать.

— Но он написал бы мне, предупредил бы меня, — ответила Урсула.

Прошло еще два дня — от Рено не приходило известия. В парижском особняке Шароле никто ничего не знал. Урсула плакала. Когда Жильбер увидел слезы матери, он уговорил ее отпустить его в замок узнать, что там случилось. Урсула не решалась: Жильберу было всего двенадцать лет, но он был храбр, силен, смел и умен, да и какой опасности мог он подвергнуться? Замок Фоссе находился в пятнадцати лье от Парижа. Урсула отпустила сына. Жильбер поехал верхом…

XXVI. Браконьер

— Жильбер уехал семнадцатого января после полудня, — продолжал граф, голос которого сильно изменился. — Восемнадцатого января в два часа он возвратился бледный, печальный с покрасневшими глазами.

— Рено умер! — закричала Урсула страшным голосом.

— Нет, — ответил Жильбер.

— Он болен? Ранен? В опасности?

— Нет, матушка.

— Но где же твой отец? Отвечай скорее!

— Он в тюрьме…

— В тюрьме! — вскрикнула Урсула, подумав, что сын попросту лишился рассудка.

— Да, матушка, отец уже два дня сидит в тюрьме в Бове.

— За что, боже мой?

— За браконьерство.

— Что ты такое говоришь, сынок?

Урсула упала на стул, громко зарыдав. Жильбер рассказал ей, что узнал.

Прибыв в замок Фоссе, Рено начал чистить оружие. В замке было многолюдно. Сен-Клод, камердинер, сказал Рено, что лес полон дичи, а Рено любил охоту, как любили ее все, у кого в ту пору не было привилегии охотиться.

— Хочешь участвовать в завтрашней охоте? — спросил его Сен-Клод, расхваливая красоту окрестностей. — Я знаю лес, я все тебе покажу, мы возьмем с собой по ружью, так что, если кому из господ понадобится другое ружье, мы сможем им услужить.

Рено сначала не соглашался, но в конце концов подумал, что охота состоится рано утром и уже к вечеру он сможет возвратиться в Париж.

Рено убил оленя в имении Шароле, где в это время охотился сам граф. Закон был неумолим, а жестокость де Шароле печально известна, хотя он был тогда молод. Участь Рено не вызывала сомнений: его должны были судить и сослать на галеры.

В тот же вечер барон де Монжуа пришел к Урсуле и, найдя ее одну и в отчаянии, с участием спросил, что с ней. Она рассказала ему все.

— Вы можете спасти его? — спросила она, почти не сознавая, что говорит.

— Могу, — ответил де Монжуа.

— Что же сделать мне для этого?

— Полюбить меня.

Урсула подняла руки к небу: ответ барона привел ее в негодование. Минуту назад она верила великодушию этого дворянина, а он, не краснея, предложил ей самое постыдное условие. Урсула ничего не ответила, но в выражении ее лица было такое презрение, что Монжуа вышел, не сказав ни слова. Сыну мать ничего не сказала.

Тридцатого января молодой человек, богато одетый, пришел утром в лавку к Урсуле и попросил показать оружие. Урсула, бледная, отчаявшаяся, даже не поняла, о чем ее спрашивает незнакомец.

— Где Рено? — спросил незнакомец настойчиво.

Урсула зарыдала и рассказала, в чем дело. Покупатель раскричался и, назвав себя знатным вельможей и лучшим другом графа де Шароле, обещал Урсуле вызволить Рено в тот же вечер.

— Вот что вам следует сделать, — сказал он. — Сегодня состоится ужин в одном маленьком особняке, на котором будут присутствовать дамы из высшего общества, будет и Шароле. Я предупрежу хозяйку дома, которая окажет вам содействие. Она пришлет за вами. Вас привезут в особняк. Когда ужин будет в самом разгаре, войдите, бросьтесь к ногам графа и просите у него немедленного освобождения вашего мужа. При таком множестве гостей Шароле не посмеет вам отказать. Вы поняли меня?

Урсула схватила руки молодого человека.

— Если вы это сделаете, — сказала она, — вы приобретете навсегда мою признательность.

— Этот добрый поступок не будет стоить мне ничего, так что не благодарите, — ответил молодой человек.

Вечером, в половине седьмого, карета без гербов остановилась у дверей дома Урсулы Рено. Через пять минут лошади быстро поскакали. Это произошло, как я уже вам говорил, 30 января 1725 года.

— Продолжайте! — попросил Морлиер, когда граф А остановился. — Не томите нас. Момент самый интересный…

— Рассказывать осталось немного, — сказал граф. — Вечером 29 января Рено, в уверенности, что будет осужден и что ему не на что надеяться, повесился в своей камере. Но судьи собрались, труп притащили в зал суда, как это следует по закону, и он был осужден, а труп его повешен на виселице, где должен был провисеть целые сутки. Жильбер видел, как качалось на ветру тело его отца. Когда настала ночь, он решился на смелый поступок. Ночью он влез на виселицу и поцеловал отца в лоб, потом шепнул на ухо мертвому несколько слов. Было два часа утра.

— Господи, как страшно! — вздрогнула Бриссо.

— Остаток ночи, — продолжал граф, — Жильбер провел в молитве, а утром вернулся в Париж. Матери он не застал дома. Никто не знал, куда она направилась, и никто не видел ее с тех пор. Он поехал в Венсенн к сестре.

Никогда в жизни Жильбер не видел больше своей матери и не мог узнать, что с ней случилось. Он съездил в Бове. Где похоронили его отца, было неизвестно. У Жильбера не было даже могилы, на которой он мог бы молиться. Он решил воспитать свою сестру и трудился для нее, более чем для себя. Один дворянин с благородным сердцем, виконт де Таванн, отец нынешнего виконта, сжалился над мальчиком и над его сестрой. Он знал все об их беде, он давал работу Жильберу и назначил ему содержание. Никогда виконт не говорил об этом даже своему сыну.

Граф А опять замолчал, а затем, так как все смотрели на него с беспокойством, он прибавил:

— Я закончил.

— Зачем вы нам рассказали все это? — продолжал Морлиер, опорожняя свой стакан.

— Я вам объясню, — ответил граф А. — Дом, в который отвезли Урсулу Рено 30 января 1725 года, находился на улице Вербуа и принадлежал Сент-Фоа, в нем произошло сборище, на котором он избрал новую королеву. Молодым человеком, являвшимся утром к Урсуле, были вы, шевалье де ла Морлиер. Женщиной под вуалью, приезжавшей за Урсулой вечером, были вы, мадемуазель Бриссо; тогда, в начале своего пути, вы давали свой первый ужин в своем маленьком домике на улице Вербуа.

Морлиер и Бриссо переглянулись с выражением большого удивления и глубокого беспокойства.

— Но что… — спросил Морлиер. — Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, — ответил граф, — что в ночь 30 января 1725 года несчастная Урсула вошла в дом на улице Вербуа и не вышла оттуда!.. Я хочу сказать, что если бы вы сейчас вошли в сад этого дома и стали копать под деревом, находящимся в середине, то нашли бы останки Урсулы Рено с обручальным кольцом на пальце и веревкой на шее — да, нашли бы труп этой женщины, горе, страдания и муки которой были так велики, что за одну ночь она прожила тридцать лет, за одну ночь она состарилась и стала седой. Вот, что я хочу сказать! А теперь вы должны сказать мне, ла Морлиер и Бриссо, как произошло это преступление.

XXVII. 30 января 1725 года

Морлиер и Бриссо были потрясены до глубины души. Сен-Ле встал и подошел к двери, словно любуясь картиной, висевшей над ней.

— Я выражусь еще яснее, — продолжал граф. — Вы понимаете, о чем я спрашиваю? Если вы не будете мне отвечать, вам останется жить одни лишь сутки!

— Как?! — закричал Морлиер.

— Я не знаю, как вы умрете, но умрете вы непременно. Если же, напротив, вы будете со мной откровенны и расскажете все, что знаете, я награжу вас щедрее, чем сделал бы это Людовик Пятнадцатый.

— Что же вы хотите знать? — спросил Морлиер.

— Все, что вам известно о ночи 30 января 1725 года.

— Я расскажу все, что знаю, — ответила Бриссо, — мне нет никакой нужды что-то скрывать.

— И мне тоже, — прибавил Морлиер.

— Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте мне.

Настала минута молчания. Сен-Ле, по-прежнему любуясь картиной, стоял перед дверью. Граф продолжал:

— Это вы, Морлиер, 30 января приходили к Урсуле Рено?

— Я, — ответил шевалье.

— Кто вам дал это поручение?

— Барон де Монжуа.

— Вы заранее обо всем договорились с мадемуазель Бриссо?

— Верно, месье.

— Кто придумал этот план?

— Де Монжуа.

— Что именно вы должны были сделать и что сделали?

— Ничего. Моим визитом к милашке оружейнице и ограничивалось данное мне поручение. — Граф обернулся к Бриссо и сказал: — Теперь вы расскажите, что должны были сделать и что сделали?

— Я праздновала в тот вечер новоселье в моем домике, — ответила Бриссо, — и давала первый ужин. У меня должен был собраться весь цвет высшего общества. Этот маленький праздник стоил покойному Сент-Фоа четыреста луидоров.

— Вы ездили за Урсулой Рено?

— Ездила, месье.

— Кто вас послал?

— Барон де Монжуа и граф де Шароле.

— Они ввели вас в курс дела?

— Не совсем. Я знала, что какая-то женщина хочет просить какой-то милости, но я не знала никаких подробностей. Когда мы приехали, я оставила мадам Рено в маленькой гостиной, как было условлено.

— Вот, что мне еще известно, — поспешно добавил Морлиер. — Приехав с Бриссо, мадам Рено осталась на несколько минут в маленькой гостиной, потом слуга — Сен-Клод, кажется, — пришел за ней и отвел ее в сад. Это я точно знаю, потому что в ту минуту, когда я входил в большую гостиную, видел, как слуга и эта женщина прошли мимо меня.

— А Шароле не выходил из-за стола во время ужина?

— Не могу сказать: это было так давно, что в памяти моей все перемешалось. Я не помню, отлучался Шароле или нет.

— Барон де Монжуа был за ужином?

— Да, он пришел в числе первых.

— Он отлучался?

— Тоже не помню.

Граф скрестил руки на груди.

— Как тогда объяснить, — продолжал он, — что преступление совершилось, а вы этого не знали?

— Если оно совершилось во втором часу утра, — сказал Морлиер, — я не мог ничего знать, потому что ровно в час полицейский отвел меня в тюрьму.

— О! — воскликнула обрадованно Бриссо. — Ваши слова помогли мне вспомнить… это было давно, но теперь я припоминаю…

— Что? — спросил граф поспешно.

— В час ужин был кончен, и Шароле предложил нам покататься в санях на Версальском пруду. Решили ехать сразу же и кататься при факелах. Тогда было очень холодно, и вода замерзла. В ту минуту, когда мы садились в экипажи, шевалье де ла Морлиер был арестован.

— Я сидела в том экипаже, в который садились вы, — продолжала Бриссо, — возле меня сидели де Рие, а напротив барон де Монжуа. Когда вас арестовали и увезли, смех прекратился. Монжуа выскочил из экипажа, говоря нам:

— Мы довольно смеялись. Теперь надо помочь Морлиеру приехать к нам в Версаль. Я берусь за это!

Потом мы все уехали, а барон остался освобождать Морлиера.

— Он это сделал только полгода спустя, — заметил Морлиер.

— Итак, Монжуа остался один? — спросил граф.

— Да.

— В котором часу на другой день вы возвратились в свой домик, Бриссо?

— Я вернулась только через неделю.

— Как это?

— Покатавшись по пруду, мы устали. Граф де Шароле радушно принял нас в своем версальском особняке, мы отдохнули несколько часов, а потом, вместо того чтобы поехать в Париж, отправились в замок Фоссе, где собирались поохотиться. В замке мы пробыли целую неделю.

— Но ведь вы встречали потом Монжуа?

— Часто, и даже накануне того дня, когда его нашли мертвым, с пронзенной грудью.

— Он был убит на дуэли?

— Кажется.

— Известно кем?

— Этого не смогли выяснить, — ответил Морлиер. — Когда нашли его труп, барон был мертв уже несколько часов, он получил шпагой довольно странный удар.

— Почему странный? — спросил граф.

— Обыкновенно удар шпагой наносится сверху вниз или прямо вот таким образом… — Морлиер приподнялся и сделал рукой несколько движений, как искусный фехтовальщик. — Но этот удар был нанесен снизу вверх и так косо, что пришлось предполагать, будто его противник стал на колени и уперся о землю левой рукой…

— У него не было наследников?

— Никаких.

— И родственников не было?

— Ни одного.

— Никто не был ему настолько близок, чтобы постараться за него отомстить?

— Нет.

— Хорошо, — сказал граф и встал.

Он оставался с минуту неподвижен и молчалив, потом сделал знак рукой и сказал:

— Виконт де Сен-Ле передаст вам мои приказания.

Он вышел.

Морлиер и Бриссо удивленно переглянулись, будто спрашивая друг друга: верить ли им тому, что только что произошло? Сен-Ле подошел с непринужденной улыбкой на губах и положил руку на эфес своей шпаги.

— Что за дьявол этот человек? — спросил наконец Морлиер, всплеснув руками.

— Позвольте мне дать вам обоим хороший совет, — сказал Сен-Ле. — Исполняйте в точности все, что вам прикажет граф. Поверьте, это истинно дружеский совет!

XXVIII. Набережная

Ночь была невероятно темна, на набережной Феррайль ничего не было видно и слышно, лишь глухой рев Сены, потревоженной сильным западным ветром.

На берегу показался силуэт человека. Этот человек шел медленно, закутавшись в плащ и надвинув шляпу на глаза. Он остановился, повернулся и заговорил сам с собой:

— Монжуа умер, его убил я! Рука семнадцатилетнего юноши наказала за преступление гнусного убийцу! Монжуа умер и никого не оставил, чтобы отомстить за себя. Но кто помогал ему совершить преступление?

Незнакомец скрестил руки на груди.

— Монжуа был не один. До сих пор я мог еще в этом сомневаться, потому что не знал, как было совершено убийство, но теперь сомнения непозволительны! Положение веревки, положение скелета…

Незнакомец снова остановился.

— Один человек не мог так замотать веревку и задушить ею… крики жертвы, ее желание защититься… наконец, борьба, та страшная борьба, как бы ни были неравны силы убийцы и его жертвы… Потом, за несколько часов вырыть могилу… зарыть труп… приготовить известь… привести все в порядок… замести следы… Это невозможно… Один человек не смог бы этого сделать.

Он снова пошел медленной походкой, склонив голову, еще сильнее кутаясь в плащ.

— Кто были сообщники этого человека? Были ли с Монжуа люди, интересы которых требовали совершить это ужасное преступление?.. Потом… это явное сходство между убийством моей матери и покушением на Сабину? О-о! Бедные женщины! Моя мать и моя невеста — обе стали жертвами в ночь на тридцатое января, в тот же час, через двадцать лет. Рука, поразившая мою мать, была наказана моей рукой. Но кто поразил Сабину, и зачем хотели ее поразить? Из трех самых дорогих мне женщин две стали жертвами преступников. Мать моя убита, невеста ранена, пощадили лишь мою сестру.

— Пощады не жди! — прошептал хриплый голос.

Жильбер — это он бродил по берегу — поспешно обернулся: тень промелькнула быстрее стрелы, раздался дьявольский хохот, и живое существо — человек, зверь или демон — стремительно метнулось с берега в лодку, причаленную невдалеке. Лодка скользнула по воде и исчезла в темноте.

Жильбер обвел берег глазами с необыкновенной быстротой. Радостный крик вырвался из его груди: он увидел другую лодку и бросился в нее, но она начала тонуть — дно лодки оказалось пробито. Жильбер прыгнул в воду. Лодка с неизвестным исчезла в темноте.

— О! — простонал Жильбер с бешеной яростью. — Кто же этот человек?

Он осмотрелся вокруг и не приметил ничего, что позволило бы ему пуститься в погоню по воде. Он стоял в реке неподвижно, словно окаменев от бессильной ярости. Раздалось далекое «кукареку». Жильбер вздрогнул: он увидел черную массу, упавшую с арки и исчезнувшую в Сене.

XXIX. Паж

Праздники в ратуше в наши дни не похожи на те, что проходили в 1745 году. Сейчас префект Сены живет в ратуше и председательствует на этих праздниках, а раньше там жил и распоряжался купеческий старшина.

В начале 1745 года балов в Париже было много, потому что 23 января дофин, сын Людовика XV, женился на инфанте Мари Терезе Антуанетте Рафаэле, дочери Филиппа V, и горожане, чтобы доказать свою радость королю, которого они с любовью называли Возлюбленным, давали праздник за праздником по случаю этого брака.

Главы ремесельных корпораций развили бурную деятельность. Определив дни торжеств, они воздвигали бальные залы то в одном месте, то в другом, сегодня на Вандомской площади, завтра на площади Побед, послезавтра на Гревской. Каждая корпорация участвовала в подготовке: плотники строили залы, обойщики приносили мебель и обои, фарфорщики доставляли вазы, торговцы цветами и гирляндами украшали залы, представители других ремесел помогали, чем могли.

Людовик был счастлив только в частной жизни, а политические дела и большие приемы были для него чрезвычайно тягостны — это объясняет многое в его царствовании. Когда король решил не присутствовать на народном празднике, придворные, особенно Ришелье, старались уговорить его.

— Государь, — сказал герцог как-то утром, когда Людовик был в хорошем расположении духа, — купеческий старшина приезжал ко мне вчера с предложением, которое показалось мне прекрасным.

— С каким предложением? — спросил король.

— Дать в ратуше не бал, а маскарад.

— Что ж, герцог, и я не вижу никаких препятствий тому, чтобы купеческий старшина привел в исполнение свою идею. Пусть дает маскарад, если хочет.

— Значит, ваше величество сможет наконец удовлетворить свое любопытство.

— Я?

— Конечно. Маскарад не нуждается в каких-либо церемониях. Вы можете инкогнито поехать в ратушу, государь, и будете присутствовать на празднике без того неудобства, которое столь не по душе вам. Вы увидите, как танцуют ваши хорошенькие купчихи и мещанки, которые, не зная о вашем присутствии, будут веселиться до упаду, вы сможете свободно потешаться над карикатурными масками — словом, государь, вы приедете и уедете, когда вам будет угодно.

— Это прекрасная мысль, любезный герцог! — сказал Людовик, улыбаясь.

— Вы находите, государь?

Вечером за картами Людовик сказал герцогу, что согласен. Этого было достаточно, и Ришелье тотчас же занялся всеми приготовлениями. Тайну было необходимо сохранить, и Ришелье предупредил купеческого старшину, который, в свою очередь, предупредил своих друзей. Каждый муж сказал об этом по секрету своей жене, каждый отец — своей дочери, каждый брат — своей сестре или сестре своего соседа.

Уверенный, что никто на свете (кроме Бине, камердинера и герцога Ришелье) не мог знать, что он поедет на маскарад, король с чрезвычайными предосторожностями занялся своим туалетом. Играя в карты с королевой, он сослался на сильную мигрень, чтобы избежать церемонии, предшествовавшей отходу ко сну.

В девять вечера Бине ждал его в спальне с двумя дежурными камердинерами и четырьмя пажами. Людовик XV сам запер дверь и сказал с ребяческой радостью:

— Мне удалось! Никто не знает ничего! — Он посмотрел на четырех пажей, окруживших его, и добавил: — Вы наденете маски и поедете со мной.

— О государь! — воскликнули хором четыре избалованных подростка в один голос, сдерживаясь, чтобы не запрыгать от радости.

— Идите, господа пажи, — сказал король, — но если вы расскажете кому-нибудь об этом…

Все четверо поклонились с выражением решимости мужественно хранить тайну.

— А где Дажé? — спросил король.

— Здесь, государь, он ждет, — ответил Бине, открывая дверь.

Дажé вошел, за ним проследовал его помощник, неся четыре парика различной формы.

— Дажé, — сказал король, — надо сделать так, чтобы меня не узнали.

— Не узнали вас, государь? — воскликнул Дажé. — Но это невозможно.

— Почему?

— Потому что никто не может быть похожим на короля и король не может ни на кого быть похожим.

Четвертый паж, вышедший из комнаты с Бине, вернулся с пучком зелени в руках. Лукавое личико ребенка было обрамлено ветвями, и его золотистые волосы прекрасно гармонировали с темной зеленью стеблей.

— Знаете, месье де Ростен, — сказал король молодому пажу, — вы похожи на купидона, решившего поиграть в прятки.

— Ах, государь! — ответил маленький шалун. — Если бы у меня был лук и колчан…

— Что бы вы сделали?

— Я пронзил бы сердце вашего величества всеми моими стрелами.

— Для кого, господин купидон?

— Для всех хорошеньких женщин, государь.

Король расхохотался. Ростен с любовью поцеловал руку, протянутую ему королем. Людовик XV в частной жизни был всегда добр, прост, любезен и снисходителен.

«В Шуази, в Рамбуйе, — отмечает в своих записках Ришелье, — Людовик разговаривал так просто, что придворные забывали иногда, что он король французский; монарх не давал им чувствовать, что они его подданные, ужинал с ними как частное лицо, без церемоний, играя роль хозяина, простого помещика в своем деревенском доме, особенно в Шуази».

Дажé завершил странную прическу короля.

— Кстати, — спросил Людовик, — как здоровье вашей дочери, Дажé?

— Хорошо, государь. Очень хорошо. Ваше величество слишком милостивы, осведомляясь о ней каждый день.

— Она поправилась?

— Совершенно. Вот уже три дня, как она выходит из дому.

— Я бы хотел видеть ее, Дажé, я вам уже говорил.

— Сегодня ночью желание вашего величества может быть исполнено.

— Каким образом, Дажé?

— Дочь моя узнала от меня сегодня, что ваше величество изволит ехать на маскарад, и уговорила меня взять и ее с приятельницей Нисеттой Рено. Я обещал, так что я буду на маскараде с моим сыном, моей дочерью и ее приятельницей, и, если ваше величество пожелает увидеть Сабину, я сам представлю ее вам.

В дверь комнаты постучали. По знаку короля Ростен побежал открывать дверь.

— Герцог де Ришелье! — доложил паж.

— Войдите, герцог, я скоро буду готов, — сказал король.

Ришелье вошел.

XXX. Маскарад в ратуше

Большие залы ратуши заполняла толпа — пестрая, шумная, веселая, оживленная, в костюмах всевозможных видов и цветов. Купеческий старшина и его помощники пригласили всех знатных и богатых особ.

Около полуночи бал был в разгаре. К желанию короля сохранить инкогнито гости отнеслись с трепетным уважением. Он прогуливался среди толпы и наслаждался любопытным зрелищем. Ришелье, Таванн, Субиз и некоторые другие вельможи в фантастических костюмах следовали за королем. Купеческий старшина приготовил для короля маленькую гостиную на случай, если он захочет отдохнуть или поговорить вдали от вихря танцев. Эта маленькая гостиная, вся убранная зеленью, называлась Цветочной гостиной.

Опираясь на руку Ришелье, тонкий, едкий юмор которого очень его забавлял, король проходил по большому залу, когда к нему почтительно подошла маска, спросив шепотом:

— Государь, угодно ли вам увидеть мою дочь?

— Вашу дочь? — повторил король. — А! Это вы, Дажé? Увижу ее охотно. Где она?

— Вот она, государь!

— Одна из этих очаровательных цыганок?

— Да, государь.

— Которая из них?

— Которая выше.

— А другая?

— Невеста моего сына.

— Отведите их в Цветочную гостиную, там я сниму маску и приму их.

— О государь! Моя дочь будет так счастлива выразить вам свою признательность.

Король направился к Цветочной гостиной. Едва он сел на большой мягкий диван, как Дажé вошел с Сабиной и Нисеттой. Ролан, брат Сабины, остался у дверей. Молодые девушки сняли маски. Нисетта была румяной, словно майская земляника, Сабина — бледна и бела, как лилия: силы еще не полностью вернулись к ней, к тому же она чрезвычайно волновалась.

— Подойдите! — сказал король, также снимая маску.

Позади его стояли Ришелье и Таванн. Они остались в масках.

— Вы выздоровели, мадемуазель Сабина, — продолжал король с любезной улыбкой, — я очень этому рад. Я поручил Дажé выразить вам мои искренние соболезнования и теперь хочу, чтобы вы сохранили залог того уважения, которое мне внушили.

С этими словами король снял с пальца перстень с превосходным изумрудом.

— Вы, кажется, выходите замуж? — спросил он Сабину.

— Да, государь, — ответила девушка, волнуясь еще сильнее.

— Примите этот подарок к свадьбе.

Король подал ей перстень. Сабина упала на колени перед королем.

— О государь! — прошептала она со слезами в голосе. — Какими словами могу я выразить вам, что сейчас чувствую.

— Не благодарите меня, — сказал Людовик XV. — Вы дочь одного из моих преданных слуг, и я лишь плачу долг.

— А эта молодая девушка, которая с вами, — продолжал король, — кто она?

— Нисетта, моя лучшая подруга, и скоро будет моей сестрой. Ее заботы спасли мне жизнь.

— Ах! — сказал король тем же очаровательно любезным тоном. — Так я и ей должен сделать подарок к свадьбе.

Он снял с пальца другой перстень и подал его Нисетте. Цвет земляники сменился на лице сестры Жильбера цветом вишни. Сабина медленно поднялась с колен, и обе молодые девушки низко поклонились королю.

— Месье Ролан, — обратился король к сыну Дажé, — танцуйте же с этими девушками, а я заплачу музыкантам на вашей свадьбе.

Эти слова значили, что король брал на себя все свадебные издержки. Новая щедрость довела до высшей степени сладостное волнение, овладевшее сердцами всех присутствующих. Сабина и Нисетта в сопровождении Ролана и Дажé, надев маски, вышли из Цветочной гостиной. Проходя мимо портьеры, они коснулись юбками одежды высокого мужчины в костюме чародея. Наряд чародея был черным, усыпанным странными украшениями, серебряными звездами, золотыми солнцами, кометами.

В ту минуту, когда Сабина и Нисетта вернулись в большую залу, Морпа переступил порог Цветочной гостиной и, в свою очередь, тоже задел чародея. Он обернулся и с удивлением воскликнул:

— Опять ты!

Король надел маску.

— Что с вами, Морпа? — спросил Людовик своего министра.

— Я говорю с этой маской, государь, — ответил Морпа, указывая на чародея, — я был в пяти залах и в каждой встречался с этим чародеем.

— Что он вам предсказал?

— Ничего.

— Разве он немой?

— О нет! Он говорит чуть ли не на всех языках, кроме французского, — с ним беседовали по-итальянски, по-испански, по-немецки и по-английски, и он каждый раз отвечает, как коренной житель Италии, Испании, Германии и Англии, но, когда я заговорил с ним по-французски, он мне не ответил.

— Но кто это такой?

— Не знаю, но к нам идет Пизани, он расспросит чародея на итальянском языке, и, может быть, мы все узнаем…

Вошел маршал Пизани.

— Маркиз, — сказал Морпа, — представьте же нас этому великому чародею, который, кажется, ваш друг.

— Да, друг.

Он сказал несколько слов по-итальянски чародею, который, не сделав ни малейшего движения, ответил на том же языке. Пизани повернулся к Морпа, который держал в руке свою маску, и представил чародея.

— Граф Белламаре из Венеции, — сказал Пизани.

Морпа и граф поклонились друг другу.

— О! — продолжал Пизани, увидев входящего посланника одного немецкого двора. — Вот и барон Стош, я буду продолжать рекомендации. Любезный барон, граф Белламаре, венецианец.

Барон Стош взглянул на чародея, потом вдруг расхохотался. Подойдя к маске, он заговорил с ней по-немецки; чародей ответил так же свободно, как прежде говорил по-итальянски. Стош обернулся к маркизу Пизани.

— Вы представили мне этого господина, — сказал он, — теперь я вам представлю его, в свою очередь. Он согласен. — И, поклонившись, прибавил с улыбкой: — Барон Шевинг из Мюниха.

— Здравствуйте, дон Луис, — сказал Морпа, кланяясь португальскому послу, проскользнувшему сквозь тесные ряды толпы в Цветочную гостиную.

— Здравствуйте, господа, — сказал он, снимая маску одной рукой, а другую протягивая Пизани, Морпа и Ришелье, который также снял маску.

Кланяясь троим, португальский посол очутился лицом к лицу с чародеем, который не трогался с места. Дон Луис радостно воскликнул:

— Добрый вечер, Монферра! — сказал он по-португальски чародею.

— Добрый вечер, герцог, — ответил чародей на превосходном португальском.

Услышав эти слова, Пизани и Стош переглянулись с выражением поистине комическим, потом, повернувшись к послу, спросили в один голос:

— Вы знаете этого человека?

— Еще бы! — ответил Сантарес. — Я знаю его уже десять лет и представляю его вам: это испанский маркиз Монферра.

— Ну! — сказал Ришелье смеясь. — Это начинает превращаться в загадку. Я намерен ее разгадать.

Король, сидевший в маске на диване, по-видимому, слушал с удовольствием то, что говорилось при нем. Чародей же оставался бесстрастен.

— Я требую разгадки! — повторил Ришелье.

— Может быть, этот господин объяснит нам все, — ответил Пизани.

XXXI. Чародей

Еще шесть человек вошли в гостиную — четверо мужчин и две женщины.

Первым был австрийский генерал Штокенберг, присланный к Людовику XV с секретным поручением; вторым — путешественник, знатный англичанин лорд Гей; третьим — граф Морен, посол короля датского, старик лет семидесяти, поседевший на дипломатической службе; четвертым — барон Эймар, провансальский дворянин, объехавший весь свет и проживший полвека в Азии.

Две женщины, бабушка и внучка, обе были маленькими и хрупкими. Графине Жержи было около восьмидесяти и лишь по какому-то чуду природы казалось, что ей шестьдесят; баронессе де Люд было не более тридцати пяти.

— А, любезный лорд и вы, милый Эймар! Вы везде бывали и многое видали. Объясните нам, — сказал маркиз Пизани, — знаете ли вы маркиза Монферра, графа Белламаре и барона Шевинга?

— Нет, — ответил англичанин, — я не знаю никого из этих господ.

Наступило минутное молчание, потом чародей медленно вышел на середину гостиной и обвел проницательным взглядом присутствующих сквозь прорези маски.

— Вы правы, — сказал он по-итальянски Пизани, — я граф Белламаре. Вы не ошибаетесь, — прибавил он по-немецки барону Стошу, — я барон Шевинг. Вы меня узнали, дон Луис, — продолжал он по-португальски, — я Монферра, ваш лиссабонский друг.

Все слушали его, вытаращив глаза, но никто ему не отвечал.

— Милорд, — продолжал чародей на этот раз по-английски, — когда вы служили в полку полковника Черчилля в Индии, то однажды ужинали в Бомбее после охоты на тигра с одним путешественником…

— Который убил тигра при мне, — перебил лорд Гей, — тигра, разорвавшего брюхо моей споткнувшейся лошади… Этого смелого охотника страшный зверь ударил когтями — наверняка у него остались шрамы.

Чародей приподнял широкий рукав, покрывавший его левую руку, и обнажил четыре глубокие шрама.

— Это вы! — закричал лорд Гей. — Вы, так храбро рисковавший своей жизнью ради моего спасения! Вы, шевалье Велдон!

— Да, милорд. Угодно вам представить меня этим господам?

— Шевалье де Велдон, спасший мне жизнь в Бомбее, — сказал по-французски лорд.

Наступило молчание. Король был в восторге. Чародей поклонился, как кланяются жители Востока, барону Эймару.

— Да будет с нами мир, — сказал он по-арабски, — и пусть воспоминания пробудятся в твоей душе. Мы вместе ели хлеб и соль по дороге в Дамаск, возле оазиса Змеи.

Барон казался изумленным.

— Это было двадцать лет назад, — ответил он также по-арабски.

— Да, — сказал чародей, — это происходило в 1720 году.

— Мы охотились на страусов.

Встреча принимала столь неожиданный оборот, что все присутствующие забыли о бале. Человек, прекрасно говоривший на шести разных языках и известный шести особам высшего общества под шестью разными именами, казался феноменом. У всех была только одна мысль, одно желание — узнать, кем он был на самом деле.

Чародей прошел через гостиную прямо к королю. Ришелье и Таванн быстро приблизились, чтобы встать между королем и таинственным гостем, но чародей сам остановился на почтительном расстоянии и низко поклонился.

— Государь, — сказал он на превосходном французском языке, — неделю тому назад, когда я убил кабана в Сенарском лесу, ваше величество обещали оказать мне милость.

— Как! — с живостью сказал Людовик XV. — Это вы спасли мне жизнь! Конечно, я обещал вам милость. Просите чего хотите…

— Позвольте, ваше величество, быть вам полезным своим искусством.

— Каким именно, месье?

— Позвольте свести пятна с ваших бриллиантов.

— Вы знаете этот секрет?

— Знаю, государь.

Галстук короля скрепляла бриллиантовая булавка невероятной красоты. В бриллианте, недавно проданном придворным ювелиром, был только один изъян: пятно сбоку. Король взял булавку и, показав ее чародею, спросил:

— Вы можете свести это пятно?

— Могу, государь, — ответил тот.

— Сколько потребуется времени для этого?

— Пятьдесят дней.

— Это немного. Сведите пятно и принесите мне бриллиант. Если пятно нельзя будет свести, оставьте булавку у себя. Но прежде снимите вашу маску. Я хочу убедиться, тот ли вы человек, за кого выдаете себя.

Чародей медленно отступил на несколько шагов, чтобы свет лампы упал ему на лицо. Несколько мгновений он стоял неподвижно, спиной к бальному залу и входу, лицом к королю. Вдруг быстрым движением он снял маску, показав свое лицо. Мгновение было кратко, потому что он тут же надел свою маску, но четыре восклицания слились в один голос: «Это он!»

— Это он! — подтвердил король.

Графиня де Жержи всплеснула руками, и крик замер на ее губах. Морен и баронесса де Люд также вскрикнули. Чародей бросился к выходу и исчез в толпе.

— Боже мой! — воскликнула графиня де Жержи. — Но ведь это совершенно невозможно!

— Как? — спросил Людовик XV. — И вы знаете этого человека?

— Государь, это немыслимо!

— Что вы хотите сказать?

— Вашему величеству известно, что мне около восьмидесяти лет?

— Знаю, графиня, но вы выглядите значительно моложе!

— Человек, лицо которого я только что видела, не старше тридцати пяти лет.

— Вы правы, мадам! — согласился король.

— Так вот, шестьдесят лет тому назад, когда я выходила замуж за графа де Жержи, этот человек ухаживал за мной; ему исполнилось тридцать, и он дрался на дуэли с моим мужем.

— Это невозможно, графиня! Теперь ему было бы девяносто лет.

— Я его узнала, ваше величество.

— Ваша память играет с вам шутки.

— Государь, клянусь вам…

— Это всего лишь сходство.

— Но у него под левым глазом шрам…

— Это невозможно, графиня, уверяю вас!

— Однако, — вмешался граф Морен, — тут имеется еще кое-что невозможное.

— Что же? — спросил король.

— Я видел этого человека в Страсбурге в 1710 году, тридцать пять лет назад. Он выглядел совершенно так же, как и теперь, и был в том же возрасте. Его звали Симон Вольф, и он считался одним из богатейших евреев Эльзаса.

— Стало быть, ему было бы теперь шестьдесят лет, если тогда исполнилось тридцать?

— Да, государь.

— Это опять невозможно.

Обернувшись к молодой баронессе де Люд, король спросил ее:

— А почему вы вскрикнули?

— Потому что, увидев этого человека, государь, я подумала, что вижу дядю дедушки моего мужа, того, который был конюшим короля Франциска Второго. Портрет его висит в моей комнате, я смотрю на него каждое утро, и черты этого человека запечатлены в моей памяти.

— Морпа прав, — сказал короле, — этот человек приятно подшутил над нами, но мы посмотрим, как он справится с бриллиантом. Теперь, милостивые государыни и государи, хоть случай и позволил вам узнать, что я здесь, прошу вас сохранить мое инкогнито до конца бала.

Сделав любезный знак рукой окружавшим его, король в сопровождении Ришелье и Таванна прошел в бальный зал, где веселье достигло своего апогея.

XXXII. Нимфа

В бальном зале было два больших камина, украшенных бронзовыми кариатидами и фигурами мифических персонажей. Напротив были окна фасада, выходившего на Гревскую площадь. Между этими окнами в числе прочих висела картина «Вступление Генриха IV в Париж». Под ней предприимчивый и умный купеческий старшина велел поставить эстраду, покрытую бархатом, золотом и шелком. На этой эстраде поставили без масок пятьдесят самых хорошеньких девушек, женщин и вдов, каких только смогли найти на балу. В этом свежем букете очаровательных дам не было ни одного костюма, который был бы похож на другой. Разнообразие их выглядело чрезвычайно живописно.

Наконец Людовик XV вышел, все еще в маске и в своем костюме, представлявшем дерево тис. Очаровательное зрелище на эстраде заставило его забыть про чародея и навело на иные мысли. В короле вновь проснулся тонкий знаток женской красоты.

В это время грянула музыка, и танцующие закружились возле короля. Из группы гостей в богатых костюмах из серебряной и золотой парчи выбежала нимфа со светло-русыми развевающимися волосами, гибким станом, с колчаном за плечами, с круглыми белыми ручками, точеными ножками, размахивая стрелой с золотым наконечником и блестящими перьями. Хорошенькая нимфа была в маске, но сердце короля забилось.

— Прелестная нимфа, — сказал он, — счастливы те, кого вы пронзаете своими стрелами! Раны смертельны?

— Прекрасный рыцарь, — ответила нимфа, — я скупа на свои стрелы и не хочу никому доставить счастье умереть от них.

Людовик взял белую руку нимфы и тихо увлек ее к Цветочной гостиной.

— Как! — сказал он. — Разве вы боитесь стать любимой?

— Сердце Дианы бесчувственно, эта гордая богиня смеется над муками любви.

— А вы ее ученица?

— Да, и примерная.

— Скажите мне только, — продолжал король, — на каком полушарии земли можно встретить эту очаровательную и трогательную нимфу?

— О! Нет нужды обращать ваше внимание на другое полушарие. Прекрасный Адонис редко может избежать в лесах близ Парижа встречи с этой чувствительной нимфой… Но есть одно место, которое она предпочитает…

— Как оно называется?

— Сенарский лес.

— Сенарский лес! — восторженно повторил король. — Не злоупотребляйте моим волнением. В этом лесу я встретил привлекательнейшую женщину, вновь заставившую забиться мое сердце надеждой и любовью…

— Молчите! Молчите!

— О! — продолжал король с еще большей нежностью и воодушевлением. — Скажите мне, знаете ли вы очаровательную амазонку Сенарского леса, которая при каждой охоте является в различных видах?

— Я немного знакома с ней.

— Окажите мне милость, — сказал король, целуя руку нимфы, — снимите маску.

Молодая нимфа встала напротив короля спиной к двери. Быстрым движением она сняла маску.

— Так это было явью! — сказал король, любуясь прелестными чертами сенарской незнакомки.

Он встал и снял свою маску.

— Король! — воскликнула нимфа с очаровательным испугом. — Он знает все!..

Нимфа хотела скрыться в толпе, когда из ее руки выпал носовой платок, обшитый кружевами. Людовик быстрее всех придворных схватил тонкую батистовую ткань, после этого, не имея возможности дотянуться рукой до хорошенькой нимфы, он осторожно бросил ей платок. В этом вежливом, чисто французском жесте придворные угадали скрытый умысел.

— Платок брошен, — сказал Ришелье.

— Платок брошен! — повторило десять голосов.

Лица многих женщин омрачились, и скоро все произносили одно лишь имя с восторгом, завистью, злостью или презрением.

Это имя было — мадам д’Этиоль.

Оставив короля, Антуанетта из тонкого кокетства тотчас уехала с бала.

XXXIII. Морлиер

Король пригласил Ришелье в свою карету. Они ехали вдвоем. Король возвращался в Версаль, путь был не близок, и разговор можно было вести не спеша.

— Любезный герцог, — говорил влюбленный король, — я просто в восторге!

— Я очень рад, государь.

— Я в восхищении, я влюблен! Сердце мое трепещет… Словом, я болен… болен любовью…

— Не волнуйтесь, государь, скоро в наших руках окажется лекарство от этой болезни.

Король покачал головой с сомнением.

— Это, мне кажется, трудно, даже очень трудно, — сказал он.

— Почему? — спросил Ришелье.

— Говорят, д’Этиоль без ума от своей жены.

— Тем легче будет его обмануть.

— А если он любит свою жену?

— В таком случае зрение его должно быть затуманено.

— Все-таки я боюсь, чтобы он не наделал шуму.

— Есть способ не слышать его, если он захочет пошуметь.

— Какой способ, друг мой?

— Он заключается в том, что нужно убедительно доказать д’Этиолю, что ему необходимо путешествовать для поправки здоровья.

— Что вы! Послать его в изгнание…

— Нет, государь, просто отправить прокатиться, эта прогулка будет даже приятна и предписана доктором… Он, бедняжка, должно быть, болен, и ему необходимо лечиться.

— Вы отъявленный повеса, герцог де Ришелье! — с восторгом сказал король.

Герцог поклонился.

— Я преданный слуга вашего величества.

— Ришелье! — сказал король смеясь. — Вы — дьявол!

— Пусть так, но признайтесь, государь, что хоть я и дьявол, но на сей раз держу ключи от рая. Позволите ли вы мне, государь, выйти здесь из кареты?

— Зачем?

— Чтобы служить королю, — смеясь ответил Ришелье.

— Мне нечего возразить против этого довода, выходите.

Ришелье дернул за шнурок, карета тотчас же остановилась.

— Когда я вас увижу? — спросил король.

— Завтра, государь, — ответил герцог с видом человека, уверенного в том, что он говорит.

Лакей открыл дверцу, и Ришелье вышел. Карета помчалась далее в сопровождении трех других карет с двенадцатью конными гвардейцами, еще две кареты остались позади — это были кареты герцога Ришелье. Открыв дверцу первой, Ришелье проворно вошел и сел.

— Наконец, я чуть не заснул, — произнес хриплый голос.

Этот голос принадлежал шевалье де Морлиеру.

— Все идет прекрасно, — сказал Ришелье.

— Но я полагаю, что все еще нужен вам?

— Безусловно, шевалье.

— Что я должен делать?

— Завтра д’Этиоль должен предоставить полную свободу своей жене.

— С которого времени?

— С семи часов вечера.

— Хорошо.

— Вы это устроите?

— Считайте, что уже устроил.

— Продолжайте!

— Итак, завтра мы ужинаем в семь вечера. Мы пригласили гостей. Ужин состоится в таверне «Царь Соломон». Я сяду возле д’Этиоля, назову его своим другом, поклянусь ему заколоть всех, кто только осмелится посмотреть на его жену. В ту минуту, когда будут наливать шампанское, я насыплю в его бокал достаточную дозу слабительного порошка, который обычно ношу с собой и который уже оказал мне столько услуг…

— Как! — удивился Ришелье. — Вы употребляете слабительное?

— Это превосходное средство. Если бы вы знали, скольким победам над женщинами обязан я ему!

— Что за необычный способ обольщения. Расскажите мне о нем.

— Ничего не может быть проще. Когда мне нужно расстроить чье-либо свидание, я ужинаю, обедаю или завтракаю — в зависимости от времени суток — с этим приятелем. Порошок делает свое дело: незадачливый любовник, чувствуя себя нездоровым, вынужден послать письмо с извинениями. Я беру на себя поручение, вижусь с красавицей и рассказываю ей о неверности ее возлюбленного. В результате — обида, желание отплатить той же монетой.

— Способ замысловатый, — заметил Ришелье.

— Дав двойную дозу, — продолжал Морлиер, — я освобожу вас от д’Этиоля до послезавтра.

— Прекрасно.

Морлиер протянул руку, раздалось бренчанье золота, и шевалье засунул руку в карман.

XXXIV. Сестры

— О! Как прекрасны эти бриллианты, милая Нисетта! Подними руку к свету, дай мне их рассмотреть.

Нисетта послушно подняла левую руку, и на нее упал свет от ламп и люстр.

— Как он блестит!

— Твой бриллиант, Сабина, тоже очень хорош! Дай взглянуть!

Сабина подняла руку, на которой сверкал подаренный ей королем перстень. Молодые девушки разговаривали в Цветочной гостиной. Бал продолжался. Гости решили веселиться до рассвета.

После отъезда короля, который не произвел никакого волнения, потому что для большинства инкогнито его было сохранено, Ролан привел свою сестру и невесту в гостиную, чтобы они могли отдохнуть от шума и толпы. Нисетта и Сабина сняли маски и сели рядом, держась за руки; они смотрели друг на друга, и в выражении взгляда Нисетты было глубокое восхищение.

Вошли Жильбер и Ролан. Жильбер был в костюме неаполитанского крестьянина. Увидев молодых людей, Нисетта и Сабина пришли в замешательство.

— Поздно, — сказала Сабина, — нам пора ехать.

Сабина взяла под руку Жильбера. Она опиралась на эту сильную руку с доверием слабого создания, которое не сомневается в покровительстве сильного. Ролан шел впереди с Нисеттой.

— Какие новости? — спросила Сабина, наклоняясь к Жильберу.

— Еще ничего определенного, — ответил он.

— Однако вы надеетесь?

— У меня есть могущественный друг из приближенных Фейдо, он поможет мне.

Сабина прижала к сердцу руку Жильбера.

— Приложите все силы, — сказала она. — Я должна узнать, кто хотел убить меня.

В этом порыве было столько душевных сил, что Жильбер с восторгом посмотрел на Сабину.

— Я узнаю, — твердо пообещал он.

Жильбер и Ролан, Нисетта и Сабина, прежде чем покинуть гостиную, надели маски. В ту минуту, когда обе пары вышли в переднюю, два экипажа остановились у подъезда. Один — нанятый Роланом, другой был каретой без герба. Из нее вышел шевалье де Морлиер. Жильбер посадил в экипаж Сабину, потом, предоставив Ролану заниматься Нисеттой, поспешно отступил и положил правую руку на плечо Морлиера, который, прежде чем выйти из кареты, тоже надел маску.

— Черт побери! — пробормотал Морлиер, останавливаясь и оборачиваясь.

Жильбер пристально посмотрел на него. Глаза Жильбера сверкали сквозь прорези маски.

— Откуда ты? — спросил он.

— Из Красного дома, — ответил шевалье.

— Ты видел герцога?

— Видел.

— Он говорил с королем?

— Да. Завтра вечером король желает отужинать с мадам д’Этиоль, и Ришелье привезет ее в Версаль.

— Герцог позволил тебе действовать по твоему плану?

— С охотой.

— И ты сделаешь все, как я тебе велел?

— Разумеется. Когда я высказал свой план герцогу, он нашел мой способ чрезвычайно забавным.

— Хорошо! Пригласи сегодня вечером в половине шестого д’Этиоля и будь с ним неразлучен, как тень!

— Исполню. Будут другие указания?

— Нет. Ты можешь остаться здесь до окончания бала.

— На улицу Сент-Оноре, — сказал Жильбер, садясь на переднюю скамейку.

Экипажи, как правило, не имели тогда фонарей, так что внутри походили на темную берлогу, в которой ничего нельзя было рассмотреть. Закрыв дверцу, извозчик хлестнул лошадей, и экипаж медленно покатил по мостовой.

XXXV. Костер на улице

Экипаж продолжал медленно ехать. Было три часа утра. Обе молодые девушки сидели на скамейке, Жильбер — напротив Сабины, а Ролан напротив Нисетты. Ехали молча, но безмолвный разговор их переплетенных пальцев был выразительнее слов.

Вдруг среди тишины и мрака раздались громкие крики и блеснул яркий свет. Экипаж въехал на Ломбардскую улицу, где пылал потешный костер, вокруг которого молодые люди плясали и прыгали через пламя. На них были причудливые костюмы и маски. Без сомнения, они устроили свой праздник, как и богатые буржуа, но, если богачи украсили огнями ратушу, эти разожгли огонь прямо на улице. Увидев подъезжавший экипаж, молодые люди весело и насмешливо закричали: «Виват!» Потешный огонь занимал всю середину улицы, так что карете негде было проехать.

— Она проедет! — кричали одни.

— Не проедет! — спорили другие.

И они опять принялись петь и танцевать, окружив экипаж, словно стая хищных зверей.

— Мне страшно! — сказала Сабина.

— Пустяки, — возразил Жильбер. — Мальчишки забавляются. Поезжайте! — велел он извозчику, высунувшись из кареты.

К открытой дверце подступила толпа. Жильбер не стал ждать. Он схватил высокого парня, который кричал громче других, и оттолкнул его так сильно, что тот упал на мостовую и, падая, повалил еще трех человек. Грязные ругательства послышались из толпы. С десяток человек бросились на Жильбера. Он встретил их, не отступив ни на шаг, и двое других упали возле тех, которые не успели еще подняться.

— Брат! — слабым голосом позвала Нисетта.

— Жильбер! — вскрикнула Сабина.

Ролан выскочил из кареты и одним прыжком очутился возле Жильбера. В эту минуту яркий свет озарил улицу: в костер подбросили охапку соломы. Громкие крики раздались со всех сторон, внутренность кареты ярко осветилась.

— Господи! — вскрикнула Сабина с ужасом. — Это тот самый экипаж, в котором меня везли, когда хотели убить…

Она не успела договорить, как открытая дверца захлопнулась и лошади понеслись через костер. Пылающая солома, затоптанная лошадиными подковами и каретными колесами, разбросала настоящий дождь искр. Потом яркий свет сменился темнотой. Карета, увлекаемая лошадьми, катилась по направлению к кладбищу. Жильбер и Ролан вскрикнули в один голос и бросились за экипажем, опрокидывая всех на своем пути. Но лошади скакали быстро. Карета скрылась, не было слышно стука ее колес. Жильбер и Ролан добежали до кладбища и посмотрели друг на друга со страшным беспокойством.

— Испуганные лошади взбесились, — сказал Ролан. — О, если они опрокинут карету!

— Вперед! — вскрикнул Жильбер, бросаясь к той улице, откуда они выбежали.

— Куда ты бежишь? — спросил Ролан, останавливая его.

— Захватить одного из тех парней, чтобы узнать, где Сабина и Нисетта…

— Ты думаешь, что это новое покушение?

— Да. Беги за экипажем!

Жильбер бросился к тому месту, где был разведен костер. Солома догорала на мостовой. Улица была пуста. Жильбер внимательно осмотрелся вокруг и не увидел никого. Он был один.

Раздалось пение петуха. Глаза Жильбера радостно сверкнули. Он повернул на улицу Трусс-Ваш. Тень возникла перед ним.

— Вы? — с удивлением прошептал Жильбер. — Вы были здесь?

— Да, — ответил голос человека, прислонившегося к двери одного дома, — я был здесь, и у меня в курятнике пятеро из тех, кто плясал вокруг зажженной соломы.

— Ты их захватил?

— Да.

— О! Ты больше, чем мой помощник, ты мой брат! — Жильбер крепко пожал руку собеседника. — Но где же экипаж? — спросил он.

— Петух Яго, Индийский Петух и Черный Петух бросились по его следам.

— Тогда все идет прекрасно!

— Даже лучше, чем вы думаете. Нынешней ночью Петух Коротышка опознал трех человек, которые тридцатого января исчезли на улице Фран-Буржуа. Он пошел за ними со своими «курицами», и теперь эти трое должны быть в наших руках.

— Теперь, — продолжал Жильбер, — нам необходимы бумаги из секретного шкафа начальника полиции.

— Как их достать? — спросил Б.

— Я сам их достану.

— Когда?

— Через три дня.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверен, любезный Б.

— О! Вы самый великий из людей!

— А вы самый умный и самый преданный друг на свете.

Со стороны монастыря Сен-Мари раздалось пение петуха.

— Индийский Петух! — сказал Б.

— Верно, есть известие о карете.

— Не сомневаюсь. Пойдемте!

И оба исчезли в темноте.

XXXVI. Рапорт

Фейдо де Марвиль сидел в своем кабинете напротив главного секретаря Беррье. Их разделял стол, заваленный бумагами. Тут были все рапорты главных агентов, и начальник полиции с секретарем просматривал их. Фейдо взял несколько тетрадей и положил на стол перед Беррье. Тот подвинул к себе тетради, быстро пробежал глазами и взглянул на начальника полиции.

Фейдо встал.

— Открыто объявить себя на ее стороне, — сказал он, — помогать ей освободиться от мужа — это было бы прекрасно, если бы я был уверен в продолжительности ее успеха… но если это мимолетное увлечение, интрижка…

— Причем не первая, — заметил секретарь.

— После смерти герцогини де Шатору король не любил никого… серьезно.

— Да, розовый трон прекрасной герцогини еще не занят.

— Появится ли у нас на этот раз королева по левую руку?

— Ах, если бы это можно было знать наверняка!

— Я через час был бы у нее, а муж ее остался бы в Лионе.

— Перечитаем эти рапорты! — сказал он.

Беррье снова взял бумаги.

— «Вчера утром, — читал он, — герцог Ришелье послал Сен-Жана, своего доверенного слугу, к мадам д’Этиоль. Сен-Жан был принят тайно. Он просил ее назначить свидание его господину в тот самый день, прибавив, что герцог собирается поговорить с ней о деле крайне важном. Мадам д’Этиоль ответила, что не может принять герцога у себя, но что собирается на прогулку по саду Тюильри и в два часа будет в большой аллее. Ришелье отправился на свидание к мадам д’Этиоль. Между ними состоялся разговор, результатом которого стала договоренность».

Фейдо улыбнулся.

— Деланд вовсе не глуп, — заметил он.

— Я продолжаю, — сказал Беррье.

— «Рассветало, когда герцог потребовал карету. Король, видимо, был раздосадован необходимостью столь быстрого отъезда и дал это понять в выражениях, которые вселили радость в сердце мадам д’Этиоль и вызвали краску на ее лице. Король взял с нее обещание, что скоро у них будет новое свидание. Если ужин был весел, возвращение должно было быть печальное. Сен-Жан, доверенный слуга герцога, видел, что происходило внутри кареты через щель, которую он сделал и которая оказывает ему большие услуги. Эйлали ждала мадам у калитки сада. Мадам д’Этиоль вернулась домой, не возбудив ни малейшего подозрения. В полдень д’Этиоль пожелал видеть свою жену — его впустили.

— Как вы провели ночь? — спросил он.

(Не обвиняйте меня, монсеньор, что я фантазирую: я передаю буквально слова, услышанные Эйлали.)

— Хорошо! — ответила мадам д’Этиоль. — Со вчерашнего вечера я чувствую себя лучше.

— Вы кажетесь, однако, немножко бледны.

— Это последствия кризиса.

— А мне нездоровилось почти всю ночь.

— Что вас так беспокоило, месье?

— Вчера вечером я ужинал с друзьями… Я чувствовал себя очень хорошо, ел с отменным аппетитом, но этот Морлиер заставлял меня слишком много пить.

— Фи! — сказала мадам д’Этиоль, презрительно отвернувшись.

— Милая моя, это совсем не то, что вы думаете… у меня вдруг сильно заболел желудок, я думал, что у меня воспаление.

— Вы должны лечиться.

— И вы тоже, милая моя.

Д’Этиоль простился с женой. Сегодня вечером мадам д’Этиоль опять поедет в Версаль с герцогом».

— Этот рапорт очень точен и умно составлен, — заметил начальник полиции.

— Вот рапорт Леду, — продолжал Беррье.

— «Турншер, чтобы избежать огласки и не допустить скандала, отправил д’Этиоля в Лион под предлогом чрезвычайно важного дела. Норман д’Этиоль отбыл в три часа пополудни; вскоре он прибыл в Лион, потому что на дороге были приготовлены сменные лошади. Он отправился к маркизу де ла Валетту, главному контролеру провинции. Шевалье де ла Морлиер захотел проводить д’Этиоля до Масона, чтобы, по его словам, во время путешествия убедить д’Этиоля в превосходстве бургундских вин».

— Он в хороших руках, — сказал, улыбаясь, начальник полиции.

— Вот третий рапорт, Армана. Он сообщает, что вчера вечером мадам д’Этиоль, получившая свободу после отъезда мужа, уехала в Версаль с герцогом Ришелье и…

— И?.. — спросил Фейдо, видя, что Беррье остановился.

— Она еще там, — прибавил секретарь.

Наступило молчание.

— Что вы думаете об этом, Беррье? — спросил начальник полиции.

Секретарь приблизился вплотную к своему начальнику и посмотрел ему прямо в глаза.

— Вы хотите, чтобы я был откровенен? — спросил он.

— Будем говорить яснее, — сказал Фейдо де Марвиль. — Если мадам д’Этиоль сделается фавориткой, вы надеетесь со временем стать начальником полиции?

— Признаюсь в этом откровенно.

— Какое вознаграждение буду я иметь?

— Какое вы хотите?

— Я променяю это место только на главное интендантство.

— На лангедокское, например. Это ваша родина.

— Это было бы для меня удобнее всякого другого, но я приму и провансальское, потому что моя жена родом из Марселя.

— Если успех будет сопутствовать мне, я обязуюсь употребить все силы, чтобы исполнить ваше желание, и даю вам слово, что приму ваше место только после вашего назначения.

— Решено, любезный Беррье. Я питаю к вам такое доверие, какое и вы питаете ко мне. Теперь в случае, если вы потерпите неудачу, что я буду должен сделать для вас?

— Предоставить мне место главного откупщика. Я хочу заняться финансами. Турншер будет в восторге от моего покровительства и будет сам мне покровительствовать.

— Даю вам слово. Я убежден, что успешным все же будет ваш вариант.

— Так повидайтесь сами с мадам д’Этиоль, если убеждены в ее победе.

— Я не верю в свои успехи на посту начальника полиции. Вот уже год мне ничего не удается, дело Петушиного Рыцаря чрезвычайно повредило мне в глазах короля… Я понимаю неудовольствие его величества…

Дверь кабинета отворилась.

— Монсеньор д’Аржансон, — доложил посыльный.

— Министр! — с живостью сказал Фейдо, вставая. — Все, о чем говорили, решено? — спросил он Беррье.

— Да, если вы этого хотите, — ответил секретарь.

— Хочу.

— Что ж, начнем действовать. Я прямо от вас иду к мадам д’Этиоль.

— Идите и действуйте.

Министр вошел, Беррье низко поклонился и вышел.

XXXVII. Недовольство короля

Когда дверь закрылась, д’Аржансон пристально взглянул на начальника полиции.

— Любезный Фейдо, — сказал он, — с сожалением должен сообщить, что я принес вам плохое известие.

— Я этого ждал, — ответил Фейдо.

— Король поручил мне выразить вам его недовольство. Епископ Мирпуа приезжал сегодня утром просить короля возвратить свободу мнимому Петушиному Рыцарю, которого вы удерживаете, и король отдал мне приказание выпустить из тюрьмы каноника Ронье.

— Но возвратить свободу этому человеку, личность которого не была в достаточной мере доказана, — значит подвергнуться осуждению публики и расписаться в бессилии полиции!

— Этого требует король.

— Как! Я должен признаться, что не поймал Петушиного Рыцаря? Но ведь известие о его конце распространилось повсюду и спокойствие вернулось в Париж?

— Так захватите Рыцаря!

— Каким способом?

— Если бы я знал!

— Черт побери! — сказал Фейдо с тихой яростью.

Маркиз д’Аржансон стоял, не выражая желания садиться.

— Любезный Фейдо, — сказал он, — сейчас же освободите каноника Брюссельского капитула и объясните ему, как вы были обмануты. Теперь последний совет, любезный месье де Марвиль, последний…

— Я слушаю.

— Во что бы то ни стало захватите Петушиного Рыцаря. — И, слегка поклонившись, министр вышел.

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — сказал начальник полиции.

Вошел посыльный и принес письмо на серебряном подносе.

— От кого? — спросил Фейдо.

— Не знаю. Мне подали это письмо и велели немедля отнести его вам. Человек, принесший его, ждет ответа.

Фейдо де Марвиль распечатал письмо и прочел послание. Его мрачная физиономия вдруг просияла. «О! — подумал он. — Это было бы большим счастьем!»

Обратившись к посыльному, ожидавшему приказаний, он сказал:

— Проводите сюда этого человека!

Посыльный поклонился, вышел и почти тотчас вернулся.

XXXVIII. Старик

— Войдите, месье, — посыльный отворил дверь и посторонился.

Спустя мгновение на пороге показался человек лет семидесяти, сгорбленный, с белыми волосами, по-видимому, очень смущенный, не смевший идти ни вперед, ни назад и не знавший, что ему делать.

— Войдите! — повторил посыльный.

Старик вошел, и дверь за ним закрылась. Он медленно поднял голову, осмотрелся вокруг с беспокойством, и выражение робости и страха отобразилось на его физиономии.

— Подойдите ко мне! — сказал Фейдо тоном почти любезным.

Старик подошел, низко поклонившись несколько раз.

— Нас никто не услышит? — спросил он дрожащим голосом.

— Никто, — ответил Фейдо.

— Умоляю вас, заприте двери на замок.

— Говорите, говорите!

— Я не могу, я не буду спокоен, если вы не запрете двери. Я бедный старик, пожертвовавший своей жизнью для того, чтобы услужить начальнику полиции…

— Не бойтесь ничего!

— Говорят, что здесь пробито все насквозь: потолки, стены — все…

Фейдо улыбнулся и запер двери.

— Теперь, — сказал он, — вы можете быть спокойны.

— Да, — сказал старик, вздохнув с облегчением.

— Как вас зовут?

— Жюль Алексис Лоазо.

— Это вы написали письмо?

— Я, монсеньор.

— Это вы нашли то письмо с моим адресом, которое потом послали по почте?

— Я, монсеньор.

— Почему вы не пришли раньше?

— Я не смел, я боялся…

— Где именно вы нашли это письмо?

— О далеко отсюда! На улице Сент-Этьенн.

— Как вы его нашли?

— Утром. Я шел, заметил на мостовой бумагу и поднял ее…

Фейдо задумался.

— Вы знаете, — сказал он, — что я обещал награду тому, кто послал мне это письмо?

— Знаю и надеюсь, что получу ее.

— Вы, разумеется, получите, только…

— Только что? — с беспокойством спросил старик.

— Я должен иметь верное доказательство, что именно вы нашли письмо, потому что всякий может прийти ко мне и заявить то же самое.

Беспокойство старика, по-видимому, удвоилось.

— Но это правда, это правда! — стал уверять он.

— Вы можете это доказать?

— Увы, нет!

— Никто не видел, как вы подняли это письмо?

— Никто… я был один.

— Вы проводите агента на ту самую улицу и покажете место, где нашли это письмо.

— Хорошо, монсеньор.

— Вы не хотите ничего больше сообщить мне?

Старик казался сильно взволнованным.

— Я… не… могу… — пролепетал он, — однако… мне хотелось бы…

— Говорите! Не бойтесь ничего.

Старик выпрямился с усилием и посмотрел на начальника полиции.

— Дело касается Петушиного Рыцаря, — сказал он.

— Вы его видели?

— Да… очень часто. Он мой жилец.

— Рыцарь — ваш жилец! — закричал с изумлением начальник полиции.

— Да… но он не все время живет в этой квартире, а приходит туда время от времени.

— Где это?

— Ваше превосходительство, позвольте мне спросить: сколько, вы сказали, дадите тому, кто выдаст вам Рыцаря, настоящего Рыцаря, а не фальшивого?

— Я дам двести луидоров и место с жалованьем в две тысячи ливров.

— Это хорошо, но мало.

— Вы как будто намерены торговаться?

— Но ведь это действительно торг. Я продаю вам Рыцаря и назначаю цену.

— Какую?

— Я стар, мне остается жить недолго. Дайте мне вместо двух тысяч жалованья тысячу пистолей.

Наступило молчание. Фейдо сидел на кресле у камина, старик стоял перед ним.

— Вы знаете, где Петушиный Рыцарь? — спросил Фейдо.

— Знаю, — ответил старик.

— Где он?

— Очень близко отсюда.

— Очень близко, говорите вы?

— Гораздо ближе, чем вы думаете.

— Где же он?

— Я не могу этого сказать, но, если ваше превосходительство желает, я сведу вас с Петушиным Рыцарем.

— Когда?

— Когда вам угодно.

— Сегодня.

— Сейчас.

— Вы выдадите мне Петушиного Рыцаря?

— Вы будете стоять с ним лицом к лицу.

— Сделайте же это!

— Это уже сделано.

Фейдо откинулся на спинку кресла. Два пистолета были направлены в его грудь. Старик преобразился: глаза его горели, на губах мелькала насмешливая улыбка, в лице таилась угроза.

— Вы хотели видеть Петушиного Рыцаря, — сказал он, — глядите же на него, господин начальник полиции, он перед вами!

Фейдо не отвечал.

— Одно слово, одно движение — и вы умрете. Я вам сказал свое имя, мне не нужно угрожать вам другим образом.

С этими словами Рыцарь положил пистолеты на стол, потом, вынув из кармана одной рукой небольшой кинжал, взял его в зубы, другой рукой вынул из кармана тонкие и крепкие веревки и, подойдя к начальнику полиции, сказал:

— Дайте связать себя, или я вас убью! Этот кинжал отравлен. Мне стоит только уколоть вас — и вы мгновенно умрете.

С кинжалом в зубах, направив острие на начальника полиции, Рыцарь схватил обе руки Фейдо и крепко их связал, потом связал ему ноги и прикрутил веревками к креслу. Начальник полиции не мог сделать ни малейшего движения. Рыцарь заткнул ему рот.

— Вы будете отвечать наклоном головы, — сказал Рыцарь и извлек из кармана начальника полиции связку ключей.

— Который ключ от железного шкафа? — спросил он. — Я вам буду показывать их один за другим, и вы кивнете, когда увидите его.

Когда ключ был указан — де Марвилю ничего иного не оставалось, — Рыцарь открыл железный шкаф. Не говоря ни слова, он выбрал нужные бумаги, потом поднял двойное дно, взял свертки с золотом и банковские билеты. После этого он все запер, положил ключи в карман начальника полиции, сел перед бюро и начал писать. Закончив, он встал.

— Вот письмо к месье Беррье, — сказал он. — Я ему написал о том, что здесь случилось, и объяснил необходимость прийти и освободить вас. Я пошлю ему это письмо с дежурным посыльным.

Де Марвиль задыхался от бешенства, но не мог ничего поделать. Рыцарь низко поклонился, взял бумаги, золото и банковские билеты и тихо отпер дверь.

— Оставляю вам на память свои пистолеты, — сказал он, еще раз поклонился и вышел.

Часть третья. Граф де Сен-Жермен

I. Опера

В то апрельское утро 1745 года в Париже стояла ненастная погода: шел сильный дождь, дул порывистый ветер, а улицы представляли собой потоки липкой грязи.

Карета, запряженная двумя прекрасными лошадьми-тяжеловозами, с извозчиком в ливрее и напудренном парике, выехав с улицы Фромандо, повернула на улицу Сент-Сент-Оноре и остановилась у здания Оперы.

Лакей соскочил со своего места, распахнул дверцу, опустил подножку и отошел в сторону. Показалась маленькая ножка, хорошенькая головка, и грациозная женщина, очень кокетливо одетая, промелькнула, как быстрая тень, из кареты в вестибюль Оперы, предназначенный для артистов. Налево располагалась комната швейцара. Увидев молодую женщину, цербер низко поклонился.

— Для меня нет ничего? — спросила хорошенькая дама.

— Ничего, — ответил швейцар.

Она быстро прошла в коридор, в глубине которого находилась лестница, слабо освещенная тусклым фонарем. Молодая женщина проворно взбежала по ступенькам и открыла дверь.

— Я опоздала, Дюпре?

— Как всегда, дорогая Комарго.

— Меня ждут, чтобы начинать?

— Да. Все уже на сцене.

— Да-да! Я вас не задержу!

— Начнем, — сказал Дюпре, выходя на сцену. — Прошу занять свои места.

II. Визит Петушиного Рыцаря

— Итак, Аллар, пока не пришли Комарго и Сале, повторите это па.

— Отсюда начать, месье Дюпре?

— Да, моя красавица.

Дюпре отошел немного влево, к авансцене. Аллар, прелестная восемнадцатилетняя девушка с белокурыми волосами, голубыми глазами, гибким станом и удивительно стройными ножками, стала в третью позицию.

— Пятую! — сказал Дюпре. — Скрестите ноги совсем…

Аллар в точности исполняла команды. В этой позе она казалась нимфой, готовой к полету. Дюпре посмотрел на нее как тонкий знаток и сделал одобрительный знак головой. Затем он взял свою скрипку и сыграл на ней мелодию танца.

— Хорошо, хорошо, — говорил он, глядя, как Аллар танцует, — очень хорошо!..

Вдруг он сильно ударил по скрипке и закричал:

— Да не так!.. Три раза вы пробуете это движение, и оно не становится лучше…

За кулисами послышался звонкий голос, напевающий модный куплет. Сале в костюме балерины вышла на сцену.

— Где же Комарго? — спросила она, осматриваясь вокруг.

— Вот она, — ответил Дюпре, указывая на белую тень в глубине сцены.

Первые слова Комарго были: «Где Сале?» Первые слова Сале были: «Где Комарго?» Эти два вопроса как нельзя лучше обрисовывают положение дел.

Восхищаясь талантами друг друга, Комарго и Сале не могли не чувствовать друг к другу самой сильной зависти. Каждая имела свои успехи, своих поклонников, свои характерные танцы. Солисты и групповые танцоры окружили двух знаменитостей. Комарго и Сале поздоровались.

— Милая моя, — сказала Комарго, — вы знаете, что мы танцуем этот балет в Фонтенбло на будущей неделе?

— Да, — ответила Сале, — герцог Ришелье сказал мне об этом вчера. Король едет на войну и до отъезда хочет посмотреть, как мы танцуем.

— Не он, а маркиза…

— Маркиза? Какая маркиза? — спросил Дюпре.

— Новая, — смеясь ответила Комарго.

— О ком вы говорите?

— Спросите у Аллар. Турнегем ей об этом сказал.

— Но кто же эта новая маркиза?

— Мадам д’Этиоль, урожденная Пуассон, а теперь пожалованная титулом.

— Туда ей и дорога!

— Она официально объявлена фавориткой, имеет апартаменты в Версале и недавно представлена ко двору как маркиза де Помпадур.

— Нет слов, д’Этиоль достигла прекрасного положения.

— Да-да! — сказали, вздыхая, другие танцовщицы.

— И что, король серьезно увлечен этой дамой? — спросил Новерр.

— Влюблен, как никогда прежде, — ответила Комарго. — С минуты их разговора на последнем балу в ратуше, то есть в течение двух месяцев, он написал ей более сорока писем, запечатанных одной и той же печатью, на которой вырезан девиз: «Скромный и верный».

— А ее муж? — спросил Дюпре.

— Конечно, со временем он утешится, но сейчас он в отчаянии. Смешно слушать его жалобы на свою участь. Его можно видеть разъезжающим по улицам Парижа с заплаканным лицом. Он вздыхает и проклинает свою судьбу: «Моя жена, моя Антуанетта в Версале! Неблагодарная, жестокая!» И шлет ей письмо за письмом.

— Это правда, — сказала Аллар, — доказательством тому служит, что он поручил своему дяде Турншеру передать письмо жене, в котором писал, что все ей простит, если она вернется в его дом.

— Его утешит, — прибавила Комарго, — место главного откупщика.

— И он скоро вернется в Париж. Бедный д’Этиоль, как и его дядя, не может существовать без Оперы. Не правда ли, Аллар?

— Для его жены очень кстати приобрести новое имя, — заметил Дюпре.

— Для того и дали ей титул маркизы Помпадур. Ее апартаменты будут во всех королевских дворцах, а для того, чтобы она могла жить не нуждаясь, король назначил ей 500 тысяч фунтов в виде ренты и 750 тысяч на покупку земель и дворца Креси.

— Вместе с 500 фунтами, которые ей дал Машо за место главного контролера, отнятое у Орри, — сказала Комарго, — это составит около двух миллионов.

— Заработанных в два месяца!

— Милостивые сударыни, — сказал Дюпре, — все это интересно, но время идет, а мы не репетируем. Прошу вас на места!

— Когда поднимется занавес, — сказала Сале, — я должна лежать на этой скамье.

— Да, — подтвердил Дюпре.

— Но из нее торчат гвозди, — вскрикнула Сале, — они разорвали мне юбку.

— Ее зашьют… По местам!

Сале растянулась на скамье, стараясь не попасть на гвозди.

— Я вхожу с левой стороны, — сказал Новерр.

— Да! Ты, пастух, входишь и сначала не видишь спящей пастушки… Вдруг ты замечаешь ее — выражение удивления… Ты смотришь на нее — выражение восторга… Любовь пронзает тебе сердце… Ты видишь другую пастушку, которая подходит с противоположной стороны. Входите, Комарго!.. Ты и ее также находишь прелестной, ты в восторге. Твоя мимика должна ясно показывать, что ты чувствуешь… Ты понимаешь? Этот пастух, оказался между двумя столь хорошенькими, привлекательными женщинами… Которую из них полюбить? Бесподобно! Комарго входит и не видит тебя… Она смотрит на зеленые листья деревьев…

— Мне стоит только взглянуть на этих дам, чтобы думать об этом, — сказал Новерр, вытирая голову, на которую капало сало со свечи.

— Итак, ты колеблешься, — продолжал Дюпре. — Когда ты чувствуешь влечение к одной, ты должен сделать выпад вперед, потом пируэт, выражающий влечение к другой.

— Давайте поговорим о Дажé, — сказал Новерр, — его семейство преследуют несчастья. После того как его дочь едва не была убита, невеста его сына вдруг исчезла, и поговаривают, что она погибла.

— Вы знаете эту девушку, Новерр? — спросила Комарго.

— Я знаю ее лучше, — сказал Дюпре, — я был ее учителем танцев.

— Вы знаете подробности исчезновения и смерти этой девушки?

— Да, но расскажу их после репетиции.

— Нет-нет, сейчас!

— После!

— О, когда я так волнуюсь, я не могу танцевать! — заявила Комарго.

— И я тоже, — добавила Сале.

— Рассказывайте скорее, Дюпре! — воскликнула Аллар.

— Это не займет много времени, — начал Дюпре. — Это случилось в ночь большого маскарада в ратуше, на котором присутствовал король.

— Я была одета гречанкой, — перебила Комарго.

— А я китаянкой! — прибавила Сале.

— В эту ночь Нисетта и Сабина в карете возвращались со своими братьями, Роланом и оружейником Жильбером, когда, доехав до того места, где улицу Сен-Дени пересекает Ломбардская улица, им преградил путь костер. Люди на улице веселились, прыгали через огонь и не хотели их пропустить. Ролан и Жильбер вышли из кареты, а лошади понеслись, как будто закусив удила.

— А девушки остались в карете одни? — спросила Аллар.

— Да. По какой дороге понеслась карета, узнать не смогли. Ролан и Жильбер целую ночь разыскивали ее и не нашли. Утром Сабина вернулась к отцу. Она была бледна и едва держалась на ногах. Одежда ее была запачкана и изорвана… Она рассказала, что, испугавшись быстрого бега лошадей, потеряла голову, успела открыть дверцу и выскочила из экипажа. Девушка упала и лишилась чувств… Опомнившись, Сабина собралась с силами и добралась до дома. Она думала, что извозчику удалось остановить лошадей и что Нисетта уже вернулась, но Нисетта пропала.

— Целую неделю, — прибавил Новерр, — разыскивали карету, но так и не смогли найти.

— Что же с ней случилось?

— Она утонула.

— Через девять дней после ее исчезновения один рыбак, проезжая под мостом Нотр-Дам, почувствовал, что его лодка наткнулась на что-то твердое. Он остановился, друзья помогли ему и вытащили из воды экипаж. Обе лошади были в него еще впряжены. Внутри экипажа нашли труп женщины.

На этой женщине, ужасно обезображенной долгим пребыванием под водой, было платье, в котором Нисетта ходила на бал в ратушу.

— А извозчик?

— Его труп нашли возле Нового моста, его туда прибило течением.

— О, это ужасно! — сказала Сале.

— Теперь, когда вы знаете все и мне нечего более сообщать вам, — продолжал Дюпре, — думаю, мы можем начать репетицию.

— Неужели вы думаете, что это располагает нас к танцам? — сказала Аллар, качая головой. — Мне скорее хочется плакать, чем танцевать.

— Быть может, это воспоминание о ваших бриллиантах заставляет вас плакать? — спросил Новерр.

— Конечно, ничего веселого в их пропаже нет, — сказала Аллар, вздыхая, — они были очень хороши, и я почти их не видела!

— Стало быть, вы сознаетесь, что вам их жаль?

— Конечно, жаль, но это сожаление не столь сильно меня огорчает, как то, что я услышала сейчас. О! Если бы для возвращения жизни Нисетте и выздоровления Сабины нужно было прожить без бриллиантов всю жизнь, я не колебалась бы, если бы эти бриллианты были у меня в руках.

— Они вновь у вас.

— Ах! — вскрикнула Аллар с испугом.

В ее маленькие ручки был вложен футляр. Безукоризненно одетый мужчина стоял рядом с ней и любезно ей кланялся. Он только что поднялся на сцену.

Все присутствующие рассматривали незнакомца с удивлением.

— Это он! — сказала наконец Аллар.

— Я самый, сохранявший в глубине сердца нежную симпатию, которую вы сумели внушить.

— Но… Вы…

— Я — Петушиный Рыцарь!

— Ах, я его узнала! — пришла в восторг Комарго.

— Я счастлив, что смог произвести на вас такое глубокое впечатление, что через три месяца вы узнали меня, хотя видели не более одной минуты. — И незнакомец любезно поклонился.

— Ну да, это он! — вскрикнула Сале.

Рыцарь еще раз учтиво поклонился.

III. Рубиновые розы

Можно себе представить, как велико было общее изумление. Танцоры, танцовщицы, музыканты — все будто сомневались в том, что происходит.

Рыцарь, который, казалось, чувствовал себя столь же непринужденно, как знатный вельможа, привыкший к Опере, подошел к Аллар и сказал ей:

— Мой очаровательный друг, искренне прошу у вас прощения за то, что так долго хранил у себя эти вещи, но я хотел, чтобы Турншер их выкупил. Поверьте, банкир всячески чинил тому препятствия! Я написал ему, он не ответил. Находя его молчание не совсем приличным, я послал к нему преданного друга, который привез его ко мне сегодня утром. Турншер не сразу согласился приехать, но настойчивость моего друга одержала верх: Турншер выкупил бриллианты. Он дал мне чек на свою контору, и я послал за деньгами. Когда деньги были доставлены, друг мой отвез Турншера. Тогда я велел запрячь свой экипаж и, зная, что вы в Опере, приехал сюда. Вот ваши бриллианты, моя красавица, и, так как я заставил вас долго ждать, я позволил себе прибавить к этому бриллиантовому великолепию изумрудные серьги, которые прошу вас принять от меня на память.

С этими словами Петушиный Рыцарь вынул из кармана бархатный футляр и протянул его Аллар. В нем лежали великолепные изумрудные серьги с черным жемчугом. Аллар держала в правой руке футляр с бриллиантами, в левой — с изумрудами и, казалось, была ослеплена.

— О, это слишком прекрасно! — шептала она. — Как сон!..

— Как это великолепно! — вскрикнул Новерр, ослепленный блеском драгоценностей.

Рыцарь подошел к лакею в ливрее, который ждал его за кулисами, взял у него два бумажных пакета и, вернувшись к Сале и Комарго, которые, как зачарованные, не спускали с него глаз, поклонившись им, сказал:

— Милостивые государыни, вы любите розы, и я хотел бы, чтобы вы надолго сохранили эти цветы.

Он подал им пакеты. Комарго и Сале дрожащими руками разорвали бумагу. Крики восторга сорвались с их губ. В руках каждой из девушек оказалась роза из великолепных рубинов, с изумрудными листьями, золотым стеблем и топазовыми шипами.

Розы были совершенно одинаковы. Сцена становилась прямо-таки фантастической. Петушиный Рыцарь, отъявленный разбойник, который должен сидеть в тюрьме, вдруг предстал перед собравшимися: спокойный, улыбающийся, изысканно одетый. Он возвратил бриллианты одной танцовщице и преподнес богатые подарки другим с непринужденностью знатного вельможи — это было невероятно.

— Господа, — сказал Рыцарь, видя, что многие переглядывались, — я пришел к вам как друг и не имею никакого намерения, которое могло бы вас обеспокоить, — даю вам слово!

Что касается меня, то я, хотя нахожусь среди вас один, но нисколько не тревожусь, спокоен, весел и уверен в себе.

Слово «уверен» было произнесено столь выразительно, что нельзя было сомневаться: это было и предупреждение, и угроза. Было очевидно, впрочем, что такой человек, как Петушиный Рыцарь, не мог безрассудно подвергать себя опасности, не приняв заранее предосторожностей.

Рыцарь подошел к Сале и Комарго.

— Я буду просить вас об одной милости, — сказал он, — вы согласитесь исполнить мою просьбу?

— Милостивый государь, — ответила Комарго с очаровательным достоинством, — вы носите имя, которое внушает ужас, но ваше лицо вовсе не внушает подобного чувства. Кем бы вы ни были на самом деле, я лично не имею никакой причины отказать вам в просьбе.

Рыцарь обратился к Сале.

— А вы, мадемуазель Сале?

— Я думаю так же, как и моя подруга Комарго, — ответила танцовщица.

— Если так, я прошу вас станцевать для меня одного то чудное па из балета «Характерные танцы», которое вас прославило.

— Охотно! — ответила Комарго. — Любезный Дюпре, прикажите дать нам место на сцене и сыграть арию.

Рыцарь наклонился к Дюпре.

— Попросите всех, находящихся в зале, не выходить, — сказал он шепотом, — для них будет опасно подниматься или спускаться с лестницы.

Представление началось, оно было восхитительно. Никогда Сале и Комарго не танцевали более увлеченно, более грациозно, более вдохновенно. Рукоплескания посыпались со всех сторон.

— Милостивые государыни! — сказал Рыцарь, вставая. — Никакие слова не могут выразить то, что вы заставили меня почувствовать. Это одна из самых счастливых страниц моей жизни!

Он нежно поцеловал руки Комарго и Сале и, выпрямившись с гордым достоинством, сказал:

— С этой минуты я ваш друг, а я не шучу этим званием, когда его даю. Дружба моя могущественна. Вам теперь нечего бояться. В любое время дня и ночи повсюду, где вы будете, вам гарантирована неприкосновенность. Никакая опасность не будет угрожать вам, так как сильная рука всегда будет между этой опасностью и вами.

Комарго и Сале, глубоко взволнованные, не нашли, что ответить. Ситуация была настолько странной, что они не могли сказать ни слова.

Рыцарь, подойдя к Дюпре, Новерру и Гарделю, сказал:

— Господа! Мои люди отдали швейцару корзины с посудой, закусками и винами. Эти корзины — для артистов Королевской музыкальной академии. Прошу вас от моего имени угостить их этим ужином.

На этот раз ахнули все, Рыцарь же поклонился, повернулся и исчез.

— Это сон? — сказал Дюпре.

— Я испытываю к Петушиному Рыцарю полное доверие, — сказала Комарго, — и хотела бы знать, что в этих корзинах.

— И я тоже, — сказала Сале.

— Пусть их принесут! — велел Дюпре.

— И мы будем ужинать сегодня после представления.

— Но надо предупредить всех наших друзей.

— Мы пошлем им приглашения.

— Вот первая корзина, — сказал швейцар, указывая на служащего театра, который шел за ним, сгибаясь под тяжестью огромной корзины.

— Ах, какой очаровательный человек этот Рыцарь! — воскликнула Аллар, продолжая любоваться своими драгоценностями. — Я жалею только об одном — что он прекратил свои визиты ко мне…

IV. Граф де Сен-Жермен

Сойдя со сцены в сопровождении своего лакея, Петушиный Рыцарь прошел мимо комнаты швейцара и достиг выхода. Великолепная карета, запряженная двумя большими гнедыми нормандскими лошадьми в богатой упряжи, стояла перед театром рядом с каретой Комарго. Лакей проворно опередил своего господина, одной рукой он открыл дверцу, другой опустил подножку. Рыцарь быстро подошел и сел в карету на зеленое бархатное сиденье.

— В особняк министерства иностранных дел, — сказал он.

Когда карета повернула за угол улицы Сент-Оноре, Петушиный Рыцарь опустил шелковые шторы. Через четверть часа карета въехала во двор министерства иностранных дел и остановилась перед парадным подъездом. Шторы поднялись, лакей отворил дверцу, и из кареты вышел человек.

Вышедший из Оперы и севший в карету Петушиный Рыцарь был молодым человеком двадцати пяти — тридцати лет с напудренными волосами, светлыми бровями, белолицый и румяный. На нем был фиолетовый бархатный сюртук, вышитый золотом, белый атласный жилет, также с вышивкой, а на голове простая треугольная черная шляпа.

Тот же человек, кто приехал в особняк министерства иностранных дел и вышел из кареты, оказался мужчиной лет сорока, с черными бровями и очень смуглым лицом. Он был одет в бархатный сюртук лазурного цвета, подбитый палевым атласом, с сапфировыми пуговицами, осыпанными бриллиантами. На голове у него была черная шляпа, обшитая испанскими кружевами со шнуром из сапфиров и бриллиантов. Пряжки на башмаках и цепи двух часов с печатями и брелоками гармонировали со всем костюмом.

Лакей, отворивший дверцу, нисколько этому не удивился. Приехавший вошел в переднюю и проследовал в приемную.

— Как прикажете доложить о вас? — спросил огромный лакей, низко кланяясь.

— Граф де Сен-Жермен! — ответил господин.

Лакей исчез, затем вернулся и, открыв обе двери, доложил громко:

— Граф де Сен-Жермен!

— Милости прошу, любезный друг! — послышалось из другой комнаты. — Я уже отчаялся видеть вас!

Дверь закрылась. Граф де Сен-Жермен и маркиз д’Аржансон остались одни в кабинете министра иностранных дел.

— Ну что? — продолжал д’Аржансон. — Вы готовы?

— Готов, маркиз.

— А бриллиант короля?

— Вот он!

Сен-Жермен пошарил в кармане жилета и вынул маленький футляр. Маркиз взял футляр, открыл его и начал внимательно рассматривать довольно большой бриллиант.

— И это тот самый камень?

— В этом легко убедиться: Бемер, ювелир короля, подробно осмотрел и взвесил его, прежде чем я его забрал. Пусть же рассмотрит камень еще раз.

— И пятно исчезло?

— Вы же видите.

— Мы едем в Шуази сию же минуту, граф.

— Как скажете, маркиз.

Министр позвонил.

— Карету! — приказал он вошедшему лакею.

Лакей поспешно ушел, а д’Аржансон продолжал рассматривать бриллиант.

— Карета готова, — сказал лакей, открывая дверь.

Д’Аржансон взял шляпу, Сен-Жермен пошел за ним.

— Уже довольно поздно! — сказал министр, спускаясь со ступеней крыльца.

— Только четверть пятого, — возразил граф.

— Надо приехать хотя бы за час до ужина.

— А в котором часу ужинает король?

— В шесть.

— В нашем распоряжении три четверти часа, чтобы успеть к желаемому времени.

Карета, запряженная четверкой, стояла перед крыльцом.

— Ваши лошади проделают весь путь за три четверти часа? — спросил Сен-Жермен.

— Не уверен, и это чрезвычайно досадно.

— Тогда сядем в мою карету, а вашей четверке прикажите ехать за моей парой, и, если они не отстанут до Шарантона, я объявлю их лучшими лошадьми в мире.

— Как же быстро ваши лошади смогут доехать до Шуази?

— Менее чем за три четверти часа.

— Это невозможно!

— Попробуем.

Министр согласно кивнул. Сен-Жермен позвал своего лакея. Тот немедля велел карете подъехать. Министр и граф сели.

— В Шуази, как можно скорее! — сказал Сен-Жермен.

Не успел он закончить фразу, как дверца захлопнулась и карета понеслась быстрее молнии. За несколько минут спутники достигли набережной, путь был свободен, лошади понеслись еще скорее, и карета графа оставила далеко позади четверку министра уже на полпути до Шарантона.

V. Вечный жид

Не пойдем мы больше в лес:

Лавры срезаны;

Их сегодня господин

Унесет с собой!

Мадемуазель де Шароле, выпустив руку мадам де Бранка, оставила свободный проход, чтобы король мог войти. Все происходило в маленькой Розовой гостиной замка Шуази. Восемь самых хорошеньких женщин при версальском дворе держались за руки, составляя круг и играя в ту детскую игру, которую придумала новая фаворитка и для которой сама сочинила слова. Это были мадемуазель де Шароле, мадам де Бранка, де Гебриан, де Жевр, де Маршэ, д’Эстрад, де Вильмен и, наконец, маркиза де Помпадур. Они, танцуя и припевая, образовали большой круг. Людовик XV, остававшийся вне круга, ждал, чтобы открыли проход, по правилам игры. В ту минуту, когда мадемуазель де Шароле отпустила руку своей соседки мадам де Бранка, король медленно подошел и вступил в круг, закрывшийся за ним. Танцы, на минуту прерванные, опять начались и дамы принялись петь:

Посмотри же, как танцуют!

Прыгай, танцуй!

Любую целуй!

Король разорвал круг, все разбежались, но Людовик успел схватить одну даму. Семь других тотчас окружили Людовика и его пленницу.

— Рад видеть вас, — сказал король, выходя из круга под руку с маркизой Помпадур и делая дружеский знак входившему человеку.

Вошедший был мужчина лет пятидесяти, высокого роста, с гордым, величественным и мужественным лицом, в блеске глаз которого, в движениях и позе чувствовалась привычка повелевать. Это был Мориц, граф Саксонский, незаконный сын Августа, короля польского и Авроры Кенигсмарк. В 1743 году Людовик XV произвел его в маршалы Франции, и накануне он получил главное начальство над армией в Голландии.

Маршал взял прелестную ручку, протянутую ему фавориткой, и любезно поцеловал.

— Когда вы едете? — спросил король.

— Завтра, государь. Мои повозки будут готовы к четырем часам утра. Послезавтра я буду в лагере, а в следующую ночь открою траншеи перед Турне.

— Это будет в ночь с тридцатого апреля на первое мая?

— Да, государь.

— А седьмого мая я приму начальство над армией.

— Это будет прекрасный день для войска, государь.

— И скверный для врагов Франции, — сказала с восторгом маркиза Помпадур.

В эту минуту Бридж, один из конюших короля, вошел в гостиную и, подойдя к Людовику XV, сказал:

— Государь, маркиз д’Аржансон приехал в замок.

— Один? — с живостью спросил король.

— Нет, государь, с ним какой-то господин.

— Скажите, что я согласен его принять, так же как и господина, приехавшего с ним.

Бридж поклонился и вышел. Король обратился к дамам, сказав:

— Вы увидите удивительного человека.

Дверь, затворившаяся за Бриджем, открылась вновь: маркиз д’Аржансон и граф де Сен-Жермен вошли в гостиную.

— Подойдите, д’Аржансон, — велел король, — вы знаете, что в Шуази этикет отменен.

Маркиз подошел и сказал:

— Государь, позвольте мне иметь честь представить вам графа де Сен-Жермена.

— Граф де Сен-Жермен сам так хорошо представился, что ему незачем прибегать к вашей помощи, любезный д’Аржансон. Привез ли он бриллиант?

— Да, государь.

— Дайте мне его, — обратился Людовик XV к графу де Сен-Жермену.

Сен-Жермен вынул из кармана ящичек, сделанный из агата.

— Государь, — сказал он, — вы приказали взвесить бриллиант, прежде чем отдали его мне?

— Да, Бемер взвесил его в моем кабинете.

— Я прошу ваше величество простить мне вопрос, который я вынужден задать, но при таких обстоятельствах я считаю необходимым устранить даже тень сомнения. Ваше величество помнит форму бриллианта?

— Как нельзя лучше.

— И то место, где было пятно?

— Слева, возле большой грани.

— И величину этого пятна?

— Я как сейчас его вижу.

Сен-Жермен низко поклонился, потом раскрыл ящичек и подал королю бриллиант, который показывал маркизу д’Аржансону.

Людовик взял бриллиант, рассмотрел его с большим вниманием и удивленно поднял брови. Он наклонил голову, посмотрел на Сен-Жермена, который оставался бесстрастен, потом снова стал рассматривать бриллиант, держа на ладони.

— Как это странно! Позовите Бемера! — велел он лакею.

Придворный ювелир вошел почти тотчас.

— Бемер, — сказал ему король, — вы узнаете этот бриллиант?

Ювелир взял бриллиант и стал изучать его еще внимательнее, чем король.

— Это тот самый бриллиант, который я отдал графу де Сен-Жермену при вас три недели назад на маскараде? — спросил король.

— Кажется, государь, — ответил Бемер.

— Но вы в этом не уверены?

— Я могу узнать это наверняка. У меня записан его вес и снят с него слепок.

— Так узнайте.

Бемер вынул из кармана маленькие медные весы в кожаном футляре и две гипсовые формы и поставил все это на стол.

— Точь-в-точь! — объявил ювелир.

Он вынул бриллиант, положил на весы, взвесил и сказал:

— И вес точно такой, государь. Я заявляю, что это тот самый камень, который я взвешивал и рассматривал три недели назад в присутствии вашего величества. Единственная разница состоит в том, что на том было пятно, которого здесь нет.

— Как вы это объясните?

— Я не могу объяснить этого, государь.

— Но что же вы думаете?

— Я думаю, что граф — чародей!

— Сколько стоил этот бриллиант, месье Бемер? — спросила маркиза Помпадур.

— С пятном? — уточнил ювелир.

— Да.

— Король заплатил мне за него шесть тысяч.

— А теперь сколько он стоит?

— Десять тысяч.

— Десять тысяч?

— Да, я готов заплатить такую сумму за этот камешек!

— Вы умеете уничтожать пятна на драгоценных камнях, — продолжала маркиза, — а умеете ли вы делать большие бриллианты из маленьких?

— Это трудно.

— Но все-таки возможно?

— Все на свете возможно, маркиза. Но жемчуг увеличить легче, чем бриллиант.

— Неужели? Вы знаете этот секрет?

— Давно знаю.

— Вы можете увеличить жемчужины и сделать их красивее?

— Да, маркиза.

— И как много времени это потребует?

— Самое меньшее — один год.

— Как сильно может увеличиться жемчужина за год?

— На пятую часть объема. Через три года жемчужина сделается вдвое больше.

— А какие средства вы используете для этого?

— Самые естественные средства.

— Вы можете открыть тайну — что это за средства?

— Я обещал тому, кто открыл ее мне, не открывать более никому.

— По крайней мере, нельзя ли узнать имя этого человека?

— Барам-Бори, самый великий ученый из ученых Багдада.

— Один из ваших друзей?

— Мы путешествовали вместе много лет и занимались ловлей жемчуга. Это очень интересно.

— Вы были в Персидском заливе? — спросил король.

— Был, государь. Я провел лучшие годы в этом великолепном климате, в краю Евфрата, в настоящем земном раю.

— И ловили жемчуг? — спросила маркиза Помпадур.

— Да, маркиза. Эта ловля нелегка и очень опасна, поэтому ловцы редко доживают до старости.

— Боже мой! — вскрикнула маркиза Помпадур.

— Чтобы научиться хорошо нырять, они всю жизнь проводят в море. Они смазывают маслом отверстия ушей, а в нос надевают рог, чтобы дольше выдерживать без воздуха. Мои пловцы питались только финиками, чтобы стать тоньше и легче. Между ними был один замечательный ловец — Джонеид. Ловя жемчуг на берегу Карака, он искал устриц на глубине восемнадцати-девятнадцати саженей, что соответствует глубине 126 футов, и приносил мне раковины с великолепным жемчугом. Джонеид никогда не ошибался, он был одарен удивительной проницательностью. Когда я взял его к себе, он ловил жемчуг уже семь — десять лет.

— Сколько же ему было в ту пору?

— Кажется, сто пять лет.

Все гости короля переглянулись с удивлением. Граф де Сен-Жермен выражался так просто и ясно, что ему нельзя было не верить.

— В Персии, в Индии и в Китае живут гораздо дольше, чем в Европе, — продолжал граф, по-видимому не замечая произведенного им впечатления. — В Монголии я имел честь провести несколько лет при дворе короля Минощера, царствованию которого тогда наступил сто второй год.

— И вы долго у него оставались? — спросил Людовик XV.

— Десять лет.

— До самой его смерти?

— Нет, он умер через восемь лет после моего отъезда.

— Выходит, он царствовал сто двадцать лет?

— Он царствовал бы еще дольше, если бы последовал моим советам, но он не хотел меня понять.

— Какие же советы вы ему давали?

— Насчет приготовления эликсиров из сока некоторых растений. Он не стал лечиться у меня и умер.

— В котором году?

— В 1515-м, 1 января, в тот самый день, когда во Франции его величество Франциск Первый вступил на престол. Этот год я провел в Париже и имел счастье присутствовать при вступлении на престол великого короля. Энтузиазм парижан был чрезвычаен, хотя и горе их было велико, потому что Людовик Двенадцатый был очень любим народом.

Все присутствующие были поражены, услышав, что этот человек присутствовал при вступлении на престол Франциска I. Чтобы поверить в эти слова, надо было допустить, что ему было более двухсот тридцати лет.

— Вы должны предоставить доказательство правоты ваших слов.

— У меня нет никаких доказательств, кроме письма короля Франциска.

— Король Франциск вам писал? Зачем? Как? По какому случаю?

— По случаю погребения в Сен-Дени Людовика Двенадцатого. В то время, государь, был обычай, что тело короля несли до первого креста Сен-Дени солевозчики. Там они передавали его монахам.

— Это письмо при вас? — спросил Людовик.

— Да, государь.

— Дайте его мне!

Сен-Жермен вынул из кармана жилетки портмоне удивительной работы, усыпанное бриллиантами. Он раскрыл портмоне, вынул пергамент с королевской печатью Валуа и подал его королю. Людовик XV развернул пергамент и пробежал его глазами, потом, обернувшись к маркизе Помпадур, прочел вслух:

— «Я доволен тем, что сделал мой верный подданный, граф де Сен-Жермен. Франциск».

— Это почерк, — сказал Людовик XV, обращаясь к графу, — действительно Франциска Первого. У меня есть его письма, которые я часто читал и которые не оставляют во мне ни малейшего сомнения. Я не понимаю только, как это письмо могло быть написано вам.

— Почему же, ваше величество?

— Потому что оно написано 10 января 1515 года, а теперь 26 апреля 1745-го.

— Государь, вот другое письмо, которое написал мне в 1580-м Мишель Монтень, шестьдесят пять лет спустя после письма короля Франциска.

Сен-Жермен подал Людовику XV другой пергамент. Король пробежал его глазами, потом подал маркизе Помпадур, которая прочла вслух:

— «Нет ни одного хорошего человека, который, если бы дал на рассмотрение законов свои поступки, свои мысли, не был бы достоин виселицы шесть раз в своей жизни; видеть такого было бы жаль, казнить — несправедливо».

— Как же вы объясните ваш возраст? Вы принимаете эликсир долголетия?

— Эликсир долголетия выдуман шарлатанами и способен только обманывать глупцов.

— Однако вы единственный человек на свете, проживший столько времени.

— Нет, государь! Многие жили дольше меня. Ной прожил триста пятьдесят лет, как об этом говорит Библия; Мафусаил умер на девятьсот шестидесятом году. Есть много других примеров. Дженкинс, английский рыбак, который женился в третий раз на сто тридцать третьем году, овдовел в сто сорок семь лет и дал обет не жениться больше никогда, служит недавним и очевидным тому доказательством. В Европе живут мало, это правда, но на Востоке живут долго.

— Почему?

— Потому что в Европе живут скверно, а на Востоке умеют жить. В Персии и в Индии, этой колыбели человечества, торжествуют над смертью, потому что с ней шутят. Здесь нас убивают доктора, хирурги, аптекари. Там же борется природа и побеждает. Зачем отрицать продолжительность жизни животных и растений, чему служат доказательством деревья в наших лесах, живущие по нескольку столетий? Карпы Фонтенбло носят золотые кольца Франциска Первого.

— Я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы вы достигли возраста карпов, — сказал король, смеясь, — но, так как вы имели честь часто видеть Франциска Первого, расскажите мне о нем и его дворе. Правда ли, что он был очень любезен?

— Любезен, как только возможно, но лишь когда сам того хотел. Король Франциск был очень красив. По силе, ловкости, неустрашимости он был равен рыцарю «Круглого стола». Когда после смерти Людовика Двенадцатого, опечалившей Францию, Франциск Первый вступил на престол, королевство словно помолодело.

— Я как будто вижу Франциска Первого, — сказал Людовик, по-видимому принимавший живое участие в том, что слышал.

— Двор этого короля был блистателен? — спросила маркиза Помпадур.

— Совершенно верно, но двор внуков Франциска все-таки превосходил его во многом. Во времена Мари Стюарт и Маргариты Валуа двор был очаровательным царством. Эти две королевы были образованными женщинами. Они сочиняли стихи. Приятно было их слушать.

— Однако, граф, — спросил король, — сколько же вам лет?

— Государь, я не знаю.

— Вы не знаете, сколько вам лет?

— Совершенно верно. У меня есть воспоминания детства, но неопределенные и неточные.

— Но вы помните своих родителей?

— Я помню свою мать. Я помню, что накануне моих именин моя мать, которую я не должен был видеть более, поцеловала меня со слезами и надела мне на руку свой портрет.

— Он еще у вас?

— Я не расстаюсь с ним никогда.

Сен-Жермен приподнял рукав и показал королю медальон с миниатюрным портретом на эмали, изображавшим прекрасную женщину в богатом и странном костюме.

— К какому времени может принадлежать этот портрет? — спросил король.

— Не знаю, государь, — сказал Сен-Жермен, опуская рукав. — Я помню в моем детстве только прогулки на великолепных террасах, с блистательной и многочисленной свитой. Мне воздавали большие почести. Часто в Вавилоне, прохаживаясь по развалинам древнего города, в Багдаде, странствуя по окрестностям, возле других развалин, мне казалось, что я слышу мелодичные голоса, напевающие мне песни. Очевидно, воспоминания пробуждались во мне. Я видел себя ребенком, блуждающим одиноко и беззащитно среди огромного леса, и слышал вокруг меня рев хищных зверей.

— Но до какой именно эпохи восходят ваши воспоминания? — спросил король.

— Я не могу этого определить. Я жил долго, очень долго в отдаленных странах, не зная о существовании Франции. Я жил в Америке, прежде чем она была открыта европейцами. Все, что я могу утверждать, так это только то, что в первый раз я находился во Франции в царствование Людовика Девятого, вскоре после его первого Крестового похода, то есть в 1255-м или 1260 году.

— Стало быть, вам пятьсот шесть лет?

— Больше, государь. Мой второй камердинер служит мне уже пятьсот сорок два года.

— Вот хороший слуга! — сказала, смеясь, маркиза Помпадур.

В эту минуту Бридж подошел сказать шепотом что-то королю. Людовик XV сделал утвердительный знак, Бридж вышел.

Эффект, произведенный рассказом графа де Сен-Жермена, был невероятен. Все гости короля смотрели то на графа, то молча переглядывались между собой, будто спрашивая: действительно ли они слышат это? Граф же оставался спокойным и бесстрастным и разговаривал с непринужденностью и легкостью человека, привыкшего находиться в высшем обществе.

Маршал Саксонский, который не произнес ни слова после приезда графа, вдруг подошел к нему и спросил:

— Правда ли, что вы говорите на всех существующих языках?

— Почти на всех, — ответил граф.

— Это правда, — сказал король, — я в этом убедился во время маскарада в ратуше. Я слышал, как граф говорил по-итальянски, по-немецки, по-португальски, по-английски, по-арабски так же хорошо, как он говорит по-французски.

— Вы великий ученый?

— Я много учился и теперь еще учусь.

— Что же вы знаете?

— Я могу узнать будущее, маршал, через невидимых духов, которые будут мне отвечать.

— Эти духи знают будущее?

— Они видят его перед собой, как мы видим перспективу в подзорную трубу.

Маршал обратился к Людовику XV.

— Не любопытно ли будет вашему величеству поговорить с этими духами? — спросил он.

— Поговорить — нет, послушать разговор — да, — улыбаясь, ответил король.

— Это невозможно, государь, — с живостью сказал Сен-Жермен. — Духи соглашаются отвечать, но они не хотят быть слышимы никем, кроме того, кто их спрашивает, и того, для кого их спрашивают.

— Я согласен спросить их, — сказал маршал.

— И я тоже, — прибавил Ришелье.

— И я, — сказал третий голос.

— А! Это вы, месье де Шароле? — сказал Людовик XV.

Действительно, в гостиную вошел знаменитый принц Бурбон под руку с дамой, которая казалась очень старой и была одета с необыкновенной пышностью.

Старуха поклонилась королю, который ответил ей дружеским поклоном. Она пристально посмотрела на графа де Сен-Жермена и замерла, словно пораженная громом. Граф подошел к ней, не выказывая ни малейшего удивления. Он поклонился любезно, как придворный.

— Давно уже не имел я счастья встречать вас, герцогиня, — сказал он.

Старуха сложила руки.

— Неужели это вы? Это невозможно! — вскрикнула она.

— Это я самый, уверяю вас, — ответил Сен-Жермен, смеясь.

— Вы меня знаете?

— Я знаю, что имею честь видеть герцогиню де Невер.

— Ведь это вы были в Безансоне в 1668 году?

— В день штурма, седьмого февраля, я имел счастье спасти вам жизнь, вынеся на руках от неприятелей…

— И убив двух человек собственной рукой.

— Вы помните это?

— Очень хорошо… Но этому событию уже семьдесят семь лет, потому что мне теперь восемьдесят три года.

— Да, герцогиня.

— А вам было тогда около сорока лет.

— Гораздо больше…

— И вы еще помолодели!

— Однако я постарел на семьдесят семь лет, мадам.

Графиня де Невер, казалось, была поражена внезапной мыслью. Она подошла к королю, который смотрел на зрелище, происходившее перед его глазами, как на представление в театре.

— Государь, — сказала она, — я вас умоляю приказать сейчас этому господину спеть одну из баркарол, которую он пел нам в Венеции сорок пять лет тому назад, аккомпанируя себе сам.

Король, по-видимому, колебался.

— Прошу вас, государь, — сказала маркиза Помпадур.

— Хорошо, — ответил король. — Здесь есть клавесин, спойте, граф.

Мужчины и дамы посторонились, пропуская графа.

Тот без малейшего замешательства прошел через гостиную, сел перед клавесином и провел пальцами по клавишам, как настоящий музыкант. После краткой прелюдии он запел итальянскую арию с чувством, энергией и удивительным талантом.

— Это он! Это он! — шептала герцогиня де Невер. — Это он! Ах! Как это странно! Вот уже три раза, как я вижу этого человека в продолжение восьмидесяти лет, и ему на вид всегда сорок лет!

Сен-Жермен допел свою баркаролу.

— Ах! — вскрикнула герцогиня де Невер. — Это болеро, которое пели под моими окнами в Мадриде в 1695 году. Я никогда не слышала его после. Государь! Умоляю вас, позвольте мне уехать отсюда. Это не человек, а дьявол, я не осмеливаюсь взглянуть ему в лицо, я боюсь быть проклятой!

Д’Аржансон подошел к Людовику XV. Очевидно, министр ждал, чтобы король заговорил с ним. Сен-Жермен продолжал петь, аккомпанируя себе, и внимание всех было устремлено на него.

Людовик XV, увидя д’Аржансона возле себя, наклонился к нему и спросил тихо:

— Кто этот человек?

— Не знаю, государь, — ответил министр.

— Как вы его увидели?

— Он был мне рекомендован португальским посланником. Я хорошо его принял, и он показался мне таким странным, оригинальным и интересным, что я подумал, что вашему величеству будет любопытно его увидеть.

— Вы правильно подумали, д’Аржансон. Правда ли то, что он говорит о возможности расспрашивать духов?

— Думаю, да, государь.

— Скажите ему, что он будет ужинать сегодня со мной и что мы ждем от него вечером такого разговора.

Маркиз низко поклонился. Сен-Жермен перестал петь. Все присутствовавшие были в восхищении от его голоса и музыкального дарования.

Людовик XV взял записную книжку и по своей привычке сам записал имена тех, кого он хотел пригласить. Потом он подозвал Ришелье и отдал ему вырванный листок записной книжки.

— Вот список тех особ, которых я приглашаю сегодня ужинать, — сказал он.

Ришелье почтительно взял бумагу. Король подал руку маркизе Помпадур.

— Погуляем в парке до наступления ночи, — сказал он.

Она увела короля.

— Господа! — сказал Ришелье громким голосом, между тем как дамы выходили из гостиной в сад за маркизой Помпадур. — Вот имена особ, которых его величество пригласил ужинать с ним.

Он прочел среди общего молчания:

— «Граф де Шароле, маршал Саксонский, герцог де Граммон, герцог де Ришелье, маркиз д’Аржансон, виконт де Таванн, герцог де Коссе-Бриссак, маркиз де Креки, граф де Сен-Жермен».

Произнеся последнее имя, Ришелье сложил бумагу — это значило, что список кончился. Неприглашенные вышли из гостиной медленно и со вздохами сожаления.

VI. Ужин в Шуази

Ужины в Шуази пользовались большей славой, чем в Пале-Рояль во времена регентства. Людовик XV терпеть не мог требований этикета, и так как он не мог избавиться от них в Версале, то с успехом сделал это в Шуази.

Король приказал выстроить в Шуази, в самой, закрытой части замка, очень милую кухню. Здесь Людовик сам любил заниматься стряпней, он придумывал разные восхитительные рагу и множество соусов. Король имел больше успехов в делах кулинарных, нежели в политике. Его любимыми помощниками были: д’Айян, Ришелье, Таванн, де Бофремон, а самыми способными поварятами — четыре пажа во главе с шевалье де Ростеном.

Когда король надевал поварской передник, вход на кухню был всем запрещен. Лучше всего Людовик умел готовить цыплят и варить свежие яйца. Ришелье прославился жарким, а Таванн — салатом. Жанти-Бернару в качестве директора дворцовой библиотеки было поручено составлять меню каждого обеда.

В тот день, когда граф де Сен-Жермен был принят в Шуази, король не сам готовил ужин, он только распоряжался. Отведя в сад маркизу де Помпадур, Людовик отправился на кухню. Оставшись доволен тем, что там происходило, он вернулся в сад и, проходя мимо оранжереи, увидел маркизу Помпадур и мадемуазель де Шароле, смеявшихся до слез. Одна держала в руке розу и гвоздику, другая — букет незабудок.

Обе были восхитительны. Король с восторгом смотрел на них.

— Здесь недостает только третьей грации, — сказал он.

— Это зависит от вас, государь, — ответила маркиза Помпадур, — потому что вы имеете здесь власть Юпитера.

В эту минуту Ростен, любимый паж короля, подошел, поклонился королю и дамам, сказав:

— Ужин готов, государь.

— Пусть подают, — ответил король.

Предложив руки обеим дамам, он повел их в столовую. Гости ждали, разговаривая у дверей вестибюля. Тут были все, за исключением Сен-Жермена. Король заметил его отсутствие.

— Где же наш удивительный человек? — спросил он.

— Граф готовит комнату для разговора с духами, — ответил д’Аржансон.

— Неужели? Но прежде чем отправляться в тонкие миры, надо подкрепиться.

— Граф де Сен-Жермен никогда не ест, — сказал д’Аржансон.

— Чем же он питается?

— Не знаю, но я часто с ним обедал и никогда не видел, чтобы он ел что-нибудь.

— Однако, для того чтобы жить, надо есть.

— Я питаюсь по-своему, государь, — сказал граф, подходя. — Я пью эликсиры, приготовленные мной, и одной капли их достаточно для того, чтобы быть сытым целый день.

— Черт побери! — сказал маршал Саксонский. — Вот драгоценный эликсир, и вы, если бы взялись кормить этим эликсиром королевскую армию во время открывающейся кампании, избавили бы нас от больших хлопот.

— Это можно было бы сделать, — ответил граф, — но потребовалось бы слишком продолжительное время для того, чтобы каждый солдат смог привыкнуть к новому режиму.

Столовая была просторной, великолепно убранной, с богатой мебелью и ярко освещена десятками свечей. Она не походила на другие комнаты: середина залы, там, где должен был находиться стол, оказалась пуста, а на полу находилась прекрасная розетка овальной формы с богатыми инкрустациями из розового дерева. Вокруг этой розетки стояли стулья, словно вокруг стола.

Король сел на кресло, располагавшиеся посреди, маркиза де Помпадур села по правую его руку, гости разместились вокруг.

В столовой не было ни одного слуги. Паж Ростен один стоял за ширмами в углу комнаты. Король и гости образовали круг около пустого места. Как только они сели, послышался тихий звонок. Тотчас розетка на полу опустилась вниз, исчезла, богато сервированный стол медленно появился на ее месте, и перед каждым гостем очутился прибор. С четырех сторон стола появились четыре столика с бутылками и графинами.

Трапеза началась. При каждой смене блюд середина стола опускалась вниз и поднималась с новыми кушаньями. На столе появился удивительный карп, длиной не меньше трех футов, — он вызвал возгласы восторга.

— Уж это не из тех ли карпов, которых Франциск Первый пустил в пруд Фонтенбло? — спросил Людовик XV, смотря на Сен-Жермена.

— Государь, — ответил граф, — этот карп не из Фонтенбло, а рейнский.

— Вы так думаете?

— Я это знаю наверняка.

— Почему же вы в этом уверены?

— По красному цвету головной чешуи.

Таванн сидел напротив графа и с большим вниманием смотрел на карпа.

— Не пробуждает ли чего-нибудь в ваших воспоминаниях этот карп, виконт? — спросил Сен-Жермен.

Виконт вздрогнул.

— Да, — сказал он. — Я только один раз ел карпа такой величины и при таких обстоятельствах, о которых воспоминания не изглаживаются никогда.

— При каких это обстоятельствах? — спросила маркиза де Помпадур.

— Я ел карпа такого размера за завтраком с Петушиным Рыцарем.

— Вы завтракали с Петушиным Рыцарем? — спросил король.

— Да, государь.

— Ах, боже мой! Как же это с вами случилось? Разве этот разбойник вас захватил?

— Он меня пригласил.

— И вы приняли его приглашение?

— Да, государь, я принял это приглашение, как принимают подобные приглашения от друзей.

— Разве Петушиный Рыцарь ваш друг?

— Я имею честь быть его другом.

— Но почему же вы друг этого ужасного Рыцаря? — спросила маркиза Помпадур.

— Позвольте мне сказать вам, маркиза, что Рыцарь этот совсем не ужасен, напротив, он очень хорош собой — не правда ли, Ришелье?

— Да, он очень хорош, — кивнул герцог.

— Вы тоже с ним знакомы? — с удивлением спросил король.

— Я его видел однажды после ужина у Комарго.

— И я тоже, — сказал Бриссак.

— И я, — прибавил Креки. — Это было именно в ту ночь, когда сгорел особняк Шароле.

— В ту ночь Сабина Дажé чуть не была убита, — напомнил Ришелье.

Граф де Шароле пристально посмотрел на Таванна.

— Рыцарь ваш друг? — спросил он.

— Да, — ответил Таванн.

— Не поздравляю вас с этим.

— Почему?

— Потому что нелестно быть другом презренного вора.

— Петушиный Рыцарь не ворует.

— В самом деле?

— Нет. Он воюет. Это необыкновенный разбойник, он имеет дело только со знатными людьми.

— Как? — спросил король.

— Петушиный Рыцарь никогда не грабил домов мещан или простолюдинов, никогда не совершал преступлений против нетитулованных особ или бедняков. Более того, он часто, очень часто помогал многим, и некоторым дворянам он даже очень предан.

— Да, этот Рыцарь — очаровательный человек! — сказал, смеясь, герцог Ришелье. — И начальник полиции клевещет на него самым недостойным образом.

— Вы думаете? — спросил граф де Шароле.

— О! — сказал герцог де Бриссак. — Если Петушиный Рыцарь — друг виконта де Таванна, то другом графа де Шароле его никак не назовешь.

— Он, верно, хороший друг артистов Оперы, — сказал граф де Сен-Жермен, — я знаю, что сегодня он дает ужин всему кордебалету.

— Сегодня вечером? — удивились все.

— Да. Он прислал в два часа в Оперу корзины со всем необходимым для ужина.

— Вы откуда это знаете?

— Я знаю все, государь, и в ту самую минуту, как это случается.

— Вы обладаете даром ясновидения?

Сен-Жермен низко поклонился и промолчал.

VII. Ванны из человеческой крови

Ужин был весел, по обыкновению, кушанья сменялись быстро, и, наконец, явился стол с десертом.

— Очаровательное изобретение этот стол! — вскрикнул маркиз де Креки.

— Одно из недавних, — прибавил Ришелье.

— Напрасно вы так думаете, герцог, — сказал Сен-Жермен.

— Так это изобретение древнее?

— Не совсем, но ему уже около двухсот лет.

— Вы, граф, что, обедали или ужинали за подобным столом? — спросил король.

— Да, государь.

— Когда и где?

— Я имел честь ужинать за таким столом, но квадратной формы, с королевой Катериной Медичи. Это было в башне особняка Суассон, в апартаментах, предназначенных для Руджиери. Королева, занимаясь наукой, не хотела, чтобы ей мешали. После я ужинал за другим столом, похожем на этот, в Неаполе, и, наконец, недавно в Петербурге у князя Тропадского.

— У князя Тропадского? У того, который умер несколько месяцев назад? — спросил Ришелье.

— У него, герцог, только он не умер.

— Тропадский не умер?

— Нет.

— Это, кажется, тот русский, который делал такие странные вещи? — спросил король.

— Да, государь, — ответил герцог Ришелье. — Князь выпивал двадцать бутылок кларету за завтраком. Однажды он сам вытащил из глубокой ямы карету, лошадей и лакеев, которые туда упали. У него никогда не бывало менее шести любовниц.

— О! — сказал Сен-Жермен. — Природа много сделала для него: он гигантского роста и одарен невероятной силой.

— Но говорили, что князь умер. Разве он жив?

— Да, государь. Пробыв месяцев десять в Париже, князь занемог. Злоупотребление удовольствиями плохо отразились на его крови. Этот человек, такой красивый, свежий, сильный, сделался за короткое время отвратительным скелетом, слабым до такой степени, что мог ходить только с помощью двух лакеев. Он был настолько истощен, что казался умирающим.

— Распространились слухи, — сказал Ришелье, — что у русского князя проказа, которая начинается с сухости тела. Друзья его отчаивались…

— Но он смеялся над их отчаянием, — перебил граф де Сен-Жермен, — он утверждал вопреки докторам, что он скоро выздоровеет, и уехал… назначив друзьям своим свидание на будущий год в годовщину своего отъезда.

— Доктора объявили, что он не доедет и до границы.

— Однако он вернулся, — сказал де Сен-Жермен.

— Когда?

— Он в Париже уже несколько дней, — сказал Шароле.

— И выздоровел?

— Совершенно. Он так свеж, так силен, как был до поразившей его болезни.

— Он вернулся в Париж несколько дней тому назад? — спросил король.

— Официально, да, — ответил Сен-Жермен, — но инкогнито он вернулся уже через четыре месяца после своего отъезда.

Шароле пристально посмотрел на Сен-Жермена и побледнел.

— Он вернулся инкогнито четыре месяца тому назад? — повторил Ришелье.

— Да, — ответил Сен-Жермен.

— Зачем? — спросил король.

— Затем, что в Париже, государь, есть один человек, который, почувствовав в своем организме начало болезни, такой же, как у князя, написал ему, умоляя раскрыть секрет ее излечения. Князь приехал, навестил этого человека, и оба условились помогать друг другу не только, чтобы излечиться, но и для того, чтобы поддерживать режим, который должен удвоить их силы. Он привез с собой старика, такого дряхлого и согнутого, что тот казался меньше карлика. Его белая, хорошо расчесанная борода доставала до земли, глаза у него были живыми и искрились, движения были легки, но что-то дьявольское, какое-то врожденное коварство обнаруживалось в его внешности. Этот человек — монгольский доктор Абен-Гакиб.

— Продолжайте! — сказал король.

— Доктор, который был очень искусен — я в этом сознаюсь, — переговорил с человеком, который хотел с ним посоветоваться, и предписал ему вот это лечение. — Сен-Жермен вынул из кармана записку и прочел:

«Наставление к лечению проказы.

1. Больной должен в течение двух месяцев оставаться один, прекратить общение со своими друзьями, особенно с дамами, которым он даже не может смотреть в лицо.

2. Питаться исключительно рыбой, овощами, легким пирожным, пить только воду и лимонад.

3. Жить таким образом, чтобы никакой другой человек, живущий в том же доме, не жил на этаже выше его и даже на том же. Комната, должна иметь три двери и три окна: одно на север, другое на восток, третье на запад. В этой комнате больной должен только спать.

4. Каждый день, вставая и перед тем, как ложиться спать, больной должен прочесть мысленно, не шевеля губами, молитву на индийском языке, но написанную французскими буквами.

5. Каждый день до обеда принимать ванну из ароматических трав, сорванных в известное время, в известных местах и при известных условиях; время, места и условия — моя тайна.

6. Каждую пятницу еженедельно мной будут выпущены у больного с помощью машины моего изобретения восемь унций крови и впущены в открытую артерию восемь унций другой крови, взятой из тела молодой девушки, добродетельной и невинной, старше пятнадцати, но моложе двадцати лет.

7. Последнюю пятницу каждого месяца больной должен принимать ванну, составленную из трех четвертей бычьей крови и из одной четверти человеческой. Эту ванну должно повторить четыре раза в течение четырех месяцев».

Это все, — продолжал Сен-Жермен, складывая пергамент. — Если строго следовать этому режиму, то больной должен вылечиться совершенно.

— И он вылечился? — спросил король.

— Да, государь. Он себя чувствует великолепно.

— И этот человек принимал ванны с человеческой кровью и заставлял впускать в свои жилы кровь добродетельных и невинных девушек?

— Да, государь.

— И это происходило в Париже?

— Да, государь.

— А я этого не знал! И начальник полиции мне не доложил. Возможно, он сам об этом не знал.

Сен-Жермен утвердительно кивнул.

— Прекратим эти шутки, — продолжал Людовик XV, — о них тяжело слышать. Притом просто невозможно поверить в подобную гнусность.

— Если бы не было Тиберия, маршала де Жие и других личностей подобного рода, — продолжал Сен-Жермен, — я мог бы сомневаться. Но король не должен удивляться, когда в наше время повторяют то, что делали прежде…

— Какова бы ни была причина, а все-таки подобные люди, если они действительно существуют, не живут же в воображаемых пространствах, и начальник полиции должен знать, где их найти.

— Это правда, — медленно ответил Сен-Жермен, — для того, чтобы захватить главного виновника, того, кто вызвал князя в Париж, нужно недалеко протянуть руку.

Произнеся последние слова, Сен-Жермен посмотрел на графа де Шароле. Принц Бурбон остался бесстрастен и выдержал этот взгляд, как человек, не понимающий его выражения.

— Вы можете назвать того, кто следовал рецепту монгольского доктора? — спросил король.

— Государь, — с достоинством сказал Сен-Жермен, — я могу открыть обстоятельства, но мне не следует называть высокопоставленного преступника.

— Высокопоставленного преступника, — повторил король.

Людовик XV выпрямился, и его лицо приняло то серьезное и торжественное выражение, которое внушало уважение всем видевшим его на больших церемониях, где король был истинно королем.

— Ваше величество должны догадываться, что дело касается королевского семейства.

— Милостивый государь, — сказал король, — берегитесь! Вы играете вашей жизнью!

— Знаю, государь, — холодно ответил Сен-Жермен, — но я выиграю.

Король молчал. Он медленно поднял голову и обвел всех присутствующих вопросительным взглядом.

— Господа! — сказал он. — Кто-нибудь, кроме графа де Сен-Жермена, знал, что в Париже есть люди, принимающие ванны из крови?

Настала минута нерешительности и замешательства, потом Ришелье обратился к королю:

— Государь, — сказал он, — слухи об этих ваннах из крови ходили давно и ходят до сих пор.

— Говорят также, — сказал герцог де Бриссак, — что надо смешивать бычью кровь с кровью молодой девушки и ребенка, приготовленной в известных условиях.

— Уже давно, — сказал маркиз д’Аржансон, — Париж страдает от многочисленных убийств девушек и детей. Нельзя понять мотивы этих убийств, в них обвиняют Петушиного Рыцаря. Имя его покрывало безнаказанность того, о котором говорит граф де Сен-Жермен, если только граф не ошибается.

— Обвиняли Петушиного Рыцаря, — сказал де Сен-Жермен, — не зная, кто является истинным преступником.

— Как? — с негодованием сказал Людовик. — Подобные происшествия остаются безнаказанными?

— Я хочу слышать имя злодея, который вместе с татарским князем по советам монгольского доктора согласился принимать ванны из человеческой крови, — твердо сказал король.

— Я не могу назвать его, государь.

— Я хочу знать, кто он!

— Я могу указать на него, ваше величество.

— Укажите же!

— Государь, в этом мне должен помочь дух. Я вызову его — он придет!

Сен-Жермен, встав, простер перед собой обе руки.

— Да будет мрак! — сказал он громким и звучным голосом.

Не успел он кончить, как одно окно открылось, и сильный порыв ветра ворвался в столовую и задул свечи.

Внезапный переход от яркого света к глубокой темноте подействовал на гостей короля и на него самого. Все замерли и были не в силах говорить. Бледный свет показался на стене, напротив короля, на том месте, к которому граф де Шароле сидел спиной. Этот свет, сначала слабый, стал усиливаться, и на этой светлой поверхности возникла картина.

Картина представляла парижскую улицу с большим зданием слева. Ришелье, Таванн, Креки и другие тотчас узнали улицу Тампль и особняк Субиз.

Улица была пуста. Вдруг появилось изображение молодой женщины почти в натуральную величину… Она бежала, как будто вне себя… В ту минуту, когда она пробегала мимо особняка, из окна выскочил человек, бросился на молодую женщину с кинжалом в руке и вонзил оружие ей в грудь… Молодая женщина упала…

Мужчина наклонился к ней, как бы затем, чтобы унести ее, но остановился и стал прислушиваться… Он посмотрел вдаль, потом попятился назад, затирая свои следы на снегу, и медленно отступил к стене особняка. Затем по стене он влез в окно.

Этот человек был высокого роста, у него были черные, длинные и густые усы, меховая шапка скрывала верхнюю часть лица. Он исчез в окне в ту минуту, когда к девушке подбежал молодой человек.

Молодой человек стал на колени возле молодой девушки… Свет освещал лица обоих.

— Сабина Дажé! — сказал король.

— И Таванн! — прибавил Ришелье.

— Чудо! — сказал Креки. — Это произошло именно так!

Свет погас, и лица исчезли в темноте. Представленное действие было так правдоподобно, что эффект был потрясающим. Свет опять появился на стене. Место действия сменилось: показалось кладбище, у которого стояла карета, запряженная парой лошадей, в дверце показалась женская головка, закутанная в мантилью. Человек в бархатной маске, весь в черном стоял возле кареты и разговаривал с женщиной. Шел сильный снег…

Раздался крик удивления — это вскрикнула маркиза Помпадур.

— Что с вами? — спросил король.

— Ничего… государь… — ответила фаворитка. — Удивление… Изумление… Все это так странно…

Свет померк, живая картина исчезла на стене. Вокруг стола было еще темно.

— Но в этой картине не было ответа на мой вопрос, — сказал король.

— Государь, — ответил Сен-Жермен шепотом, — духи не всегда тотчас повинуются, часто я вынужден подчиняться их прихоти и ждать, когда они захотят рассказывать.

Отступив назад, граф прошептал какие-то странные слова.

Свет мало-помалу стал прибавляться. Можно было увидеть сероватое небо, покрытое тучами. Вот тучи разошлись, показалась веселая местность и многочисленная армия: кавалерия, инфантерия и артиллерия проходили через горы и реки.

На первом плане виднелась блестящая группа, в центре которой находился всадник в позолоченном вооружении. В зале все вскрикнули: это был маршал Саксонский. Вокруг его головы блистал ореол славы… Но тучи сомкнулись под громкие крики одобрения.

— Это очаровательно! Это ослепительно! — говорила маркиза Помпадур.

— Как объяснить это видение? — спросил король.

— Для духов нет ничего невозможного, государь, — ответил Сен-Жермен.

Тучи снова разошлись, на этот раз все присутствующие встали с восторгом. Это был как бы апофеоз. На золотом троне под лазурным небом, усыпанным звездами, сидел Людовик XV в королевской мантии, держа в руке обнаженный меч, вокруг трона стояли офицеры и маршалы, лица которых можно было узнать. По правую руку трона находилась победоносная французская армия, солдаты махали шляпами и знаменами; по левую — безоружные английские солдаты на коленях. Перед престолом стоял маршал Саксонский, подававший одной рукой королю французское знамя, а другой — английские знамена.

— Да здравствует король! — закричал Ришелье в порыве энтузиазма.

— Да здравствует король! — повторили все.

— Государь, — сказал Сен-Жермен, — 11 мая эта картина осуществится.

— Я обязуюсь, — прибавил маршал громким голосом.

— В этот день, граф де Сен-Жермен, — сказал Людовик XV, — я исполню просьбу, с которой вы обратитесь ко мне.

— Вот будущее, государь, — продолжал Сен-Жермен, — а теперь вот и настоящее!

Золотые облака окружили великолепную картину, и свет тотчас погас.

Наступило продолжительное молчание. Тучи разошлись, и в комнате со стенами, совершенно позолоченными, показалась большая ванна из черного мрамора. Ванна стояла таким образом, что можно было видеть ее содержимое. В этой ванне была красная жидкость — кровь.

В нескольких шагах от этой ванны лежало тело молодой девушки со вскрытыми венами и с широкой раной в груди.

Человек с большими усами, во всем похожий на того, который в первой картине выскочил из особняка Субиз и напал на молодую девушку, стоял возле тела и собирал в вазу человеческую кровь, которую затем выливал в ванну. В этой ванне, погрузившись по шею, сидел другой человек. Его голова была отчетливо видна.

Крик ужаса и негодования раздался в зале: в человеке, сидящем в ванне, присутствующие узнали графа де Шароле. Свет исчез, страшная картина пропала, потом пламя пробежало у потолка и зажгло постепенно все свечи.

Яркий огонь, осветив столовую, как будто возвратил к жизни всех, сидевших за столом. Вздох облегчения вырвался из уст присутствующих. Сен-Жермен, стоявший напротив короля, низко ему поклонился.

— Государь, — сказал он, — духи ответили.

Король был очень бледен, и молния негодования сверкала в его глазах.

— Вы, Шароле! Вы? — воскликнул король, бросив на графа сверкающий взгляд.

— Государь! — ответил принц Бурбон. — Или этот человек сумасшедший — и тогда надо его простить, или он насмехается над вашим величеством — и тогда надо его наказать.

— Поклянитесь вашей честью, принц, — сказал граф де Сен-Жермен, — что обвинение несправедливо, и тогда я признаю себя или сумасшедшим, или гнусным лжецом.

— Мне нечего ответить на эти слова, — заявил граф.

— Почему же?

— Потому что я не желаю принимать участия в шарлатанстве.

— Я исполнял приказание короля, — возразил Сен-Жермен. — Я сожалею, что дух явился в вашем облике, но духи не ошибаются никогда.

— Государь! — обратился граф де Шароле к королю. — Этот человек забывает, с кем говорит.

— Я с вами не согласен, — сказал король тоном, который заставил побледнеть присутствовавших. — Граф де Сен-Жермен не забывает, с кем говорит, он напоминает вам приказание, которое я ему отдал.

— Но к чему это обвинение?

— Справедливо оно или ложно — вот в чем вопрос. Вы должны ответить на него.

— Я повторяю, — продолжал Сен-Жермен угрожающим тоном, — пусть его высочество поклянется честью принца, что он не принимал ванны из человеческой крови, и я объявлю себя самым презренным из людей, и пусть меня накажут пыткой.

Наступило молчание. Обвинение Сен-Жермена было сформулировано предельно точно, все взгляды обратились на принца крови, и так как он был всеми ненавидим, то взгляды эти выражали скорее любопытство, чем сочувствие.

Де Шароле упорно молчал. Он ел вареные фрукты, лежавшие на его тарелке, по-видимому, нисколько не смущаясь из-за возникшей ситуации, становившейся весьма натянутой, если судить по выражению лиц гостей и по пристальному взгляду Людовика XV.

— Ну, что вы скажете? — сухо спросил король.

— Ничего, кроме того, государь, что, если бы подобная шутка происходила в другом доме, а не в королевском, тот, кто отважился на нее, был бы наказан по заслугам.

Шароле обвел взглядом присутствующих. По выражению их лиц он понял, о чем думали гости короля. Глаза опускались, люди отворачивались от его взгляда. Он медленно встал и, демонстрируя надменное достоинство, которое внушало ему как принцу крови уверенность в безнаказанности, сказал:

— Я прошу позволения у вашего величества удалиться. Терпеть подобное положение даже в королевском доме такому человеку, как я, невозможно!

— В Шуази нет этикета, — ответил король, — каждый может спокойно располагать своим временем и поступками. Оставайтесь, уходите, делайте что вам угодно.

Шароле низко поклонился и сделал шаг, чтобы выйти. В эту минуту раздался звонок. Паж Ростен подошел к секретному отверстию, пробитому в стене, раскрыл его и взял бумагу, сложенную в виде письма, которую ему подали оттуда. Он посмотрел на адрес и подал письмо маркизу д’Аржансону.

Министр сорвал печать, быстро прочел, встал, подошел к королю и подал ему письмо. Король прочел, в свою очередь, и сделал резкое движение. Все это произошло так быстро, что граф де Шароле еще не успел дойти до двери.

— Месье де Шароле! — позвал Людовик XV.

Принц обернулся. Король подал ему письмо.

— Прочтите, — приказал он.

Шароле пробежал письмо глазами.

— Оно адресовано вам! — продолжал король.

Шароле ничего не ответил, поклонился и вышел, бросив на Сен-Жермена взгляд, исполненный бешенства и угрозы. Едва дверь закрылась за принцем, как все взгляды обратились на графа де Сен-Жермена, который, по-видимому, чего-то ждал. Король встал и подал руку маркизе Помпадур. Ужин был окончен.

VIII. Совет четырех

Король увел маркиза д’Аржансона в свой кабинет. Маркиза Помпадур и герцог Ришелье последовали за ними по приглашению Людовика. Король держал в руке письмо, которое ему передал маркиз д’Аржансон.

— Сомнений больше нет, — сказал он с гневом, — все это правда! Подобные мерзости совершает принц моего дома! Я не оставлю подобных преступлений безнаказанными!

Он протянул руку к шнурку звонка.

— Государь, — сказала маркиза Помпадур, становясь перед королем и не допуская его к звонку, — умоляю вас: подумайте, прежде чем отдадите приказание.

— Но это ужасно! — возмущался король, сложив руки с выражением негодования. — Чудовище! Мало того что он стрелял в людей, как в дичь на охоте. Я прикажу генеральному прокурору возбудить против него уголовное дело, пусть его судят.

— Государь! — вскрикнула маркиза де Помпадур, все еще не допуская короля к звонку. — Он — Бурбон!

— Это не Бурбон, не француз, не человек, — возразил король, — это хищный зверь, от которого следует избавить человечество.

Король хотел в третий раз позвонить, чтобы отдать приказание, но Ришелье, маркиза де Помпадур и д’Аржансон стали его уговаривать не действовать так поспешно.

— Государь, — сказал Ришелье, — надо все тщательно обдумать, прежде чем наказывать члена королевской фамилии.

— Подобная мера, — прибавил д’Аржансон, — нежелательна и даже опасна в настоящий момент, когда начинается война. Одни, защищая принца, будут обвинять ваше величество; другие, сочтя принца виновным, употребят все усилия, чтобы опозорить королевскую фамилию.

— Маркиз прав, — сказала маркиза де Помпадур.

— Нельзя же оставлять безнаказанными такие преступления, — возразил король, — разве я не должен защищать бедных детей и несчастных девушек?

— Их защищать необходимо, государь.

— Что же делать, маркиз?

— Предоставить решение частному совету, государь, действовать после совещания, — ответил маркиз д’Аржансон.

— Правильно, — подтвердила маркиза Помпадур.

— Это, очевидно, самое благоразумное решение, — прибавил Ришелье.

Король размышлял.

— Завтра, — продолжал он, — я передам это дело совету.

— Ах, государь! — вскрикнула маркиза де Помпадур. — Вы действительно Возлюбленный.

— Я желаю и впредь им быть, — ответил Людовик, любезно целуя руку прелестной маркизы.

— Ваши желания давно исполнены, государь.

Король наклонился и поцеловал руку маркизы.

— Вы были в павильоне Круа-Фонтан, когда кабан бросился на меня? — продолжал он.

— Да, государь, я никогда не забуду этой минуты, потому что, когда я увидела, что вам грозит опасность, жизнь остановилась во мне. Если бы кабан ударил вас, государь, я упала бы замертво.

— Дорогая маркиза!

— О! Как я благословляю преданность человека, так храбро сразившего бешеного зверя!

— Но, — продолжала маркиза, — я хотела бы знать, кто такой этот граф де Сен-Жермен, который знает все, видит все, слышит все, которому более пятисот лет, который говорил с королями, проехал всю вселенную и творит чудеса?

— Это в самом деле очень странный человек! — сказал король. — Как объяснить то, что происходило только что за ужином?

— Это трудно, — сказал Ришелье, — если бы это происходило у него, то было бы понятнее, но здесь, в Шуази, он не мог заранее что-то расположить в столовой — какие-либо приспособления…

— Конечно, — подтвердил д’Аржансон.

— По-вашему, он необыкновенно образован?

— Я думаю, государь. Он, безусловно, большой ученый!

— И действительно живет так долго, как утверждает?

— По-видимому, да.

Маркиза Помпадур лукаво улыбнулась.

— Этот человек мог бы принести огромную пользу, — сказала она.

Король, взяв под руку маркизу, направился в залу.

IX. Отъезд

В Шуази король удалялся в свои апартаменты в одиннадцать часов. Церемонии никакой не было, и все гости расходились по своим комнатам, а те, кто не имел апартаментов в замке, садились в экипажи и возвращались в Париж.

Маркиз д’Аржансон имел комнату в Шуази, но в этот вечер он не воспользовался данным преимуществом. Он должен был вернуться в Париж, чтобы заняться отправкой полков, поскольку резервы армии маршала Саксонского должны были присоединиться к войскам до приезда короля. В четверть двенадцатого два экипажа стояли на дворе замка. Впереди этих экипажей находился пикет кавалергардов в парадных мундирах с бригадиром во главе. Два человека спускались, разговаривая, со ступеней крыльца. Тотчас один из экипажей подъехал к крыльцу. Лакей открыл дверцу.

— Вы не со мной, Сен-Жермен? — спросил д’Аржансон своего спутника.

— Нет, вы возвращаетесь в Париж, а я еду в Брюнуа.

— К Парису?

— Да, это один из моих банкиров, и он взял с меня обещание провести у него сегодняшнюю ночь и завтрашний день.

— Располагайте собой завтра только до трех часов.

— А позже?

— Окажите мне честь и дружбу быть у меня.

— Вы хотите поговорить со мной?

— Да, завтра, в четыре часа, непременно.

— Я буду у вас.

— Благодарю.

Они пожали друг другу руки. Д’Аржансон встал на подножку кареты и, не выпуская руки графа, добавил:

— Вы должны быть довольны, дорогой граф. Не думаю, чтобы вы могли желать себе более блестящего вступления в свет. Через сорок восемь часов ваше имя будет у всех на устах. Король хочет видеть вас снова, маркиза де Помпадур находит вас очаровательным — это триумф!

Сен-Жермен улыбнулся и промолчал, д’Аржансон в последний раз пожал ему руку и сел в карету, которая быстро покатилась с конвоем кавалергардов.

Подъехала вторая карета, Сен-Жермен вскочил в нее. Выехав из Шуази, карета графа повернула направо по дороге в Монжерон.

Ночь была темная. Прошло четверть часа после того, как карета отправилась в путь, когда раздалось пение петуха. Карета тут же остановилась, дверца отворилась, и человек, вышедший из леса, сел в нее; лошади тотчас поскакали галопом.

— Ну что? — спросил незнакомец из леса, устраиваясь на передней скамейке.

— Тот, кто пытался убить Сабину, — русский князь Тропадский.

— Вы в этом уверены?

— Сегодня я в этом убедился окончательно.

— Все удалось?

— Бесподобно.

— Король доволен?

— В восхищении.

— Я хорошо приготовил все, хорошо исполнил ваши приказания?

— Любезный В, я сам не смог бы сделать лучше — этим сказано все.

— Так это князь? — продолжал В после некоторого молчания.

— Да.

— Стало быть, это он похитил Нисетту и убил ее?

— О нет! Женщина в ее платье, найденная в карете в Сене, не Нисетта, а какая-то неизвестная, обезображенная специально, чтобы обмануть нас.

— Но если она и жива, она не в Париже.

Сен-Жермен печально покачал головой.

— Чудо, что Сабина сумела спастись на этот раз! — сказал он.

«Кукареку!» — донеслось из леса.

Карета доехала до Сенарского леса. В наклонился и посмотрел в окно. Всадник скакал во всю прыть.

— Черный Петух! — сказал В.

— Расспросите его, — сказал граф.

В подался вперед. Всадник остановился у дверцы.

— Где Шароле? — спросил он.

— В Буасси-Сен-Леже, в первом доме налево по Шарантонской дороге, — ответил Черный Петух.

— А его карета?

— Вернулась пустая в Париж.

В обернулся к Сен-Жермену.

— В Монжеронский домик! — приказал тот поспешно.

Наступила полночь. В этот самый час в Буасси-Сен-Леже, в том самом доме, на который указал Черный Петух, два человека не спеша прохаживались по темной аллее сада и тихо беседовали.

— Этот человек должен обязательно погибнуть, — говорил один из собеседников.

— Он погибнет! — ответил другой. — Он будет побежден, разбит, уничтожен!

— А де Шароле?

— Будет мне служить так, как я захочу.

— Где Нисетта?

— Она там, где и должна пребывать.

— Что делать с Сабиной?

— Когда брат ее уедет, а он уезжает завтра, она опять попадет в наши руки и на этот раз не спасется!

— А он сам?

— Умрет под пыткой!

— Мы восторжествуем!

— Восторжествуем! Двадцать лет назад я поклялся в этом на могиле, из которой ты меня вытащил и возвратил к жизни и мщению!

X. Привал

На дороге из Валансьен в Турне в первых числах мая виднелись тысячи мундиров, лошадей, пушек, повозок, телег — это двигалась французская армия, отправлявшаяся на войну. День был чудный, небо безоблачно, вся окрестность имела яркий изумрудный оттенок, свойственный весне.

Раздалась команда:

— Стой!

Отряд немедленно остановился. Сержант Тюлип, шедший впереди, желая, чтобы его люди несколько часов отдохнули, направил их в близлежащий лесок. Через несколько минут после того, как отряд вошел в лес, был разведен огонь, и солдаты в ожидании завтрака разлеглись на траве.

По дороге, которую только что оставили французские лейб-гвардейцы, проезжали фургоны, телеги, повозки.

— Э-эх! — сказал сержант со вздохом. — Как нам не хватает вина, а ведь оно вот в этих подвижных ящиках и находится.

— Это фургоны королевского дома, — заметил барабанщик.

— А под повозкой-то, глядите, корзина с бутылками! — воскликнула маркитантка Нанон, переглянувшись с сержантом.

Заинтересовавшая солдат повозка подъехала прямо к маленькому леску и вдруг остановилась.

— Слушай, Нанон, — сказал сержант, подавая ей свою трубку, — ты ее сохранишь, если я завтра буду убит, не правда ли? — Затем, обращаясь к подъехавшим поставщикам — фуражирам королевского дома, сказал: — Кстати, в качестве кого следуете вы за армией?

— Я поставщик одежды, — ответил Рупар, — поставляю рубашки и панталоны.

— А ваша супруга сопровождает вас?

— Как видите.

— А вы, сударыня? — обратился он к Арманде Жонсьер.

— Я торгую духами, — ответила та.

— На войне не пользуются духами, мадам!

— Я не еду торговать.

— У вас увеселительная прогулка?

— Я провожаю девушку, которая едет с отцом.

— Дочь солдата?

— Нет, дочь королевского парикмахера Дажé.

— И парикмахер едет с армией? — удивилась Нанон.

— Конечно, поскольку едет король.

— Вот оно как, — сказал сержант, — но зачем же парикмахер взял с собой дочь?

— Она захотела повидаться с братом, который служит солдатом, — ответила Урсула Рупар.

— В каком полку? — спросил сержант Тюлип.

— В гренадерском, в роте графа д’Отроша.

— В роте графа д’Отроша? Я вчера поила его солдат, — сказала Нанон.

— Значит, вы видели Ролана? Высокий, красивый, стройный, белокурый и очень печальный.

— Видела! Его товарищи рассказывают, что он все время молчит и желает, чтобы его убили. Должно быть, бедняга очень несчастлив, — вздохнула сердобольная Нанон.

— Когда Ролан отправился на войну, а Дажé получил приказание сопровождать короля, Сабина также захотела ехать. «Так как брат мой хочет умереть, — говорила она, — я хочу быть с ним до последнего часа; если его принесут раненого, я хочу ухаживать за ним и принять его последний вздох».

Решимость Сабины непоколебима. Жильбер был в отъезде. Он не отказывается от надежды и говорит, что не узнал в трупе, найденном в Сене, свою сестру, и теперь прилагает силы, чтобы отыскать ее. Сабина уговорила меня поехать с ней. Она была больна и опечалена, ей нужны забота и утешение… Я все бросила и поехала с ней.

— Ах, какая же вы добры! — с волнением сказала Нанон. — Позвольте мне поцеловать вас. — И она поцеловала Арманду.

— Вы знаете, — сказал Фанфан Тюлип, — если вам понадоблюсь когда-нибудь я или кто-нибудь из моих людей, скажите лишь слово, и мы готовы ради вас дать себя разрубить на части.

— Но где же несчастная Сабина? — спросила Нанон.

— Она осталась в Сент-Амане. Она так больна, что не смогла продолжить путь. Я хотела остаться с ней, но она слезно умоляла меня следовать за армией, чтобы повидаться с ее братом. «Вы узнаете, когда будет сражение, — сказала она мне, — поклянитесь, что дадите мне знать накануне. Я вам доверяю. Я буду беречь себя и отдыхать до тех пор». Я дала клятву, которую она требовала. «Мой отец приедет послезавтра с королем, — прибавила она, — и я его увижу. Если я буду здорова, он привезет меня к вам, если нет, останусь здесь, но вы следуйте за армией и ежедневно встречайтесь с Роланом».

Я обещала сделать все, о чем она просила, и поехала с моей подругой Урсулой и ее мужем. Мы выехали сегодня ночью из Сент-Амана.

— Жаль, что этот молодой человек не служит в нашей роте! — сказал Тюлип.

— Бедный молодой человек! Бедные девушки! Бедное семейство! — сказала Нанон с горестным выражением.

В эту минуту в долине послышался звук барабанов и труб.

— Трубят сбор. Нам пора отправляться дальше! К счастью, мы уже пообедали, — сказал сержант.

Солдаты встали; время привала кончилось, и вся армия опять отправлялась в путь. Однако поезд военных комиссаров еще не тронулся, он должен был ждать, пока пройдут полки. Рупар подошел к жене.

— Желаю вам счастья! — закричал сержант. — А после сражения мы позавтракаем вместе.

Нанон пожала руку Арманды и еще раз поцеловала молодую женщину.

— Я маркитантка французских лейб-гвардейцев, — сказала Нанон, с нежностью смотря на Арманду, — если я могу быть чем-либо полезной бедной молодой девушке или ее отцу, полагайтесь на меня, как на саму себя! Слышите? Во время сражения я могу быть вам очень полезна.

— О да! — сказала растроганная Арманда.

— Я расскажу о вас маркитантке гренадеров, она моя приятельница, притом гренадеры и лейб-гвардейцы всегда сражаются рядом.

— Вы понаблюдаете за Роланом во время сражения?

— Обещаю вам. Я прежде увижусь с вами и отведу в такое место, где смогу вас тотчас найти в случае, если он будет ранен.

— Позвольте еще раз поцеловать вас, — сказала Арманда со слезами на глазах.

— От всего сердца!

Обе молодые женщины обнялись и поцеловались с волнением.

— Садись, Арманда, — закричала Урсула.

— Отряд, стройся! — скомандовал Тюлип.

XI. Ночь на 10 мая

На правом берегу реки Шельды, в той части равнины, которая расположена между селением Антуань и лесом Барри и в центре которой находится деревушка Фонтенуа, расположились две трети французской армии, а одна треть занимала весь левый берег. Сообщение между обоими берегами обеспечивал быстро возведенный мост, довольно широкий, так что и кавалерия, и артиллерия свободно проходили по нему. Этот мост построили у местечка Калонь, что на левом берегу. Было десять часов вечера 9 мая 1745 года.

В обоих лагерях все огни были погашены, чтобы неприятель не мог видеть, что там происходит. Царила глубокая тишина. Только часовые и передовые посты бодрствовали, вся армия подкрепляла сном свои силы, которые скоро ей должны были пригодиться.

И лишь в Калони светилось несколько окон. Перед дверью дома у самого моста расположилась группа неподвижных и безмолвных солдат. Это были лейб-гвардейцы. Лошади их были привязаны к кольцам, вбитым в стену дома. Пять лакеев водили шагом пять других лошадей взад и вперед по берегу реки, не отходя далеко от дома. Два человека, облокотившись о перила моста, тихо разговаривали.

— Вы торопились приехать, Таванн, — говорил один.

— Я загнал трех лошадей, дорогой Креки, но я загнал бы и десять, чтобы успеть вовремя. Черт побери! Если бы начали драку без меня, я бы никогда себе этого не простил.

— Вот и король! — сказал Креки.

Король появился на пороге дома. Лакеи немедленно подвели лошадей для короля, дофина, принцев и королевской свиты.

Маршал Саксонский также подошел к королю. Он, казалось, передвигался с трудом.

— Останьтесь, дорогой Мориц, — сказал Людовик XV, вложив ногу в стремя.

— Я сопровождаю короля, — ответил маршал.

В это время подвели лошадь Морицу Саксонскому.

— Останьтесь, вам не стоит ехать, — повторил Людовик.

— Я сожалею, ваше величество, что вынужден ослушаться вашего приказания, — ответил Мориц, — но я вас не оставлю.

— Поступайте, как вам угодно, — улыбаясь сказал король, — вы здесь командующий!

Король, дофин, маршал, принцы и свита сели на лошадей. Подъехали к мосту.

— Ваше величество, мы сейчас не будем переезжать через мост, а двинемся вдоль левого берега Шельды и осмотрим резервы, а затем уже — действующую армию.

— Приказывайте, маршал, мы повинуемся.

Мориц приблизился к королю.

— Государь, — сказал он ему тихо, — отпустите гвардейцев, здесь посреди лагеря им делать нечего, как и большей части окружающей вас свиты.

— Это почему?

— Так как вы, государь, хотите осмотреть резервы, то очень важно, чтобы никто не узнал о вашем приближении. Тогда только мы застанем войска, пикеты, часовых и форпосты в том состоянии, в котором они обыкновенно находятся.

Король согласился с доводами маршала. Он подозвал к себе начальника гвардейцев. Через несколько минут все гвардейцы вошли в дом, который уже два дня был местопребыванием короля. Затем, обращаясь к свите, король сказал:

— Господа, сегодня вы больше мне не нужны. Я оставляю при себе только де Конти, Ноайля, Ришелье, Граммона, Креки, Таванна и д’Аржансона.

Король, имея по правую руку дофина, а по левую Морица, ехал шагом по дороге, внимательно все осматривая. За ним следовали де Конти и министр д’Аржансон, далее — Ноайль, Ришелье, Граммон, Креки и Таванн.

Этот маленький отряд доехал до последнего дома в Калони, повернул налево и направился вверх по течению Шельды. Здесь были расположены 6000 человек. Всюду был образцовый порядок.

— Государь, — говорил маршал, — самым необходимым на войне является план отступления в случае неудачи. На случай поражения полководец должен обеспечить отход и возможность легко собрать рассеянные войска.

— Весьма предусмотрительно, — заметил король.

— Битва произойдет на другом берегу Шельды, — продолжал Мориц. — Река — непреодолимое препятствие, и мы имеем только один мост, по которому можем через нее переправляться. Я приказал обеспечить прикрытие моста. Во время сражения вы будете на том берегу, но в случае опасности вы, ваше величество, и дофин можете без риска отступить по этому мосту.

— Что это виднеется вдали, в конце лагеря на берегу Шельды?

— Это батарея из шести орудий.

— Почему она находится здесь? С той стороны нам нечего бояться неприятеля, а его переход через реку невозможен.

— Да, государь, но, напротив, по другую сторону реки, находится селение Антуань, в которое упирается правое крыло нашей армии. Между этим селением и рекой начинается долина, где неприятель может обойти наше правое крыло. Поэтому я и поставил батарею, которая ему помешает это выполнить.

— Это вами хорошо предусмотрено.

— Теперь, государь, мы переправимся на тот берег и осмотрим Фонтенуа, Антуань и лес Барри.

Маленький отряд повернул и направился к мосту. Приближаясь к нему, король увидел по другую сторону деревни многочисленные огни. Это был бивуак фуражиров армии.

— Государь, вас могут узнать, — предупредил маршал.

Король хотел отъехать, но было уже поздно: к всадникам подошли несколько человек, и около Людовика XV с неимоверной быстротой собралась толпа, намеревавшаяся, как обычно, громкими криками, приветствовать монарха.

— Молчать! — приказал маршал Саксонский, вскинув вверх свою обнаженную шпагу.

Затем, видя, что окружающие недоумевают, почему им запретили приветствовать своего возлюбленного государя, маршал пояснил:

— Друзья, я запретил вам приветствовать его величество, чтобы не привлечь внимания наших неприятелей к его особе.

В эту минуту из толпы выбежала женщина и бросилась на колени перед королем.

— Государь! — сказала она. — Окажите мне милость.

Эта женщина, стоявшая на коленях со сложенными руками, умоляющим взглядом и мокрым от слез лицом, была Арманда Жонсьер. Людовик с удивлением посмотрел на нее.

— Встаньте и скажите мне, какой милости вы просите.

— Для себя ничего. Дело идет об одной молодой девушке, которую ваше величество знает, о дочери Дажé, она теперь в Сент-Амане.

— Помню, Дажé мне говорил.

— Но он не мог сказать вашему величеству того, чего не знает сам. Он не знает, что бедная Сабина очень больна. Между тем она хочет сюда приехать, она знает, что произойдет сражение и что ее брат ищет смерти. Она также хочет умереть, если не приедет в последний раз взглянуть на Ролана.

— Дажé поведал мне о всех своих бедах, — сказал Людовик. — Но что же я могу сделать?

— Я хотела сегодня ехать в Сент-Аман, чтобы привезти Сабину.

— Кто вам мешает?

— Артиллеристы реквизировали наших лошадей, кроме того, в экипаже запрещено выезжать отсюда, потому я прошу вас, государь, разрешить мне съездить за Сабиной.

— Когда вы хотите выехать?

— Немедленно, государь, если позволите.

— Я позволяю и отдам распоряжение.

Слышавший этот разговор Таванн подъехал к королю.

— Государь, — сказал он, — я очень переживаю за эту Сабину Дажé и был бы рад исполнить любые ваши приказания.

— Хорошо, виконт. Пусть сейчас заложат одну из моих карет, и пусть эта дама в нее сядет и под хорошим конвоем немедленно отправится в Сент-Аман. Она привезет дочь Дажé и поместит ее в доме, который я занимаю в местечке Калонь. Комнату Сабине отведет Бине.

— Государь… — Арманда подняла благодарственно сложенные руки к королю.

— Пейрони! — позвал Людовик XV.

— Государь, я здесь, — отозвался хирург, подъезжая к королю.

— Поезжайте в Сент-Аман.

— Простите, но я должен вас ослушаться!

— В чем дело? — спросил государь.

Пейрони оставался бесстрастен.

— Государь, — сказал он просто, — я оставлю вас только после сражения, до того времени я не потеряю вас из виду ни на одну минуту.

— Но девушка больна, — продолжал Людовик, — ей нужен уход.

— Она будет его иметь: я прикажу одному из моих помощников ехать в Сент-Аман с этой дамой.

Король сделал знак одобрения.

— Любезный Таванн, — сказал маршал, — если вы хотите заняться этим делом, потрудитесь выбрать конвой из легкой конницы, которая стоит у входа в Калонь, прибавьте трех лейб-гвардейцев и сержанта, который сядет на запятки кареты, из тех, которые в эту ночь дежурят у дома короля. Сержант знает ночной пароль.

Таванн ускакал галопом. Король сделал рукой дружеский знак окружавшим его, после чего поехал с дофином, маршалом и сопровождавшими его вельможами на улицу, начинавшуюся у моста.

— Да здравствует король! — тихо повторила толпа.

Арманда и Урсула радостно бросились друг другу на шею.

— Вы едете?

— Не теряя ни минуты! Сегодня утром, когда я покидала Сабину, я встретила там человека такой подозрительной наружности, с таким порочным лицом, что испугалась, потому что этот тип не спускал глаз с дома Сабины.

— К счастью, вы едете в карете короля, опасности нет.

— И притом у меня будет конвой.

— Которым буду командовать я, — сказал громкий голос.

— Ах, господин Тюлип!

Это действительно был сержант, вышедший из-под деревянного навеса, где он до сих пор скрывался.

XII. Ночной осмотр

Король со своим конвоем переехал через мост.

— Государь, — сказал маршал, — мои сведения точны. У неприятеля 55 000 человек, в том числе 20 батальонов и 26 эскадронов англичан, 5 батальонов и 16 эскадронов ганноверцев под начальством герцога Кумберлендского. Затем корпус голландцев, под начальством принца Вальдека, состоящий из 4 эскадронов и 26 батальонов и, наконец, 4 эскадрона австрийской конницы и 4 эскадрона венгерских гусаров под начальством генерала Кенигдека.

— Следовательно, у нас на 9000 меньше? — спросил король.

— Но они французы! — воскликнул дофин.

— И притом ими командует полководец, покрытый лаврами побед, — сказал король. — Я предпочту иметь армию на 9000 меньше, но во главе этой армии — Морица Саксонского.

Правый рубеж леса Барри был защищен двумя редутами. Фонтенуа также прикрывали многочисленные редуты.

Маршал показывал дорогу королю. Они ехали среди спящих солдат. Офицеры и солдаты спали в мундирах, в полном вооружении, не снимая рук с ружей и шпаг, кавалеристы лежали на траве, их лошади были привязаны к пикам, воткнутым в землю. Артиллеристы храпели на лафетах пушек, ядра лежали у их ног. Саперы, пионеры — словом, все солдаты инженерного корпуса, который Вобан основал шестьдесят лет назад, спали на земле, в вырытых накануне траншеях. Там и сям виднелись палатки генералов. Вдруг в лесной тишине раздался легкий шум.

— Кто идет? — послышался голос.

Дуло мушкета чернело в полумраке. Маршал сделал знак королю и дофину оставаться неподвижными, не отвечать и сделал два шага вперед.

— Кто идет? — повторил тот же голос.

Послышался звук взводимого курка. Маршал, все не отвечая, ехал вперед…

— Кто идет? — спросил голос в третий раз.

Дуло мушкета быстро опустилось и застыло на уровне груди маршала.

— Офицер, — ответил Мориц Саксонский.

— Стойте! Если вы сделаете еще шаг, будь вы сам маршал, я пошлю вам пулю в лоб.

Не опуская ружья, грозное дуло которого было направлено в маршала, часовой громко крикнул:

— Сержант!

Сержант явился с четырьмя солдатами, которые держали ружья наготове.

— Езжайте сюда! — скомандовал сержант.

Маршал подъехал и распахнул свой плащ.

— Монсеньор! — вскрикнул сержант и отдал честь.

— Если бы я не ответил в третий раз, ты бы выстрелил?

— Да, монсеньор, — ответил гренадер без сомнений.

— Как тебя зовут?

— Ролан Дажé.

— Ролан Дажé! — повторил король.

Молодой гренадер вздрогнул и прошептал:

— Король.

Людовик XV подъехал к нему со словами:

— Вы сын моего верного слуги. Ваши горести приводят в отчаяние вашего отца. Ваша сестра находится в сильном отчаянии, и я приказал привезти ее из Сент-Амана. Приходите завтра в Калонь повидаться с отцом и сестрой.

— Государь, — ответил Ролан, — моим утешением станет смерть за вас!

— Если вас сразит пуля, если вы будете убиты в сражении, то вы умрете так, как должен умереть солдат.

Ролан печально опустил голову.

— Месье Ролан, — продолжал Людовик XV. — Если вы не будете ни убиты, ни ранены, явитесь ко мне вечером после сражения — я приказываю вам.

Ролан низко поклонился.

«Король нарочно запрещает мне позволить себя убить», — подумал Ролан, опираясь на свой мушкет.

Объехав все редуты и центр армии, король достиг деревни Антуань, справа от которой также расположились войска. Антуань была укреплена еще лучше, чем лес Барри и Фонтенуа. Многочисленные пушки защищали редуты. Когда король осмотрел все, он протянул руку маршалу и сказал просто:

— Благодарю.

— Я исполнил свой долг, — ответил маршал, — теперь армии предстоит сделать все остальное.

— Она сделает.

— Я в этом не сомневаюсь, государь.

Всадники отправились обратно. На мосту король встретил Таванна, ожидавшего его.

— Ну что? — спросил король.

— Все приказания отданы и исполнены, государь, — ответил виконт.

Король продолжал свой путь. Доехав до двери дома, который был у самого моста, он опять поклонился Морицу и сказал:

— Любезный маршал, этой ночью вы снова превозмогли ваши страдания, я на это согласился, но завтра — другое дело, я приказываю вам оставаться в постели целый день.

— Но, государь… — начал Мориц.

— Сражение будет только послезавтра, отдыхайте же — это необходимо. Это мнение Пейрони, и я так хочу!

Когда король говорил: «Я так хочу», надо было повиноваться. Маршал низко поклонился Людовику XV и в ту минуту, когда король входил в свою квартиру, направился через улицу в дом, находившийся напротив.

Людовик XV, отпустив всех его сопровождавших и оставшись наедине с Ришелье, открыл письменный стол и, взяв оттуда запечатанное письмо, сказал герцогу:

— Отправьте, дорогой герцог, немедленно это письмо по адресу. Пусть его передадут мадам де Помпадур в собственные руки.

— Государь, все будет исполнено в точности.

Он поклонился и вышел из апартаментов короля.

Он оказался на темной и пустынной улице и быстро дошел до дома, который находился рядом с домом короля. В ту минуту, когда он переступил порог, лакей, открывший дверь, сказал:

— Вас кто-то ожидает.

— Кто? — спросил Ришелье.

— Господин, отказавшийся назвать свое имя.

— Где он?

— В гостиной.

Ришелье проворно взбежал по ступеням лестницы и, поднявшись на первый этаж, открыл дверь. В комнате, освещенной двумя свечами и убого меблированной, сидел человек, закутанный в большой плащ. При виде Ришелье он встал, и плащ упал на спинку стула.

— Граф де Сен-Жермен! — воскликнул Ришелье с удивлением. — Когда вы приехали?

— Десять минут назад.

— Откуда вы?

— Из Парижа, герцог.

— Добро пожаловать, граф. Чему я обязан счастьем видеть вас?

— Этому письму, которое мне поручено передать вам в собственные руки.

Сен-Жермен подал Ришелье письмо, изящно сложенное, надушенное. Ришелье распечатал его.

— Письмо от мадам де Помпадур! — сказал он.

Он внимательно прочел письмо, потом, опустив руку, державшую его, пристально посмотрел на графа Сен-Жермена, лицо которого было бесстрастно.

— Я не хотел посылать письмо мадам с курьером. Я взялся доставить его лично.

— Вы благоразумно поступили.

Ришелье опять погрузился в размышления и, протянув руку графу, сказал:

— Благодарю вас.

XIII. Англичанин

В то самое время, когда Ришелье, вернувшись к себе на квартиру, встретил графа де Сен-Жермена, этого загадочного человека, которым интересовалась вся Франция, в низкой и узкой комнате, через два дома от того, что занимал герцог, происходило тайное совещание.

Граф де Шароле сидел в кресле у стола. Напротив него стоял человек высокого роста, широкоплечий, сложенный, как колосс. Голова этого человека имела угловатую форму, лицо было довольно красиво, густые волосы покрывали его голову, а огромные усы, длинные и густые, спускались ниже подбородка. Этот человек держал в руке бумаги.

— Это все? — сказал он.

— Да, — ответил граф Шароле и встал. — Когда вы вернетесь? — спросил он после непродолжительного молчания.

Человек улыбнулся и ответил:

— После поражения французской армии.

— А потом?..

— Мы уедем, принц, мы окажемся в Варшаве через две недели: вы — на троне, а я на ступенях трона, и я первым закричу: «Да здравствует король!»

Лицо графа слегка покраснело от удовольствия, глаза оживились.

— Князь, — сказал он, вставая, — вы не лжете?

— Зачем мне лгать? Вы мне нужны, а я нужен вам, стало быть, мы можем рассчитывать друг на друга.

Человек собрался встать и уйти.

— Куда вы идете? — спросил Шароле.

— Туда, куда я должен идти. — И он указал на бумаги.

— Мое имя не должно фигурировать во всем этом. Приходите завтра в девять вечера.

Князь вышел. Он спустился по лестнице с такой легкостью, что совершенно было невозможно слышать шум его шагов. В передней он открыл дверь ключом, который держал в руке, и выскользнул, как призрак.

Он прошел через сад до забора со стороны противоположной улицы, проворно перелез через него и очутился в поле. Не сделал он и трех шагов, как перед ним возник силуэт человека.

Небольшого роста, худощавый человек сделал быстрое движение рукой, как немой, выражающий жестом свою мысль. Князь ответил точно так же. Безмолвный разговор был краток. Человек растворился во мраке.

Князь сел на коня и въехал в небольшой лес, находившийся слева от того места, где стоял обоз французской армии. У третьего дерева он остановился. Послышался легкий треск, и мальчик, проворный, как обезьяна, соскользнул с ветвей дерева.

— Нынешней ночью в Сент-Аман! — просто сказал князь.

Ребенок, ничего не ответив, исчез. Князь продолжал свой путь. Он сделал большой крюк и приблизился к Шельде. Ночь была темная. Ивы, окаймлявшие берег, облегчали задачу этому человеку, желавшему скрыть свое присутствие. Князь прошел ниже леса Барри — он был на левом берегу между лесом и Турне.

Нагибаясь, чтобы проехать под ветвями ивы, князь спустился на берег Шельды. Размышляя, князь тихо и осторожно раздвинул тростник и взглянул на реку. «А это еще что такое?» Он заметил темное пятно, вырисовавшееся на поверхности воды. Эта масса, форму которой невозможно было различить, плыла по течению, крутясь вокруг себя при каждом встречаемом препятствии. Князь, раздвинув тростник, высунул голову, чтобы лучше рассмотреть. Темное пятно медленно подвигалось.

В месте, где стояла лодка, тростник сужал русло, и течение было сильнее, чем в открытой части реки: черная масса понеслась быстрее. Князь взял длинный багор со дна лодки и, зацепив эту массу, притянул к себе. Это оказался огромный мешок для жидкостей, крепко связанный и герметично закрытый. Князь схватил его и хотел поместить в лодку, но тот оказался чересчур тяжел.

В эту минуту луна нырнула за тучу, которая, к сожалению, была небольшой, но князь решил, что должен воспользоваться благоприятной темнотой, которую ждал с таким нетерпением. Он спрятал мешок в густом тростнике.

— Теперь течение его не унесет, — пробормотал он, — на обратном пути я узнаю, что в нем.

Он выехал из тростника и пересек реку почти по прямой линии. В тот момент, когда он достиг противоположного берега, луна вышла из-за тучи — еще ярче и серебристее, чем была.

Оставив справа лес Барри, а слева Турне, он направился к Лезу — маленькой деревушке, составлявшей вершину треугольника, два другие угла которого были Турне и Фонтенуа.

Скоро на равнине показались палатки, пушки, солдаты в блестящих мундирах. Это был лагерь англо-голландской армии. В середине лагеря возвышалась палатка герцога Кумберлендского. Эта часть союзной армии угрожала лесу Барри и Фонтенуа, другая часть, голландцы под командованием принца Вальдека, угрожала Антуани. Австрийцы занимали центр.

В этих лагерях, так же как и во французском, огни были погашены. Князь не замедлял аллюра своей лошади; напротив, он погонял ее. Вскоре он доехал до аванпостов. Там, как и в лесу Барри, не спали.

Князя окликнули по-английски, он ответил на том же языке, назвал пароль и въехал в лагерь. К нему навстречу вышел офицер. Князь сошел с лошади, дружески пожал руку офицеру, тот приказал солдату держать лошадь и взял князя под руку. Оба за пару минут дошли до палатки герцога Кумберлендского. Провожавший князя офицер был адъютантом герцога, и потому прошел беспрепятственно в его палатку.

Адъютант приподнял полотняную портьеру и сказал:

— Войдите!

Князь переступил порог и низко поклонился. Герцогу Августу Вильгельму Кумберлендскому было тогда всего двадцать четыре года. Третий сын короля английского Георга II, он целиком посвятил себя военному искусству и в 1743 году, в битве при Достингене, сражался возле своего отца.

Когда князь вошел в гостиную, герцог сидел на складном стуле перед низким круглым столом, на котором была разложена карта.

— Подойдите, — сказал он князю.

Тот подошел, портьера опустилась за ним, адъютант герцога встал возле князя.

— Вам удалось? — спросил герцог после краткого молчания.

— Да, — ответил князь.

Он вынул из кармана бумаги, взятые у Шароле, и подал английскому принцу, который поспешно развернул их и прочел.

— Эти сведения точны? — спросил герцог, ударив по бумагам.

— Совершенно точны, ваше высочество.

— Когда принято это решение?

— Три часа тому назад на большом военном совете, который происходил в Колони. На совете присутствовали маршал Саксонский, принц Конти, герцог де Ноайль и все генералы. Совет утвердил план сражения.

— Семьдесят тысяч французов, — сказал он, — это так. Но восемнадцать тысяч в Турне, шесть тысяч в Калони на другом берегу Шельды!.. Сорок шесть тысяч против наших пятидесяти пяти! Все шансы на успех у нас!

Герцог встал и начал прохаживаться возле стола, потом вдруг остановился перед адъютантом, который все это время был неподвижен, и сказал:

— Дорогой Кемпбелл, позовите, пожалуйста, капитана королевской гвардии.

— Лорда Гея привести к вам? — уточнил адъютант.

— Да, дорогой Кемпбелл.

Адъютант поклонился и быстро вышел. Герцог снова уселся на складной стул и принялся опять с большим вниманием просматривать бумаги князя. Потом он склонился над картой. Взяв инструмент, похожий на шило, герцог стал медленно водить им по бумаге, делая кое-где небольшие пометки. Адъютант приподнял портьеру и доложил:

— Милорд, Чарлз Гей ждет приказаний вашего высочества.

— Пусть войдет, — сказал герцог.

Лорд Гей, капитан английской гвардии, тот самый путешественник, которого мы встретили в Париже во время маскарада в ратуше, в ночь торжества Антуанетты д’Этиоль, вошел в комнату герцога Кумберлендского.

— Здравствуйте, Чарлз, — сказал принц, фамильярно протягивая руку лорду Гею, — как поживаете?

— Как всегда превосходно, герцог, когда дело касается службы Англии.

— Любезный Кемпбелл, — указав на князя, продолжал герцог, обратившись к адъютанту, — уведите с собой этого человека, передайте его в руки конногвардейцев и позаботьтесь о том, чтобы он не мог общаться ни с кем до моих дальнейших распоряжений.

Кемпбелл сделал жест рукой, обращаясь князю:

— Пойдемте.

Князь сделал шаг и остановился.

— Принц, — обратился он к герцогу Кумберлендскому, — через полчаса я должен быть или свободен, или мертв.

— Почему это? — спросил герцог.

— Я не могу ответить, но могу только заверить вас, что причина, заставляющая меня требовать свободы, нисколько не касается предстоящего сражения. Принц, — продолжал он после некоторого молчания, — повторяю: через полчаса я должен быть или свободен, или мертв.

— Вы будете или свободны, или мертвы, — сказал герцог.

— Прекрасно! — сказал спокойно князь.

Низко поклонившись герцогу, он сделал знак адъютанту, и оба вышли из комнаты. Оставшись вдвоем с лордом Геем, герцог Кумберлендский подал ему бумаги князя. Лорд Гей прочел их и покачал головой.

— Правда ли это? — спросил герцог.

— Да, — ответил Гей.

— Если так, Чарлз, немедленно поезжайте к принцу Вальдеку и генералу Кенигдеку и просите их срочно пожаловать сюда. Скажите им, что я хочу сообщить им весьма важные сведения.

Лорд Гей поспешно вышел. Герцог вернулся к столу, на котором лежали бумага и планы равнины Фонтенуа.

— Если эти сведения верны, — сказал он, — то центр армии скорее двинут к Антуани, чем к лесу Барри…

Он приподнял портьеру, служившую дверью, и произнес:

— Прикажите привести ко мне пленного.

Герцог опустил портьеру. Не прошло и нескольких минут, как лорд Кемпбелл ввел князя в кабинет герцога. Герцог пристально посмотрел на князя.

— Князь Тропадский, — объявил он, — вы свободны.

Князь низко поклонился.

XIV. Старая ива

Кутаясь в большой плащ, князь прошел через английский лагерь, не сказав ни слова провожавшему его офицеру. Он дошел до того места, где сошел с лошади; солдат прохаживался неподалеку, держа ее за узду. Офицер сказал несколько слов солдату и унтер-офицеру, командовавшему аванпостом, потом поклонился князю и ушел.

Князь сел на лошадь и выехал из лагеря без малейшего препятствия. Ночь стала еще темнее. Князь быстро доехал до фермы, и тот же самый человек, который привел князю лошадь, принял ее от него. Князь пошел с фермы по тропинке к Шельде. С берега он добрался до своей лодки, хотел в нее сесть, как вдруг схватился за пистолет… На дне лодки лежал человек. При звуке взводимого курка человек приподнялся.

— А это ты! — сказал князь, облегченно вздохнув. — Ты меня ждешь?

— Уже целый час.

— Разве ты знал, где я был?

— Ты переехал Шельду два часа тому назад. Лорд Кемпбелл отвел тебя к герцогу Кумберлендскому, которому ты рассказал все, что граф Шароле узнал от своего брата, принца Конти. Герцог Кумберлендский хотел арестовать тебя, потом возвратил тебе свободу, оставив, однако, у себя молодую женщину, которую ты отдал ему. Так?

Князь с нескрываемым удивлением взглянул на человека.

— Так? — спросил тот бесстрастно.

— Все точно, — подтвердил князь.

— Стало быть, ты не должен удивляться, что нашел меня здесь. Если я знал все это, я знал и то, что ты вернешься.

Князь приблизился к лодке.

— Слушай, — сказал он, — я тебе полностью доверяю, но вот уже час, как меня мучит одна мысль. Ведь это ты принудил меня отдать Нисетту, единственную женщину, которую я любил, герцогу Кумберлендскому?

— Я.

— Но зачем?

— Я считал тебя умнее! Слушай же. Ты давно любишь Нисетту — это счастливое обстоятельство для меня. Ты знаешь, что она любит другого и что Жильбер скорее убьет свою сестру, чем позволит тебе жениться на ней. Я предоставил тебе возможность похитить девушку и, чтобы прекратить ее поиски и получить свободу действий, позаботился о том, чтобы все в Париже считали ее мертвой. Я отвез ее в Нидерланды и отдал как залог герцогу Кумберлендскому. Скажи мне, смог бы ты действовать тоньше?

— Не смог! — ответил князь, качая головой.

— Если Жильбер и Ролан считают Нисетту мертвой — а они должны так считать, — какая опасность может ей угрожать?

— А если английская армия будет разбита?

— Она победит, потому что ты предупредил герцога.

— Но если?..

— Нисетта все равно не попадет в руки французов — клянусь тебе! Я позабочусь о том, чтобы она осталась в плену, причем не одна. Меньше чем через сорок восемь часов, ты знаешь, Сабина присоединится к ней.

— Сабина, Сабина! Сабина, которую ты сначала хотел убить и в которую потом так страстно влюбился?

— Это наследственная любовь. Я любил ее мать, но она отвергла меня.

— Если Сабина, наконец, окажется в наших руках, возьмем Нисетту, отнимем ее силой, если англичане не захотят ее возвращать, и уедем. Вернемся в Россию!

— В Россию? Мы сможем гораздо счастливее жить в Париже.

— В Париже? — с удивлением спросил князь. — Ты собрался жить в Париже?

— А тебе разве там не нравится?

— Жить в Париже, где нас будет преследовать вся шайка Петушиного Рыцаря, из когтей которого мы спаслись каким-то чудом?

— Я все это знаю гораздо лучше тебя!

— Может быть, ведь ты распоряжался, а я…

Человек, которого князь так и не назвал по имени, вынул из кармана часы, наклонившись вперед, посмотрел на стрелки и резко оборвал своего собеседника:

— Садись, пора!

Князь ухватился за ветку дерева, но прежде обернулся.

— Как называть мне тебя сегодня? — спросил он шепотом.

— Сегодня я — Сомбой.

XV. Сомбой

Парковые ворота небольшого замка, крыша которого возвышалась над деревьями, открылись, и карета, запряженная двумя сильными лошадьми, выехала на дорогу. Лошади бежали крупной рысью. Очевидно, экипаж направлялся в Бургель, первую станцию по дороге от Сизуана в Сент-Аман.

— Ну что, ты наконец поверил в возможность осуществления наших планов? — спросил Сомбой, улыбаясь.

— Я верю всему, когда ты меня убеждаешь, потому что ты способен на все.

— Тропадский, сколько лет продолжается наше знакомство?

— Кажется, больше двадцати. 30 января 1725 года я имел счастье и радость доказать тебе мою искреннюю привязанность и всю мою преданность. Ты спас мне жизнь, я хотел заплатить мой долг.

— Да, я спас тебе жизнь, — ответил Сомбой, качая головой, — я был пьян в ту ночь, когда встретил тебя с веревкой на шее и окруженного полицейскими. Я спас тебе жизнь, и я же обязан тебе моим состоянием.

— Я знаю, чем обязан тебе, Сомбой.

— И ты мне предан?

— Телом и душой.

— Как и я предан тебе.

Князь вздохнул и сказал:

— Приятно чувствовать неограниченное доверие к сильному и могущественному созданию, знать, что можешь все сделать для него и что он также все сделает для тебя. — Он пожал руку Сомбою. — Но все это не объясняет мне, каким образом мы сможем жить в Париже? — прибавил он.

— Не понимаешь? Поясню. Для того чтобы жить в Париже, нам необходимо спокойствие и могущество, то есть чтобы Петушиный Рыцарь погиб, а я унаследовал его власть!

— Что? — спросил князь, вздрогнув.

— Ты находишь эту мысль скверной?

— Наоборот, превосходной! Но как привести ее в исполнение?

— Узнаешь со временем.

Произнеся эти слова, Сомбой наклонился к дверце и рассматривал дорогу. Лошади все так же быстро неслись.

— Через двадцать минут мы приедем в Сент-Аман, — заметил Сомбой.

— Что мы будем там делать? — спросил князь.

— Скоро узнаешь, но, главное, помни мои слова: Нисетта, Сабина, секреты Петушиного Рыцаря и смерть Жильбера — вот основная цель! Если ты мне поможешь, у нас все получится.

XVI. Вечер в Калони

В одном из кабачков Калони, известном обилием пива и превосходным вином, сержант Тюлип со своими друзьями пел и пил.

— Ты совершил великолепную поездку, Тюлип, — сказал солдат по имени Гренад.

— Я прогулялся в золотой карете, на мягких подушках, — ответил сержант, — словно сам король, когда он разъезжает по Парижу.

— А маленькая Дажé?

— Мадемуазель Сабина? Она доехала благополучно.

— И где она сейчас?

— В доме короля!

— У тебя не было ни с кем столкновения, сержант?

— Чуть было не подрался с одним усачом.

— Что же он тебе сделал?

— Он загляделся на милую Сабину так, что я пришел в бешенство. Когда мы приехали в Сент-Аман, он слонялся около ее дверей, а когда Сабину несли в карету, не сводил от нее глаз. Он ехал верхом за каретой до Рюмежи, потом исчез, потом опять появился. Когда он появился в первый раз, я не обратил на него внимания, во второй — взглянул прямо в лицо, в третий раз посмотрел искоса, а в четвертый сказал ему: «У тебя усы похожи на змеиный хвост, а я змей не люблю!» Вот и все!

— И ты его больше не видел?

— Нет, а жаль, потому что эта противная рожа так и напрашивалась отведать моего кулака! Но где же Нанон? — спросил Тюлип, осматриваясь вокруг.

— Ее не видно с тех пор, как ты вернулся, сержант.

— Она у той девочки, которую ты привез, Тюлип, — сказал Бель-Авуар.

В это время раздалось пение петуха. Тюлип поднял полный стакан.

— За ваше здоровье, друзья! — сказал он. — И прощайте.

— Ты нас оставляешь? — спросил Гренад.

— Да, я иду к обозам.

— У тебя, верно, завелась там какая-нибудь красотка?

— Может быть, поэтому-то я и иду туда один.

Поставив свой стакан на стол, сержант сделал пируэт и направился к площади Калони, где находилась многочисленная и оживленная толпа. Все знали, что король поедет верхом, и собрались там, где он должен был проезжать.

Фанфан втерся в толпу. Оказавшись у дома, он проскользнул мимо человека, стоявшего на пороге двери, спиной к улице, и одетого в черное с ног до головы. Человек этот вошел в дом. Сержант последовал за ним.

Возле лестницы, в темном месте, человек в черном обернулся — он был в маске.

— Тот, которого ты видел в последний раз в Бургель… — сказал он.

— За ним гонятся все мои «курицы», — ответил Фанфан.

— Известия поступают к тебе?

— Каждый час.

— Ты помнишь последние приказания начальника?

— Да, умереть или успеть в двадцать четыре часа. Или то, или другое — вот и все!

Человек в маске сделал знак. Тюлип повернулся, вышел на улицу и направился к площади.

Огибая угол улицы, он вдруг остановился и, любезно поклонившись молодой красивой женщине, сказал, крутя свои усы:

— Это вы, прелестная спутница?

Арманда сделала реверанс.

— Да, — ответила она.

— Как поживаете с тех пор, как я вас не видел?

— Хорошо, сержант, потому что я довольна: бедная Сабина перенесла дорогу гораздо лучше, чем я надеялась, она теперь успокоилась.

Показался Людовик XV верхом, сопровождаемый многочисленным и блестящим двором. Проезжая по улице через Калонь, король остановился перед домом маршала, сошел с лошади и попросил Ришелье, принца де Конти, д’Аржансона, Креки, Ноайля, Бриссака и еще несколько человек сопровождать его. Людовик поднялся по лестнице в апартаменты маршала.

Король, улыбаясь, вошел в спальню, маршал приподнялся на постели.

— Вы чувствуете себя лучше? — спросил Людовик.

— Да, государь, потому что вижу вас, — ответил маршал.

— Завтра вы будете в состоянии сесть на лошадь?

— Я прочел нравоучение лихорадке, к которой имел некоторое снисхождение сегодня.

— Неужели? — сказал король, садясь у изголовья больного. — Что же именно вы сказали лихорадке?

— Я ей сказал: «Сегодня еще я согласен на ваше общество, милостивая государыня, но завтра мне некогда с вами возиться. Если только вам не поможет пуля, клянусь, вы не справитесь со мной!»

— Браво, маршал!

— Государь, вы осматривали лагерь?

— Да, маршал.

— Все приказания исполнены?

— В точности.

Мориц облегченно вздохнул.

— Что бы ни случилось, государь, завтра я исполню свой долг.

— Я не сомневаюсь в этом, маршал. Завтрашний день должен стать великим днем, господа! — продолжал Людовик, обращаясь к окружающим.

— Так и будет! — сказал маршал твердым голосом.

— Да-да! — закричали все с энтузиазмом. — Да здравствует король!

— Да здравствует король! — повторили на улице.

В это время герцог де Ноайль подошел к королю.

— Государь, — сказал он, — прошу вас оказать мне величайшую милость!

— Я вас слушаю, герцог, — сказал король, — что вам угодно?

— Поговорить в присутствии вашего величества с маршалом Саксонским.

— Говорите.

Тогда герцог, подойдя к постели больного, сказал:

— Маршал Саксонский! Несмотря на то что я старше вас и годами и титулом, что я выше вас как пэр Франции, я прошу вас назначить меня на завтра к себе первым адъютантом.

Наступило гробовое молчание. Все были поражены поступком герцога. Маршал Саксонский сделал усилие, чтобы подняться на постели.

— Герцог, — сказал он, — я неимоверно польщен этим, но без разрешения его величества не имею права на это согласиться.

— Я разрешаю, — сказал король, — с условием, что первое французское ядро, направленное в неприятеля, будет выпущено по команде герцога де Ноайля.

— Да здравствует король! — закричал честный старец.

Король вышел в сопровождении свиты.

— Что нам делать сегодня вечером? — спросил король, обратившись к Ришелье.

Ришелье улыбнулся.

— Государь, хотите, я вас отведу кое-куда?

— Куда же?

— Государь, вы узнаете это, придя на место.

— Вы разжигаете мое любопытство!

Король сел на лошадь. Королевский отряд отправился по главной улице Калони и, наконец, достиг площади. На ней толпилось множество народа. Посреди площади стояло красивое здание, очевидно, принадлежащее какому-то зажиточному землевладельцу. Оно было убрано флагами, вензелями, над которыми возвышалось французское знамя. Прибитая на стене большая афиша сообщала, что здесь идет комедия Фавара «Деревенский петух» в исполнении артистов французской армии.

— Государь, вам угодно присутствовать сегодня на представлении? — спросил Ришелье.

— Вы ловкий чародей! — сказал ему Людовик XV.

XVII. Представление

С тех пор как Турншер взял под свое покровительство Фавара, поэта и музыканта, положение пирожника, ставшего директором театра, заметно упрочилось. Весь двор и, следовательно, весь город был без ума от его комических опер. За несколько месяцев успех произведений Фавара стал столь грандиозен, что артисты французской и итальянской комедий сплотились, чтобы победить общего врага, и выступили с просьбой закрыть его новый театр.

Тогда Фавару пришла в голову удачная мысль: мадемуазель Дюронсере, знаменитая певица, на которой он собирался жениться в июле, имела в числе своих обожателей маршала Морица.

Фавар задумал дать представление в лагере. Десятого мая все было готово, и король сидел в ложе, или, лучше сказать, в гостиной, полной зелени, потому что она была украшена листьями и цветами. Весь зал, очень хорошо освещенный, был убран букетами и гирляндами.

Партер занимали офицеры в парадных мундирах, а на почетных местах сидели маршалы и генералы. Дамы, которых пригласили из Лилля и Сизуана, и самые хорошенькие и богатые жены поставщиков армии красовались на местах, искусно расположенных на виду у короля.

— Это очаровательно! — восклицал король, лицо которого сияло радостью.

В прежние дни он не был так весел, как накануне битвы у Фонтенуа.

— Скажите, что можно аплодировать, — обратился король к герцогу де Ришелье.

Произнося это, Людовик XV водил глазами по всему залу, вдруг он наклонился и сказал шепотом:

— Однако я не знал, — сказал король Ришелье, — что мои мушкетеры такие красивые молодцы!

— Неужели, государь? — спросил герцог, прикидываясь удивленным.

— Взгляните, герцог. Видите даму в той ложе?..

— Да, государь, но она вовсе не красива.

— Да, но позади нее этот маленький мушкетер, который все время поворачивается к нам спиной. Какая осанка, какие пальцы!

Мушкетер обернулся — король задрожал, глаза его заблестели.

— Герцог, вы более чем любезны, вы мне самый преданный человек.

— Государь, я только исполняю свой долг.

— Неужели и впрямь маркиза де Помпадур здесь?

— Да, государь. Она не могла вынести горечи разлуки и уехала из Парижа инкогнито.

— Когда она приехала?

— Сегодня утром, государь.

— Где она остановилась?

— В этом доме, который я ей уступил.

— Идите к ней и скажите от моего имени, чтобы она пришла принять мою благодарность за приезд.

Ришелье вышел из ложи, но не сделал и трех шагов, как столкнулся лицом к лицу с человеком высокого роста в великолепном наряде.

— Вы здесь, Сен-Жермен! — с удивлением воскликнул герцог.

— Да, герцог, — ответил граф, — это вас удивляет?

— И да, и нет. Вы такой странный человек!

— Все прошло благополучно?

— Отлично! Я в восхищении!

— Король узнал маркизу?

— Конечно!

— Он доволен?

— Я за ней иду.

Граф де Сен-Жермен посторонился, пропуская герцога. Ришелье направился к ложе, занятой маркизой. Оставшись один в коридоре, Сен-Жермен приблизился ко входу в коридор. Лейб-гвардейский сержант стоял в последнем ряду, приподнявшись на цыпочки, чтобы наблюдать за представлением. Этим сержантом был Тюлип. Сен-Жермен наклонился к нему и спросил:

— Мои приказания исполнены?

— Исполнены, — ответил Тюлип, обернувшись.

— Все будет готово завтра во время сражения?

— Конечно. Лейб-гвардейцы стоят в лесу Барри.

Сен-Жермен сделал знак рукой и отступил в коридор. В эту минуту возвратился Ришелье, ведя под руку маркизу. Проходя мимо графа, она оставила руку Ришелье и приблизилась к Сен-Жермену.

— Вы изумительный человек, — сказала она, — искренний друг и очень странная особа! Когда вы позволите мне доказать, что я очень рада сделать вам приятное?

— Может быть, завтра, — ответил Сен-Жермен, — я вам напомню клятву на кладбище.

— Пусть будет завтра. О чем бы вы меня ни попросили, я уже согласна.

Кивнув графу, как доброму другу, она подошла к ложе короля. Сен-Жермен стоял в коридоре, скрестив руки.

— Завтра, — сказал он, — да, завтра последний день борьбы! Завтра я одержу победу или погибну. Но если я погибну, то и в своей агонии заставлю страшно задрожать землю, которая носит тех, кого я ненавижу!

XVIII. Четыре часа утра

— Вставай д’Аржансон!

Министр раскрыл глаза, вздрогнул и вскочил.

— Государь… — пролепетал он.

Действительно, Людовик XV стоял в его комнате в полном военном костюме и при шпаге. Солнце едва показалось на горизонте, густой туман, поднимавшийся из росы, покрывал луга. Четыре часа утра пробило на колокольне церкви Калони. В это утро первым в лагере проснулся король и тотчас отправился будить министра. Д’Аржансон оделся в один миг.

— Что прикажете, ваше величество? — спросил он, поклонившись королю.

— Отправляйтесь немедленно к маршалу и спросите его приказаний.

Д’Аржансон бросился к маршалу. Оседланные лошади ждали у дверей дома. Весь главный штаб короля собрался там. Туман сгущался, и солнце казалось тусклым металлическим диском.

— Государь, — сказал подъехавший д’Аржансон, — маршал поручил мне сказать вашему величеству, что он позаботился обо всем и что все готово.

В ту минуту, когда король въезжал на мост, туман внезапно рассеялся и солнце ярко засверкало.

Солдаты полка Фер и нормандской бригады, охранявшие мост, стояли в две линии справа и слева. Когда Людовик и дофин выехали на мост, они закричали:

— Да здравствует король! Да здравствует дофин!

В эту минуту скорым шагом подошли солдаты, неся на плечах носилки, на которых лежал маршал в полном обмундировании, а за носилками его конюший вел андалузскую лошадь.

Маршал, чтобы не потратить сразу все силы, которые были до того истощены, что он не смог надеть кирасы, велел обнести себя вокруг лагеря. Он все осмотрел, все увидел, поговорил с генералами, отдал им последние приказания. Сесть на лошадь маршал собирался только в момент начала боя. Он поклонился королю, который ему подал руку.

— Все ваши предписания исполнены? — спросил король.

— Все, государь, — ответил Мориц.

Король поехал вперед.

В пятидесяти шагах позади третьей линии, между Фонтенуа и лесом Барри, находился очаровательный зеленый пригорок, возвышавшийся над всей равниной, на нем стояла маленькая часовня. На этом пригорке король должен был находиться во время сражения.

К Морицу прискакал его первый адъютант де Мез.

— Господин маршал! Неприятель приближается.

— Лошадь! — закричал маршал.

— Вам плохо? — спросил король.

— Нет, государь, — ответил Мориц, энергично садясь в седло, — мне уже не плохо.

Он ускакал в сопровождении своих офицеров и направился прямо к передовой, чтобы присутствовать при первом огне. Приближалась великая минута. Вдали, на равнине, виднелось огромное облако красноватой пыли, поднимаемой ветром. То были английская и голландская армии.

XIX. Первый залп

Пробило пять часов утра. Две неприятельские армии стояли лицом к лицу на расстоянии пушечного выстрела и смотрели одна на другую в тревожном ожидании роковой минуты.

Ничего не могло быть страшнее и торжественнее тех нескольких секунд, которые предшествовали началу битвы. Любой, кто накануне видел маршала прикованным болезнью к постели и встретил его сейчас на лошади, объезжающим ряды, наверняка не узнал бы его.

Маркиз де Мез следовал за ним, чтобы передавать его приказания. Круасси, Монтерсон, Таванн и другие именитые вельможи сопровождали Морица Саксонского. До решительной минуты маршал хотел объехать всю первую линию.

Мориц ехал верхом и кланялся, проезжая мимо знамен центральных полков, сгруппированных за фонтенуаскими редутами. Потом Мориц проехал в Антуань, где командовал герцог де Ноайль, которому предстояло выступать против голландцев. Де Ноайль верхом следовал возле Морица Саксонского. Герцог де Граммон, племянник герцога де Ноайля, также ехал рядом на коне.

— Герцог, — сказал Мориц, — хочу напомнить, что король оказал вам милость, приказав сделать первый пушечный выстрел. Все готово.

Герцог де Ноайль поклонился.

— Я буду иметь честь сам участвовать в сражении, — ответил он. — Граммон, — прибавил он, обернувшись к своему племяннику, — поезжайте сказать королю, что я начинаю.

Молодой герцог поклонился и хотел пришпорить свою лошадь.

— Обними же меня, прежде чем уедешь! — продолжал де Ноайль.

Ноайль и Мориц стояли друг перед другом под вязами. Голландцы, англичане и австрийцы, образуя полумесяц, медленно приближались. Сражение вот-вот должно было начаться. Граммон приблизился к дяде, проехав между ним и маршалом, который протянул ему руку.

— Сражайтесь, как при Деттинге, — сказал Мориц, намекая на сражение, происходившее два года назад, в котором Граммон проявил истинное бесстрашие, бросившись на неприятеля.

— Скажите его величеству, — продолжал де Ноайль, — что я сегодня с гордостью одержу победу или умру за него!

Дядя наклонился, чтобы обнять племянника. Граммон, вставший между маршалом и герцогом, держал в левой руке правую руку маршала и, наклонившись в седле, подставил щеку де Ноайлю. В эту минуту блеснула молния, раздался выстрел, и Граммон упал.

Это было первое ядро, пущенное голландской пушкой; ядро пролетело между маршалом и герцогом де Ноайлем и раздробило грудь герцога де Граммона, который упал замертво на шею лошади.

Мориц чувствовал в своей руке, как сжались пальцы этой первой жертвы сражения, а герцог де Ноайль получил последний поцелуй этих навсегда закрывшихся уст.

Герцог де Ноайль побледнел как полотно. Он соскочил на землю, чтобы принять окровавленное тело Граммона, соскользнувшее с седла. Офицеры бросились ему на помощь.

Маршал печально смотрел на эту сцену и, потупив голову, сказал:

— Отомстите за него!

Он ускакал.

— Пли! — скомандовал герцог де Ноайль.

И французская линия вся запылала. Облако красноватого дыма поднялось клубами с земли, расцвеченное миллионами огненных зигзагов. Грохот, мощнее звуков извержения вулкана, слышался на расстоянии десяти лье, и земля дрожала от первых ударов этой битвы.

XX. Лес Барри

Пробило восемь. Вот уже три часа армии безостановочно сражались. Победа клонилась на сторону французов. Дважды голландский корпус пытался овладеть деревней Антуань и дважды был отброшен с громадными потерями. Неприятели хотели обогнуть редуты и пройти через равнину Перон между Антуанью и Шельдой, но смертельный перекрестный огонь последнего редута Антуани и батареи, расположенной по другую сторону Шельды, заставил их отказаться от этой идеи.

Голландцы, очевидно, начали сомневаться в победе. Принц Вальдек чувствовал, что отчаяние постепенно овладевало его солдатами. Англичане трижды атаковали Фонтенуа, но их атаки трижды были отбиты с большим уроном. Потери с обеих сторон были велики. Но урон французской армии был меньше урона союзников.

Отброшенные несколько раз голландцы отступили и не принимали более участия в сражении. Англичане решили действовать одни, но, истощенные тремя последовательными атаками, также перестали наступать, очевидно желая сделать передышку. Пушки продолжали греметь, но не так ожесточенно, как в начале боя.

До сих пор французская армия уверенно пробивала дорогу к победе, и радость солдат возрастала все больше и больше. Крики: «Да здравствует король!» — раздавались со всех сторон, особенно в лесу Барри, где французы трижды отбили самую жестокую атаку. Тут сражался отборный корпус, составленный из приближенных короля.

— Господа, — сказал Клиссон, — что происходит с англичанами?

Действительно, вся часть леса, трижды подвергавшаяся атаке англичан, была ими оставлена. С утра крайнее левое крыло отбивало стремительные атаки англичан. Герцог Кумберлендский понимал, что своим успехом французская армия обязана редутам Фонтенуа и лесу Барри. Во время последней атаки защита была столь самоотверженной, что англичане были вынуждены отступить. Несмотря на это, французы их не преследовали. Приказ маршала Саксонского предписывал оставаться в лесу во что бы то ни стало. Важность леса в стратегическом отношении сознавалась, очевидно, как маршалом Саксонским, так и герцогом Кумберлендским. Однако уже более четверти часа англичане не делали никакой попытки овладеть лесом.

Вдали показался мчавшийся во весь опор адъютант маршала маркиз де Мез. Адъютант остановил лошадь, все его окружили.

— Господа, — сказал маркиз, — голландцы соединяются с англичанами, они прекратили атаку Антуани и скапливаются между Фонтенуа и входом в лес Барри. Я привез вам приказ маршала держаться на этой позиции до последней возможности.

— Будем держаться! — ответили все в один голос.

— Тогда победа наша!

— Умрем, не тронувшись с места! — сказал Клиссон. — Да здравствует король!

— Да здравствует король! — повторил де Мез, пуская коня в галоп, и исчез в облаке пыли.

— Будем ждать неприятеля, — сказал герцог де Бирон.

Полковники позвали своих офицеров и отдали им приказания, которые те поспешили исполнить.

Было одиннадцать. Уже шесть часов длилось сражение. На равнине не умолкали пушки. Трупы устилали землю со всех сторон, госпитали были уже полны, а день еще не кончился.

— Нет сомнений, — сказал Клиссон улыбаясь, — я согласен с мнением Бирона.

— О чем вы?

— Если англичане еще промедлят, я успею хорошо позавтракать — просто умираю с голоду.

— А уж если умирать, так лучше от пули, чем от голода.

— Конечно!

— Но у нас ведь нет ничего, — сказал Куртен.

— Ах! — заметил Бирон. — Если граф де Сен-Жермен сдержит слово, то мы позавтракаем сегодня.

— Как, — спросил Таванн, — граф де Сен-Жермен собирался угостить нас сегодня завтраком?

— Не вас, а меня.

— С какой стати?

— Я выиграл завтрак в лото для себя и для гостей, которых я приглашу. Этим завтраком он должен был угостить меня ровно через месяц, день в день, час в час, где бы я ни находился.

— Ну, так что же?

— Ты не понимаешь. Я выиграл завтрак 11 апреля в одиннадцать часов утра. А сегодня 11 мая, одиннадцать часов утра, значит, завтрак должен быть мне подан здесь.

— Он здесь, — раздался голос.

Все обернулись к тому месту, откуда он прозвучал. Ветви кустов раздвинулись, и показался человек в богатом наряде. Он любезно поклонился.

— Вы! — с изумлением вскрикнул Бирон.

— Любезный герцог, — ответил человек, приближаясь, — сейчас без пяти минут одиннадцать. Убедитесь, что я не опоздал.

— А завтрак? — спросил Бирон.

— В одиннадцать часов вы сядете за стол.

— Черт побери! Граф, если это действительно так, я объявляю вас самым необыкновенным человеком, которого когда-либо можно встретить.

Сен-Жермен улыбнулся, вынул часы и сказал:

— Еще три минуты. Пробьет одиннадцать — и завтрак будет вам подан. Я надеюсь, что утренняя усталость поспособствует хорошему аппетиту.

— О да! В этом я могу вам поклясться!

— Я очень рад! Да, — заметил граф, услышав гром пушечных выстрелов, смешанный с барабанным боем, звуком труб и бешеными криками сражающихся. — Чудный будет концерт! — и, обернувшись, прибавил: — Подавайте!

Едва он это произнес, восемь человек показались на узкой тропинке, которая шла от Шельды. Эта тропинка не представляла никакой опасности и служила только сообщением между лесом и резервом, так что ее не охраняли.

Четыре человека держали на плечах огромный стол, накрытый материей, еще четверо несли по огромной корзине. Люди, державшие стол, остановились на том месте, где земля была ровнее, а трава зеленее. Ножки стола представляли складной механизм, устроенный так, чтобы можно было с удобством обедать, сидя на траве. Потом слуги сняли материю — и все вскрикнули: стол был уставлен серебром, посудой и накрыт тонкой скатертью.

В это время четыре других человека вынимали из корзинки бутылки и разные кушанья. Сен-Жермен поклонился герцогу Бирону.

— Извините, герцог, — сказал он, — что я не могу предложить вам более изысканный завтрак, но сражение, согласитесь, — обстоятельство особое.

— Садитесь, господа! — сказал Бирон. — В подобной ситуации это лучший способ отблагодарить графа де Сен-Жермена.

— Только бы англичане дали нам время позавтракать, — сказал Клиссон, разрезая пирог.

Завтрак был недолгим. Неожиданно раздалось пение петуха.

— Полковник! — закричал прибежавший граф д’Отрош. — Английский корпус направляется к оврагу Фонтенуа.

— По вашей милости, граф, — сказал Бирон, — теперь мы желаем только славы и опасностей. Вперед, господа!

Все было продумано заранее: четыре батальона французских лейб-гвардейцев, два батальона швейцарских гвардейцев и полк французских гренадеров выступили вперед под предводительством Бирона. Остальные войска остались защищать лес. Впереди шел капитан французской гвардии граф д’Отрош, потому что он один знал, с какой стороны подступают англичане, которым нужно перерезать путь.

— Как! — воскликнул герцог Бирон с удивлением. — Вы идете с нами, Сен-Жермен?

— Разве вам мое общество неприятно? — спросил граф.

— Напротив, граф, оно делает нам честь. Но вы в придворном платье и у вас очень легкая шпага.

— Что с того?

Д’Отрош сделал знак остановиться. Солдаты приготовились стрелять при первой команде. Один французский гренадер, стоявший на самом краю оврага, подошел к полковнику.

— Кто нас атакует? — спросил его д’Обтер.

— Артиллерийская батарея и многочисленный пехотный корпус, — ответил гренадер.

— Надо отбить эти пушки! — сказал Бирон.

— Да, подождем, пока батарея выйдет из оврага, — ответил Куртен, — тогда мы захватим пушки и направим их на англичан.

— Вперед!

Офицеры бросились налево, на крутой склон.

— Становись на свое место! — приказал сержант Тюлип подошедшему французскому гренадеру.

Это был Ролан. Он повиновался и встал возле сержанта. Таванн, подойдя к оврагу, поспешно вернулся.

— Англичан гораздо больше, чем вы думаете, — сообщил он Бирону. — Колонна длинная и занимает всю ширину оврага, а за ними видны ганноверцы.

— Оба корпуса объединились, — сказал Куртен.

— Надо соединиться с полком д’Артуа и Грассена, которые занимают лес с двумя швейцарскими батальонами, — сказал Бирон.

В лесу поблизости снова раздалось «кукареку», на которое никто не обратил внимания. Солдаты бросились вперед за своими офицерами. Они взобрались на пригорок, возвышавшийся над оврагом. Два офицера поскакали к лесу во весь опор за подкреплением. Граф де Сен-Жермен исчез, и никто не знал, куда он девался. Бирон, Куртен, Таванн, Клиссон и д’Обтер внимательно изучали местность в поисках лучшей позиции.

— Расположим наши линии по четыре человека в ряд, — сказал герцог, — таким образом, мы сможем дольше сопротивляться.

Все согласились с разумностью этого довода. В это время Таванн, проскользнув в кустарник, окаймлявший овраг, лег на землю, чтобы лучше рассмотреть приближающегося неприятеля.

Спустя несколько минут, два швейцарских батальона и полк д’Артуа подоспели и стали в ряд. По сигналу четыре линии должны были повернуться направо, чтобы очутиться лицом к лицу с неприятелем и преградить ему дорогу. Люди, готовые ко всему, ждали.

Виконт де Таванн, лежа в кустарнике, все пытался рассмотреть английский корпус, но крутой поворот оврага мешал ему. Он лежал неподвижно и безмолвно, как вдруг почувствовал чью-то руку на своем плече. Виконт вскочил, выхватив пистолет.

— Не опасайтесь ничего, — сказал граф де Сен-Жермен.

— Вы были в этих кустах? — с удивлением спросил Таванн.

— Да, и я сообщу вам самые точные сведения: здесь вся английская армия.

— Вся? — изумился Таванн.

— Да. Выслушайте меня. Герцог Кумберлендский, поняв трудность своего положения, решил сделать последнее усилие — прорваться через лес Барри между редутами. Это намерение геройское!

— Они не пройдут!

— А может, и пройдут.

— Как? Почему?

Сен-Жермен приблизился к виконту.

— На редутах Фонтенуа не хватает ядер, — шепнул он.

— Вы-то откуда это знаете?

— Я знаю все, Таванн, вам это давно известно!

— Но что же теперь делать?

— Предупредить маршала Саксонского и держаться как можно дольше, чтобы дать ему время подоспеть к вам на помощь.

— И все?

— Да.

— Я передам это Бирону.

— Передайте, но не забудьте того, о чем я вас просил.

— Относительно Ролана Дажé?

— Да.

— Положитесь на меня.

— Благодарю.

Таванн пополз по траве, затем, вскочив на ноги, бросился к тому месту, где стоял маленький корпус французской армии. Сен-Жермен остался один, отступив на несколько шагов, он остановился; раздалось кукареканье, потом еще одно, и еще. Сен-Жермен все стоял на одном месте. Человек, весь в черном, с черной бархатной маской на лице, взявшийся непонятно откуда, подошел к графу.

— Ну что, дорогой В? — спросил граф де Сен-Жермен.

— Все идет так, как вы сказали.

— Где эти двое?

— Возле Калони.

— А «петухи»?

— В самой Калони.

— А «курицы»?

— На дороге к английскому лагерю или уже в нем.

— Все готово к похищению Сабины?

— Князь приготовил все.

— Ничего не изменилось в порядке наших действий?

— Ничего.

В сделал утвердительный знак, Сен-Жермен взял его за руку.

— Дорогой В, — сказал он, — помните то, что я вам сказал: «Этот день должен быть последним, наше дело следует завершить!» Теперь идите и действуйте!

В исчез в густой чаще. В эту минуту англичане приблизились к пригорку. Сен-Жермен сказал правду: герцог Кумберлендский совершил искусный маневр, в котором ему помогли голландцы, прикрыв его так, чтобы тот мог действовать скрытно; он собрал двадцать две тысячи человек пехоты и составил одно каре. Шесть пушек везли во главе колонны, шесть других были помещены в центре.

— Если мне удастся пройти между этими редутами, — сказал он, — то французская армия будет разбита.

Офицеры получили приказ вести солдат медленно, стрелять редко, но метко и постоянно заменять в рядах выбывших солдат, чтобы колонна не была расстроена. После этих распоряжений колонна, прикрываемая голландцами и облаками дыма, спустилась в овраг. Когда она дошла до оврага, французский корпус вдруг преградил ей путь.

Две с половиной тысячи французов смело встали против двадцати тысяч англичан! Англичане продолжали приближаться медленно, с ружьями наперевес и с зажженными фитилями. Во главе английской армии шли Кемпбелл, адъютант герцога Кумберлендского, граф Ольбермел, генерал-майор английской армии, и Черчилль, незаконнорожденный внук великого Мальборо. За ними двигалась английская армия под предводительством Чарлза Гея и шотландский полк.

Силы были неравны: почти что один против десяти, пушек у французов не было. Французские лейб-гвардейцы, гренадеры, солдаты полка Артуа стояли, не сходя с места, решившись не отступать ни на шаг. Не было сделано ни одного выстрела. Оба корпуса находились в пятидесяти шагах один от другого. Англичане остановились. Тогда с истинно рыцарским достоинством Кемпбелл, Ольбермел, Черчилль и несколько других офицеров молча подошли и, сняв шляпы, вежливо поклонились французской армии.

Французские офицеры учтиво ответили на этот поклон. Лорд Гей сделал четыре шага вперед и сказал, взмахнув своей шляпой:

— Господа французские лейб-гвардейцы, стреляйте!

Граф д’Отрош, командовавший первым батальоном французских лейб-гвардейцев, сделал, в свою очередь, несколько шагов и, держа шляпу в руке, ответил:

— Господа англичане, мы никогда не стреляем первыми. Не угодно ли начать вам?

Произнеся эти слова, граф д’Отрош, до сих пор державший шляпу в руке, надел ее на голову, потом скрестил руки на груди, изобразив ожидание.

— Пли! — скомандовали английские офицеры.

Залп был мощен. Шесть пушек и вся первая английская линия выстрелили одновременно. Клиссон, Куртен, Лонжей, Пейр были убиты первыми. Четырнадцать офицеров, между которыми находился граф д’Отрош, и двести семьдесят пять солдат упали замертво возле своих командиров.

Французы ответили залпом, который произвел большое опустошение в колонне противника. Кемпбелл и другие офицеры пали раненые и мертвые, но англичане тут же восполнили поредевшие ряды, и стрельба продолжалась с обеих сторон.

За десять минут были убиты более семисот французов. Почти треть маленькой армии была уничтожена. Что могли сделать полторы тысячи смельчаков против двадцати тысяч англичан и их двенадцати пушек. Они медленно отступали, между тем как английская колонна продолжала свой натиск.

Полк короля спешил на помощь, он с ходу атаковал английскую колонну в штыки и остановил ее надолго. Французские лейб-гвардейцы, гренадеры и швейцарцы встали за полком короля и укрылись редутом. Английская колонна, стреляя, продолжила наступление в том же темпе, сохраняя при этом удивительный порядок. Она приближалась. Грянули пушки, колонна изогнулась, но по-прежнему шла вперед, сметая все на своем пути.

Тем временем стрельба с фонтенуаского редута ослабла: недоставало ядер, и стреляли порохом, чтобы не показать врагу, что ядра на исходе. Колонна англичан продолжала движение.

— Боже! — вскрикнул сержант Тюлип. — Мы погибли!

— К счастью, мы умрем, — сказал один французский гренадер.

Этим гренадером был Ролан Дажé, который спокойно и бесстрастно среди стрельбы ждал пули, еще не поразившей его. Редуты были пройдены, колонна англичан вышла на равнину, непоколебимо направляясь к мосту у селения Калонь. Победа, с утра сопутствовавшая французам, казалось, изменила армии Людовика XV.

XXI. Дом в Калони

— Урсула, Урсула! Что вы теперь видите?

— Ничего, дорогая Сабина, я давно ничего не вижу! Поднимается большой столб дыма на другом берегу реки.

— А где мой отец?

— Я уже не вижу его на мосту. Он, вероятно, перешел на другую сторону, чтобы разузнать что-либо.

— О боже мой! Боже мой!.. — воскликнула Сабина.

Это происходило в маленькой комнате, в доме короля в Калони, в то время, когда английская колонна шла в атаку на редуты Фонтенуа.

Сабина, бледная, печальная, лежала в большом кресле, положив ноги на подушки. Урсула и Арманда Жонсьер стояли у открытого окна. Рупар, дрожащий, встревоженный, с цветом лица, который переходил от зеленого к желтому, с полузакрытыми глазами и открытым ртом, сидел на стуле среди комнаты и не смел пошевелиться.

Стрельба не прекращалась, черный дым вился клубами, ветер приносил запах пыли, пороха и крови, этот странный запах, свойственный полю битвы и знакомый только тем, кто участвовал в больших сражениях. С шумом пушечных и ружейных выстрелов смешивались крики, проклятия и какие-то иные звуки. Все это было страшно в полном значении этого слова.

— Брат мой! Мой бедный брат! — в отчаянии повторяла Сабина.

— Мужайтесь, Сабина! — сказала Арманда, целуя молодую девушку. — Мы победим, мы разобьем неприятеля!

— Но Ролан…

— Вот увидите, он вернется…

В эту минуту мощный залп заглушил все другие звуки. Стекла в окнах разлетелись вдребезги. Женщины были в ужасе. Рупар растянулся в кресле, свесив руки, опустив голову, как человек, лишившийся чувств.

— Я умер! — прошептал он.

Дверь отворилась, вошел Дажé.

— Отец! — с радостью воскликнула Сабина.

— Что там? — спросила Арманда.

Дажé был очень бледен, брови нахмурены, лицо горестно.

— Боже мой! — произнес он, как бы отвечая самому себе. — Я не знаю, чем все это кончится.

— Что? Что такое? — встревоженно спросила Урсула, подходя к нему.

— Что-то с Роланом? — спросила Сабина с беспокойством.

— Нет-нет! — ответил Дажé. — Я не имею о нем никаких известий.

— Но что же вы имеете в виду?

— Ничего, дочь моя, ничего!.. Я находился под впечатлением этого чудного сражения, — продолжал Дажé с вымученной улыбкой. — Все идет хорошо… очень, очень хорошо… и я пришел сказать тебе, что скоро все кончится…

Сабина взглянула на отца. В его поведении было что-то странное, но она в самом деле подумала, что тот находился под впечатлением, произведенным на него сражением.

— Идите же и взгляните, что там происходит, — сказал Дажé, взяв за руку Рупара и потащив его к окну.

— Я не хочу этого видеть! — плача, ответил Рупар, отступая назад и закрывая глаза левой рукой.

— Надо все приготовить к отъезду, — сказал Дажé очень тихим голосом.

— Что? — спросил Рупар, испугавшись таинственного тона Дажé, глаза которого блестели.

— Надо иметь возможность бежать, если это окажется необходимым!

Послышался громкий шум, смешанный с криками, стук экипажей и топот лошадей. Дажé и Урсула высунулись из окна. Калонский мост был полон солдат, которые несли носилки с ранеными.

— Боже мой! — ужаснулась Урсула, сложив руки. — Сколько раненых!

— Раненых? — спросила Сабина, услышав эти слова.

— Сотни и сотни, — подтвердил Рупар, — целый мост занят с одного конца до другого.

— Я хочу это видеть, — сказала Сабина, вставая.

Отец подбежал к ней, поднял на руки и отнес к окну.

— Смотри, — сказал он, посадив ее на подоконник, — смотри, а пока ты будешь смотреть, я пойду с Рупаром взглянуть на раненых поближе.

— Я пойду с вами! — сказала Урсула.

Рупар потупил голову, как человек, приговоренный к смертной казни, перед эшафотом. Дажé поцеловал свою дочь.

— Что бы ни случилось во время моего отсутствия, — сказал он, — оставайся в этом доме, чтобы я мог найти тебя. В доме короля тебе нечего опасаться.

— Это верно, — ответила Сабина. — А Ролана нет среди раненых? Я так молилась за него!

— Продолжай молиться, дитя мое, — сказал Дажé, — и не уходи из этого дома, что бы ни случилось. Берегите ее, дорогая мадам Жонсьер.

Арманда вздрогнула и посмотрела на парикмахера, который сделал прощальный знак рукой и вышел из комнаты. Дажé догнал Рупара и Урсулу, сходивших с лестницы.

— Не будем терять ни секунды, — сказал он порывисто. — Если то, что мне сказали, справедливо, мы погибли, англичане будут здесь через час.

— Кто вам это сказал? — спросила Урсула.

— Человек сведущий, офицер графа де Шароле, которого я встретил на мосту и который был возле короля, когда маршал сказал, чтобы король оставил поле битвы.

— Погибли!.. Англичане!.. Бежим! — восклицал Рупар бессвязно.

XXII. Раненые

— Вот видите, Сабина, Ролана среди раненых нет, — сказала Арманда.

— Боже мой! — ответила Сабина. — Я отдала бы десять лет жизни, чтобы увидеть его рядом с собой после этого сражения.

— Вы знаете, король говорил с ним вчера?

— Да, отец мой плакал, рассказывая об этом. Государь сказал Ролану, что нужно умереть, когда это необходимо, но не следует давать себя убить.

— Как добр король!

— Боже мой! Я опять слышу на мосту шум! — воскликнула Сабина. — Это, вероятно, раненые.

Крики слышались со стороны Шельды.

— Боже мой! Что это? — спрашивала Сабина.

— Мост полон людей, — продолжала Арманда, — сюда бегут солдаты… некоторые падают в воду…

— Ах! Они бегут, а офицеры пытаются их остановить…

Обе женщины переглянулись с выражением ужаса. Крики усиливались, смешиваясь с постоянным громом пушек и выстрелами.

— Боже мой! Это похоже на поражение! — сказала Арманда.

— На поражение! — повторила Сабина, и сердце ее сжалось. — Да… как будто эти солдаты бегут.

Сабина сложила руки.

— Боже мой! Что с нами будет?

Раненых опять пронесли под окнами.

— У нас кончился материал для перевязок! — кричали солдаты. — У вас остался?

— Мы весь отдали.

— А белье?

— У нас больше нет, мы оставили только самое необходимое.

— Давайте, давайте все.

— И нам дайте белья! — послышался голос.

Арманда вынула белье из ящика и подошла к окну, чтобы бросить на улицу. Солдаты несли носилки с несчастными, на которых страшно было смотреть. Запах крови доносился до обеих женщин.

Арманда, наклонившись, чтобы сбросить связку белья, заметила на другой стороне улицы человека в одежде сержанта французской гвардии, который делал ей выразительные знаки. Арманда вздрогнула: она узнала Тюлипа. Он сделал знак, ясно показывающий, что он просит ее выйти. С того места, где находилась Сабина, сержанта видно не было. Арманда побледнела. Она подумала, что Ролан убит и Тюлип пришел уведомить ее об этом. Женщина обернулась к Сабине.

— Есть еще белье.

— Где? — спросила Сабина.

— В передней первого этажа, у короля, — сказала она, как бы пораженная внезапной мыслью, — я побегу и принесу. — И, не дожидаясь ответа Сабины, бросилась из комнаты.

Оставшись одна, Сабина оперлась на спинку кресла, потому что почувствовала слабость, и, сложив руки, начала молиться. Прошло несколько минут, в течение которых все мысли Сабины были сосредоточены на молитве.

Вдруг она почувствовала, что на глаза ей накинули повязку, завязали рот, потом ее схватили, закутали и куда-то понесли. Сабина вспомнила происшествие в особняке на улице Сен-Клод. У нее вдруг перехватило дыхание, и она лишилась чувств.

XXIII. Вперед, приближенные короля!

Шел первый час, и сражение, перевес в котором с шести часов до одиннадцати был на стороне французов, казалось теперь проигранным.

Колонна противника прошла Фонтенуа, редуты которого уже израсходовали пули, и приближалась к Калонскому мосту… Все понимали: если враг дойдет до него, французская армия погибнет… Беспорядок и паника, порожденные страхом, начали охватывать корпус правого фланга.

Маршал позвал своего адъютанта.

— Скачите к королю, — приказал он ему, — и скажите от меня его величеству, что я умоляю его переехать Шельду с дофином… а я сделаю все, что в моих силах.

Мез ускакал. Мориц въехал в самую середину огня и приказал д’Эстрэ с его кавалерией атаковать англичан. Д’Эстрэ пошел в атаку, но английская колонна раздвинулась, пушки ее стали палить, и первая кавалерийская линия была уничтожена.

— Вперед! — закричал маршал.

Он сам бросился во главе второй линии с легкой конницей, гренадерами, мушкетерами, но атака эта была отражена, и кавалерия в беспорядке отступила. Людовик XV голосом и жестами останавливал беглецов.

— Я умру, — сказал он, — но останусь на том месте, где нахожусь!

Люди собрались вокруг него, но все, по-видимому, было кончено, опасность достигла крайней степени… Людовик мог уже видеть колонну, которая теперь двигалась с оружием в руках: пальба со всех батарей прекратилась на несколько мгновений. Еще десять минут — и сражение проиграно!

Ришелье, ставший адъютантом короля, покрытый потом и пылью, с обнаженной головой, с растрепанными волосами, придворный, вдруг превратившийся в воина, был послан в Фонтенуа узнать, как далеко заканчивается колонна.

Он остановился под редутом, нагнувшись на седле, чтобы выслушать человека, обращавшегося к нему; в руках человека были бумаги, перо и чернильница.

— Подпишите! Подпишите! — вскрикнул он, поспешно подавая перо и бумагу.

— Невозможно! — ответил Ришелье. — Я не имею права подписать бланк от имени короля.

— Вы его первый адъютант, сегодня приказания короля могут быть подписаны вами.

— Нет-нет! Сведения, сообщенные вами, я должен передать королю. Признаюсь, они драгоценны, но я не могу исполнить вашего требования.

Человек взял другую бумагу, которую держал в левой руке, и подал ее герцогу.

— Прочтите! — сказал он.

На бумаге было только несколько строк: «Если герцог де Ришелье хочет сделать мне угодное, он исполнит, не медля, все, чего от него потребует граф де Сен-Жермен». Эти строки были подписаны маркизой де Помпадур. Ришелье колебался.

— Я даю вам возможность спасти французскую армию и выиграть сражение, — продолжал граф де Сен-Жермен, который и был человеком, говорившим с герцогом. — Подпишите! Клянусь честью, что вы можете это сделать без малейшего опасения.

— Дайте! — решился Ришелье. Он взял перо и поставил подпись.

— Теперь будем действовать каждый со своей стороны, — продолжал Сен-Жермен. — Обещаю вам, что возле второго редута в колонне будет пробита брешь.

Ришелье ускакал к королю. Сен-Жермен же бросился направо, быстро повернул к редуту и, вынув из кармана черную бархатную маску, надел ее и вошел в Фонтенуа, где почти половина домов была сожжена или разрушена. На площади, возле церкви, уцелело рядом четыре дома. Сен-Жермен вошел в один из них.

Только он переступил через порог, как раздалось громкое «Кукареку!», потом со всех сторон сбежались люди во французских мундирах. Первым показался Тюлип и одним прыжком очутился возле Сен-Жермена.

— Ты действовал? — спросил Сен-Жермен.

— Да, — ответил сержант.

— Сабина?

— Была похищена.

— А В?

— Идет по ее следам. Все удалось прекрасно!

— Хорошо! — сказал Сен-Жермен. — Хохлатый Петух, я тобой доволен.

Обернувшись ко всем окружавшим его, он сказал:

— «Петухи», «куры» и «цыплята»! Все вы, удаленные мной с нечестного пути и поставленные на путь чести, все вы, кого я научил, что зло дурно, а добро хорошо, вы должны заплатить мне сегодня ваш долг. Мундиры, которые вы носите, облагораживают вас. Покажите же англичанам, что могут сделать ваша сила и ловкость!

— Вперед! — ответило двести голосов.

Штыки и сабли заблистали. Сен-Жермен обернулся к сержанту и спросил:

— Где он?

— Там, — ответил Тюлип и указал на дверь.

Сен-Жермен открыл ее и вошел в небольшую комнатку, сняв маску. В этой комнате находился гренадер, ухватившийся за решетку окна и трясший ее изо всех сил, как бы намереваясь сломать.

— Ролан! — позвал Сен-Жермен.

— Жильбер! — вскрикнул Ролан, обернувшись и подбегая к нему. — Ах! Я свободен наконец.

— Да, ты свободен и будешь сражаться.

— Я хочу умереть.

Ролан хотел броситься к двери, Сен-Жермен удержал его.

— Это я запер тебя здесь, — сказал он.

— Ты? — вскрикнул Ролан.

— Я хотел спасти тебя до того часа, когда смогу сказать тебе: вперед! Послушай, Ролан, это великая минута. Тебя ждут преданные солдаты, командуй ими. Тебя поведет сержант Тюлип.

— Тот, кто насильно затащил меня сюда и запер?

— По моему приказанию. Но слушай же! Он поведет тебя. Ты нападешь на английскую колонну… Не удивляйся тому, что случится… Дерись, Ролан, ты же французский солдат… А пока ты будешь драться, я пойду освобождать ту, которая страдает! Я встречу тебя победителем, и тебя будет благодарить Нисетта!

— Нисетта!

— Она придет со мной!

— Ты меня обманываешь, ты хочешь мне дать ложную надежду!

— Она жива — я всегда так думал, а теперь имею этому доказательство. Я отправлюсь за ней, пока ты будешь сражаться. Делай, что я тебе говорю!

Отворив дверь, Сен-Жермен вытолкнул Ролана в большую залу и закричал:

— Вперед!

Солдаты увлекли Ролана. Сержант Тюлип бежал впереди. Сен-Жермен, оставшись один, вошел в другую комнату и пробыл там несколько минут. Когда он вышел, это был уже не благородный граф де Сен-Жермен, а Петушиный Рыцарь. Он выпрыгнул в окно. На дворе стояла оседланная лошадь, он вскочил в седло и поскакал прямо к английскому лагерю. В эту минуту Ришелье, исполненный решимости, прискакал к королю.

— Все спасено! — закричал Ришелье.

— Какие новости? — спросил Людовик.

— Сражение выиграно, государь, — ответил Ришелье, — возьмем пушки с калоньской батареи и нападем на англичан.

— Да, — король мгновенно оценил эту идею. — Велите выдвинуть вперед резервные пушки. Герцог де Ришелье, назначаю вас главнокомандующим моих приближенных. Станьте во главе их и подайте пример.

Пекиньи и Иснар, офицеры туренского полка, привезли пушки, и те загрохотали.

— Вперед, приближенные короля! — крикнул Ришелье, бросаясь вперед с обнаженной шпагой.

И весь цвет французского дворянства устремился на неприятеля. Солдаты, стыдясь бегства, стали останавливаться, многие бросились вслед за ними.

XXIV. Джон

— Ты взял все золото, Сомбой?

— Все, что я мог собрать, Тропадский.

— Сколько?

— Десять тысяч фунтов стерлингов.

— Нести будет тяжело.

— Всего четыре мешка, Нестор и Венера сильны.

— Позови Джона!

Сомбой свистнул. Английский лакей, любимый слуга герцога Кумберлендского, быстро явился на этот зов. Эта сцена происходила в палатке главнокомандующего английской армией в то самое время, когда англо-голландская колонна приближалась к Шельде и когда ее атаковали приближенные короля. Английский лагерь был почти пуст.

Сомбой и русский князь встали на колени перед большим отверстием, сделанным над походной кроватью герцога.

— Другого тайника нет? — спросил Сомбой Джона, вошедшего в палатку.

— Нет, — ответил Джон.

— Для большей верности я возьму тебя с собой.

— Как прикажете.

— Возьми два мешка и погрузи на лошадей, ты знаешь, где они.

Джон поклонился и взвалил мешки на плечи, князь взял оставшиеся.

— Какая тяжесть! — сказал он. — Мы оказываем герцогу услугу — ему будет легче бежать без такого груза.

Они вышли из палатки командующего. Так как Джон был любимым слугой герцога, то никто не сделал ему ни малейшего замечания относительно мешков: все думали, что он исполняет приказание своего господина. Мешки погрузили на лошадей, князь и Джон взяли животных за узду и повели шагом.

— К Красному Кресту, — шепнул Сомбой на ухо князю. — Ты ничего не забыл из моих указаний?

— Решительно ничего.

— Следуй туда с Джоном, а я пойду за обеими женщинами.

— Тебе нужна моя помощь?

— Я справлюсь один. Если я поведу одну, то другая пойдет сама, к тому же Иван и Павел стерегут дом.

Они достигли границы лагеря. Джон шел впереди и, поравнявшись с часовым, сказал:

— Слуги его королевского величества.

Так как на Джоне была ливрея герцога Кумберлендского, то часовой посторонился без малейшего возражения. Все трое прошли. Сомбой сделал быстрый знак Тропадскому и повторил:

— К Красному Кресту!

— Буду ждать тебя, — ответил князь, — если я понадоблюсь тебе, подай сигнал. Джон будет караулить лошадей.

Князь и Джон, ведя лошадей, подошли к лесу Лез, а Сомбой повернул к домику, окруженному высокой садовой оградой.

Сомбой быстро шагал по тенистой аллее, начинавшейся у самого леса. Подойдя к ограде, он остановился, внимательно осмотрелся вокруг и отпер своим ключом массивную калитку. За поясом Сомбой нес пару пистолетов, кинжал и длинную саблю с широким лезвием. Отворив калитку, он вошел на двор.

Раздалось глухое рычание, и показались три собаки. Сомбой провел рукой по головам собак, которые сжались скорее от страха, чем от радости.

— Нет лучших часовых и более верных сторожей, чем вы! — сказал он.

Сомбой прошел через двор в сопровождении собак, вторым ключом открыл дверь и вошел в дом. Лишь только дверь закрылась, как у крыльца появился мужчина в черной одежде, с черной маской на лице. Незнакомец поднял правую руку и приложил палец к губам. Собаки безмолвно легли на землю.

Человек в маске быстро взошел на ступени крыльца, вложил ключ в замок двери, запер ее, оставив в замке ключ, а в кольцо ключа продел цепь, которую привязал к двум толстым штырям, вбитым в стену с каждой стороны двери. Теперь невозможно было выйти из дома. Человек в маске спустился на двор и обошел дом кругом. Под каждым окном лежал человек. Незнакомец вернулся к крыльцу и уселся на ступени с пистолетом в каждой руке.

XXV. Лицом к лицу

Войдя в дом, Сомбой открыл дверь и вошел в зал. Он быстро осмотрелся вокруг, и брови его нахмурились. Он пересек зал и открыл вторую дверь, ведущую в другую комнату. Эта комната была пуста, как и первая. Сомбой с нетерпением топнул ногой.

— Иван! — позвал он.

Никто не отвечал.

— Иван! Павел! — позвал он еще громче.

То же безмолвие.

— Что за дьявол! — выругался Сомбой с глухим гневом. — Куда девались эти мерзавцы?

Он бросился к лестнице, которая вела на верхний этаж, и остановился у первых ступеней.

— И тут тишина! Ни звука!

Сомбой подошел к железной двери, запертой двумя замками, и открыл их двумя разными ключами, которые вынул из кармана.

— Так, — сказал он удовлетворенно, — напрасно я боялся измены, эти замки никто и не пытался открыть.

Закончив с замками, он вставил лезвие кинжала в расщелину кладки. Камень медленно приподнялся и открыл темное отверстие возле самой двери, в которое Сомбой засунул довольно глубоко правую руку. Раздался щелчок, и дверь отворилась сама. Сомбой опустил камень на место, потом переступил порог двери и вошел в небольшую комнату, где стояли две кровати и другая мебель. Он остановился в изумлении.

— Их здесь нет! Исчезли!

Сомбой осмотрел мебель и кровати, перевернул тюфяки, подошел к окну: наружные решетки были целы. «Никаких следов побега, — думал он. — Неужели Иван и Павел предали? Но они не знали секрета дверей… Да и зачем им снова запирать дверь?»

Он осмотрел стены комнаты. «Уж не князь ли?» — мелькнула тревожная мысль. Он быстро взбежал на второй этаж, где четыре двери выходили на площадку.

— О, — пробормотал Сомбой, останавливаясь, — кровь!

В самом деле по дубовому полу медленно струился ручеек крови из-под второй двери. Сомбой поспешно отворил ее. На полу лежали два трупа, оба с перерезанным горлом.

— Кто их прикончил?

— Я! — раздался голос.

Сомбой обернулся и отскочил назад, как тигр. Перед ним стоял высокий человек с черными длинными волосами, лицо его скрывали густые усы и борода. Он был вооружен пистолетами, кинжалом и короткой шпагой. Безмолвные, неподвижные, со сверкающими глазами, противники стояли друг перед другом.

— Ты? — хрипло проговорил Сомбой.

— Да, я! Разве ты не знаешь, кто я? Я тот, чью мать ты убил самым низким образом, а отца убил еще подлее! Я был Жильбером, сыном Урсулы и Рено, а ты был бароном Монжуа! Но я теперь Петушиный Рыцарь, а ты Сомбой. Ты явился сюда за несчастными жертвами, а нашел мстителя. Я однажды уже убил тебя, но ты ожил неизвестным мне образом. Теперь я убью тебя во второй раз и сам похороню!

Рыцарь, гордо скрестив руки на груди, бесстрастно ждал. Монжуа медленно поднес правую руку к поясу, за которым было заткнуто оружие, потом с глухим рычанием схватил пистолет, поднял руку и спустил курок. Раздался выстрел. Громкий хохот был ему ответом.

— Дурак! — сказал Рыцарь, молниеносно метнувшийся в сторону. — Неужели ты думаешь, что Рыцаря можно подстрелить, как зайца?

Петушиный Рыцарь бросился на барона, и они схватились. Жилы на шее их налились кровью, на лбу выступил пот. Борьба шла на равных с полминуты. Вдруг лицо Рыцаря, до сих пор бледное, вспыхнуло, глаза налились кровью, и Монжуа упал на пол. Рыцарь стиснул его своими железными пальцами. Монжуа ревел, это был уже не человек, а бешеный зверь. Три раза пробовал он укусить своего противника, но Рыцарь успел правой рукой сдержать обе руки Монжуа, а левой выхватил из-за его пояса все оружие и выбросил из комнаты. Прошло несколько секунд, вдруг мститель перестал держать своего врага и схватил в каждую руку по пистолету.

— Одно движение, один взгляд, — сказал он, — и ты умрешь!

Барон не шевелился.

— Встань! — приказал Рыцарь.

Монжуа с дрожащими руками, с кровавой пеной у рта озирался вокруг, как будто надеялся найти какой-нибудь новый способ нападения или обороны. Медленно приподнявшись, он поднял голову. По рукам и плечам его текла кровь. Железные пальцы Петушиного Рыцаря сжимали его так сильно, что и сукно, и кожа на теле лопнули. Рыцарь не упускал из виду ни одного движения своего противника.

— Нам здесь неудобно разговаривать, спустимся вниз, — сказал он.

Барон сделал движение.

— Подожди! — приказал Рыцарь, подняв пистолет.

Монжуа остановился.

— Ты пойдешь впереди меня медленно. Я буду держать приставленным к твоей голове дуло пистолета. Малейший неверный шаг — и ты будешь мертв!

Барон пожал плечами.

— Умереть теперь или через десять минут — какая разница?

— Это все-таки десять минут жизни, а почем знать, что может случиться за десять минут?

— Пусть будет так! Идти? — спросил барон, по-видимому обретя свое обычное хладнокровие.

— Иди.

Он прошел мимо Рыцаря. Тот следовал за ним с поднятым пистолетом. Барон понимал, что ему больше нечего терять, и шел медленно и твердо, скрестив руки на груди. Они спустились с лестницы в переднюю и остановились. Правая дверь была открыта, барон переступил ее порог в сопровождении Рыцаря.

— Садись на этот стул! — приказал Рыцарь.

Монжуа взял стул и сел, Рыцарь сел на другой, напротив.

— Ну, мой любезнейший враг, — холодно начал Рыцарь, — не будем терять времени. Я сказал тебе мое имя, этого должно быть для тебя достаточно.

— Я тебя узнал, — ответил Монжуа.

— Конечно, ты частенько видел меня в этом костюме.

— И в других также.

— Не был ли ты однажды вечером у Нового моста возле «Самаритянки»?

— В тот вечер, когда ты, прогуливаясь, поверял самому себе свои секреты? Ты говорил патетическим голосом: «Мать моя была убита, невеста моя была ранена, только моя сестра пощажена!..» — и тебе ответил голос: «Пощады не жди!..» Этот голос принадлежал мне.

Говоря это, Монжуа выпрямился, скрестил ноги и принял насмешливый вид, составлявший контраст с бесстрастным видом Рыцаря. Слушая барона, Рыцарь не сделал ни малейшего движения.

— Это был ты, — сказал он, — получается, ты солгал и мне, и себе.

— Почему же?

— Нисетта и Сабина спасены. Те, кого ты надеялся найти здесь в своей власти, теперь в безопасном месте, а ты сам в моих руках!

— Это значит, что я умру?

— Да.

— Если я должен умереть, зачем же ты откладываешь мою смерть?

— Я должен тебя допросить.

— О! — воскликнул Монжуа, притворяясь удивленным. — Я думал, что ты умнее, Жильбер. Буду я отвечать или нет, я все-таки должен умереть — не так ли? Зачем же мне говорить?

— Умереть можно по-разному, — ответил Рыцарь со зловещей улыбкой. — Смерть немедленная и смерть под пыткой — вещи разные.

Монжуа пожал плечами.

— Под пыткой, — повторил он. — Пытка может испугать тех, кто боится ожогов, ран и воды. Это страдание нескольких часов, и больше ничего. Неужели ты думаешь испугать меня этим, Жильбер?

Наступило непродолжительное молчание.

— Слушай, — сказал Петушиный Рыцарь, — двадцать лет назад в ночь на 30 января 1725 года, в ту самую ночь, когда ты убил мою мать в саду дома на улице Вербуа…

Барон вздрогнул.

— Ты видишь, что я знаю все, — продолжал Рыцарь, — в ту ночь, когда тело моего отца качалось на виселице, воздвигнутой тобой, в ту ночь мне было двенадцать лет! Я приблизился к виселице, помолился на коленях, потом поднялся на ступени лестницы, оставленной палачом. Ухватившись за веревку, я дотянулся до праведной жертвы, наклонившись к ней и приложив губы к ее уху, я сказал: «Отец мой, перед Богом, близ которого ты находишься, я клянусь заставить заплатить тех, кто тебя измучил, один день за каждый час твоих страданий!» — и я поцеловал в лоб моего отца. Тогда я не знал, кто виноват в его смерти. Шли годы, а я ничего не мог узнать, но позже выяснил, что ты, барон де Монжуа, был замешан в этом кровавом деле, и решил убить тебя. Мы дрались, и я оставил тебя, как думал, мертвым. Только через несколько лет я узнал истинную роль, которую ты играл в этом гнусном преступлении.

— Как ты это узнал? — спросил барон.

— От одного твоего приятеля, от того, который тебе помогал, от Шароле, которого я принудил заговорить, когда засунул его в яму с нечистотами. Теперь понимаешь? Ты не умер, я тебя отыскал и сдержу мою клятву.

— Получается, что мне остается жить девять с половиной месяцев? — смело сказал барон. — Раз так, я не стану ничего говорить.

Рыцарь наклонился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты смеешь шутить с Петушиным Рыцарем? — спросил он. — Когда я говорю тебе о страданиях в продолжение двухсот восьмидесяти восьми дней, то говорю о самом страшном, самом невыносимом страдании, какое когда-либо испытывало человеческое существо. Но ты не умрешь в эти двести восемьдесят восемь дней — нет! Ты будешь жить против твоей воли, но каждую минуту, каждую секунду ты будешь терпеть предсмертные мучения! Ты знаешь, кто я и что способен сделать? — прибавил Рыцарь, быстро вскочив со своего места. — Подумай, что тебя ждет!

— А если я буду говорить? — спросил Монжуа.

— Если ты будешь говорить, то я попрошу душу моего отца освободить меня от данной клятвы и убью тебя без всяких страданий.

— Ты мне клянешься, Жильбер?

— Клянусь.

— Что ж, расспрашивай, а я посмотрю, стоит ли тебе отвечать. О чем ты хочешь меня спросить?

— Кто помогал тебе совершить преступление на улице Вербуа? Ты не мог совершить его один.

— Еще!

— Я хочу знать, кто ранил Сабину в ночь на тридцатое января.

— Еще!

— Я хочу знать, кому адресовано было письмо, найденное возле трупа одного из моих людей, убитого первого февраля на углу улиц Отфейль и Корделье.

— Это все?

— Я должен также знать, кто спас тебя от смерти и каким образом ты оказался жив, если я убил тебя пятнадцать лет назад.

— Ты хочешь знать только это? — спросил Монжуа, качая головой.

— Да. Отвечай!

— Подожди, прежде чем ответить на твои вопросы, я хочу кое-что предложить. Клянусь тебе, что мы можем договориться. Это зависит от тебя. Ты узнаешь все, что хочешь знать, если согласишься выслушать мою просьбу.

— Говори, только скорее, — сказал Рыцарь с угрозой. — Знай, что этот дом окружен моими людьми, и мне стоит только подать сигнал для того, чтобы мои распоряжения были исполнены.

— Вот что я от тебя потребую, — сказал Монжуа с глубоким спокойствием, — во-первых, чтобы ты возвратил мне свободу, потом, чтобы ты отдал мне все деньги, находящиеся в твоих сундуках, потом, чтобы ты отказался от Сабины, которую я люблю и которую я хочу увезти с собой.

Рыцарь поднял свой пистолет.

— Если ты меня убьешь, — холодно сказал барон, — Сабина и Нисетта умрут завтра.

— Они умрут завтра? — воскликнул Рыцарь.

— Да, умрут, — повторил Монжуа. — Умру я или выживу, одни ли останутся эти молодые девушки или будут окружены заботой близких, они умрут в течение суток, если я не поставлю преграду между ними и смертью. Ты думаешь, что держишь меня в своих руках, а на самом деле это я держу тебя в моих.

Дуло пистолета поднялось к голове Монжуа.

— Объяснись! — приказал Рыцарь.

— Когда я оставил этот дом сегодня в восемь утра, я дал этим женщинам яд, от которого противоядие знаю я один. Как видишь, я предвидел все и поступил дальновидно.

— Отравлены!.. — повторил Рыцарь.

— Да. Действие этого яда начинается спустя двадцать четыре часа после приема. Сейчас час, яд был дан в восемь часов, значит, им остается жить еще девятнадцать часов, если они не примут противоядия, рецепт которого известен только мне.

— Если это так, почему ты не сказал этого раньше?

— Потому что хотел прежде узнать твои намерения. Теперь действуй. Убей меня, если хочешь, я отомщен заранее.

— Противоядие! — потребовал Рыцарь.

Барон молчал и отступил на два шага.

— Противоядие! — повторил Рыцарь, подходя к Монжуа и прицелившись ему в лоб.

Барон не отвечал, но все пятился назад.

— Признайся, что ты солгал, — продолжал Петушиный Рыцарь, — признайся, что ты хотел продлить свою жизнь, и, может быть, я оставлю тебя в живых.

— Я сказал правду, — ответил Монжуа, продолжая отступать перед грозным дулом пистолета.

Рыцарь взмахнул пистолетом, Монжуа сделал еще шаг назад и прижался к стене. Отступать дальше было некуда.

— В последний раз: противоядие! — закричал Рыцарь.

— Нет, если они останутся в твоих руках, пусть умрут!

— Умри же и ты! — закричал Рыцарь и спустил курок.

Выстрел грянул, но Монжуа внезапно исчез. Он провалился под пол, который открылся под его ногами и закрылся над его головой. На стене виднелось большое пятно крови. Вероятно, перед исчезновением барон был поражен пулей. Умерли он или был только ранен?

Рыцарь бросил пистолет и стал ощупывать стену, рассматривать пол, чтобы найти секрет пружины, придавленной Монжуа. Он не нашел ничего, тогда он побежал в переднюю. Раздалось пение петуха, и дверь отворилась сама собой.

Петушиный Рыцарь выбежал из дома. Человек в черной маске и в черном платье стоял перед ним.

— Все выходы стерегут? — спросил Рыцарь хриплым голосом.

— Да, — ответил человек в маске.

— Велите поджечь дом, и чтобы ни одно живое существо не вышло отсюда!

На дворе стояла лошадь. Рыцарь вскочил в седло и ускакал. Пушки палили, но равнина Лез, недавно пустынная, теперь была заполнена бегущими солдатами… Это бежали англичане.

XXVI. Победа

— Да здравствует король! — кричали сорок тысяч голосов.

С почерневшими ружьями, с окровавленными саблями французские солдаты плясали… а между тем на этой равнине, облитой кровью, лежали пятнадцать тысяч убитых. Англичане потеряли более десяти тысяч, французы — четыре тысячи. Людовик XV проезжал между рядами, поздравляя солдат, пожимал руки офицерам, целовал генералов… По всей линии слышались победные крики, и, когда проезжал король, знамена, пробитые пулями, склонялись перед ним, раненые приподнимались и махали руками. Это сражение, выигранное в одиннадцать часов, проигранное в час и опять выигранное в два часа, было самым великим из сражений в царствование Людовика XV. Восторг был всеобщий.

— Где маршал? Где он? — спрашивал король, который еще не видел графа Морица Саксонского.

— Государь, вот он! — воскликнул дофин.

Маршал, изнуренный усталостью, подъехал к королю. Он соскочил с лошади и упал перед ним на колени.

— Государь, — сказал он, — теперь я могу умереть. Я хотел жить только для того, чтобы видеть вас победителем. Теперь, государь, вы знаете, отчего зависит победа.

Король сошел с лошади и сам поднял Морица. Он горячо поцеловал его, и крики стали еще восторженнее. В эту минуту прискакал Ришелье, покрытый грязью и кровью, в разорванном платье. Людовик XV протянул ему руку.

— Герцог, — сказал он, — я никогда не забуду услуги, оказанной вами Франции!

Ришелье поцеловал руку короля.

— Государь — ответил он, — позволите ли вы мне представить вашему величеству двух человек, которые первыми ворвались в ряды английской колонны?

— Конечно, — ответил король.

Ришелье сошел с лошади, подбежал к полку гренадеров и, схватив одной рукой гренадера, а другой лейб-гвардейского сержанта, быстро потащил их к королю.

— Вот они, государь! — закричал герцог.

— Ролан Дажé! — с удивлением сказал Людовик. — А вы хотели быть убитым.

— Государь! — с волнением ответил гренадер. — Мне не удалось умереть.

— К счастью для вас и для меня, господин гренадер. Для меня, потому что у меня в армии остался храбрый солдат, а для вас, потому что я награжу вас так, как вы заслуживаете.

Он дал поцеловать свою правую руку Ролану, который стал на одно колено. Отец Ролана с глазами, полными слез, встал на колени по другую сторону и, схватив левую руку короля, прижал ее к своим губам. Людовик обернулся к лейб-гвардейскому сержанту, который ждал неподвижно невдалеке от того места.

— Как твое имя? — спросил король.

— Тюлип, сержант Третьего лейб-гвардейского полка, ваше величество.

— Хорошо! Я запомню, — сказал король.

— Да здравствует король! — закричал Тюлип, махая шляпой.

— Да здравствует король! — подхватила толпа.

Дажé взял за руку сына.

— Пойдем, — сказал он, — Сабина и Нисетта ждут нас в Сент-Амане.

— А Жильбер?

— Он с ними.

— Но как его нашли? Где он?

— Он сам тебе скажет.

С этими словами Дажé увлек сына к мосту.

XXVII. «Кукареку!»

Наступила ночь, весь лагерь был освещен: праздновали победу. В густом лесу близ Мортони остановился всадник.

«Кукареку!» послышалось из чащи.

Всадник сошел на землю, к нему приблизился человек в черном плаще и маске.

— Ну, что яд? — спросил он с живостью.

— Ни малейшего следа! — ответил всадник.

— Они не страдают?

— Нисколько. Б не оставлял их ни на минуту и утверждает, что нет никаких признаков отравления.

— А прошло уже четырнадцать часов, как девушки отравлены. Он сказал, что дал им яд в восемь утра, а сейчас десять вечера.

— Не солгал ли этот человек? Может быть, страх или надежда спастись внушили ему эту мысль об отравлении?

— Это возможно, а если нет?

Человек в маске сделал нетерпеливое движение. Рыцарь размышлял.

— Что с домом? — спросил он внезапно.

— Сгорел дотла.

— Кто-нибудь пытался бежать во время пожара?

— Никто.

— Может, вы видели кого-нибудь, заметили что-нибудь или слышали такое, что могло бы навести нас на след?

— Ровным счетом ничего.

— Так я и думал, — сказал Рыцарь, качая головой. — Борьба еще не кончилась, но она кончится сегодня ночью.

Он наклонился к земле: послышалось второе «кукареку». Третий человек показался в тени. Это был Черный Петух.

— Где пленник? — спросил Рыцарь.

— Он здесь, — ответил Черный Петух.

Он раздвинул кустарник одной рукой, а другой, взяв закрытый фонарь, осветил внутри чащи. На земле лежал крепко связанный, с кляпом во рту рослый худощавый человек в богатой ливрее. В наклонился над ним.

— Джон! — сказал он с удивлением. — Слуга герцога Кумберлендского!

Рыцарь сделал утвердительный знак. Потом, обернувшись к Черному Петуху, спросил:

— А другой?

— Там! — ответил Черный Петух.

Он повернул свой фонарь налево: другой человек высокого роста, также связанный, лежал в густой траве. В подошел и посмотрел.

— Князь! — сказал он.

— Он самый! — кивнул Рыцарь.

— Когда их захватили?

— Пока горел дом. Эти люди будут нам полезны.

Рыцарь поставил свою правую ногу на грудь князя.

— Этот мне скажет, где тот! — прибавил он. — Ты поклялся, что не будешь говорить, — обратился он к князю, — а я клянусь, что ты будешь говорить.

Три «кукареку» раздалось в лесу. Три человека явились с правой стороны. Раздалось еще три «кукареку», и еще три человека явились слева. По знаку Рыцаря двое схватили Джона, два других взвалили на плечи князя, пятый человек встал спереди, шестой сзади.

— К фонтенуаскому «курятнику»! — приказал Рыцарь.

Шесть человек исчезли в гуще леса с князем и Джоном.

— Через десять дней общее собрание в парижском «курятнике».

В поклонился.

— Приказание собраться будет отдано.

Рыцарь проворно вскочил на лошадь и, сделав В прощальный знак, ускакал галопом.

XXVIII. Подземелье

Ночь выдалась темная, но на берегах Шельды, от Барри до Антуани, горели огни, зажженные французскими солдатами, и раздавалось радостное пение и победные крики. С другой стороны Фонтенуа, напротив, все было безмолвно и печально. В этой стороне еще утром величественно возвышался английский лагерь, который был в эту минуту грудой трупов на груде развалин.

Было одиннадцать часов. Вблизи английского лагеря послышался стук лошадиных копыт о сухую землю. На спине лошади лежала поклажа; невозможно было ни узнать, ни даже угадать формы этой поклажи, покрытой чем-то вроде савана. Два человека шли возле лошади, один вел ее под уздцы и был в маске, другой кутался в длинный черный плащ. Они направлялись к дороге, окаймленной густым лесом. Вдруг раздалось пение петуха; это первое «кукареку» сменилось другим, более звучным, а третье раздалось вдали. Человек в плаще сделал знак — его окружили шестеро мужчин, они как будто вдруг выскочили из-под земли.

— Все ли готово? — спросил человек в плаще.

— Все.

— Все входы в подземелье стерегут?

— Все. Их пять: один ведет в Лез, два — в лес, один — на равнину, он выходит возле фермы, пятый — на дорогу в Турне.

— А других нет?

— Нет. Мы все обыскали, все меры приняты, все подземелья осмотрены. Нет других сообщений с подземельями, кроме тех, о которых я вам говорю, за исключением, впрочем, тех, которые ведут в дом.

— Хохлатый Петух прав, — сказал, подходя, человек в маске, — его сведения совершенно верны. Доказательством служит то, что князь и лакей Джон, допрошенные порознь, сказали одно и то же.

— Вы заставите говорить Джона? — спросил Рыцарь.

— Лучше, может быть, чем вы заставите говорить князя, — ответил собеседник.

— Тот, кого я ищу, здесь, под моими ногами. Я его найду, и, каков бы ни был лабиринт этих подземных коридоров, он от меня не убежит. — Рыцарь приблизился к своему товарищу и, схватив его за руку, прибавил: — В, мы должны успеть.

— Мы успеем, — уверенно ответил В. — Вы обретете свое счастье.

— А вы — могущество.

— Как? — с волнением спросил В.

— Я сдержу обещание, данное самому себе, — ответил Рыцарь. — Я хочу, чтобы исполнилось то, о чем я говорил.

— Однако…

— Это необходимо! Молчите! Повинуйтесь!

В потупил голову.

— Идите! — сказал Петушиный Рыцарь. — Слышите пение петуха? Джон в лесу. Велите осмотреть подземелье.

В взял руку Рыцаря, поднес ее к губам и сказал:

— Итак, я не могу умереть за вас.

— Живи и торжествуй, — ответил Рыцарь с повелительным движением.

— Вы идете к сожженному дому? — спросил В.

— Да, и думай о том, что теперь мы боремся со смертью, но не со смертью, угрожающей нам самим, а той, которая угрожает двум ангелам.

— О! Вы сами сказали, что мы восторжествуем!

В отошел и исчез, как исчезли другие пять человек. Рыцарь осмотрелся вокруг, перешел через дорогу на узкую тропинку, обрамленную с обеих сторон изгородью из боярышника. Через несколько минут он повернул направо и вышел в долину. Он пошел, ускорив шаги, по правой стороне дороги и остановился возле густых зарослей. Хохлатый Петух стоял в чаще и держал лошадь за узду. Петушиный Рыцарь сбросил свой плащ и предстал в том странном, фантастическом костюме, один вид которого заставлял дрожать и его друзей, и его врагов.

— Куры! — скомандовал он.

Хохлатый Петух наклонился, раздалось звучное «кукареку». Тотчас со всех сторон явились тени.

— Сюда! — сказал Хохлатый Петух, повелительным движением указывая в центр.

Подошли пятнадцать человек, вооруженных кинжалами и топорами. Четверо держали в руках длинные железные рычаги.

— Открывайте! — приказал Рыцарь, который, скрестив руки на груди, остановился поодаль.

Железные рычаги вонзились в землю, держащие их люди, сильно опершись о другой конец, приподняли большую часть травы, под которой обнаружилась широкая плита, скрывавшая узкое отверстие с лестницей.

— Развяжите этого человека! — велел Петушиный Рыцарь.

Хохлатый Петух привязал лошадь к дереву и сдернул попону с лежащей на ней поклажи. Ею оказался перекинутый через седло человек со связанными за спиной руками, кляпом во рту и повязкой на глазах. Это был князь Тропадский.

— Снять повязку, — приказал Рыцарь.

Хохлатый Петух снял повязку и отошел.

— Зажечь фонари!

Два человека поспешно зажгли два фонаря. Рыцарь сделал им знак спуститься в подземелье. Они исчезли. Рыцарь обернулся к человеку, стоявшему слева от него и, по-видимому, ожидавшему приказания. Этого человека колоссального роста, с широкими плечами, с мускулистыми руками, природа одарила необыкновенной силой.

— Спусти в подземелье пленника, — приказал Рыцарь.

Колосс подошел к связанному князю, схватил его и, вскинув на плечо легко, как ребенка, начал спускаться по ступеням, трещавшим под его тяжестью. Четыре человека спустились за ним. Тогда Петушиный Рыцарь приблизился и, обращаясь к Хохлатому Петуху, сказал:

— Охраняй вход.

Он тоже отправился под землю. Все спустившиеся прежде, ждали его внизу у лестницы. Подземелье было сделано в виде коридора с довольно низким сводом, а грязная сырая земля указывала на соседство воды.

— Петух Глухарь! — сказал Рыцарь колоссу, спустившему вниз князя и поставившему на землю. — Держи твой кинжал над этим человеком и при малейшем движении убей его!

— Укажи точнее, — сказал он князю.

Князь подошел к лестнице и указал пальцем на то место, где надо было рыть. Два человека подошли и начали копать землю с чрезвычайной осторожностью. Скоро показалось медное кольцо, вбитое в плоский камень; копавшие нагнулись, дернули за кольцо, и камень приподнялся, обнаружив отверстие в два фута ширины и в полтора фута длины. В середине виднелся большой плоский медный рычаг, вертикально уходящий в землю. Рыцарь приказал князю:

— Открывай!

Князь поспешно встал на колени перед отверстием и, наклонившись, потянул рычаг на себя — две нижние ступени лестницы тихо повернулись и открыли люк. Вниз вела железная лестница. Послышался глухой шум, похожий на журчание воды.

— Вот шестой выход, — сказал князь. — Теперь ты можешь меня пытать и убить, я не могу указать тебе другого.

Рыцарь сделал знак Черному Петуху.

— Возьми фонарь и спустись, — сказал он.

Черный Петух повиновался.

— Куда ведет эта лестница? — спросил Петушиный Рыцарь, наклонившись над отверстием.

— В воду, — ответил Черный Петух. — Это подземный канал.

Рыцарь обернулся к князю.

— Куда выводит этот канал? — спросил он.

— Не знаю.

— Опять! — закричал Рыцарь. — Говори правду!

— Я и говорю правду, клянусь тебе. Я знаю, что этот канал существует, но не знаю, куда он ведет, я никогда по нему не плавал.

Наступило минутное молчание. И вдруг снизу раздалось «кукареку». Рыцарь вздрогнул и быстро спустился по железным ступеням. Черный Петух, стоя по колено в воде, цеплялся одной рукой за лестницу, а другой поднимал фонарь, чтобы дальше осветить канал, который походил на большую сточную трубу. Узкий, низкий, прямой; вода плескалась о его стены. Рыцарь наклонился и посмотрел вперед: на поверхности воды, освещенной фонарем Черного Петуха, вырисовывалась тень. К этому свету присоединился другой, и вдруг появилась узкая лодка, в которой сидел человек, с необыкновенной ловкостью в этом узком пространстве управлявший веслом. Рыцарь схватил пистолет, заткнутый за пояс, и, приложив палец к курку, ждал. Человек в лодке приподнял голову, на лице его была маска.

— В! — воскликнул радостно Рыцарь.

— Поедемте, начальник, — сказал В, двигая лодку с последним усилием, — я передам вам в руки того, за кем вы гонитесь.

— Ты захватил Сомбоя?

— Да, он у реки.

— Кто его караулит?

— Хохлатый Петух.

Петушиный Рыцарь сел в лодку и громко крикнул:

— Стерегите пленника!

Лодка быстро заскользила по каналу. Черный Петух сел на корме, свесив ноги в воду и подняв фонарь над головой.

— Вы успели захватить Сомбоя, — повторил Рыцарь с глубоким волнением.

Лодкой управляли так искусно, что она ни разу не стукнулась об стену.

— Мы приближаемся к Шельде, — сказал В.

Он не успел договорить, как вдруг показался небосвод. Лодка выплыла в ров, обрамленный зеленью. Позади остался вход в канал, совершенно скрытый ползучими растениями, листья которых спускались в воду. Направо и налево двойная стена кустарника продолжала свод над водой, впереди струилась Шельда, в которую впадал поток из подземелья.

XXIX. Мешок

Лодка резко повернула вправо и скрылась в тростнике. Рыцарь вопросительно взглянул на В. Тот сделал ему знак запастись терпением. Лодка скользила между тростниками. Два островка посреди Шельды уменьшали ее ширину, и каждый рукав, разделявший берега и острова, был настоящим лесом водных растений.

Лодка причалила ко второму островку, не выезжая из тростника. В соскочил на землю, Рыцарь за ним. Черный Петух остался стеречь лодку. Петушиный Рыцарь и В быстро взобрались на крутой берег и, дойдя до другого края острова, остановились.

— Подождем сигнала, — шепотом сказал В, удерживая Рыцаря.

— Какого сигнала? — спросил тот.

В подошел к нему и, протянув руку, ответил:

— Сейчас темно, но вы видите другой берег?

— Вижу.

— Видите дубы, возвышающиеся напротив нас?

— Вижу, и там есть овраг, из которого вытекает ручей, похожий на тот, из которого мы только что выплыли.

— Именно.

— В этом самом месте третьего дня вечером князь переехал Шельду и спрятал в тростнике мешок?

— Да. Когда Черный Петух следовал вчера за князем, он видел, как тот выловил багром этот мешок из воды, спрятал его в тростнике и потом пересек реку. Черный Петух следил за ним и приказал двум «курицам» взять мешок, но, когда они дошли до тростника, мешок исчез неизвестно каким образом.

— Где Черный Петух потерял следы князя?

— На ферме.

— Ну а этот мешок?..

— В этом мешке находилось…

Послышался громкий всплеск, будто невдалеке камень свалился в воду. В замолчал и прислушался. Второй камень упал, как и первый. В взял под локоть Рыцаря и повел его к берегу островка, где была причалена лодка, в которую они оба сели. В не взял весел со дна; наклонившись, он вынул из воды веревку, по-видимому очень тяжелую, стал тянуть ее обеими руками, и лодка заскользила по воде, как паром. Скоро они достигли середины протоки, далее простиралось свободное от тростника водное пространство. Но лодка не выехала из тростника: В опустил веревку в воду. Левый берег также порос тростником, но напротив оврага тростник был вырван или обрезан.

Рыцарь и В слышали веселые песни французской армии. Налево пейзаж был оживлен и расцвечен огнями, направо мрачен и печален. Вдруг за оврагом или чуть дальше блеснуло пламя, взметнулось ввысь в клубах дыма, гигантский огненный занавес закрыл горизонт, башни и крыши строений обрисовывались на его багровом фоне, как зловещие черные силуэты.

— Где это пожар? — спросил Рыцарь.

— В замке Камфен, — ответил В, — замок поджег Хохлатый Петух со своими «курами».

— Это тот замок, из которого уехали Сомбой и князь, чтобы похитить Сабину из Сент-Амана?

— Он самый.

— Но замок — единственное жилище, в котором Сомбой считал себя в безопасности, там-то я и надеялся его захватить, — глухим голосом сказал Рыцарь, — зачем было его поджигать?

— Чтобы захватить Сомбоя.

Рыцарь схватил за руку В.

— Если тебе это не удастся, — проговорил он, — ты поставишь на кон и свою, и мою жизнь…

— Удастся!

В эту минуту третий камень упал в воду.

— Смотрите, — сказал В.

Пожар усилился, зарево освещало горизонт, отражаясь в реке. Рыцарь не спускал глаз с воды и вскоре заметил темный предмет, плывущий по течению; предмет оказался большим, наполовину погруженным в воду мешком. Когда этот мешок проплывал мимо того места, где остановилась лодка Рыцаря, раздалось звучное «кукареку». Тотчас веревки, до тех пор невидимые, натянулись над водой и остановили мешок. Тот раскрылся, и в Шельду соскользнула тень — человек исчез в воде. Едва он скрылся, из тростника показалась лодка с шестью гребцами. Два гребца, бросившись в воду, схватили человека, вырывавшегося изо всех сил. Четыре человека, оставшиеся в лодке, наклонились, подхватили незадачливого ныряльщика и положили его на дно лодки. В наклонился к Рыцарю:

— Мне удалось! — воскликнул он с торжеством в голосе. — Сомбой попался!

Петушиный Рыцарь молча пожал руку спутника.

— А теперь этот человек должен заговорить, — сказал он.

— Он заговорит, — сказал В. — Пытка приготовлена.

Часы в Калони пробили полночь.

— Осталось несколько часов, чтобы их спасти! — сказал Рыцарь.

XXX. «Курятник» в Фонтенуа

На нижнем этаже того самого дома, где Петушиный Рыцарь во время сражения собрал своих людей перед нападением на английскую колонну, горел яркий огонь в камине. Шел второй час ночи. Железные приспособления всевозможной величины раскалялись на огне. Четыре восковые свечи в медных подсвечниках смешивали свой красноватый отблеск с пламенем камина, озаряя багрянцем зал. В стены и потолок были вбиты железные кольца, крючья и блоки, в которые вдевались длинные веревки. Перед камином стояли Рыцарь и В, их окружали Петухи.

— Начальник, — сказал Растрепанный Петух, — все готово.

— Приведите пленников, — приказал Рыцарь.

Спустя несколько минут, барона и князя ввели через разные двери, оба были связаны и имели во рту кляпы, а на глазах повязки. Их провели на середину комнаты. Петушиный Рыцарь сделал знак, все Петухи вышли из залы в глубоком молчании и неслышными шагами. Дверь бесшумно затворилась. В комнате остались четыре человека. Рыцарь сел на скамейку спиной к камину, возле него встал В по-прежнему в маске и в черном бархатном сюртуке. Лишенные возможности говорить, видеть и двигаться, пленники походили на две статуи. Рыцарь сделал знак В, тот подошел сначала к барону, снял с него повязку и вынул изо рта кляп, потом проделал то же самое с князем. Глаза обоих пленников, ослепленных ярким блеском, сначала закрылись, потом опять раскрылись и медленно осмотрели стены зала. Выражение этих взглядов было совершенно не похоже. При виде приготовленных орудий пытки ужас и бешенство сверкнули во взоре князя. Глаза Монжуа остались спокойными и холодными.

— Ты видишь, что тебя окружает? — холодно спросил Рыцарь.

Монжуа молча кивнул.

— Ты знаешь, что тебя ожидает?

— Пока не знаю, — последовал спокойный ответ.

— Ты не веришь, что я стану тебя пытать?

— Верю, но я верю также и в удачу, кто знает, что может произойти между этой минутой и той, когда ты начнешь меня пытать, — усмехнулся барон.

Рыцарь пристально посмотрел на него.

— Я тебя ненавижу, — проговорил он, — но ты можешь избавить себя от продолжительных страданий, сказав мне все и отвечая на все мои вопросы.

— А если я не стану отвечать?

— Тебя ждет пытка.

Сомбой презрительно пожал плечами.

— Я считал тебя умнее, — сказал он. — Зачем предполагать, что я изнемогу от боли? Это значит, что ты не знаешь меня. Будем действовать, как люди твердые, и не будем делать друг другу бесполезных угроз. Я в твоих руках, ты меня убьешь или станешь пытать — это как тебе угодно. Для меня вопрос состоит в воле и терпении, но, как ни свирепа наша ненависть, поверь мне, Петушиный Рыцарь, не стоит обращаться друг с другом, как пошлые разбойники. Уже двадцать лет, как мы боремся друг против друга с равной силой, с равной ловкостью, с равным везением, но теперь, я сознаюсь, я побежден: я нахожусь в твоих руках без надежды на побег и возможности защитить себя. Обсудим же хорошенько положение. Двадцать лет тому назад я повесил твоего отца и удавил твою мать; три месяца тому назад я ранил твою невесту, прежде попытавшись погубить ее, привезя к графу де Сувре на оргию; два месяца тому назад я похитил твою сестру, чтобы отдать ее человеку, который ее любит. Шестнадцать часов тому назад я отравил их обеих, и через два часа яд начнет действовать. Таково положение дел. Теперь скажи, что ты намерен делать?

Рыцарь ни разу не прервал Монжуа, он слушал его спокойно и бесстрастно, не обнаруживая ни малейшего гнева, ни малейшего негодования. Когда барон кончил, Рыцарь, не спускавший с него глаз, медленно встал и подошел к тому месту, где стоял Монжуа с руками, стянутыми за спиной. Он пристально посмотрел ему в глаза.

— Что я намерен делать? — сказал он холодным тоном человека, умеющего владеть собой. — Я хочу, чтобы ты отвечал на вопросы, которые я задам тебе, и я сумею добиться от тебя ответа!

— Задавай свои вопросы, Жильбер, — сказал Монжуа, — и если я смогу, то отвечу тебе внятно: ведь я твой пленник. Пытку нелепо устраивать и тяжело переносить, когда дело идет о пустяках. Ты тоже так думаешь?

Рыцарь, не спуская взгляда с барона, подошел еще ближе.

— Перенесись на двадцать лет назад, в то время, когда ты употребил все, чтобы разрушить навсегда две честные жизни. Ты был тогда знаком с графом де Шароле.

— Я был его другом.

— Он был твоим сообщником в этом преступлении?

— Признаюсь, он мне помогал.

— Это он вызвал моего отца в Фоссе?

— Да, и это он прислал мне Сен-Клода, ловкого камердинера.

— Почему же этот принц крови так к тебе благоволил?

— Потому, что я потакал его порокам и помогал моими советами в дурных делах.

— Кто велел арестовать ла Морлиера в ночь на тридцатое января?

— Шароле.

— Зачем?

— Потому что Морлиер знал людей, стерегущих Урсулу Рено. Он мог их разоблачить.

— Это де Шароле предложил прогулку в Версаль?

— Да, мы с ним заранее договорились.

— И он увез общество в Фоссе?

— Да, план был продуман.

— Злодей! — прошептал Рыцарь. — Кто тебе помогал убивать мою мать? — продолжал он более спокойным тоном.

— Один только человек, — ответил Монжуа.

— Он еще жив? Где он?

— Здесь.

Монжуа указал на князя движением головы.

— Он? — вскрикнул Рыцарь.

Князь побледнел как полотно. Петушиный Рыцарь рванулся было к князю, но сдержал себя и продолжал спокойно:

— Итак, вы двое убили мою мать!

Эта фраза была произнесена негромко, но с таким выражением, что Монжуа отвернулся, а князь опять задрожал.

В, все время молчавший, стоял напротив Петушиного Рыцаря с лицом, закрытым черной маской, и своей позой и неподвижностью походил на статую.

— Бриссо знала, что ты совершил?

— Нет, только Шароле были известны все подробности. Это все, что касается твоей матери. Что же касается твоего отца, ты знаешь все, потому что сам приезжал в Фоссе узнавать о нем. На этот счет Шароле лучше, чем я, может тебе объяснить. Теперь ты хочешь знать, что случилось на улице Тампль тридцатого января?

— Нет. Я хочу знать, зачем, поразив таким низким образом отца и мать, ты с таким ожесточением преследовал детей?

— Ты не догадываешься, однако это легко объясняется. Я заставил повесить твоего отца, чтобы выиграть пари, и удавил твою мать, потому что она лишила меня возможности выиграть это пари. С 1726 по 1730 год я почти не вспоминал об этом происшествии и опять принялся за свою веселую жизнь. Я промотал все свое состояние и не имел даже возможности делать долги. Я придумывал, на что мне решиться, когда 30 января 1730 года, гуляя по бульвару, я встретил человека, который вызвал меня на дуэль из-за какого-то вздора. Я быстро согласился, потому что был явно не в духе, и мы отправились в Медонский лес. Там ты мне сказал, кто ты, и прибавил, что убьешь меня. Ты был еще молод.

— Мне исполнилось восемнадцать.

— Я понял, на что ты способен, по той энергии, какую ты выказал. Мы дрались, ты нанес мне сильный удар шпагой, и я упал. Ты думал, что я умер, выгреб из ямы сухие листья, бросил меня в эту яму и снова забросал листьями. Потом ты ушел. Это был твой первый ошибочный шаг. Позже ты действовал иначе. К счастью для меня, князь наблюдал наш поединок издали. Когда ты удалился, он отрыл меня. Я болел несколько недель, потом выздоровел. Другая дуэль происходила в лесу, и князю пришла в голову отличная идея надеть мое платье на убитого и обезобразить его. Его приняли за меня, и весь Париж думал, что я умер. Это послужило мне на пользу. Мне нечего было бояться моих кредиторов. Я хотел разбогатеть — поехал в Россию. Тебе, наверное, неинтересно знать все, что случилось со мной. Я вернулся во Францию, не будучи узнан, и, выяснив, что мой враг — Петушиный Рыцарь, начал борьбу, которая пока не кончилась…

— Но которая скоро кончится.

Монжуа наклонился и ничего не ответил. Рыцарь, не спускавший с него глаз ни на секунду, сказал:

— Действительно ли Нисетта и Сабина отравлены? — спросил Рыцарь. — Скажи правду, потому что даже тень лжи будет наказана годами страданий.

— Отравлены.

— Ты действительно дал им яд?

— От которого противоядие знаю я один и действие которого начнется через час.

— Ты будешь говорить!

Монжуа насмешливо улыбнулся.

— Противоядие! Тебе остается минута на то, чтобы ответить.

Рыцарь наклонился, не спуская глаз с Монжуа, и взял железный прут, раскаленный на огне. Монжуа покачал головой и не отвечал. Глухой свист сорвался с губ Петушиного Рыцаря.

— Ты будешь говорить! — сказал он.

— Убей меня, — холодно ответил барон, — но я говорить не буду.

Рыцарь указал на князя.

— Его будут пытать на твоих глазах, — сказал он.

Князь дернулся. В подошел к нему, схватил веревки, связывавшие руки князя, заставил его отступить и привязал к гигантской рогатке, вбитой в потолок. Пленник понял, что обречен, и холодный пот выступил на его лбу.

— Я скажу все, что знаю, — проговорил он.

— Трус и изменник! — прошипел Монжуа. — Убей его, если хочешь, — обратился он к Рыцарю, презрительно пожав плечами, — он не знает ничего, решительно ничего.

— Негодяй! — сказал Петушиный Рыцарь, грозно подняв руки над головой Монжуа. — Ты будешь говорить, будешь!

Приподнявшись на цыпочки, он смотрел Монжуа прямо в глаза. В подошел и напомнил:

— Час пробьет.

— И эти женщины умрут, — простонал Рыцарь. — Умрут! О Господи!

На него страшно было смотреть.

— Умрут! — повторил он.

Схватив Монжуа за руки, он рванул с такой силой, что порвал связывавшие их веревки. Сжимая руки барона в своих пальцах, он еще раз повторил:

— Говори! Говори!

Он произнес последнее слово с такой энергией, что Монжуа опрокинулся назад.

— Он будет говорить, — сказал В, подошедший вплотную к упавшему.

Петушиный Рыцарь выпустил руки Монжуа, тот оставался неподвижен. Рыцарь взял опять его правую руку — Монжуа вздрогнул, и дрожь пробежала по всему его телу.

— Ты будешь говорить? — спросил Рыцарь.

— Да, — пролепетал Монжуа разбитым голосом, как человек, побежденный после продолжительной борьбы.

Рыцарь и В переглянулись.

— О наука, наука! — прошептал В. — Вы им повелеваете! Он будет отвечать! Он уже не принадлежит себе.

Рыцарь медленно приподнялся.

— Подвергаются ли Нисетта и Сабина смертельной опасности?

Монжуа изгибался в страшных конвульсиях. Рыцарь взял две склянки, по одной в каждую руку. Эти склянки имели форму лейденских банок. Он приложил медную пробку одной банки к голове Монжуа, а другую к сердцу. Монжуа испускал хриплые вздохи, судороги увеличивались.

— Подвергаются ли Нисетта и Сабина смертельной опасности? — повторил Рыцарь. — Отвечай!

Губы Монжуа раскрылись.

— Отвечай! — повторил Рыцарь.

Монжуа еще сопротивлялся. Мышцы его лица судорожно сжимались. Рыцарь поднял обе руки надолбом Монжуа.

— Отвечай! Они в опасности?

— Нет.

— Значит, ты солгал?

— Да.

— Ты хотел меня обмануть, чтобы купить себе свободу?

— Да.

— Ты понимаешь, в каком состоянии ты находишься?

— Нет…

— Что ты чувствуешь?

— Сильную боль в голове.

— Чего бы ты хотел?

— Чтоб ты прекратил эту боль.

Рыцарь и В опять переглянулись.

— Вам всемогущество, — проговорил В, — а графу де Сен-Жермену бессмертие!

Раздалось громкое «кукареку». В поспешно обернулся к двери и открыл ее. Тюлип, стоявший на пороге, подал письмо.

— От доктора Пейрони, — сказал он.

В поспешно подал письмо Рыцарю, который распечатал его.

— Этот человек сказал правду, — проговорил он, указывая на Монжуа, — Нисетта и Сабина не подвергаются никакой опасности: это утверждает Пейрони. Теперь настало время отомстить, — прибавил он с радостным трепетом. — Проснись! — приказал он хриплым голосом, схватив за руки Монжуа.

Эпилог

I. Гроза

Прошло три месяца. Девятого августа 1745 года Людовик XV после трехмесячной военной кампании вступил в столицу своего королевства во всем величии славы. На перекрестках горожане устраивали танцы, вечером на улицах пускали фейерверки. Два дома на улице Сент-Оноре были украшены и иллюминированы особенно празднично: дом Дажé, королевского парикмахера, и Рупара, чулочника.

Рупар стоял перед лавкой, закинув руки за спину и вздернув кверху нос, чтобы лучше любоваться своей иллюминацией. Его окружала группа соседей.

— Как чудесны слава и победа! — восклицал Рупар. — И как подумаешь, что я, говорящий с вами, лично присутствовал при этом!

— Да, ведь вы были при Фонтенуа, — сказал кто-то из соседей, с восторгом сложив руки.

— Был. Я победитель!

— И не были ранены?

— Нет, но мог бы быть ранен!

— Так вы были в сражении?

— Был ли я в сражении! — вскрикнул Рупар. — Но я больше ничего не делал! Я слышал, как свистели пули, я видел мертвых и раненых.

— Уж не произвел ли вас король в генералы? — спросил молодой белокурый приказчик чулочника.

— Я не просил его, — скромно ответил Рупар, — однако я присутствовал при сражении.

— Спрятавшись в комнате по другую сторону реки, — сказала Урсула, вышедшая из лавки. — Уж лучше тебе меньше хвастаться своими подвигами! Если бы все солдаты у короля были такими, он проиграл бы сражение.

— Но, моя подруженька, мне кажется, что…

Урсула перешла через улицу, не выслушав своего мужа, и встретила Арманду, выходившую из салона Дажé.

— А я шла за вами, — сказала Арманда. — Нисетта и Сабина хотят посоветоваться с вами насчет подвенечных платьев, которые только что принесли.

— Значит, свадьбы состоятся скоро?

— На будущей неделе.

— Почему же не на этой? Сегодня только понедельник.

— Жильбера нет в Париже. Он был вынужден уехать по делам, и вернется только в пятницу или субботу. Войдите, — прибавила Арманда, переступая порог салона. — Вы увидите моего нового друга.

— Кто это?

— Войдите, войдите, увидите!

Урсула вошла первой, Арманда вслед за ней. В эту минуту по внутренней лестнице спустились два человека: первым был Ролан, сменивший мундир на свой прежний костюм, вторым — лейб-гвардейский сержант.

— Месье Тюлип! — Урсула всплеснула руками.

— Собственной персоной! — ответил Тюлип, любезно кланяясь.

— Вы в Париже!

— С нынешнего утра. Я имею честь находиться в конвое его величества и вступил в Париж вместе с королем. Ролан заставил меня поклясться, что мой первый визит будет к нему, и я сдержал слово.

— А Нанон? — спросила Урсула.

— Милая маркитантка? И она также вернулась. Она там, наверху, с девицами, любуется нарядом.

— Пойдем скорей! — сказала Урсула.

Обе женщины проворно взбежали по лестнице.

— Славно надумал король взять меня в конвойные! — сказал сержант, подбоченясь. — Получается, я как раз поспел на свадьбу. Теперь уж потанцую с красавицами!

И Тюлип начал петь и приплясывать прямо в салоне. Приказчики парикмахера смотрели на гвардейского сержанта с восторгом. Делая па, Тюлип дотанцевал до порога салона и замер, смотря на улицу.

— Что это у меня, куриная слепота или нет? Кого это я там вижу? Это невероятное брюхо, это красное лицо… это он, мой приятель, мой гость!

Бросившись на улицу, он подбежал к группе, собравшейся перед лавкой чулочника. Рупар вскрикнул:

— Тюлип!

— Мой спутник в походе! — закричал сержант.

Схватив Рупара в объятия, он прижал его к сердцу с таким порывом, что у чулочника захватило дух.

— Ну, Рупар, ты узнаешь меня? — вскрикнул Тюлип.

— Узнаю ли я вас, сержант…

— Берегись, берегись! — вдруг раздался голос извозчика.

Быстро мчавшаяся карета остановилась у дома парикмахера, дверца отворилась, и Дажé соскочил на землю.

— А! Вот Дажé! — обрадовался Тюлип. — Я пойду к нему узнать…

Отодвинув Рупара, он подошел к лавке, в которую вошел парикмахер. Дажé держал за руки Ролана. Он казался очень взволнованным, но это волнение было приятное.

— Пойдем к Сабине, — сказал он, — я с ней должен поговорить в первую очередь.

Он прошел на лестницу, за ним Ролан и Тюлип. На площадке верхнего этажа они услыхали оживленный разговор в комнате Сабины, в той комнате, куда шесть месяцев назад молодую девушку принесли без чувств, всю в крови. Дажé открыл дверь. Сабина, Нисетта, Урсула и Арманда рассматривали с величайшим вниманием два белых платья, лежавших на стульях. Нанон стояла чуть позади и также изучала наряды. Целая коллекция белья, лент, юбок была разложена на других стульях и на кровати. Обе молодые девушки, маркитантка и соседки говорили одновременно, рассуждая с чрезвычайным воодушевлением. При шуме отворившейся двери они замолкли и обернулись.

— Отец! — обрадовалась Сабина, подбегая к Дажé.

— Месье Дажé! — воскликнула Нисетта.

Парикмахер, поцеловавший Сабину, обернулся к Нисетте.

— Почему бы тебе не звать меня так же, как Сабина? — спросил он. — Разве я не отец твой?

— Пока нет, — ответила Нисетта, краснея.

— Сегодня — нет, но скоро стану им.

Вошли Ролан и Фанфан.

— Любимые дети, — спросил Дажé, — вы счастливы?

— О да! — ответили Сабина и Нисетта.

Дажé поцеловал обеих в лоб.

— А ты, Ролан? — спросил он.

— И я тоже, отец, — ответил молодой человек, — я счастлив, но счастье мое станет полным только в тот день, когда Жильбер будет с нами.

— Жильбер приедет в субботу.

— И цель его путешествия такая чудесная, такая славная! — сказала Нисетта.

— Мы получаем от него письма каждый день, — прибавил Дажé.

— Это правда, — сказала Сабина, вздыхая, — но я согласна с моим братом: я желала бы, чтобы Жильбер уже был здесь.

— Повторяю тебе, что он будет здесь в субботу, — продолжал Дажé. — Король сказал мне это сегодня.

— Король! — вскрикнули женщины.

— Да. Пока я причесывал сегодня его величество, мы разговаривали, как это часто случается. Король говорил со мной о моих детях. Я поблагодарил короля за то, что он удостоил Жильбера чести быть посланным в Шателеро, на оружейный завод, выбрать шпагу, которая будет преподнесена герцогу де Ришелье за услугу, оказанную при Фонтенуа. Король улыбнулся, слушая меня. «Но если вы довольны, Дажé, — сказал он мне, — то ваша дочь должна быть недовольна отсутствием жениха». Я признался королю, что Сабина часто вздыхала и что отсутствие Жильбера отсрочило вашу свадьбу. Король сказал мне, что послал приказ Жильберу вернуться не позже субботы, потом, взяв со стола бумагу, добавил: «Теперь не будет никакого замедления, Дажé. Вот этим указом я освобождаю вашего сына от службы, хотя он вступил в армию как волонтер».

Дажé вынул из кармана указ и подал его Ролану.

— Вот теперь ты свободен! — сказал он.

— Как король добр! — вскрикнул Ролан.

— Добр, да не совсем, — проворчал Тюлип.

— Как? — спросил Ролан. — Что вы хотите сказать?

— Я говорю, что не следовало лишать прекрасной военной карьеры молодца, который мог бы со временем сделаться полковником! Ведь ты отважно шел рядом со мной на английскую колонну! Отправить тебя в отставку — большая ошибка, и если бы король посоветовался со мной…

— К счастью, он этого не сделал, — перебил, смеясь, Ролан.

— Сделанного не воротишь. Хватит об этом говорить, меня он в отставку не пошлет, или я…

Сильный удар грома перебил сержанта.

— Разве на улице гроза? — спросила Сабина.

— Ну да, — ответила Нанон, подойдя к окну. — Только что небо было ясным, а теперь сплошь покрылось тучами.

— Опять гром! — сказала Нисетта.

— Страшная гроза над Парижем! — прибавила Урсула, высунувшись посмотреть.

Действительно, начиналась гроза, одна из тех августовских гроз, которые рождаются внезапно, разражаются с бешенством и проходят так же быстро, как и являются. Молния прорезала тучи, осветила небо, затмив белым ослепительным светом красные огни иллюминации. Раздался удар грома, еще более мощный.

— Я боюсь! — сказала Нисетта, сложив руки.

— Вот еще! — возразила Нанон. — Пушки Фонтенуа и не так гремели.

— И то верно, — подтвердила Урсула.

Крупные капли дождя застучали о подоконник. Через минуту улица, наполненная народом, опустела. Все жители стояли у окон и дверей. Вдали послышался приближающийся стук колес экипажа. Пробило половину девятого. Воздух был тяжел, густ, насыщен электричеством. Тюлип взял свою шляпу.

— Вы уходите? — сказали ему.

— Я должен вернуться к своему посту, — ответил он.

Стук экипажа приблизился. Тюлип поклонился и вышел в сопровождении Ролана, который пошел отворить дверь на улицу. Карета как раз поравнялась с салоном Дажé.

— Это карета графа де Шароле. — Ролан узнал ливреи лакеев. — Он живет в Шальо с тех пор, как Петушиный Рыцарь сжег его особняк на улице Фран-Буржуа.

— До свидания, — сказал сержант, пожимая руку Ролана.

— Ты промокнешь.

— Пустяки, не растаю!

Он повернул в ту сторону, куда поехала карета.

II. В Бове

Раздался оглушительный удар грома, и молния прорезала небо с запада на восток огненным зигзагом. Ураганный вихрь пронесся над Парижем, согнул деревья, сорвал крыши. Потом наступила секунда глубокой тишины, секунда оцепенения, и дождь полил как из ведра. Дождь сопровождался молнией, громом, ветром. Сточных труб было тогда мало — вода на улицах превратилась в потоки. Карета графа Шароле виляла по грязи, извозчик прятал голову в плечи, подставляя ветру и дождю свою шляпу. Граф де Шароле сидел в карете один, в левом ее углу, положив ноги на переднюю скамейку. Он дремал, то есть был погружен в то приятное состояние, которое уже не бодрствование, но еще не сон. Часть Парижа, в которую въехала карета, была тогда совершенно не заселена. Несмотря на грозу, сила которой не уменьшалась, карета катилась быстро и скоро приблизилась к горе Шальо. Лошади понеслись быстрее, поднимаясь в гору. Вдруг раздалось пение петуха. В эту самую минуту грянул громовый раскат, молния прорезала тучи, и все четыре лошади упали на землю. Толчок был так силен, что извозчик свалился с козел прямо в грязь. Тут же четыре сильные руки схватили его и связали. Четыре человека в то же мгновение сбросили лакеев на землю и также связали их. Обе дверцы кареты распахнулись, и по три человека встали перед каждой из них. Шароле, не успев проснуться, был схвачен, связан и вытащен из кареты. Постромки лошадей были обрезаны, лошади вскочили под ударами бичей и умчались в разные стороны. Извозчика и лакеев бросили в карету и заперли дверцы. Шароле понесли к аллее на Елисейских Полях и посадили в почтовый экипаж, запряженный шестеркой, с извозчиком и форейтором. Два человека в черных бархатных масках сели в карету вместе с ним. Еще два сели на козлы возле извозчика, двое встали на запятки. Четверо других вскочили на лошадей, ждавших с левой стороны. Раздалось «кукареку», после чего экипаж и всадники направились к дороге в Сен-Дени.

Оставив этот город справа, карета в сопровождении четырех всадников повернула к Понтуазу.

После отъезда из Парижа не было произнесено ни одного слова. Люди в карете хранили молчание. После одиннадцати часов в темноте стали различимы зубчатые башни собора Бове. Весь город спал, нигде не было видно ни единого огня. Карета остановилась на берегу Авелона. Четыре человека сошли с лошадей. Дверца открылась, и один человек вышел из кареты. Оставшийся в карете высадил графа де Шароле, которого приняли два человека и отнесли на берег.

Ехавшие в карете шли впереди, остальные замыкали шествие. Напротив кареты был дом с красивым фасадом. Ворота его отворились без шума. Карета въехала на внутренний двор, ворота закрылись. Люди подошли к берегу, где под ивами была привязана лодка. Шароле положили на дно лодки, два человека в масках сели на корме, четверо взялись за весла.

Лодка пересекла реку и, обогнув город, причалила у больших деревьев. Тут стояла рыбачья хижина, и в ту минуту, когда лодка причалила, дверь хижины отворилась, из нее вышел человек. Послышалось тихое «кукареку». Люди вышли из лодки, рыбак помогал им, удерживая лодку багром. Два человека вынесли Шароле на руках и вошли в узкую улицу, совершенно пустынную и тихую. Люди шли медленно и бесшумно. В середине улицы, слева, возвышался большой черный дом. Люди остановились перед этим домом. Шедший впереди человек в маске наклонился, сунул правую руку под дверь, и она тотчас отворилась. Все вошли, и дверь затворилась сама собой. Люди вошли в низкую комнату, стены которой, необыкновенно толстые, не должны были пропустить ни малейшего звука. Шароле посадили в кресло. По знаку первого человека в маске четверо сопровождавших вышли из комнаты и закрыли дверь. Двое в масках остались наедине с Шароле. Длинную широкую комнату со сводами освещали многочисленные лампы, прибитые к стенам. Один из похитителей, тот, который велел выйти людям, пристально смотрел на Шароле. Со связанными руками и ногами, с кляпом во рту, Шароле сидел неподвижно и безмолвно.

— Выньте кляп и перережьте веревки на руках и ногах, — велел человек, стоявший перед графом.

Его спутник поспешно исполнил приказ. Сделавшись свободным в движениях, Шароле вздохнул с облегчением. С тех пор как лошади его упали, граф в первый раз смог говорить и шевелить руками.

— Узнаю я, наконец, где нахожусь? — сказал он, вставая и топая ногой.

— В городе, где правосудие зависит от вас, монсеньор, — ответил человек в маске. — Вы в Бове, в нескольких лье от вашего поместья Фоссе.

— Кто же меня привез сюда?

— Я.

— Кто ты такой, осмеливающийся поднять руку на принца крови?

— Я тот, кому король заранее подписал помилование, если он вас убьет.

— Убийство! — сказал Шароле, побледнев.

— Нет. Если бы я хотел вас убить, я бы давно сделал это, но у нас разные вкусы, принц. Я не люблю убийств, я предоставляю их вам, — изменив тон, но, сохраняя угрожающее выражение, продолжал незнакомец. — Вы хотите знать, кто я? Вам недолго придется ждать ответа.

Человек в маске ударил в гонг, стоявший возле него на столе. Дверь открылась, и вошли два человека, ведя третьего, босого и с непокрытой головой. Грубая рубашка была его единственной одеждой, руки связаны за спиной, а шея обвязана веревкой.

Этого человека поставили напротив Шароле, вслед за этим люди, которые привели его, покинули комнату.

— Граф де Шароле, имею честь представить вам старого приятеля, которого вы не видели очень давно, — барона де Монжуа. — Сделав шаг назад и скрестив руки на груди, человек в маске прибавил: — Теперь скажу, кто я. Я Жильбер, сын Рено, оружейника с набережной Феррайль, того, которого вы приказали осудить судьям этого города, монсеньор, 25 января 1725 года, того, чье мертвое тело вздернули на виселицу 30 января.

Наступила минута страшного молчания.

— Тридцатого января 1725 года, пока вы ужинали с вашими друзьями у Бриссо на улице Вербуа, я был здесь. Я был тогда молод, мне было всего двенадцать лет. Я увидел тело моего отца на виселице. Ночью я, держась за веревку, влез наверх, поцеловал моего отца, и, наклонившись к его уху, шепнул: «Отец мой, я отомщу за тебя, клянусь тебе. Тот, кто виновен в твоей смерти, умрет так, как ты, и там, где ты». Прошло двадцать лет и шесть месяцев, как я дал клятву. В эту ночь я сдержу ее. Вот подлый убийца моего отца! — прибавил он, указывая на Монжуа. — Он умрет. А вы, Шароле, его гнусный сообщник, отомстите за меня. Этот человек умрет от вашей руки. Его я приговорил к смерти, а вас — к роли его палача.

— Негодяй! — сказал Шароле. — Ты смеешь оскорблять принца крови!

— Это отнюдь не первое мое оскорбление. Мы давно знаем друг друга, месье де Шароле! Это я ограбил ваш замок Эмеранвилль, это я посадил вас на целую ночь в нечистоты, это я сжег ваш особняк на улице Фран-Буржуа! Вы слышали произнесенный приговор? Граф де Шароле, вы повесите этого человека, как он повесил моего отца, и подпишете вашим именем протокол казни. Вы сделаете это без малейшего протеста, не говоря ни одного слова. При малейшем колебании я прострелю вам голову. Посмотрите прямо мне в лицо: двадцать лет назад меня звали Жильбер Рено, а теперь меня зовут Петушиный Рыцарь!

Сорвав плащ и маску, Рыцарь предстал во всем своем могуществе.

— Вы понимаете, — продолжал он, — что должны сделать то, что я хочу. Впрочем, это покажется вам забавным, граф! Вы стреляете, как в кроликов, в бедных людей, работающих на расстоянии выстрела, но вы никогда не вешали. Это доставит вам удовольствие.

«Кукареку!» — послышался пронзительный крик.

Дверь открылась, и вошли семь человек. У всех в петлицах платьев или на шляпах были перья различного цвета. Они схватили Монжуа и Шароле.

— На виселицу! — приказал Петушиный Рыцарь.

Каждый, кому пришлось в эту ночь находиться на площади в Бове, смог присутствовать при странном и жутком зрелище. На этой площади высились позорный столб и виселица. Ровно в полночь группа людей молча двигалась под виселицей, потом тень медленно поднялась по ступеням длинной лестницы. Среди глубокой тишины с верха лестницы на помост упала веревка. Люди стояли на помосте. Вот группа раздвинулась, и можно было увидеть человека, качавшегося в петле. Другой человек был привязан за руки к ногам повешенного. Руки этого человека были развязаны, он тяжело упал, и повешенный остался один, медленно вертясь на веревке. Прошло четверть часа, а стоявшие под виселицей и на помосте не сделали ни одного движения. Потом раздалось тихое «кукареку», и все быстро разошлись. Под виселицей остался лишь мужчина в черном плаще. Он поднял голову, протянул правую руку к небу, а левую приложил к сердцу.

— Отец мой! — сказал он. — Твой сын сдержал клятву, ты отомщен!

III. Улица Вербуа

Пробило половину первого ночи, и лодка опять переплывала через Авелон в обратную сторону. Два человека выпрыгнули на берег, за ними сошел граф де Шароле, руки которого теперь были свободны, а с ним вместе Петушиный Рыцарь. Лицо Рыцаря было открыто. С ним шел мужчина в маске. Это был В. Двое других следовали за ними, и все семеро шли по берегу. Только что они достигли мостовой, как ворота большого дома отворились, и подъехала карета, запряженная шестеркой. Открыв дверцу, В вошел первым, за ним Шароле, потом Петушиный Рыцарь, четверо остальных сели верхом. Карета поехала по парижской дороге.

Возвращение свершилось с такой же быстротой, как и приезд. Они двинулись в путь в половине первого, а в три часа утра виднелись уже мельницы Монмартра, раскинувшие в ночной темноте свои белые крылья. Карета въехала в Париж через ворота Сен-Мартен и остановилась у стены аббатства Сен-Мартен де Шап. Рыцарь, В и Шароле покинули карету и в сопровождении четырех всадников, сошедших с лошадей, повернули направо и оказались на улице Вербуа. Рыцарь шел первым, В за ним, рядом с Шароле. Они остановились перед домиком в два этажа, перед которым тридцатого января, как мы знаем, стояли три человека: А, Б, В. Рыцарь открыл дверь, вошел, впустил Шароле и В. Схватив за руку графа, он быстро потащил его, не говоря ни слова, по темным комнатам дома и дошел до крыльца, спускавшегося в сад.

Тридцатого января шел снег, погода стояла холодная, деревья были голы, сад пуст и печален. В эту августовскую ночь сад был великолепен, свеж и зелен. Рыцарь, все еще держа за руку графа, заставил его спуститься в сад. В шел за ними. Они прошли густые аллеи и дошли до середины, где возвышалось абрикосовое дерево, давно уже засохшее. Ничего не могло быть печальнее этой части сада, походившей на кладбище. Рыцарь, Шароле и В подошли к абрикосовому дереву. Под ним лежало тело человека высокого роста со связанными руками. Рыцарь обернулся к Шароле и сказал:

— Мы стоим на том самом месте, где в ночь на 30 января 1725 года убили мою мать. Это вы велели арестовать Морлиера, который мог бы помешать этому преступлению; это вы предложили прогулку по льду в Версале, чтобы дом был пуст; это вы, наконец, все приготовили для преступления; а вот тот, кто совершил его, вот мерзавец, задушивший мою мать!.. Он также умрет, как и тот, которого вы повесили, и убьете его вы, как убили другого. Ты, граф, был орудием, помогавшим поразить невинных, ты станешь рукой, которая поразит виновных. Удави этого, как ты повесил первого!

Схватив графа, он толкнул его к князю, лежавшему без движения под абрикосовым деревом.

IV. Исповедь

Шесть часов пробили часы на парижском соборе, одна из дверей которого была открыта. В это утро, когда никто еще не проснулся в Париже, человек, закутанный в широкий плащ, в шляпе, надвинутой на лоб, вошел в храм. Без сомнения, его ждали, потому что в ту минуту, как он вошел, прелат прошел через хоры. Этот прелат, руки которого были скрещены на груди, а голова клонилась к плечу, был одет в фиолетовую мантию епископа. Это действительно был епископ, монсеньор де Мирпуа, самый уважаемый и самый строгий прелат во Франции. Его опередил аббат, отворивший ему дверь в исповедальню. Через несколько секунд человек, вошедший в церковь прошел в исповедальню и опустился на колени. Встав с колен после довольно продолжительного времени, он перекрестился и стал ждать. Дверь отворилась, и епископ вышел.

— Пойдемте, сын мой, — сказал он шепотом, направляясь к ризнице.

Там их ждали два аббата; епископ переговорил с ними шепотом, потом, сделав знак рукой тому, кто исповедовался у него, открыл дверь, ведущую в монастырь. У этой двери стояла карета. Лакей отворил дверцу, прелат сел в карету, а за ним вошел исповедовавшийся и сел напротив епископа. Карета тронулась и через десять минут остановилась у особняка прелата. Епископ вышел из кареты первым, взошел на лестницу, потом в молельню. Незнакомец следовал за ним. Прелат сел на стул и указал на другой своему спутнику, который принял это приглашение с поклоном.

— Итак, вы Петушиный Рыцарь? — спросил Мирпуа, смотря на человека, сидевшего напротив него.

— Да, монсеньор, — ответил тот.

— Петушиный Рыцарь, разбойник!

— Для тех, кто меня не знает, но вы слышали всю мою исповедь, вы знаете, кто я. Я ни разу не тронул невинного, я сделался орудием правосудия судьбы, каравшим виновных, пренебрегавших человеческими законами. Десять лет я шел по этому тяжкому пути. Я вырвал из нечистых рук более шести миллионов ливров, отдав их страдавшим от нищеты и голода. Ни один ливр из этих денег не попал в мой кошелек и не послужил для моей сестры. Ночи я проводил как таинственный мститель общества, а дни — как честный труженик. Я был Петушиным Рыцарем, разбойником — от заката до восхода солнца, а днем я был Жильбером-оружейником! Если бы мои родители не пали жертвой подлых убийц, я не жил бы этой жизнью. Но когда я увидел, что мой отец осужден постыдно, когда я узнал, что мать моя задушена, я возненавидел это общество, поставившее себя вне закона, и начал беспощадную войну с ним!

Рыцарь смотрел на прелата, глаза которого были прикованы к нему.

— О! Вы должны понять меня, монсеньор, — продолжал Рыцарь, — жажда справедливости, живущая в моем сердце, это не мое лишь достояние. Многие думают или скоро будут думать так, как я… немного пройдет лет, и вся Франция потянется к справедливости и свободе! Но не в этом дело, — продолжал Рыцарь, переменив тон, — речь идет обо мне одном. Я сказал вам все, и если вы знаете, что толкнуло меня на этот путь, то знайте, что я отомстил за себя в эту самую ночь или, лучше сказать, отомстил за тех, кто страдал.

— Вы не имели права действовать таким образом, — сказал де Мирпуа.

— Но если бы я оставил в живых этих чудовищ, они погубили бы еще множество невинных.

— Господь запрещает мщение!

— Господь не запрещает убивать ядовитую змею.

— Змея не человек, она не может раскаяться.

— Умоляю вас, монсеньор, призовите на мою будущность милосердие Божие!

— Как вы собираетесь жить теперь?

— Я вам сказал и повторю снова: отомстив, я хочу отказаться от двойного существования, которое я вел до этого дня. Петушиный Рыцарь умер, Жильбер жив. Счастье еще возможно для меня на земле. Я люблю Сабину. Я буду работать, и мы будем счастливы. Эта-то любовь и привела меня к вам.

— Вас привела ко мне любовь? Объясните, сын мой.

— Сабина — девушка праведная, монсеньор. Обманывать ее далее было бы невозможно. Признаться ей во всем я не могу, однако я люблю ее. Ради нее я отказываюсь от своего таинственного и безграничного могущества. Прочтите в моем сердце и в моей душе: для того чтобы стать супругом Сабины перед Богом, я должен встать перед алтарем, а для этого мной должна руководить ваша рука. Вы знаете все, ответьте, могу ли надеяться?

Прелат помолчал, по-видимому погруженный в раздумье, затем встал и подошел к Петушиному Рыцарю медленным, торжественным шагом.

— Поклянитесь вечным спасением вашей души, что вы сказали правду, — проговорил он.

Жильбер воздел обе руки.

— Клянусь, — сказал он, — клянусь перед отцом моим и моей матерью, которые теперь в чертогах Господа и слышат меня!

— Клянитесь, что вы никогда не карали невинного.

— Клянусь!

— Поклянитесь, что вы всегда действовали по велению сердца, а не повинуясь злодейскому чувству.

— Клянусь!

— Клянитесь, что с этого часа, исключая законной обороны, вы никогда не поразите человека, как бы ни был он виновен!

— Клянусь!

Прелат протянул руки над головой Жильбера.

— Милосердие и прощение Господа неисчерпаемы, — произнес он.

— Отец мой, — сказал Жильбер, становясь на колени, — окажите мне последнюю милость.

— Чего вы хотите, сын мой?

— Я мог похоронить тело моего отца на святом кладбище, но тело моей матери остается там, где его погребли преступники. Вам известно, что три месяца назад в лесу Сенар один человек имел счастье спасти жизнь его величества, которого чуть не убил кабан?

— Знаю.

— Это я спас короля.

— Неужели?

— Да. Король обещал мне исполнить мою первую просьбу. Пусть же его величество позволит мне похоронить мою мать на кладбище.

— Я увижу его величество в совете сегодня утром и передам ему вашу просьбу.

Жильбер приподнялся с колен.

— Позволите ли поцеловать вашу руку?

Прелат протянул Жильберу свою руку, на пальце которой сверкало кольцо.

V. Венчание

В этот вечер граф де Сен-Жермен приехал к маркизе де Помпадур и был принят очень любезно. Очаровательная гостиная, меблированная с изяществом и роскошью, была полна хорошеньких женщин, и граф оказался единственным мужчиной в этом обществе.

— В самом деле, граф, это не плутовство? — сказала маркиза, улыбаясь и жеманясь.

— Уверяю вас, — ответил Сен-Жермен с самым серьезным видом, — что я никогда не плутую.

— Однако это до того странно, что надо считать или чудом, или шуткой.

— Это ни то ни другое, маркиза.

— А что же?

— Достижение науки.

— О! — удивились дамы.

— Пусть маркиза попробует сама, — сказал Сен-Жермен, — тогда она убедится.

— Дайте мне конфетницу.

Сен-Жермен взял со стола, стоявшего посреди гостиной, небольшую черепаховую конфетницу удивительной работы. Верх ее был украшен великолепным агатом, почти таким же большим, как сама крышка.

— Откройте крышку, маркиза, — предложил Сен-Жермен.

Маркиза повиновалась.

— Посмотрите хорошенько на крышку, — многозначительно продолжал граф, стоя чуть поодаль от стола.

— Смотрю, граф, — ответила прелестная маркиза.

— На что это вы смотрите с таким любопытством, мадам? — спросил мужской голос.

Маркиза обернулась.

— Король! — воскликнула она.

Она поспешно подбежала к Людовику XV, который вошел, по своему обыкновению, без доклада. Граф де Сен-Жермен низко поклонился королю.

— На что вы смотрите? — спросил король.

— На эту коробочку, государь, — ответила маркиза.

Она подала королю черепаховую конфетницу.

— Изумительная вещица, — сказал Людовик.

— Государь, — продолжал граф, — потрудитесь взглянуть на крышку и сверху, и снизу.

— Смотрю с обеих сторон, граф.

— Позвольте мне спросить ваше величество, что вы изволите видеть?

— Я вижу прекрасный агат. Мне кажется, что я и не могу видеть ничего другого…

— Можете, — возразила маркиза.

Сен-Жермен взял с ближайшего стола небольшую спиртовую лампу и поставил ее на стол перед королем.

— Государь, — сказал он, — поднесите эту конфетницу к лампе так, чтобы крышка оказалась внизу.

— Так? — спросил Людовик XV, ставя конфетницу.

— Да, государь.

Агат конфетницы оказался над горелкой лампы. Сен-Жермен пошел было к камину, но вдруг остановился.

— Я хотел бы, чтобы мой опыт не вызывал никаких сомнений, — сказал он, — поэтому я не прикоснусь ни к чему. Ваше величество положили конфетницу на лампу, я до нее не дотрагивался даже пальцем, не так ли?

— Конечно, — кивнул Людовик.

— Пусть же маркиза сама возьмет с камина вон ту розовую свечку и ею зажжет фитиль лампы.

Маркиза так и сделала — вспыхнуло синеватое пламя.

— Я прошу ваше величество и этих дам встать вокруг стола, но чуть поодаль, — сказал Сен-Жермен.

Граф вынул из кармана часы и взглянул на циферблат.

— Еще минуту, — попросил он. — Теперь я прошу взять эту конфетницу щипцами, ваше величество.

Сен-Жермен подал королю длинные щипцы, которые извлек из кармана своего платья. Король осторожно взял ими конфетницу и положил ее на стол. Крик удивления вырвался у всех. Агат на крышке исчез, а вместо него появилась эмалевая миниатюра, изображавшая пастушку с барашками. Король раскрыл конфетницу и внимательно рассмотрел крышку.

— Как странно, — сказал он. — Куда же девался агат?

— Вашему величеству угодно его видеть? — спросил Сен-Жермен.

— Конечно, граф. И не только мне одному.

— Возьмите щипцы и положите конфетницу под лампу.

Король положил. Через минуту на крышке снова появился агат.

— Вот так чудеса! — воскликнул король, смеясь при столь необъяснимой метаморфозе. — А я хотел сделать подарок.

— Подарок? — удивилась маркиза.

— Даже два, мадам.

— Кому же, государь?

— Дочери и невестке Дажé.

— Вспомнила, они же сегодня выходят замуж!

— Я обещал им, маркиза, что вы будете присутствовать при венчании.

— Очень рада, государь. И вы хотите подарить им эту конфетницу?

— Хотел, но теперь начинаю думать, что эта вещица может быть творением демона.

— Что же вы им подарите?

— Что вы пожелаете, маркиза.

— Государь, вы мне предоставляете право выбора?

— Да… но не разоряйте меня. Разорять короля — значит разорять государство.

Постучали в дверь.

— Войдите, — сказал король.

Бине, верный камердинер, вошел и доложил:

— Государь, женихи и невесты приехали.

— А Мирпуа?

— В капелле.

— Разве епископ Мирпуа будет венчать? — с удивлением спросила маркиза Помпадур.

— Он сам этого захотел.

— Это очень лестно для венчающихся.

— Пойдемте в капеллу, маркиза, — сказал король. — Приглашаю и вас присутствовать при венчании, — обратился он к Сен-Жермену, — но с условием, чтобы вы не превратили новобрачных так, как превратили агат.

— Государь, я не обладаю таким могуществом.

— Но граф де Сен-Жермен может предсказать будущее молодым супругам, — сказала маркиза Помпадур.

Граф де Сен-Жермен сделал утвердительный знак.

— Велите позвать сюда молодых, государь, граф им предскажет будущее.

— Это невозможно, маркиза, — с живостью возразил Сен-Жермен.

— Почему?

— Потому что книга будущего раскроется только после венчания.

Король подал руку маркизе де Помпадур:

— Пойдемте в капеллу, мадам. Нас ждут.

Король и дамы сошли с лестницы, ведущей к капелле замка. Сен-Жермен шел следом. Нисетта, Сабина, Жильбер, Ролан, Дажé и родственники ждали у входа в капеллу. Нисетта и Сабина были обворожительны в своих подвенечных нарядах. Встав между ними и взяв обеих за руки, король выразил каждой свое восхищение. Теперь оставалось совершить заключительное таинство — обряд венчания. В капелле епископ со служкой уже ждали молодых у аналоя. Пока внимание присутствующих было сосредоточено на короле и прелестных невестах, Жильбер отыскал взглядом Сен-Жермена и кивнул ему. Граф незаметно подошел.

— Ну что? — спросил Жильбер тихо.

— Все прошло прекрасно, — сказал Сен-Жермен.

— Вам все удалось?

— Вполне.

— Если так, вам — могущество, а мне — счастье.

— Это ваше желание?

— Это необходимость. Последний совет, любезный В. Продолжайте дело, начатое мной и, чтобы мое отсутствие так и осталось незамеченным, всегда имейте возле себя человека в маске, который играл бы ту же роль, какую играли вы.

— Но добьется ли этот человек той степени необходимого сходства, того искусственного сходства, которое являлось нашей силой и залогом нашего будущего?

— Вы можете действовать, употребляя прежние проверенные средства.

— Начальник…

— Молчите, не произносите больше никогда этого слова. Когда я переступлю порог этой капеллы, я не буду более вас знать.

Маркиза де Помпадур обратилась к королю с просьбой начать венчание. Присутствующие оживились, направляясь ко входу в капеллу. Король шел впереди, ведя Сабину под руку. Жильбер вел за руку сестру. На пороге он на мгновение оглянулся, обменялся последним многозначительным взглядом с графом де Сен-Жерменом и вошел под своды королевской капеллы.

Content

Эрнест Капандю
Таинственный незнакомец

Часть первая. Дело чести

I. Трое неизвестных

II. Первая встреча

III. Волшебная звезда

IV. Двенадцать гостей

V. Знакомство

VI. Особняк на бульваре Капуцинов

VII. Жакобер

VIII. Сабина Дажé

IX. Летаргический сон

X. Герцог де Ришелье

XI. Затруднительная ситуация

XII. Служанка

XIII. Ночное происшествие

XIV. Отвратительная женщина

XV. Карета

XVI. Венсенская застава

XVII. Женщина или мужчина?

XVIII. Яйца

XIX. Начальник

XX. Донесения петухов

XXI. Загадка

XXII. Совещание

XXIII. Бриссо

XXIV. Хохлатый петух

XXV. Черный петух

Часть вторая. Фаворитка короля

I. Путь в Брюноа

II. Замок д’Этиоль

III. Искренний друг

IV. Королевская охота

V. Незнакомец

VI. Сон короля

VII. Виконт де Таванн

VIII. Зеркальная гостиная

IX. Аббат де Берни

X. Утро короля

XI. Удивительный случай

XII. Епископ де Мирпуа

XIII. Маркиз д’Аржансон

XIV. Письмо

XV. Протокол

XVI. Быть или не быть

XVII. Петух и стрела

XVIII. Жильбер и Ролан

XIX. Клятва

XX. Взгляд

XXI. Особняк «Сен-Гильом»

XXII. Таверна «Царь Соломон»

XXIII. Пожелания

XXIV. Протокол

XXV. Милашка оружейница

XXVI. Браконьер

XXVII. 30 января 1725 года

XXVIII. Набережная

XXIX. Паж

XXX. Маскарад в ратуше

XXXI. Чародей

XXXII. Нимфа

XXXIII. Морлиер

XXXIV. Сестры

XXXV. Костер на улице

XXXVI. Рапорт

XXXVII. Недовольство короля

XXXVIII. Старик

Часть третья. Граф де Сен-Жермен

I. Опера

II. Визит Петушиного Рыцаря

III. Рубиновые розы

IV. Граф де Сен-Жермен

V. Вечный жид

VI. Ужин в Шуази

VII. Ванны из человеческой крови

VIII. Совет четырех

IX. Отъезд

X. Привал

XI. Ночь на 10 мая

XII. Ночной осмотр

XIII. Англичанин

XIV. Старая ива

XV. Сомбой

XVI. Вечер в Калони

XVII. Представление

XVIII. Четыре часа утра

XIX. Первый залп

XX. Лес Барри

XXI. Дом в Калони

XXII. Раненые

XXIII. Вперед, приближенные короля!

XXIV. Джон

XXV. Лицом к лицу

XXVI. Победа

XXVII. «Кукареку!»

XXVIII. Подземелье

XXIX. Мешок

XXX. «Курятник» в Фонтенуа

Эпилог

I. Гроза

II. В Бове

III. Улица Вербуа

IV. Исповедь

V. Венчание