Андрей Алексеевич Кокоулин

Темпорама "Бой в июне"

(произведение экспериментальное, немецкая грамматика искажена намеренно)

Разбудили их в пять утра.

Вспыхнул свет, и старший воспитатель фрау Хильда Доггель, крупная, злая тетка в серой юбке и сером кителе, с прической, вздымающейся надо лбом грозным пепельным гребнем, прошла между двухъярусных коек, выбивая тростью звонкие звуки из алюминиевых стоек.

Бумм! Бамм!

— Steh auf! Быстро, быстро, маленькие ублюдки! Это имперский приют, а не ваши дикие, варварские избы. Здесь учат порядку.

Через тонкую дверь она прошла во вторую палату, и звуки повторились. Бумм! Бамм!

— Kleine schweine! Подъем!

Под ее толстыми ногами в тяжелых коричневых туфлях скрипели дощатые, отскобленные вчера вместо обеда полы.

Димка нащупал ногой ступеньку-перекладину.

— Лёшка!

— Что? — тихо донеслось снизу.

— Думаешь, сегодня опять будем кровь сдавать?

Повиснув на ступеньке, Димка застелил свою койку тонким одеялом, разгладил его зябкими ладонями, чтоб ни морщинки, и достал из-под подушки майку.

— Не, сегодня не будем, — уверенно сказал Лёшка.

— Хорошо бы!

Зажав майку под мышкой, Димка кое-как взбил подушку и поставил ее треугольником. Забудешь поставить — останешься без завтрака. Здесь с этим строго. А грохнешься от голода в обморок, можешь вообще обратно в палату не вернуться. Вывезут на каталке, и гадай потом — куда, в крематорий или на муку и удобрения.

Вокруг суетились, заправляли койки такие же, как Димка, дети. Худые, большеголовые, коротко стриженные. Самому старшему, Кольке Филиппову, девять.

— Ты что там? — вынырнул из-под яруса Лёшка, из-за светлого пуха на голове похожий на цыпленка.

— Всё.

Димка спрыгнул на пол и отбил пятки.

— Ай.

— Давай уже! — Лёшка встал в проходе между койками, лопатками — к низкой спинке, правым плечом — к соседу Олежке Змиеву, и вытянулся в струнку. — Хильда возвращается.

— Сейчас.

Болезненно кривясь, Димка натянул майку.

— Zwei minuten — умыться и сходить в туалет, — послышалось в соседней палате. — Кто опоздает, к завтраку…

Раздался звонкий шлепок — фрау Доггель угостила кого-то пощёчиной

— …тот отправится к нашему geschaftsfuhrer герру Липману. Он хоть и однорук…

Новая пощёчина.

— …но научит вас послушанию, терпению и беспрекословному выполнению приказов. Выше подбородок!

Димка торопливо встал рядом с Лёшкой и задрал голову так, что стали видны только слепящие лампы под жестяными абажурами и узкие окна под самым потолком. Обитатели палаты выстроились в две длинных шеренги друг напротив друга, замерли, забыли, как дышать. Серые майки. Синие трусики.

Шаги старшего воспитателя сделались громче, секунда — и плотная фигура фрау Доггель появилась в дверном проёме. Краем глаза Димка видел её как серую, неотвратимо приближающуюся тень.

— Ja, — с мрачным удовлетворением произнесла фрау Доггель. — Иногда вы можете постараться. Это очень хорошо.

Она медленно пошла между шеренгами.

— Это значит, что воспитательные методики, которые были разработаны в имперском Управлении воспитания и надзора, способны выбить из вас дремучие и варварские манеры, переданные вашими родителями, а также изменить ваш характер, научить покладистости и подготовить к дальнейшей службе на благо Рейха.

Фрау Доггель остановилась метрах в трёх от Димки.

— Как тебя зовут, мальчик? — услышал он, как она обращается к кому-то в строю напротив.

— Александр, госпожа обер-эрциер! — громко ответили ей.

— Alexander, ja. Хорошее имя.

Фрау Доггель одобрительно поцокала языком. Палец её нацелился на следующего мальчика.

— А тебя?

— Владимир.

— Nein! — Фрау Доггель притопнула ногой, щёки её затряслись. — Wolfgang! Тебя зовут Вольфганг! Только Вольфганг! Никаких Владимир!

Пощечина, казалось, всколыхнула весь ряд.

— Никаких славянских имён! Это вредно для немецкого слуха. Не реветь! — крикнула фрау Доггель. — Повтори, как тебя зовут.

— Вольфганг.

— Пойдёшь к герру Липману, скажешь, чтобы он придумал тебе работу.

Голова наказанного качнулась, а тень старшего воспитателя вдруг наплыла на Димку, закрыла свет, посмотрела прямо в глаза, заползая взглядом под череп.

— А тебя как зовут?

Димка открыл рот.

— Ди…

Лёшка ущипнул его за ребро ладони.

— Дитмар, госпожа обер-эрциер, — на одном дыхании выпалил Димка.

— Хорошо, — фрау Доггель отступила, развернулась и стукнула об пол тростью, привлекая общее внимание. — Слушать сюда! — она повысила голос, чтобы ее услышали и в соседней палате. — Вы — маленькие грязные свиньи. И если бы не мудрое решение фюрера, все вы, в лучшем случае, отправились бы на откорм скоту. Ja! Потому что скот должен иметь в рационе белковую пищу. Но фюрер в его великом озарении решил, что вы можете сгодиться Рейху в другом назначении. Он сказал, что вы можете прикоснуться к величию немецкого духа, к его непобедимой силе, к его подавляющей мощи и безграничному могуществу, став незаметными и исполнительными слугами для граждан империи, которая таким образом проявляет необходимое милосердие и участие к завоеванным ей народам.

Глаза у фрау Доггель заблестели, а нижняя губа задрожала от восторга.

— Вы понимаете, что вам подарил Рейх? — произнесла она. — Он подарил вам ваши маленькие никчемные жизни!

Обе палаты уже знали, что говорить в этом случае.

— Wir sind dem deutschen volk und frau Doggel dankbar! — вместе со всеми проорал Димка.

Даже, как многие, привстал на цыпочки.

— Очень хорошо! — фрау Доггель растроганно прослезилась, достала платок и промокнула уголки глаз. — Drei minuten, потом завтрак, потом поверка и распределение на работы. Отличившихся на прошлой неделе ждёт kleine сюрприз.

Она исчезла в коридоре. Вместо нее тут же зашла фройлен Зибих, худая, длинноносая, с маленьким подбородком женщина. Она была помешана на времени, все действия в приюте под ее присмотром исполнялись по хронометру.

— Взялись за руки, славянские отродья! — крикнула она и высоко подняла руку с зажатыми в кулаке часами. — Тридцать секунд, чтобы спуститься к умывальникам.

Димка привычно протянул ладонь стоящему напротив Славке Новгородцеву, лопоухому мальчишке откуда-то из-под разбомбленного год назад Ижевска.

— Песню! — потребовала фройлен Зибих.

Они запели.

Песня была бравая. Немецкая. Про то, как немецкие солдаты шли и умирали с улыбкой на губах ради фюрера и нации. Как лилась кровь и как их напрасно ждали в далеком фатерлянде белокурые невесты.

А еще было необходимо звонко отбивать шаг.

Смотреть полагалось в затылок впереди идущему, и Димка пялился на голову друга, которая, как ему сказали, имела расово-неправильную форму. Хотя ничего неправильного в голове Лёшки, на его взгляд, не было. Голова как голова. Круглая.

Шея тонкая.

Они спустились на первый этаж и по коридору в белой кафельной плитке дошагали до умывальной комнаты.

— Двадцать девять секунд! — щелкнула кнопкой на хронометре фройлен Зибих, когда они выстроились длинной змеёй у светлой двери. — Замечательно! Wunderschon! Эта маленькая секунда как маленькая победа. Не так ли? Я думаю, — она обежала глазами наш застывший строй, — эту секунду можно прибавить к двум минутам общего туалета.

— Danke, фройлен Зибих! — закричали дети, потому что когда тебе что-то дают, даже никому не нужную секунду, непременно надо поблагодарить.

Иначе можно лишиться чего-то нужного. Все уже научены. Никто не хочет, чтобы у него отняли завтрак или сократили время обеда.

Фройлен Зибих была рада.

— Итак, — она распахнула дверь, — соблюдаем порядок и строго следуем инструкции. Ясно?

— Да!

— Вперёд, идиоты!

Фройлен Зибих запустила секундомер, и только тогда Димка вместе со всеми устремился к умывальникам, прикрепленным к длинной перегородке посреди комнаты. Умывальников было четырнадцать, по семь с каждой стороны, всем не уместиться. Поэтому идущие в "хвосте" сразу отправились в туалетные кабинки, расположенные у стен справа и слева. Даже если тебе не хочется писать, стой в кабинке или около и жди своей очереди. Таков порядок в имперском городском приюте "Химсдорф".

Димка повернул кран и сунул ладони под холодную струю. Пальцы мгновенно занемели. Зажмурившись, он плеснул водой в лицо и быстро-быстро растер щёки, чувствуя, как их стягивает, будто плёнкой. Еще по горсти воды достались шее и подмышкам.

Ай, холодно!

— Игорь… Иоганн Ревунов готов! — раздалось рядом.

— Сергей Алыкаев готов!

Димка сорвал с крючка вафельное полотенце. Пританцовывая на мокром кафельном полу, он наскоро высушил лицо грубой тканью.

— Дит… Дмитрий Сеутов готов!

На смену ему от туалетной кабинки шагнул Вовка Рябинкин. Бледный, с синеватыми тенями под глазами, он был словно маленький мертвец.

— Ты как? — спросил его Димка.

— Пальцы мёрзнут и голова кружится, — успел шепнуть Вовка. — Но вы…

В проём, наблюдая, просунулась голова фройлен Зибих, и он замолчал, что-то показав спрятанными за спиной пальцами, шагнул к умывальнику.

— Стефан Лойко готов!

— Александр Шмерц готов!

Приютские сменяли друг друга.

В туалетной кабинке пахло дезинфекцией. Сморщив нос, Димка справил малую нужду. Сбоку в тонкую фанерную стенку стукнул Лёшка.

— Что за кляйне сюрпризен знаешь?

— Нет, — ответил Димка.

— Говорят, экскурсия.

Каким образом Лёшка узнавал такие секреты, Димка не понимал. Сам Лёшка уверял, что всё дело в наблюдательности. Но не только. Однажды он сообщил Димке, что исполняет в "Химсдорфе" роль советского шпиона, а у фрау Доггель есть записная книжка, которую она периодически забывает то на тумбочке в коридоре, то за стойкой у сестер-воспитателей на входе. Там чуть ли не все расписание на неделю. "Немцы, они очень педантичные, у них сюрпризов, на самом деле, не бывает, понял?".

— А куда экскурсия? — спросил Димка.

— В какой-то музей, — шепнул Лёшка.

— Зачем бы?

— Не знаю.

Димка спустил воду. Он вышел из кабинки и едва не запнулся о Вовку Рябинкина, который без движения лежал на мокром полу. Майка у него вся была темная, напитавшаяся. Он был как поверженный солдат.

— Эй, что там?

Фройлен Зибих, вытягивая шею, шагнула в комнату.

— Эрик Мароев готов! — заорал кто-то, отвлекая её.

— Максим Буйков готов!

Несколько детей парами выстроились в проходе, заслоняя умывальники и мешая фройлен Зибих пройти.

— Вовка! — присел Димка и отчаянно затормошил лишившего сознания приятеля. — Вовка, вставай. Заберут!

Ему сделалось жутко от того, что воспитатель сейчас увидит Вовку, и его сразу увезут из приюта. И все, не станет Вовки. Чуть не плача, он потянул лежащего вверх.

— Вовка.

Рябинкин был как резиновый.

— Отойди! — прошипел Лёшка.

Димка отпрянул, и на лицо Вовке полилась вода.

— Что там происходит? — Фройлен Зибих отпихнула стоящую на её пути пару. — Там, кажется, кто-то лежит.

Но ей снова помешали пройти.

— Фройлен Зибих! Госпожа эрциер! А время уже вышло?

Благоговейно вытянувшись, Славка Новгородцев встал перед воспитателем.

— Что? — фройлен Зибих с недоумением посмотрела на хронометр, зажатый в пальцах. — Это какое отношение… Гадкий мальчишка! Отвлекаешь меня?

Она ударила Славку в грудь, затем оттащила его, ни разу не пикнувшего, за ухо в сторону, но этих нескольких секунд промедления Лёшке как раз хватило, чтобы зачерпнуть и вылить на Вовку ещё одну горсть воды, а Вовке хватило, чтобы очухаться и зашевелить ногами. Димка же впервые увидел, как глаза у Рябинкина проворачиваются в глазницах, словно страшноватый механизм, и встают на место.

— Ну-ка!

Фройлен Зибих достала свисток, выдула пронзительную трель, и приютские мальчишки в тревожном ожидании прижались к стенкам.

— Ага!

Торжествующий возглас фройлен Зибих, прошедшей за перегородку, застал Димку, Лёшку и Вовку в зыбком равновесии скульптурной группы. Плохо было то, что Рябинкин мог в любой момент снова потерять сознание, дышал еле-еле и, кажется, не совсем понимал, где находится. Пальцы его слабо обнимали Димкину шею.

— Госпожа эрциер! — поддерживая приятеля, умудрился шагнуть вперёд Лёшка. — Наш сопалатник Вольдемар подскользнулся и упал!

— И что? — спросила фройлен Зибих.

— Мы решили последовать примеру доблестных немецких солдат, о которых вы нам рассказывали, и спасти товарища!

Фройлен Зибих хохотнула, задрав голову.

— Вы, славянские варвары? Вы никогда не будете похожи на немецких солдат! Глупый, глупый мальчик!

Она хлопнула Лёшку по щеке.

— Вы все потеряли время! — тряхнула хронометром фройлен Зибих, обводя взглядом замерших у стен приютских. — Много минут! Это очень плохо!

— Фройлен Зибих.

В умывальную заглянул явившийся на трель свистка помощник, высокий скандинав с холодными глазами, затянутый в черную униформу.

— А, Олаф! Вот этого мальчика, — фройлен Зибих показала на Славку Новгородцева, — отведи в карцер. А этого… — она выдернула из Димкиных рук Вовку. — Этого отведи в медпункт.

Скандинав кивнул.

— Госпожа эрциер! — сделал попытку возразить Лёшка. — Он же только подскользнулся!

— Молчать! — взвизгнула фройлен Зибих. — Олаф, этого идиота тоже в карцер! Остальные — построились!

Дети торопливо сцепили руки. Вместо Славки Новгородцева Димке пришлось встать в пару с Олежкой Змиевым. Они подождали, пока Олаф выведет наказанных. В одной из туалетных кабинок, набираясь, шумела вода.

— Кошмар! — ужаснулась фройлен Зибих, взглянув на секундомер. — И все, конечно, мокрые, как свиньи. Тьфу! За мной, с песней, раз-два.

Сначала они подавленно молчали, следуя в другой конец коридора, к скрипучим дверям, за которыми находилась столовая. Потом фройлен Зибих пропела:

— Auf der Heide bluht ein kleines Blumelein…

— Und das hei?t: Erika, — нестройно подхватили две палаты, шлёпая босыми ногами.

— Веселее! — потребовала фройлен Зибих.

И Димка вместе со всеми заорал громче:

— Hei? von hunderttausend kleinen Bienelein!

Хорошо, коридор кончился.

В столовой было светло, зябко и серо, шумели вентиляторы и пахло прогорклым маслом. Два длинных стола тянулись от одной стены до другой, на столах были расставлены подносы с алюминиевыми мисками и жестяными кружками. Над стойкой-прилавком, за которым на плите теснились большие кастрюли с кашей и компотом (они так и были подписаны), висел рейхс-флаг, а по сторонам от него алели трафаретные буквы, складываясь в слова. Первый лозунг гласил: "Каждый час думай о благе Германии!". Второй был длиннее: "Хочешь стать гражданином Империи — поступай, как гражданин!".

Приютским, впрочем, было сразу сказано, что они, в лучшем случае, могут претендовать лишь на усеченное гражданство и untermensch-pass, так что вторая надпись была не для них и не про них.

Теми же алыми трафаретными буквами на одной стене было выведено: "Повинуйся!", а на другой — "Ешь!".

— Посмотрите! — повысила голос фройлен Зибих, показывая на столы. — Все остыло! Вот к чему приводит нарушение распорядка. Быстро сели!

Дети бесшумно разместились на лавках, звякнул случайно задетый поднос.

— Молитва! — сказала фройлен Зибих.

Димка сложил руки перед собой.

Немецкие слова отскакивали от зубов. Недаром перед сном они с фрау Доггель полчаса заучивали разные тексты из требника. "Aller Augen warten auf Dich, o Herr, und Du gibst ihnen ihre Speise zur rechten Zeit…".

В мисках лежали горки слипшегося риса и разваренная зелень, в кружках темнел компот, скукоженные яблочные дольки на его поверхности походили на побитые бурей корабли.

Дождавшись окончания молитвы, фройлен Зибих хлопнула в ладоши.

— Всё! Едим, свиньи!

К рису прилагался кусок серого хлеба, и в завтраке это считалось самым первым лакомством, потому что его можно было припасти на будущее и потом, особенно корочку, посасывать в свое удовольствие в любую свободную минуту.

Хлеб Димка сразу спрятал под майку. Многие сделали то же самое. Потом застучали ложки. Алюминий по алюминию.

— Едим! — повторила фройлен Зибих.

Еду полагалось тщательно пережевывать, но Димка давно заметил, что пережевывать с голоду не шибко получается. Ложка, другая, всё. Как ни приноравливайся, твоя порция уже проскользнула в пищевод и зыбким теплом опустилась в желудок. Ещё и секунды тикают, торопят.

— Пьём!

Димка торопливо заглотнул компот из кружки. Что-то противное, волосатое прокатилось по языку, вызывая рвотные позывы, но Димка, пересилив себя, протолкнул эту гадость в горло и запил новым глотком.

Фройлен Зибих щёлкнула кнопкой секундомера.

— Встаём!

Дети встали, держа подносы в руках. Три порции так и остались не тронутыми. Димка едва успел ухватить хлеб для Лёшки.

— Сдаём подносы!

Гусеницей-многоножкой приютские потянулись к никелированной кювете-ванне на колёсиках, поставленной у окна. Подносы забрякали, ныряя внутрь. Толстый небритый повар вышел из помещения кухни и остановился у стойки, ковыряя пальцем в носу.

— Что нужно сказать за завтрак? — спросила, заметив его, фройлен Зибих.

— Danke! — вместе со всеми прокричал Димка. — Danke, Herr Gans!

Повар захохотал, тряся животом под грязным халатом.

— Wieviel, Gans? — указала на детей фройлен Зибих.

Ганс показал три пальца.

— Gut. — Фройлен Зибих обежала подопечных глазами. — Резников. Шмерц. Сеутов… Нет, Алыкаев вместо Сеутова. Помогаете господину Гансу сегодня на кухне, делаете, что он прикажет. Ясно?

— Да, — ответили названные.

— Komm! — махнул им рукой повар.

— Остальные — строимся в коридоре и идем в общий зал. Живее!

Фройлен Зибих отвесила подзатыльник замешкавшемуся мальчишке. Приютские заторопились. Подталкиваемый сзади, Димка вылетел из кухни, плечом стукнулся о кафель и едва не потерял прижатые локтем куски хлеба. Олежка Змиев подал ладонь.

— Быстрее!

Пара к паре, дети поспешно сформировали колонну. Фройлен Зибих прошлась из головы в конец строя, удовлетворенно кивая. Чей-то кусок хлеба брызнул крошками под ее каблуком. Воспитатель отпихнула его в кухонные двери.

— Криворукие ублюдки! За мной!

Она пошла впереди, раздраженно выстукивая по бедру кончиками пальцев.

Колонна миновала лестницу наверх, потом, как за Матушкой-Гусыней, свернула за фройлен Зибих налево, под изображение фюрера. Стены украсили фотографии в рамках, где доблестные немецкие войска вместе с союзниками итальянцами и французами позировали на фоне разбомбленных, лежащих в руинах ленинградского Эрмитажа, московского Кремля, казанского Кремля, а также на фоне больших астраханских осетров.

Еще были военные фотографии, полные огня, дыма, подбитой советской техники, чумазых солдат и мертвецов, похожих на незначительные детали черно-белого пейзажа. Димка с Лёшкой успели изучить их все.

"Смотри, как улыбаются, — шептал Лёшка, — сволочи, покорители мира. А Челябинск не взяли, веришь?"

Димка верил.

— Schneller!

Они все вошли в холодный зал. Окна были открыты, стылый весенний воздух протекал с улицы, шевелил занавески. На пустыре через дорогу, за оградой из колючей проволоки, копались в битом кирпиче несколько человек в полосатых робах. За ними, покрикивая, лениво присматривал молодой полицейский. Копались лагерники еле-еле, словно преодолевая сопротивление каких-то незримых, злобных сил, ходили осторожно, неуклюже, и даже тачку возили так, будто она может развалиться от любого непродуманного движения.

Лагерь военнопленных был расположен недалеко от города. Димка узнал это, когда в приют под охраной очкастого "капо" пришли четыре худых мужика и за день смастерили двухъярусные койки для второй палаты из привезённых на грузовике досок.

Улучив момент, Димка спросил их, не знают ли они Сеутова Владимира Сергеевича, но мужики только покачали головами.

— Нет у нас такого, — тихо произнес один. — Может, в Оскольцево? Туда с осени многих распределяли.

— Папка твой? — хрипло спросил другой, весь морщинистый, но с ясными, молодыми глазами.

Димка кивнул, но больше им пообщаться не удалось — "капо" вышел из туалета, и Лёшка, сигналя, громко запел: "Im Wald, im grunen Walde".

Все, что Димка ещё смог, — это бросить в подставленные заскорузлые ладони припасённую хлебную краюху.

В зале стояли три стола, за которыми сидели рыжеволосая фрау Плюмм, заведующая прачечной, полный, тучный херр Оффельд, отвечающий в приюте за работы на свежем воздухе, и незнакомый высокий господин в чёрном мундире унтерштурмфюрера. Брезгливо кривя губы и демонстрируя собравшимся свой орлиный профиль, унтерштурмфюрер смотрел в окно. Ему, видимо, не нравилось мелькание полосатых роб за окном, но поворачивать голову он тоже почему-то не спешил — возможно, Димка и прочие дети не нравились ему ещё меньше.

Также в зале находились фрау Доггель и Олаф.

Фройлен Зибих вытянула руки по швам и, зыркнув на подчиненных, прямая как палка, направилась к своей начальнице.

— Фрау Доггель! Дети на утреннюю поверку явились! — она махнула рукой в коротком приветствии. — Разрешите произвести пересчёт?

Фройлен Зибих, видимо, смущал унтерштурмфюрер, потому что раньше Димка такого формального обращения не слышал.

— Разрешаю, — отозвалась фрау Доггель, качнув пепельным гребнем причёски.

Фройлен Зибих прошла мимо Димки, считая настороженных приютских по головам. Развернулась, прошла снова.

— Тридцать, фрау обер-эрциер!

— А остальные?

— Трёх взял Ганс, — отрапортовала фройлен Зибих. — Двое в карцере, один — в медпункте.

— Ах, ja, — фрау Доггель кивнула и повернулась к малолетнему контингенту. — Heute, — сказала она, — вы разделитесь на три группы. Одна будет занята в прачечной, с другой херр Оффельд проведёт занятия по растениеводству. Третья под моим присмотром займётся уборкой помещений. А ещё двух человек возьмёт херр Сломак.

Унтерштурмфюрер, не оборачиваясь, в подтверждение её слов слегка наклонил голову.

— Фрау Плюмм, начинайте, — сказала обер-эрциер.

Фрау Плюмм прочистила горло.

— Кхм… Барабанофф.

— Я, — отозвался мальчишка.

— Сюда, — показала на пустоту рядом со своим столом фрау Плюмм.

— Буйкофф, — прочитал по бумажке херр Оффельд.

Максим Буйков молча встал у стола херра Оффельда.

— Волькоф.

— Извицкий.

Общий строй редел. То справа, то слева от Димки отходили к столам тихие, худые мальчишки и, молча развернувшись, вставали там.

— Alles, — сказала фрау Плюмм.

— Я тоже, — кивнул херр Оффельд, пряча список в карман мятого пиджака. — Деффять тшеловек.

Он тяжело поднялся.

— Ничего нет лутше, — сказал он детям, своим произношением вызвав ещё больший изгиб губ у унтерштурмфюрера, — чем свежий фоздух и arbeit. Согласны?

— Да, херр Оффельд!

— Wunderbar!

Отобранные приютские потянулись за херром Оффельдом в коридор. Фрау Доггель смотрела на них с умилением.

— Мы хорошо заботимся об этих детях, — сказала она военному гостю. — Но мы строги. Их дело — постигать науку служения немецкому народу. Фрау Плюмм, вы тоже свободны.

— Да-да.

Заведующая прачечной вывела свою группу из зала.

— Итак, — сказала фрау Доггель оставшимся детям. — Я, кажется, обещала маленький сюрприз. Он, правда, касается не всех.

— Они совершенно не умеют работать, — громко произнёс вдруг унтерштурмфюрер.

— Что? — меняясь в лице, обернулась обер-эрциер.

— Я говорю про военнопленных, — унтерштурмфюрер перевёл на фрау Доггель взгляд своих ледяных глаз. — Так они ещё полгода будут разбирать эти развалины.

— Ах, вы про этих, что через дорогу!

В голосе фрау Доггель прозвучало облегчение.

— А вы думали я про детей? — усмехнулся унтерштурмфюрер.

— Мы здесь ничего не можем сделать, — затараторила фройлен Зибих. — Можем разве что написать господину коменданту или в stadtdienst…

— Но Бог знает, кого пришлют ещё, — добавила фрау Доггель.

— Ладно, — херр Сломак хлопнул по столу ладонями, — это всё лирика. Они или сдохнут сами, или о них позаботятся другие.

Он достал из нагрудного кармана бумажный прямоугольник, вчитался, играя желваками. Потом поднял глаза на фрау Доггель.

— Здесь написано Дитмар Сойтов и Алекс Грочев.

— Вот! — Фрау Доггель вытолкнула Димку вперёд, к столу. — Это тот, кто вам нужен. Дитмар Сеутов. Не Сойтов. Дикие фамилии, там, наверное, неправильно написано.

Унтерштурмфюрер посмотрел на Димку.

— Дитмар?

— Ja! — крикнул, вытягиваясь, Димка.

— А второй?

Фрай Доггель покашляла.

— Дело в том, херр Сломак, что Алекс Грошев за своё поведение был отправлен в карцер и, согласно инструкции…

— У меня здесь, — оборвал её унтерштурмфюрер, кивая на бумажку, — два имени. Будьте добры предоставить двух мальчиков. Двух.

— Мы можем заменить Грошева другим мальчиком.

На щеках унтерштурмфюрера, как бутоны, расцвели злые, красные пятна.

— Вы думаете, я не знаю… — он, морщась, повёл плечом, словно оно неожиданно выстрелило болью. — Думаете, я могу привести другого мальчика? Должны быть Сеутов и Грочев. Вам понятно, обер-эрциер Доггель? Это не мой запрос. Это запрос сына оберштурмбаннфюрера Ватцке, при котором я временно состою в подчинении. Как только разрешат врачи, тут же отправлюсь на фронт под Молотов. Поэтому мне не интересны ваши проблемы. Вам хватит пяти минут доставить мальчика сюда?

— Да, херр унтерштурмфюрер! Эрика!

— Уже бегу!

Фройлен Зибих, стуча каблуками, вылетела из зала.

За окном прогудел автомобиль, встал задним дощатым бортом к проволочному ограждению, два тощих парня в полицейской форме с натугой спустили вниз сорокалитровый бидон. Заключенные столпились рядом, протягивая мятые миски.

— Их ещё и кормят! — возмущенно фыркнул унтерштурмфюрер.

Вид за окном окончательно утратил его доверие, и он стал разглядывать Димку.

— Ты откуда?

— Поволжье! — ответил Димка.

Отвечать нужно было громко и чётко, как всякому, кто имеет власть спрашивать.

— Сталинград? — прищурился херр Сломак.

— Самара!

— Ненавижу Сталинград.

— Жуткий город, — согласилась фрау Доггель. — Триста тысяч погибших.

Унтерштурмфюрер грохнул по столу кулаком так, что несколько оставшихся мальчишек вздрогнули.

— Но мы разнесли этот чёртов город в пыль! — Ледяные глаза его, казалось, высверливали в Димке дыру. — Мы раскатали его танками Клейста и Гота! Мы пронзили его армиями Паулюса и Зальмута! Он перестал существовать, а на его развалинах мы расстреляли десять тысяч русских ублюдков, не разбирая военные они или гражданские.

— Слава Германии! — выкрикнула фрау Доггель.

Унтерштурмфюрер, успокаиваясь, кивнул.

— Да. Слава Германии. Дитмар, — спросил он, — а ты знаешь Вильгельма Эберта?

— Нет, — мотнул головой Димка.

— Ты врёшь, маленький негодяй, — сказал херр Сломак. — На прошлой неделе ты был у него в помощниках в детском саду.

— Я присматривал за Вилли, — сказал Димка, — никакого Вильгельма Эберта я не знаю.

Унтерштурмфюрер фыркнул.

— Славяне на удивление тупы. Вилли и есть Вильгельм.

Он хотел добавить что-то ещё, но тут, толкнув двери, в зал быстрым шагом вошла фройлен Зибих, ведя за собой мрачного, глядящего исподлобья Лёшку.

— Вот, херр унтерштурмфюрер, — она поставила своего спутника рядом с Димкой, одёрнула сбившуюся майку, — это — Грошев.

Херр Сломак вскинул бровь.

— За что он сидел в карцере?

— Вступился за своего товарища.

— Это похвально.

— Это нарушение дисциплины, — сказала фрау Доггель.

— Возможно. — Унтерштурмфюрер не был настроен спорить. — Я забираю их до восемнадцати ноль-ноль. Они будут сопровождать, как младшие товарищи, как прислуга, немецких детей в местный Императорский музей Победы.

Фрау Доггель обернулась к мальчишкам у стены.

— Видите? — сказала она им. — Кто хорошо проявляет себя в работе, тот получает возможность приобщиться к культуре Рейха и лично узреть торжество германского гения, воплощенного в полотнах и в скульптурах.

— О, нет, — улыбнулся унтерштурмфюрер, — сейчас водят на темпорамы.

— Куда? — спросила фрау Доггель.

— Zeitrahmen. Темпорама. Изобретение Густава Борнхаузена. Не слышали? Под темпорамы сейчас отвели весь большой зал.

Обер-эрциер смутилась.

— Честно говоря, херр унтерштурмфюрер, мы здесь, на периферии, бывает, даже пакеты из Управления получаем с двухнедельным опозданием.

— А "Volkischer Beobachter"?

— Последний номер был за второе марта.

— А сейчас одиннадцатое, — унтерштурмфюрер покачал головой. — Плохо у вас почтовая служба работает, — сделал вывод он.

— Говорят, партизаны пошаливают, — сказала фройлен Зибих.

— До сих пор? — удивился гость. — Странные дела.

— Фронт быстро ушёл на восток.

— Это да, уж мы рванули, — унтерштурмфюрер поднялся. — Так вот, в номере за седьмое число есть замечательная статья об этих темпорамах. Обязательно прочитайте. Фюрер, говорят, был ими очарован. Это на самом деле очень интересно. Как бы статическое окно в прошлое, создаваемое и удерживаемое электромагнитным полем.

— Но зачем?

Унтерштурмфюрер с некоторым сомнением посмотрел на фрау Доггель, задавшую вопрос.

— Вы не хотите увидеть стоянку первых ариев? Или Зигфрида, победителя Нибелунгов, пирующего на свадьбе Гюнтера и Брунхильды? Или нашего божественного фюрера в тот момент, когда Гинденбург провозгласил его канцлером?

— Ах, конечно! — покраснев, заверила херра Сломака обер-эрциер. — Если это возможно…

— Возможно, — сказал унтерштурмфюрер. — Детей приоденьте только. Я буду ждать их на улице, мой "хорьх" стоит на углу.

— А распоряжение?

— Пожалуйста.

Унтерштурмфюрер полез ладонью во внутренний карман мундира и достал сложенный вчетверо листок. Фрау Доггель, развернув, внимательно его прочитала.

— Устраивает? — спросил херр Сломак.

Фрау Доггель кивнула.

— Более чем. Олаф, — распорядилась она, — проводи детей в палату, пусть оденутся, штаны, куртки. Там же нет необходимости раздеваться? — спросила она унтерштурмфюрера.

— Нет, — сказал тот, выходя.

Олаф взял Димку и Лёшку за руки. Он был сильный, и за ним пришлось поспевать на цыпочках. Вскрикнешь — Олаф или пальцы до боли сожмёт, или ещё что-нибудь придумает. Ущипнёт, например. Это, как говорит фрау Доггель, воспитательный момент. Не кричи, не реви, молчи. Плохо, что хлеб в коридоре у Димки выпал, не уследил он за ним.

Скандинав едва ли не протащил их по лестнице, швырнул в проход.

— Отеват-ться!

Мальчишки кинулись к шкафчикам у дальней стены.

— Ненавижу! — успел тихо прошептать Лёшка.

— Кого? Олафа? — спросил Димка, натягивая штаны.

— Всех их.

— Я тоже.

Рубашка. Куртка. Всё равно холодно. Сев прямо на пол, Димка принялся обуваться. Тонкие шнурки на потертых, с чужой ноги, ботинках так и норовили завязаться в узелки. Димка засопел. Лёшка опустился рядом.

— Может, сбежим по дороге? — дохнул он в ухо другу.

— Надо же знать, куда, — сказал Димка, пытаясь сложить из шнурка крыло бабочки.

Отец ему показывал, учил. Как раз перед тем, как уйти в армию, посадил к себе на колени и, тепло обдувая дыханием макушку, принялся объяснять:

— Смотри, Митька, пропускаем один конец под другим, сгибаем петелькой, охватываем вторым и продеваем снизу. Видишь? Получается словно бабочка.

Димка ещё смеялся.

А отец говорил, что теперь уже ему, Митьке, заботится о маме и такие вещи, как мыть посуду или завязывать шнурки, точно уж придётся делать самому.

Димка шмыгнул носом.

— Шт-то вы там копает-тесь?

Олаф двинулся к мальчишкам по проходу. Он схватил их, как котят, за шкирку и швырнул на пол в сторону дверей. Лёшке повезло, он поймал в пальцы коечную стойку и не упал. А Димка, грянув об пол, больно отбил локоть и коленку. Завязать шнурки на втором ботинке он так и не успел.

— Вставай, — подал ему ладонь Лёшка.

— Ага.

Олаф тучей надвинулся сзади.

— Быст-тро внисс.

Толкнув двери, ребята слетели по лестнице на первый этаж.

— Его бы так, — шепнул Димка, прижимая ушибленный локоть к животу.

— Он бы пол проломил, — сказал Лёшка.

Димка фыркнул, представив, как Олаф исчезает в облаке щепок и пыли. А снизу ещё огонь.

— Сюда, — фройлен Зибих дежурила у выхода. — Не заставляйте ждать херра унтерштурмфюрера. Думаю, вы знаете, как должны вести себя в местах, где много немецких граждан. Глаза — в пол, тишина, и любая просьба — как приказ фрау Хильды.

— Да, фройлен эрциер, — сказал Лёшка, выскакивая наружу.

— Мы знаем, — подтвердил Димка.

Снаружи пахло весной. Грузовик уже уехал. Военнопленные под присмотром "капо" копошились у кучи кирпичей, бывших когда-то печью. Там же стоял прицеп, на который они вываливали добытое.

"Хорьх" приткнулся к обочине на углу приюта, под черными ветвями покосившейся рябины. Унтерштурмфюрер нетерпеливо нажал на клаксон.

— Давай, — подтолкнул Димку Лёшка.

Они добежали до автомобиля, причём Димка едва не потерял ботинок. Под рябиной, тёмно-серый, лежал снег, а дальше чернела подступающая к зданию лужа.

— Забирайтесь на заднее сиденье, — сказал им унтерштурмфюрер.

Лёшка кое-как отжал вниз тугую ручку. Они заползли на расстеленную серую шаль.

— Всё? — спросил херр Сломак, глядя на них в зеркало заднего вида. — Сидите тихо, ублюдки. Запачкаете обивку, убью.

Он завел мотор, подкрутил радио, и в салоне зазвучала музыка. Секунда — и "хорьх", дрогнув, покатил от приюта прочь. Поплыл мимо двухэтажный каменный дом, до остова выгоревший от зажигательной бомбы, какое-то время справа, в прорехи между домами, виднелись полузасыпанные траншеи, избороздившие сады и огороды. Взбиралась на холм вереница противотанковых "ежей".

Проскочив несколько кривых улочек, "Хорьх" повернул к центру города. Здесь картина была не лучше, чем на окраине, многие здания хранили следы от пуль, некоторые почернели от огня, красные флаги с пауком-свастикой и полотнища с призывами трудиться на благо рейха стыдливо драпировали результаты бомбёжек. По тротуарам медленно брели люди. Были они все какие-то скукоженные, с землистыми, равнодушными лицами, одетые, во что придётся.

Димка заметил, как Лёшка сжимает кулаки.

Унтерштурмфюрер поглядывал в зеркало, покручивал рулевое колесо, потом сказал:

— Это всё ваша вина. Вина русских idioten, что они сопротивлялись немецкой военной машине. И теперь нечего думать, будто мы будем с вами нянчиться. Вы сами заслужили такое к себе отношение.

— А если бы мы сдались? — набравшись смелости, спросил Димка.

— Тогда было бы проще, — сказал унтерштурмфюрер. — Мы расстреляли бы только самых активных. Миллионов пять-шесть!

Он рассмеялся. В зеркале были видны его выбритый висок и ухо, и уголок глаза.

На маленькой площади "хорьх" развернулся и остановился у одноэтажного здания, светлого от свежих штукатурки и краски.

— Сидеть здесь! — приказал унтерштурмфюрер.

Он вышел из автомобиля, походил около, растирая плечо, затем скрылся в арке сбоку и отсутствовал минуты три. Лёшка посмотрел, оставил ли унтерштурмфюрер ключи в замке зажигания, а Димка завязал наконец шнурки.

— Ты знаешь, где музей находится? — поинтересовался Лёшка.

— Нет.

— И я нет, — с досадой отозвался Лёшка.

— А зачем тебе? — спросил Димка.

— Сбежать!

— Куда?

— На фронт! Я же всюду проползу. Меня в разведчики возьмут. А ты — со мной. Тоже в разведчики.

— Фронт далеко, — сказал Димка. — Если близко, то слышно, как грохочет. Аж стекла дрожат. И небо ночью светится.

— Да я знаю! — сказал Лёшка, привстав и разглядывая улицу. — Значит, к партизанам рванём! Ты же слышал, что они здесь есть. Им такие, как мы, знаешь, как нужны!

— Мне домой хочется, — вздохнул Димка.

— А немцы?

— Что — немцы?

— Они пусть живут? Они пусть ходят? Разъезжают тут… — Лёшка несколько раз зло стукнул ботинком по спинке водительского сиденья. — Вот! Вот! Вот!

На спинке появился смазанный след от подошвы.

— Идёт! — крикнул Димка, когда из арки вновь появился унтерштурмфюрер.

Тот шёл не один, впереди него, укутанный в хорошее серое пальто, округлый, переваливался на коротких ножках крупный краснощёкий мальчишка. Лёшка, подвинув друга, выглянул в пустоту между сиденьями.

— Всё, теперь не поговорим, — сказал он.

Унтерштурмфюрер открыл заднюю дверцу.

— Maximillian, — он сделал приглашающий жест.

Мальчик важно кивнул.

— Guten tag, kleine sklaven, — поздоровался он.

— Guten tag, junger herr Max, — смещаясь, заученно сказали Димка и Лёшка.

Максимиллиан, пыхтя, заполз на сиденье. Пока он устраивался, унтерштурмфюрер успел прикрыть дверцу и вновь занял место водителя.

— Alles ist gut? — спросил он, обернувшись.

— Ja, — ответил Максимиллиан, расстёгивая ворот пальто.

— Dann lass uns gehen.

Унтерштурмфюрер выжал сцепление, и "Хорьх" покатил с площади. Димка заметил, как в одном из окон мелькнула женская фигура. Следила она за автомобилем или просто выглянула на улицу, было не понятно.

— О, Alex, — Максимиллиан притянул Лёшку к себе. — Ich habe dich vermisst (Я соскучился).

Он ущипнул его.

— Ich bin glucklich, — ответил Лёшка, украдкой потирая место щипка.

— Und du? — смешно вздымая белёсые брови, спросил Максимиллиан Димку.

— Я тоже glucklich, — торопливо произнёс тот, но щипка миновать не сумел.

Пальцы Максимиллиана стиснули кожу сквозь тонкую бумажную ткань штанов.

— Gut.

Димка со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы. Так отец делал, когда слушал сводки Информбюро. Мрачнел и дышал сквозь зубы. Но это всё было ничего, можно потерпеть. Подумаешь, щипок. Пальцы у гада здоровые, крепкие, но до трости фрау Доггель им далеко. Вот когда "на кровь" или "на опыты" вывозят, там и не захочешь — закричишь. Иногда после уколов горишь, как в огне, и всего трясёт.

А тут — поездка в музей.

Можно потерпеть, можно даже спеть Максимиллиану под неуклюжие взмахи руками его любимую "Эрику".

— Auf der Heide bluht ein kleines Blumelein…

"Хорьх" прошуршал шинами по центральной улице и притормозил, пропуская грузовые тентованные "опели", бронетранспортёр и несколько мотоциклов с колясками. Замыкал колонну чёрный штабной автомобиль.

— На Молотов, — повернувшись, сказал мальчишкам унтерштурмфюрер. — Думаю, к началу лета мы выйдем к Свердловску.

— Und hange alle Kommunisten auf! — сказал Максимиллиан.

— Ja, naturlich.

Напоминание о том, что коммунистов необходимо вешать, скоро нашло подтверждение в виде виселицы перед зданием горсовета. Они словно специально проехали мимо неё медленно, чтобы Димка и Лёшка могли увидеть висящую в петле женщину со свёрнутой набок шеей. Лицо у неё было завешено волосами, и у Димки дёрнулось сердце, когда он подумал, что это могла бы быть мама.

— Und wo ist Willi? — спросил унтерштурмфюрера Максимиллиан, который не удостоил виселицу вниманием.

— Ждёт нас в кафе.

— Ich will eiscreme (Я хочу мороженого), — заявил Максимиллиан.

— Nach dem museum (После музея), — ответил унтерштурмфюрер.

— Nein. Ich will jetzt!

— Nein.

Максимиллиан засопел. Он лягнул сначала Лёшку, а потом, протянув руку через его голову, дёрнул Димку за волосы.

— Sag es ihm! (Скажи ему!) — потребовал он.

— Ай! — сказал Димка.

Максимиллиан дёрнул ещё раз.

— Sag es!

— Херр унтерштурмфюрер, — проныл Димка, — Максимиллиан хочет мороженого сейчас. Он сказал, чтобы я вам сказал.

Унтерштурмфюрер расхохотался.

— Oh, Max, gut gemacht! Aber russen werden hier nicht helfen. Das ist befehl deines vaters (Хорошая попытка! Но русские тебе здесь не помогут. Это указание твоего отца).

Максимиллиан надулся.

— Mein vater ist ein narr!

"Хорьх" остановился. Унтерштурмфюрер вышел из автомобиля и, открыв дверцу, выволок из салона Максимиллиана. Лицо его было мрачным. Димке с Лёшкой не было слышно, что он выговаривал маленькому немцу, отведя его в сторону, но в конце речи тот топнул ногой и тут же получил в ответ хлёсткую пощёчину.

— Наверное, за то, что отца дураком назвал, — предположил Димка.

— Они тут все придурки, — сказал Лёшка. — Я бы его вообще не кормил.

— Тогда его к нам в приют надо.

Лёшка фыркнул.

— Он бы всех защипал.

— И фрау Доггель? — удивился Димка.

— И Ганса-повара!

Димке сделалось смешно, потому что он представил, как Максимиллиан бегает за толстым, неповоротливым поваром среди кастрюль и кричит: "Ich habe dich vermisst!". Ну, соскучился, разве такое не бывает!

Впрочем, Димкина весёлость испарилась, едва унтерштурмфюрер появился в поле зрения.

— Setz dich, — сказал он Максимиллиану.

Тот требовательно протянул руки к Лёшке с Димкой.

— Hilfe!

Они втащили его в салон. Конечно, никакого слова благодарности не прозвучало. Наоборот, усевшись, Максимиллиан в отместку выволочке от унтерштурмфюрера несколько раз ткнул ближнего к нему Лёшку локтем.

Короткий остаток пути все молчали.

У длинного белого здания с колоннами унтерштурмфюрер остановил "хорьх". Широкую улицу украшали рейхс-флаги, клумбы у здания темнели прорыхленной землей, гипсовая статуя фюрера вздымала руку в приветственном жесте.

На ступенях, у статуи, у жаровен с колбасками, несмотря на холодную весеннюю погоду, толклась публика. Здесь были и офицеры, и женщины, и дети. Отдельными группами по десять-двенадцать человек стояли солдаты, видимо, свезённые на экскурсию.

Музей был ещё закрыт.

— Мы рано, — сказал унтерштурмфюрер, — но это ничего. Темпорамы второй день как запустили, а, видите, сколько народу. Вон, кстати, Вилли.

Через улицу к автомобилю шла невысокая плотная женщина в кожаном плаще, шёлковый платок на её голове пестрел цветочным узором. Тонконогий мальчишка лет восьми, руку которого она держала в своей ладони, доставал ей макушкой до плеча и походил на кузнечика. Он был в зелёных штанах, зелёном мундирчике и скакал между мелкими лужами, умудряясь едва ли не обежать женщину кругом.

— Willi! — закричал Максимиллиан, наваливаясь на дверцу.

Кузнечик замахал рукой. Унтерштурмфюрер, пригладив волосы, выбрался из "хорьха".

— Guten tag, Erwin, — сказала женщина, подойдя.

— Guten tag, frau Ebert, — херр Сломак легко прикоснулся губами к запястью поднятой руки. — Wie geht es ihnen?

— Ich habe heute nicht gut geschlafen, — пожаловалась на плохой сон женщина.

— Und wie obersturmbannfuhrer?

— Oh, er hat in anderen zimmer geschlafen.

Они отошли за капот.

— Willi! — Максимиллиан выбрался наружу и затоптался вокруг кузнечика. — Hast du schon eis gegessen? (Ты не хочешь мороженого?)

— Nein, — качнул головой кузнечик, — kehle. Ich habe hei?e milch getrunken.

— Hu! — Максимиллиан сморщился. — Aber kann deine mutter uns mit eiscreme futtern?

— Ja, spater, — кивнул Вилли.

— Spater! — передразнил Максимиллиан кузнечика и махнул рукой сидящим в салоне Лёшке с Димкой. — Komm! Hier entlang, kleine sklaven.

— Выходим? — тихо спросил Димка.

— Слышал же, — ответил Лёшка.

Увидев, как они выбираются с сиденья, унтерштурмфюрер прервал разговор с фрау Эберт и решительно шагнул к дверце.

— Wohin? Куда? — недовольно произнёс он.

— Museum wurde eroffnet, — сказал ему Максимиллиан.

— Was?

Унтерштурмфюрер обернулся.

Высокие резные двери музея бесшумно ползли в стороны, ловя скупой солнечный свет латунными вставками.

Публика вокруг статуи и на ступеньках у колонн пришла в движение. Прокашлял, проговорил что-то, запинаясь, громкоговоритель на столбе. Взмыл в небо отпущенный невнимательной детской рукой воздушный шар.

Из глубины здания тем временем пророс стрекот, какой Димка слышал однажды в комнате, где десять женщин стучали по клавишам печатных машинок, а в расширяющемся проёме, полном яркого электрического света, словно сама по себе возникла сухая, высокая фигура во фрачной паре и цилиндре.

— Willkommen, meine herren und damen! — произнесла она.

Публика, смеясь и раскланиваясь, потянулась к дверям.

— Eingang ist eine reichsmarke. Kinder — kostenlos! — перед тем, как пропасть, объявила фигура.

— Nun…

Унтерштурмфюрер пересчитал детей по головам.

— Also, Дитмар, Алекс, — он навис над приютскими, — отвечаете мне за Макса и Вилли. Вам понятно?

— Да, — сказал Димка.

Лёшка, помедлив, кивнул.

— Во всём их слушайтесь, — унтерштурмфюрер тряхнул Лёшку за рукав, — но не давайте совершать глупости. Накажут не их, накажут вас. Alles!

Он выпрямился.

— Laufen! (Бежим!) — тут же крикнул Максимиллиан, забегая на ступеньки. — Alex, folgen sie mir! (Алекс, за мной!)

— Zu befehl! — откликнулся Лёшка и поспешил за тем, кого обязан был оберегать.

— Nein, wir gehen langsam, — сказал Вилли, беря Димкину ладонь в свою. Его лоб исказила напряжённая морщинка. — Как тфой приют, жизнь?

— Gut, — сказал Димка, шагая со ступеньки на ступеньку.

— Ты понять?

— Да.

— Я немного учить русский, — гордо заявил Вилли.

— Dritte saal! — крикнул им унтерштурмфюрер.

Димка оглянулся. Что-то рассказывая, херр Сломак вёл фрау Эберт под ручку, но они ещё только-только подходили по ступенькам к колоннам.

Каменные полы в музее были натерты и светились отраженным светом от хрустальных люстр, подвешенных под высоким потолком. В дверях всех встречал портрет фюрера в полный рост в золотой раме, висели полотна со свастикой, и надо было сворачивать по указателям, чтобы найти нужный зал.

Ни Максимиллиана, ни Лёшки видно не было. У портрета фотографировалась девочка в воздушном розовом платье. Ей захлопали, когда она прочитала патриотический стишок ("Mein Fuhrer ist mein Gott…") и положила букет роз на специальную подставку.

— Gro?artig! Wunderbar!

В первом зале стояли тумбы и постаменты со стеклянными колпаками. Тумб было много, они шли в два ряда вдоль зала по центру, предъявляя посетителям глиняные поделки, черепки, плохо отёсанные камни и инструменты. Постаменты же, обозначенные бархатными лентами и латунными столбиками ограждения, располагались у стен, и восковые композиции на них рассказывали о жизни и быте первых ариев.

От собравшейся у костра семьи посетитель переходил к косматым охотникам в шкурах, напряженно высматривающим стадо похожих на оленей рогатых животных, а затем становился свидетелем кровавой стычки с диким племенем. На Димку особенное впечатление произвёл застывший в высоком прыжке охотник, замахнувшийся каменным топором на лежащего, приподнявшегося на локте врага. Выражение лица у охотника было свирепое, глаза блестели, большой рот раскрывался в торжествующем крике. Приглядевшись, правда, можно было заметить, что висит он на тонких проволочках, выкрашенных в цвет деревьев, стоящих на заднем фоне, но всё равно казалось, что достаточно отвернуться, и за спиной под опустившимся топором тут же раздастся треск черепа.

Вилли дёрнул Димку.

— Hu! Unsinn, — сказал он. — Gehen wir weiter!

— Jawohl, — вздохнул Димка.

Они пронырнули между сходящимися юбками двух женщин.

— О, — произнёс кто-то, отступая и, видимо, цепляясь взглядом за нашитые на Димкиной куртке цифры, — kleine untermensch.

— Gerhard, sei nachsichtig, — ответили говорившему. — Dieses kind…

Дальше Димка не слышал.

Вилли увлёк его в короткий коридор, из которого по ковровой дорожке они попали в зал, полный слепящей позолоты и усыпанных свастиками кумачовых полотен, драпирующих простенки. Здесь был показан современный Рейх, Германия нынешнего, сорок седьмого года.

— Sieh!

Вилли подбежал к экспозиции, где за стеклом на фоне фотографий стояли модели танков и автомобилей, разбегались солдаты, сверху пикировали самолеты, а из дальнего конца, из поролонового дыма взлетала ракета ФАУ.

— Das ist siegeswaffe! — сказал Вилли, подтягивая к экспозиции Димку. — Это… зольдатен.

Палец Вилли тыкался в стекло. Димка таращился, изображая интерес.

— Das ist panzergrenadier… das ist kanonier… das sind kommunikationsoffiziere…

Фигурки были где-то с ладонь. Серые, чёрные мундиры и шинели, кепи и фуражки, серебристые шевроны и эмблемы. Офицеры, собравшись в кружок, разворачивали карту местности у штабного автомобиля.

В другой экспозиции у стены в ряд выстроились мины и снаряды, от маленьких, похожих на сигары, что иногда курил Олаф, до громадной дуры ростом выше Димки. А в углу под самый потолок прорастала авиационная бомба. Димка зажмурился и сглотнул. В неясной его памяти было несколько бомбёжек, когда под оглушающий свист дома разлетались, будто игрушечные, выбрасывая вверх столбы пепла. А он бежал, бежал, бежал, сначала с мамой, потом один.

Бежал.

— Schlaf nicht, Ditmar! — толкнул его в плечо Вилли.

— Ja.

Конечно, где тут спать, когда тебя дёргают то туда, то сюда?

Вилли потащил Димку в конец зала, где выставлялся блестящий, сияющий хромированными деталями легковой "мерседес-бенц". Мимо проплыли плакаты с рабочими, солдатами и с белокурыми девушками на фоне развевающихся рейхс-флагов. Каким-то совсем невозможным наваждением перед Димкиным носом проскочил стол с продуктами, выпускаемыми предприятиями Германии. И розовое мясо, и окорок, и шпик, и консервы с тушёнкой и овощами, и хлеб, и масло, и яйца, и тонкие жёлтые макароны, и зелёные шарики гороха, и пшеничные зёрна, и — рядом — мучная горка.

Жалко, Вилли не дал остановиться. Он, наверное, ел то же мясо каждый день. Ещё, возможно, нос воротил, если не мягкая свинина, а жёсткая говядина.

— Fuhrer fuhr dieses auto! Машина фюрера!

Глаза Вилли так и светились от восторга. Он застыл у автомобиля, и Димке пришлось изображать, что он восхищен не меньше.

— Uber! Genau?

— Ja, Ditmar!

Публика обтекала их, но кто-то нет-нет и толкал Димку в плечо или щёлкал по уху, обязательно шипя:

— Untermensch.

Димка втягивал голову.

Ему представлялось, как они с Лёшкой сбегают к партизанам или через линию фронта, и там ему дают автомат. Он сначала пробирается в "Химсдорф" и освобождает ребят, но тихо не получается, потому что его замечает фрау Доггель. Он, конечно, вскидывает автомат. Тра-та-та-та! Фрау Доггель так и скатывается по лестнице со своей тростью. Поднимается фройлин Зибих — тра-та-та-та! Ганс шлёпается в кастрюлю, медсестра фройлен Шухе выпрыгивает в окно. Тра-та-та-та!

Ему их совершенно не жалко. Разве что фрау Плюмм немного жалко, потому что она иногда подкармливала тех, кому выпадало дежурство в прачечной. Но её можно только ранить.

А затем они освобождают город, и фашисты, огрызаясь, кидая гранаты, отступают к зданию музея, и уже там…

— Ditmar!

— Was? — захлопал глазами Димка.

— Ты спать?

— Нет!

— Mein vater sagte, wenn unsere armee Molotow nehmen, kaufen wir uns auch einen "mercedes", — сказал Вилли. — Понять?

— Да, вы купите "мерседес", — кивнул Димка.

Вилли просиял.

— Gut. Weitergehen?

— Да.

Они обошли зал по периметру. Херр унтерштурмфюрер с фрау Эберт стояли у входа и разговаривали с пожилой парой гражданских: мужчина — в коричневом костюме, женщина — в синем платье под лёгким пальто.

Херр унтерштурмфюрер смеялся. Гаду было весело.

Димка попытался вспомнить, в каком пальто была мама, когда пропала, и не смог. Всюду шаркали и отрывисто разговаривали по-немецки. Это очень мешало, хотя и сам Димка часто уже думал немецкими словечками. Вроде начинаешь размышлять по-русски, а в конце оказывается, что друг по палате у тебя "freund", и планируешь ты не письмо домой в карантинную зону написать, а "schreiben einen brief".

С Лёшкой было также, и он ненавидел это до зубовного скрежета. Они даже условились на щелбаны, если между собой кто-нибудь что-то по-немецки ляпнет.

Неугомонный Вилли скакал от стенда к стенду, от экспозиции к экспозиции, от образцов крупповской стали он тащил Димку к ярким отрезам тканей, от кофемолок, сковородок, ножей и электрических ламп — к кинокамерам и фотоаппаратам. Ещё были граммпластинки, губные гармошки, радиоприёмники, ранцы, грязно-серые брикеты походного мыла и склянки с одеколонами и духами, карандаши, стопки бумаг, книги в бархатных обложках, аптекарские и простые весы, крючки, бокалы и фляжки.

Светлая Лёшкина голова нигде только не мелькала. Скорее всего, толстый Максимиллиан сразу потащил его в третий зал.

— Alles! — сказал наконец Вилли, осмотрев напоследок значки и марки, выставленные под стеклом. — Hier ist alles.

Димка выдохнул. Едва не сказал: "Wunderbar!".

В третий зал пускали через тёмную арку, едва подсвеченную одиноким плафоном. Здесь стрёкот сделался громче, завибрировал, задрожал, наполнился электричеством воздух, тягучая, похожая на долгие вздохи неведомого существа музыка поплыла из спрятанных динамиков.

Вилли крепче сжал Димкину руку.

— Zeitrahmen.

— Nur keine angst!

— Я… нет… — заупирался Вилли.

Тогда за плотный занавес Димка шагнул первым.

Ничего страшного не случилось. Открылось длинное помещение, похожее на пустой заводской склад или ангар, который ему однажды показывал отец. Гулкая пустота и переплетение ферм под потолком. Только самолётов не было. Вместо них на приличном расстоянии друг от друга вспухали под прожекторами гигантские золотистые и дымчатые капли, и по их лоснящимся, полным переливов спинам пробегали искры. Капли словно росли из пола, из бетонных плит, и, казалось, только хлипкие дощатые барьерчики с надписью "Stop!" служат препятствием, чтобы они не расползлись, будто слизни.

Ещё всюду толстыми змеями вились провода.

— Was ist los? — спросил дрожащим голосом Вилли из-за занавеса.

— Зал, — сказал Димка.

— Gut.

Шагнув, Вилли поймал Димкину ладонь.

— Das sind zeitrahmen, — возник рядом с мальчишками старик во фрачной паре, объявлявший об открытии музея. — Oder temporahmen.

Он отвёл руку, приглашая их пройти вперёд. Следом уже торопился, притопывая сапогами, бледный гауптман с рейхсмаркой в пальцах.

— Bitte, — сказал ему старик, указывая на ящик с прорезью.

Гауптман сунул купюру в прорезь и получил билет — клочок бумаги, оторванный от свёрнутой в рулон ленты.

— О, Maximillian!

Бросив Димку, Вилли запрыгал к своему приятелю, который важно обходил по кругу одну из капель-темпорам. Лёшка собачкой брёл за ним следом.

Несмотря на изрядное количество публики, зал всё равно казался полупустым. Темпорам было десять, вокруг третьей и четвёртой народу толпилось больше всего. У седьмой седой и усатый фельдфебель что-то объяснял группе молодых солдат, которые пристально таращились на дымчатую поверхность изобретения.

— Husch! — отогнал Димку от входа солидный господин с недовольным, красным лицом. — Lauf zum meister!

— Entschuldigen sie mich, — пробормотал извинения Димка и поспешил к Лёшке, Вилли и Максимиллиану.

Недовольный господин, раздражённо фыркая, решил от него не отставать.

— Junge manner (Молодые люди), — заговорил он издалека, — behalten sie ihre kleinen diener im auge. Sie mussen unter standiger kontrolle sein (следите за своими маленькими слугами. Они должны находиться под постоянным контролем).

— Wir sind mit herrn sturmfuhrer hier, — ответил Максимиллиан.

— Ah, — осёкся Димкин преследователь. — Dann ist alles in ordnung.

Утратив весь свой пыл, он отвернул к другой темпораме и скрылся за спинами сгрудившихся зрителей.

— Контролировать ему, видишь, нас надо, — успел шепнуть Лёшка, пока Вилли и Максимиллиан пробовали барьеры на прочность. — Куда тут сбежишь? Народу как на вокзале.

— А темпорама?

— Ш-ш-ш.

Максимиллиан обернулся.

— Alex, komm zu mir.

— Пошли, — сказал Лёшка.

Шагнув за другом, Димка сощурился на прожекторный свет. Ему показалось, в капле неподвижно висят какие-то сгустки.

— Alex, — сказал Максимиллиан, показывая на лоснящийся бок темпорамы. — Ich will, dass du auf zeitrahmen kommst.

— Jetzt? — спросил Лёшка.

— Ja, — кивнул Максимиллиан.

Мимо них прошла фрау с девочкой-подростком, глаза которой были вызывающе подкрашены, а рот густо обведён помадой. Косички. Чулки. На коротком пальто девочки Димка заметил криво пришитый лоскут с номером. Он подумал, что девочка из такого же приюта, как и он сам. А фрау, интересно, воспитательница или хозяйка?

— Дитмар! Димка! — позвал Лёшка.

— Что? — очнулся от созерцания девчонки Димка.

— Подсади! Толстый Макс хочет, чтоб я подполз к темпораме.

— Ага.

— Nein, nein.

Старик-распорядитель оказался тут как тут, поймал Лёшку, уже закинувшего ногу, за шкирку, а Димку за рукав и оттащил их от барьеров.

— Was machen sie da? — строго посмотрел он.

Максимиллиан захихикал.

— Nichts. Das sind nicht wir, sie sind es selbst.

— Сами! — фыркнул Лёшка. — Стали бы мы сами.

Старик подвигал бровями.

— Junge manner, soll ich ihnen von temporahmen erzahlen? (Молодые люди, хотите, чтобы я рассказал вам о темпорамах?)

Максимиллиан посмотрел на появившегося в зале унтерштурмфюрера и согласился. Вилли тоже был не против. А Лёшка с Димкой права голоса, конечно, не имели. Оказалось, впрочем, что старик, назвавшийся Карлом Хольмером, рассказывает просто и интересно. Можно даже заслушаться.

Димка, например, понял, что темпорама есть электромагнитный эффект, обнаруженный физиком Густавом Борнхаузеном. В мощном индукционном магнитном поле при определенных условиях формируется замкнутый контур, в котором атомы и фотоны выстраиваются в характерном порядке, как бы зависают без движения. При этом поддерживать их в таком состоянии можно бесконечно долго.

Кроме того, Густав Борнхаузен выяснил, что число позиций элементарных частиц конечно в силу того, что они занимают только те положения, которые когда-то уже занимали. Но основное открытие он сделал годом позже, когда экспериментировал с вращением магнитов и варьировал подаваемую на них силу тока.

Старик поднял вверх палец, призывая к вниманию. Слушали его уже человек десять. Лёшка незаметно ткнул Димку в бок: не пропусти ни слова! Словно это была шпионская информация.

В общем, началось всё так. Третьего октября сорокового года Густав Борнхаузен обнаружил, что при очередном запуске машины между разнесёнными алюминиево-кобальтовыми магнитами образовалось некое энергетическое поле в виде кокона, видимое по искажению воздуха. Регулируя мощность, Борнхаузен добился того, что поле загустело и утратило прозрачность.

Что же он увидел?

Он увидел себя! Как в зеркале. Только отражение это было неподвижным и, мало того, несколько отличалось от реального. Вглядываясь, Борнхаузен понял, что наблюдает себя годичной давности, склонившимся над одним из магнитов и закрепляющим контакт. Он мог пересчитать редеющие волоски на своей макушке и разобрать небрежные каракули в лежащем под рукой лабораторном журнале.

А потом Густав Борнхаузен потерял два пальца!

Как он умудрился это сделать? Он решил проверить, можно ли проникнуть в это поле. И хорошо, что его привычная осторожность не дала ему продержать руку там больше двух или трёх секунд. В результате, вытянув ладонь обратно, Густав Борнхаузен с изумлением обнаружил, что на его указательном и среднем пальцах отсутствуют по две, побывавших внутри кокона фаланги. Кожа вокруг них скукожилась, почернела, облезла, а в центре белела кость. Затем, с отсрочкой, пришла боль.

Так Густав Борнхаузен выяснил, что для любого живого существа погружение в темпораму, в этот статический временной срез чреват увечьями или даже смертью.

— Verstanden, kinder? — наклонился к мальчишкам старик.

И Димка, и Лёшка, и Вилли с Максимиллианом кивнули.

— Ja, — сказал старик, выпрямляясь и вытирая белоснежным платком шею, — niemand sollte sich dem funktionierenden temporahmen nahern (Да, никогда не приближайтесь к функционирующей темпораме).

Он посмотрел поверх собравшихся и продолжил.

В последующих опытах Борнхаузен обнаружил, что поле темпорамы отталкивает от себя любые предметы, кроме живой ткани.

Такое вот удивительное свойство.

А осенью сорок первого года у него появился человеческий материал, около ста пятидесяти военнопленных с востока, которых распоряжением рейхсфюрера СС и по просьбе рейхсминистра Руста ему выделили из лагеря в Бухенвальде вместе с двумя взводами охраны. И это сильно продвинуло исследования.

Регулируя мощность поля и скорость вращения магнитов, Борнхаузен выявил, что при определенных показателях человек может находиться в электромагнитном коконе темпорамы достаточно долгое время, около пяти минут, но организм его при этом подвергается ускоренному старению.

Все слухи о том, что Густав Борнхаузен однажды добился обратного, то есть, омолаживающего эффекта, увы, являются лишь слухами.

— Sind sie sicher? (Вы уверены?) — спросила какая-то фрау.

— Ja. Ich war sein zweiter assistent (Да. Я был вторым ассистентом), — ответил старик и провел ладонью по своим седым волосам. — Und nicht junger geworden (И не стал моложе).

Кто-то засмеялся.

— Он работал у него, — шепнул Лёшка.

— Я понял, — отозвался Димка.

Дальше старик рассказал, что расходный материал вышел быстро, буквально в течение года. Эффекты были замечательные. Подвергнутые нахождению в темпораме, стремительно росли ногти и волосы, вытягивались конечности, видоизменяли форму кожа и мышцы лица. При увеличенной мощности можно было даже наблюдать, как отслаивается мясо от костей, продавливается грудная клетка, как человеческое тело гниёт и рассыпается в прах. Увы, к началу сорок третьего года Густав Борнхаузен тяжело заболел, и исследования его затормозились. Кроме того, ни Шпеер, ни Руст не заинтересовались изобретением, поскольку фактической пользы от него было мало.

В последние месяцы перед смертью учёный занимался тем, что пытался экспериментально настроить темпораму так, чтобы она показывала определенные, заранее заданные место и время, варьируя показатели электромагнитного поля. В этом виделось ему истинное предназначение открытия — чтобы каждый человек мог заглянуть в прошлое, своё или чужое, и не иметь сомнений и неопределённости в том, что действительно происходило в решающие для цивилизации моменты.

Кое-что ему удалось.

Он обнаружил, что при повышении мощности поля темпорама показывает, застывая, все более отдалённые мгновения времени. Скоро Густав Борнхаузен получил статичный срез с одного из дней августа двадцать седьмого года, когда на месте лаборатории ещё стоял простой дом. Он увидел дату на отрывном календаре.

А затем с помощью магнитометра и самолично сконструированного детектора магнитных аномалий он произвёл замеры в Германии, Швеции и Франции и подготовил черновые расчёты по определению точек в пространстве с характерными возмущениями, под которые можно было бы откалибровать темпораму.

К сожалению, в августе сорок третьего года Густава Борнхаузена не стало, и весь груз доведения темпорам до ума упал на плечи тех, кто трудился с ним рядом. Впрочем, энтузиазм и этих людей быстро иссяк.

Они смогли разработать алгоритм, по которому поле темпорамы можно было синхронизировать с зафиксированными на местности возмущениями. Кто-то даже предположил, что в этих возмущениях находятся события, являющиеся судьбоносными или в какой-то мере влияющие на будущее, то есть, на то время, в котором сейчас находимся мы с вами.

И вот…

Старик во фрачной паре обернулся на ближнюю темпораму.

— Ich habe das haus in Frankfurt verkauft.

— Он продал дом, — шепнул Лёшка.

— Ага, — кивнул Димка.

Старик с большим трудом разместил несколько темпорам в Берлинском музее кайзера Фридриха. Каждая темпорама была настроена на определённое возмущение, и, надо признать, картины в них открывались величественные и зачастую трагические. Одна, показывающая гибель Публия Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу, очень понравилась пришедшему полюбопытствовать фюреру.

"Вот она, мощь Германии! — в воодушевлении произнёс он. — Мы растоптали римские легионы, мы растоптали Францию, и также мы растопчем Советы!".

И распорядился поставить себе "тевтобургские" темпорамы в рейхсканцелярии и в Бергхофе.

После этого в интересах подрастающего поколения и для поднятия боевого духа нации было решено размещать темпорамы в музеях Германии и на оккупированных землях.

— Und ich habe das recht, eine kleine gebuhr zu sammeln (А у меня есть право на сбор небольшой платы), — улыбнулся старик. — Eine marke.

Кто-то захлопал.

— Nun aber…

Старик поманил к себе детей.

— Ich werde dich lehren beobachten im zeitrahmen.

Будто загипнотизированные, они подошли к нему все вчетвером. Старик поставил их у барьеров, каждого отдельно. Димка оказался на левом краю. Лёшка, кажется, на правом. От темпорамы веяло суховатым теплом и щекотало в носу. От стрекота чуть-чуть болели виски.

— Hinsehen!

Старик показал на переливающийся бок темпорамы.

— Stoppen sie einfach den blick.

Кто-то прошаркал за спиной у Димки. Видимо, тоже последовал стариковскому совету остановить взгляд на темпораме. От Димки до нее было не больше двух метров, бок ее круглился и нависал чуть сверху. Не успев сосредоточиться, он почувствовал шлепок по затылку.

— Hinsehen!

Старик, ухватив Димку за нижнюю челюсть, направил его взгляд. Пальцы больно прижали кожу.

Конечно, сначала Димка не увидел ничего. Но затем!

Оказалось, надо просто не следить за переливами и искрами, бегущими по поверхности огромной капли, а смотреть как бы внутрь, в одну точку. Тогда темпорама распахивалась перед глазами, будто цветочный бутон. Нет, по ощущениям это всё же было не совсем точно. Тебя как бы затягивало туда, мгновенно переносило к застывшему в пространстве мгновению.

— Oh, ich sehe es! — выдохнул справа Вилли.

— Ja, — произнёс кто-то над головой.

Темпорама показывала эпизод танкового боя. Один немецкий танк PzKpfw, "панцеркампфваген тип четыре". Один советский танк "Т-34".

Димка непроизвольно сжал кулаки.

"Т-34" горел. Он был повёрнут к зрителям боком, гусеницы взрывали заснеженную землю, закопчённая башня смотрела вправо, а панцеркрафтваген наползал на него, и дульный срез его орудия озарялся огненной вспышкой.

Был виден даже вылетевший снаряд, бронебойный, застывший в воздухе смертоносным чёрным шмелём в метре от соприкосновения с советской танковой бронёй.

На дальнем плане вздымались дымные султаны, в морозном небе висели точки самолётов, в стороне темнел лес.

Остановившееся время дышало боем, возможно, скоротечным или даже уже секунду или две назад закончившимся. Димке казалось, что он словно находится там, среди комьев земли, звеньев гусениц, в поднявшихся языках пламени.

Вмёрз.

— Wo ist das? — спросил женский голос.

— Unter dem Tichwin, — ответил старик. — Einundvierzigsten jahr, november.

Кто-то, покашляв, хрипло добавил:

— Ich erinnere mich. Schwere kampfe.

— Тихвин, — прошептал Димка.

Старик, присев, развернул его от темпорамы, от замерших в движении танков к себе.

— Was hast du gesehen? — поинтересовался он.

— Танки, — сказал Димка. И поправился: — Zwei Panzer.

— Gut.

Старик улыбнулся и потрепал его по щеке.

— Panzer sind unsinn (Танки — ерунда), — заявил Максимиллиан, отступив от барьера. — Gibt es hier einen luftkampf? (Есть здесь воздушный бой?)

— Zeitrahmen nummer drei, — ответил распорядитель.

Он показал на темпораму наискосок.

— Alex, bring mich (Алекс, неси меня), — сказал Максимиллиан и под смех публики напрыгнул на худенького Лёшку со спины.

— Oh, gutes Pferd! — сказал кто-то.

— Los, Los! — крикнул Максимиллиан.

Вокруг захохотали. Лёшка покачался на месте, кое-как подхватил ёрзающего на нём Максимиллиана под коленки, чтобы было удобнее, и пошёл сквозь расступающуюся толпу.

— Ditmar!

Вилли, повторяя за своим приятелем, облапил Димку за шею.

— Los! Du auch! — крикнул он ему в ухо. — Вези.

Снова грянул хохот.

— Harte russische Pferde!

Публика захлопала.

Вилли был куда легче Максимиллиана, и Димка в середине пути даже догнал Лёшку, тяжело ковыляющего с упитанным, улыбающимся грузом.

— Guten tag! — поздоровались друг с другом всадники.

Вежливые немецкие господа восьми и девяти лет.

— Zum temporahmen?

— Ja.

— Wirklich?

— Naturlich.

— Wir sind die ersten! — крикнул Вилли и ткнул Димку под рёбра.

Тому пришлось ускориться.

— Nein!

Димка успел искоса увидеть, как Максимиллиан яростно заколотил Лёшку по голове.

— Schneller! Was fur ein toter knebel! — приговаривал он.

Но Лёшка явно выбился из сил.

Капля темпорамы вспухла перед Димкой. Кто-то в серой военной форме посторонился, давая ему подскочить к барьерам.

— Всё!

Димка остановился, Вилли сполз с него и запрыгал, вздёрнув вверх руки.

— Wir haben gewonnen! (Мы выиграли!)

Стоящие рядом несколько офицеров (один — в кителе оберста) переглянулись и закивали друг другу. Но, видимо, чему-то своему.

Обернувшись, Димка увидел, что Лёшка лежит на полу, а Максимиллиан молча и сосредоточенно бьет его толстыми ногами. Его никто не останавливал. Женщина в драповом пальто сказала: "Warum hier?" и брезгливо отвернулась. Другие наоборот, обходя, приговаривали:

— Gut gemacht! Russische sklaven mussen ordnung lehren! (Очень хорошо! Русских рабов нужно учить порядку!)

Кто-то даже со смехом обронил:

— Pferd ist tot.

— Bolivar wird nicht mehr zwei tragen, — поддержал его щуплый человек в очёчках непонятной для Димки фразой.

Лёшка прикрывал руками голову и, подтянув колени к животу, молча принимал удары. Даже не вскрикивал. Димка хотел ринуться ему на выручку, наверное, заработав этим неделю или две карцера, но сначала не решился, а потом уже стало поздно, потому что Максимиллиан устал.

— Aufstehen!

Лёшка послушался команды выдохшегося хозяина и поднялся. Неожиданный тычок кулаком в нос у Максимиллиана получился удачным — кровь так и брызнула.

— Gut, — удовлетворился Максимиллиан.

Улыбаясь, он подбежал к Вилли и потянул приятеля поближе к барьерам, рассказывая про асов-героев Вильгельма Батца и Герхарда Баркхорна, которые вот-вот догонят по количеству воздушных побед Эрика Хартманна, а Лёшка остался стоять, высоко запрокинув голову и прижав ладонь к подбородку, чтобы не накапать.

— Dietmar, sieh mal! — одёрнул Димку Вилли.

И тому пришлось послушно отвернуться к темпораме.

Воздушный бой его не заинтересовал. Возможно, потому, что сюжет был похож на танковый. Только здесь сражались "Messerschmitt Bf.109" и "ЛаГГ-3" и всюду было небо, расчерченное перьями облаков. А, возможно, из-за того, что он переживал за Лёшку и ненавидел Максимиллиана, который, забыв обо всём, с открытым ртом изучал темпораму.

А если бы его ногами?

Нет, не было ничего интересного ни в строчке пуль, раздирающих фюзеляж советского самолета, ни в радостно ухмыляющемся немецком пилоте. На фонаре кабины "мессершмитта" плясал кружок солнца.

Шмыгая носом, незаметно подошёл Лёшка.

— Как ты? — тихо спросил его Димка.

Лёшка дёрнул разбитой губой.

— Фигня. Макс не Олаф. Помнишь Олафа?

Димка кивнул.

Месяц назад у Олафа убили какого-то родственника на северном фронте, и он всю свою боль выместил на приютских. Лёшке тогда досталось больше всех, потому что он вздумал сопротивляться. Хотя как сопротивляться разъярённому скандинаву, который расшвыривает детей по палате, добавляя каждому удар кулаком или пинок обутой в тяжёлый сапог ногой? И не пожалуешься — фрау Доггель считала, что любое наказание приносит обитателям "Химсдорфа" исключительную пользу. Поэтому они и сносили все удары беспрекословно, не кричали, стонали и ревели тихо. Один Лёшка ударил Олафа в ответ.

Тот сначала остолбенел.

Что там за удар у Лёшки был? Смех один. Но то, что мальчишка после тычка кулаком в грудь не упал, а извернулся и стукнул его по голени, Олафа на несколько мгновений повергло в состояние, близкое к шоковому. Возможно, ему показалось, что мир перевернулся, и советские дети, эти личинки побежденных ублюдков, получили полное право защищаться.

Потом, конечно, он повалил Лёшку, и рыча что-то по-своему, то ли по-шведски, то ли по-датски, пинками погнал его, лежащего, в дальний конец палаты. Наверное, Олаф убил бы Лёшку, и спасло его только то, что Димка и прочие дети повалились перед ним на колени.

— Hast du gehort, сченок? Das werde ich nicht mehr ertragen! — прорычал тогда скандинав над Лёшкой и ушёл, сломав одну из кроватных стоек.

Лёшка отлёживался три дня, а они в две палаты изобретали самые разные способы, чтобы поверки не выдали его отсутствия. Подговорили даже херра Оффельда на день будто бы забрать Лёшку к себе в помощники.

— Ich glaube, das ist Batz, — сказал Максимиллиан.

— Nein, — возразил ему Вилли, — das ist ein anderer flieger.

Они пошли вокруг темпорамы, выбирая лучшую точку обзора, где было бы явно видно лицо пилота.

— Фашисты! — прошипел тихо Лёшка. — Лишь свои победы показывают. А мы им знаешь, как под Пензой вломили? У них на полгода желание наступать пропало.

— Только сейчас они уже у Молотова, — шепнул Димка.

— Это ненадолго.

От дальней темпорамы мимо них промаршировали, судя по выстриженным затылкам, новобранцы вермахта. Димка отскочил в сторону, когда из шеренги попытались ударить его ногой.

— Oh, scheitern! — разочарованно произнёс кто-то.

— Ditmar! Alex! — позвал их Вилли.

Мальчишки обогнули темпораму, протискиваясь между посетителями. Максимиллиан и Вилли спорили.

— Russischer pilot getotet! — настаивал Максимиллиан.

— Nein. Er springt mit dem fallschirm raus! — заявлял Вилли.

— Getotet!

Максимиллиан в подтверждение своей правоты стукнул Лёшку по плечу.

— Дитмар, — сказал Вилли, — смотреть русский лётчик.

— Так не видно, — сказал Димка.

— Встань на барьер.

— Нельзя же.

— Нельзя дальше… близко, — сказал Вилли. — Барьер — можно. Правильно? Und Alex wird dich unterstutzen.

Димка оглянулся — посетители их не видели, толпясь у темпорам в центре зала. Видимо, мало у кого время, остановленное Густавом Борнхаузеном, вызывало подлинный интерес, чтобы изучать его со всех сторон.

— Los! — притопнул ногой Максимиллиан.

— Полезешь? — спросил Лёшка.

Димка шевельнул плечом.

— Мы же должны их слушаться.

Он взялся за доски барьера. От близости темпорамы наэлектризовались волосы на лбу.

— Постой, — сказал Лёшка, приседая, — давай с колена. А я потом подстрахую.

— Du musst sehen, ob russische pilot gestorben ist oder nicht. Verstanden? (Ты должен увидеть, мертв русский пилот или нет. Понял?) — сунулся с боку Максимиллиан.

— Verstanden, — подтвердил Димка.

Он поставил ногу на колено Лёшке, вторую закинул на вершину барьера и, толкнувшись, выпрямился вверх. Друг на всякий случай держал его, застывшего на концах досок как на тонкой поперечине, за руку.

Кокон темпорамы зашипел совсем близко, искры слепящими чёртиками запрыгали сантиметрах в двадцати, до кабины расстреливаемого "ЛаГГа" за мутноватой пленкой электромагнитного поля, казалось, не было и метра.

— Komm schon! — не вытерпел Максимиллиан.

— Jetzt! — сказал Димка.

Он встал на носки и замер, заглядывая в кокон.

Темпорама снова рывком будто бы втянула его в себя, и он увидел, что одна из фашистских пуль высекла искры из приборной доски и вонзилась в дерево, а другая пробила плексиглас кабины, но советский лётчик в полетном комбинезоне и в шлемофоне был несомненно жив и пытался сдвинуть крышку фонаря.

От того, что немецкий ас промахнулся, сердце у Димки радостно трепыхнулось.

— Lebt! Живой! — крикнул он вниз.

— Bist du sicher? Lug mich nicht an! (Ты уверен? Не обманывай меня!) — придвинулся Максимиллиан.

— Lebt! — повторил Димка.

Вилли засмеялся.

— Du hast wieder verloren! (Ты проиграл!)

— Hornochsen!

Рассерженный Максимиллиан врезал по барьеру ногой. Он сделал это специально и, не оглядываясь, пошёл прочь, к темпораме номер четыре. Сооружение под Димкой зашаталось, и он непроизвольно взмахнул руками. Искры волной пронеслись перед его глазами, а правая кисть на секунду погрузилась в темпораму. Кожа ощутила льдистое покалывание, а затем под крик Вилли Димка рухнул вместе с Лёшкой на пол.

Подбежала какая-то женщина, посмотрела на копошащихся приютских (ничего стоящего внимания), ощупала Вилли. Тут же вынырнул "фрачный" старик.

— Was passierte?

— Sie sind gefallen (Они упали), — показал на Лёшку с Димкой Вилли.

— Klettern zur zeitrahmen? (Забирались к темпораме?) — уточнил старик.

— Ja, — кивнул Вилли.

— Мы не сами, — попытался возразить Лёшка, но лицо старика "скисло", едва тот начал говорить.

— Ich wusste immer, dass russischen kinder dumm sind, — сказал распорядитель.

Он грубо поставил Лёшку с Димкой на ноги.

— Sind Sie allein hier? (Вы здесь одни?)

— Nein, mit sturmfuhrer Slomak.

Старик закивал.

— Er muss sie dafur bestrafen. Wo ist er? (Он должен наказать вас за это. Где он?)

Он заоглядывался, ища унтерштурмфюрера.

— Hier, — сказал Лёшка.

— Komm!

Старик подтолкнул их ладонью к центру зала. Димка сжимал и разжимал пальцы попавшей в темпораму руки. Пальцы не распухли и не отваливались, как он испуганно думал вначале, только как-то странно похрустывали. Возможно, доля секунды для пальцев не имела никакого значения. Отпущенный женщиной Вилли подбежал к старику и зашагал сбоку.

— Herr Holmer, diese jungs begleiten mich und Maximillian, — сказал он.

— Ich wei?.

— Aber…

— Stopp!

Старик грозно свёл брови. Убедившись, что Вилли оробел и не собирается ему возражать, он кивнул и потащил Димку с Лёшкой дальше, теперь схватив их за узкие воротнички курток. Пуговица сдавила Димке горло.

— Ich werde diese schande nicht ertragen, — пробормотал старик.

Большая часть публики от первых темпорам ушла к дальним, и было вполне разумным искать унтерштурмфюрера там. Тем более, что "тевтобургская" картина была последней в экспозиции.

Димка едва касался пола носками ботинок. Голову от пуговицы приходилось задирать вверх, и он только тогда заметил, что над темпорамами висят растяжки с названиями. Шестая, например, называлась: "Friedrich der Gro?e und Schlacht bei Lobositz", видимо, запечатлев какого-то Фридриха при Лобозице. А пятая именовалась "Kampf im Juni".

"Бой в июне".

У неё распорядитель и остановился. Погрозив Димке и Лёшке пальцем, он указал на место рядом с темпорамой и сказал:

— Warten Sie hier! Verstanden?

Они кивнули.

— Junge! — обратился тогда старик к Вилли. — Stellen sie sicher, dass sie nicht weglaufen (Проследите, чтоб они не убежали).

— Ja, — сказал Вилли.

— Wir werden nicht weglaufen! — сказал Лёшка.

Не в "Химсдорф" же им обратно бежать? Без припасов и карты больше некуда.

Старик, впрочем, скривился (кажется, прошипев: "Russische marchen!") и направился в дальний конец зала.

— Что с рукой? — спросил Димку Лёшка, заметив, что тот постоянно тискает то пальцы, то запястье.

— Не знаю, — шепнул Димка. — Я, кажется, темпораму чуть-чуть задел.

— Болит?

— Нет.

Вилли обошёл их, будто сторож, по кругу. Димке он напомнил "капо", который охранял военнопленных, разбирающих развалины через дорогу. Тот тоже изображал, что его ничего не касается.

— Вилли, ты же видел, что это Максимиллиан, — сказал Димка.

— Nein, ich habe es nicht gesehen (Я ничего не видел), — ответил, краснея, Вилли и отошёл к темпораме с Фридрихом.

— Значит, отлупят ремнём, — вздохнул Лёшка.

— И два дня карцера, — сказал Димка.

— Три.

— Зато тех, кто в карцере, кровь сдавать не возят.

— Ну, хоть это.

Вокруг ходили немцы, шаркали подошвами ботинок и туфель, позвякивали каблуками солдатских сапог. Серые шинели, голубоватые мундиры, плащи и платья. Прожекторный свет лился с темпорам вниз.

— Руку покажи, — попросил Лёшка.

— Смотри.

— Ого!

Безымянный палец и мизинец на Димкиной правой руке явно обгоняли остальные пальцы в размерах и вообще казались чужими, наживленными. Взрослыми.

— Я два пальца прижал, а два не успел, — будто извиняясь, сказал Димка.

— Гнутся?

— С трудом.

— Но вроде розовые, живые.

— Хрустят.

Они отошли к барьерам, чтобы их не смёл с дороги толстый господин в тёмном в полоску костюме. Оглядываясь на темпорамы, он так размахивал кожаным портфелем, что стукнул им какого-то гауптмана. Возник небольшой скандал. Господин извинялся, гауптман, багровея, обещал пристрелить гражданскую скотину, которую, наверное, впервые выпустили в общественное место.

Словно две собаки гавкали.

— А в общем, — тихо сказал Лёшка, — нет в темпорамах ничего особенного.

— Как так? А пальцы? — спросил Димка.

— Ну и что? Пальцы — это ерунда. Я думал, если темпорамы секретные, мы сможем все разузнать и передать потом нашим. Если бежать, то с важными данными, сечёшь? Так нас точно никуда в тыл не отправят.

Димка вздохнул.

— Я и в тыл согласен.

— Максимиллиана бы самого головой в темпораму, — сказал Лёшка, разглядывая лоснящееся поле "Боя в июне". — Слушай…

Он умолк.

— Что? — спросил Димка, поворачиваясь к другу.

Лёшка перевёл на него взгляд горящих глаз.

— А если мы на секунду или две окунёмся в темпораму целиком? Мы же, наверное, тоже повзрослеем, как твои пальцы? А вдруг вырастем в великанов?

— Мы умрём, — сказал Димка. — Ты же слышал старика.

— Может, он просто так сказал?

— Ага, просто.

Рука зудела, и Димка спрятал её под куртку.

— Да понял я, — грустно сказал Лёшка. — И так не хорошо, и этак. Картинок фашисты себе тоже специально навыбирали…

Он всмотрелся в темпораму. Димка, закусив губу, последовал его примеру. Всё равно им ничего не оставалось, как ждать, когда старик приведёт господина унтерштурмфюрера.

"Бой в июне" обрушился на Димку палящей жарой.

В пронзительно-синем небе светило невозможно-яркое солнце. Это было первое, что он увидел. Жара. Затем он увидел дым, плывущий ниже, и заметил огненный цветок взрыва и комья земли, застывшие в воздухе.

Совсем близко зеленел защитный кожух "сорокопятки". В отдалении лежали два снарядных ящика. Ствол пушки был повёрнут в сторону поля, рассечённого просёлочной дорогой. У дальнего конца поля, в зыбком мареве проступали хищные силуэты танков. До них было метров пятьсот. Один танк горел.

За кожухом пушки находились двое. Димка со своего места не очень хорошо видел второго, дальнего от него солдата, который к тому же упал, зато смог хорошо разглядеть присевшего на сошку и застывшего вполоборота ближнего.

Он был старший сержант. Командир орудия. Воротник его пропыленной гимнастёрки с темнеющим между лопаток пятном украшали чёрные петлицы с тремя красными треугольниками и скрещёнными пушками.

Лицо его было сосредоточенным, грязным. Но очень молодым. Брови белёсые. Рот раскрыт. Видимо, он что-то кричал подчинённому.

Кувыркалась в траву пустая, с сизоватым дымком, гильза.

Димка сделал небольшой шажок влево. Ему показалось, что у виска старшего сержанта что-то темнеет. Ещё шажок влево.

Вот оно!

Острый, не больше ногтя осколок целил старшему сержанту в голову. Вернее, он уже летел в неё, грозил вонзиться в череп, пропарывая в воздухе едва видимую бороздку. Димка понял, что в следующую секунду артиллерист будет мёртв. Возможно, что его упавший напарник, наводчик или заряжающий, тоже уже был убит.

— Видишь? — спросил Лёшка.

— Ты про осколок? — уточнил Димка.

— Ага.

— Вижу.

— Он совсем рядом.

— Ты про что?

Лёшка шагнул ближе.

— Если забраться на барьер, — зашептал он Димке в ухо, — его, наверное, можно будет схватить.

— Зачем?

— Представь, что осколок должен убить нашего артиллериста, а мы его взяли, и нет осколка! И артиллерист, значит, жив. В него же не попало!

Сухие Лёшкины губы царапали кожу.

— Скорее, рука отвалится, — сказал Димка, отодвигаясь.

— А если не отвалится?

Лёшка смотрел так, словно ждал чего-то.

— Ты хочешь сейчас? — обмирая, спросил Димка.

— Что я, дурак что ли? Нам не дотянуться. Да и не дадут. Позже.

— Когда?

— Завтра. Или через неделю. Ты Вилли скажи, что ещё сюда хочешь. А я господину унтерштурмфюреру скажу. Про немецкий гений, мощь и прочее. Они любят, когда ими восхищаются. Надо только глаза таращить.

— Da sind Sie! (Вот они!)

Старик-распорядитель в компании хмурого унтерштурмфюрера проломился сквозь гогочущих солдат к темпораме номер пять и предъявил ему мальчишек. Господин Сломак тяжело кивнул.

— Ich habe verstanden.

Его острый взгляд на секунду остановился на Лёшкиной разбитой губе, а затем перекочевал на Димку, прячущего руку за спину.

— Was ist in hand? — спросил унтерштурмфюрер.

— Nichts, — ответил Димка.

— Zeige mir. Покажи.

— Herr sturmfuhrer…

Глаза унтерштурмфюрера заледенели.

— Zeig mir deine hand, — чеканя слова, повторил он.

— Herr sturmfuhrer, er ist nicht schuld, — подступил Лёшка и тут же удостоился звонкой оплеухи.

След ладони проступил красным пятном.

— Sehr gut. Das ist richtig, — сказал старик-распорядитель.

Что-то в Димке задрожало от бессильной ненависти.

— Zeig mir deine hand. Руку!

Унтерштурмфюрер требовательно протянул ладонь.

— Hier! Hier! Siehe! (Вот! Вот! Смотрите!)

Максимиллиан, незаметно подобравшийся сзади, вцепился Димке в предплечье и, сопя, вывернул его наружу. Несколько долгих мгновений господин унтерштурмфюрер, не понимая, смотрел на Димкины пальцы.

— Was ist das? Что это, Дитмар?

Он перевёл взгляд на старика.

— Zeitrahmen, — сказал тот, пожевав губами. — Ich habe daruber gesprochen.

— Aber…

У унтерштурмфюрера дёрнулась щека. Максимиллиан тем временем с неясным шипящим звуком отпустил Димкину руку и принялся оттирать ладони о брюки. Унтерштурмфюрер отодвинул его в сторону.

— Das sind erwachsene finger (Это взрослые пальцы), — сказал он.

— Ja, — подтвердил старик.

— Werden sie nicht wieder in ihren fruheren zustand zuruckkehren? (Они не обратятся назад?)

— Nein.

— Ist das ansteckend? (Это заразно?)

— Nein, nein!

Унтерштурмфюрер посмотрел на Димку.

— Dumkopf! Глупая голова!

— Sie haben sich selbst auf den Zaun geklettert! (Они сами забрались на забор!) — плаксиво заявил Максимиллиан, разглядывая свои ладони.

Унтерштурмфюрер приподнял Димку за шкирку.

— Alles! Всё! — сказал он. — Tour ist vorbei (Экскурсия закончена).

— Und Teutoburger wald? — умудрился в подвешенном состоянии выдавить Димка. — Der Triumph deutschen Geistes.

Унтерштурмфюрер хохотнул и перешёл на русский.

— Тебе ещё и лес? — он повернул мальчишку лицом к дальнему концу зала. — Смотри. Видишь, там верхняя площадка над темпорамой? Хочешь прыгнуть оттуда?

Ограждение площадки белело над горбом кокона. Всего три смельчака забралось туда.

— Нет, — сказал Димка.

— А чего так?

— Это случайно. Это Максимиллиан.

Унтерштурмфюрер щёлкнул зубами.

— Не обвиняй в собственных ошибках никого другого. — Он швырнул Димку на пол и досадливо поморщился, прижав ладонь к выстрелившему болью плечу. — Wir gehen zuruck zum waisenhaus.

Лёшка бросился поднимать друга.

— Schnell ins auto, — сквозь зубы процедил унтерштурмфюрер.

Подошла фрау Эберт, и он дал ей ощупать руку через ткань рукава.

— Herr sturmfuhrer, — жалобно обратился к нему Вилли, — konnen sie ihnen das erste mal verzeihen?

Димка даже зауважал зелёного кузнечика. Сначала он, конечно, предал, может, испугался, а теперь вступился.

Только унтерштурмфюреру-то что? Фашист он и есть фашист. С ними разве нормальный разговор возможен? А Вилли хоть и немец, но не фашист. А Максимиллиан — стопроцентный фашист, сразу видно. Как так получается, Димка не понимал. Возможно, ели они от пуза, фашисты, вот что, если на Максимиллиана смотреть. Хотя нет, унтерштурмфюрер худой. Тогда, наверное, все фашисты становились фашистами от своей злости.

Димка встал на ноги.

Это ведь, пожалуй, и правда, подумал он. Олаф злой. Фрау Доггель — кошмар какая злая. Повар Ганс просто злющий. И фройлен Зибих, несмотря на улыбочки, доброй уж никак не назвать. На весь "Химсдорф" один только херр Оффельд был человеком хоть и грубым, но часто расположенным к приютским мальчишкам.

— Verzeihen? — наклонился к Вилли унтерштурмфюрер.

Кузнечик часто-часто захлопал ресницами.

— Ja.

— Willie, — криво улыбнулся унтерштурмфюрер, — erlebe niemals mitleid mit den russen. Sie sind es nicht wert (Никогда не жалей русских. Они этого не стоят). Frau Ebert?

— Was? — отозвалась женщина, глядя на спутника рыбьими глазами.

— Sie alle betrachteten? (Вы всё посмотрели?)

— Oh, ja, ja, — ответила фрау Эберт. — Schone Bilder! Feuer, explosionen. Es ist so naturlich.

Показывая взрыв, она развела руками.

— Nach Hause? Ich bringe sie hin. (Домой? Я отвезу вас).

— Danke schon.

Они двинулись к дверям, над которыми зеленела надпись готическим шрифтом: "Ausgang".

— Kinder.

Унтерштурмфюрер поманил мальчишек за собой. Так манят собак или кошек, обещая им вкусную еду и цокая языком.

— Los! — толкнул Лёшку Максимиллиан.

Димку он толкать не стал, хотя видно было, что ему очень хотелось. Но пальцы Димкины его останавливали. Стукнешь или пнёшь, а у вдруг также вспухнет?

Унтерштурмфюрер не оглядывался. Поблескивали стекла экспозиций, от рейхсфлагов рябило в глазах.

— Willie, — Максимиллиан притянул приятеля и что-то зашептал ему на ухо.

Кузнечик, покивав, обогнал Димку с Лёшкой и пристроился сбоку от матери. Димка расслышал: "Eiscreme".

На выходе из музея фрау Эберт взяла Вилли и Максимиллиана за руку.

— Kinder wollen im cafe, — сказала она унтерштурмфюреру. — Entschuldigen sie mir, fahren allein (Извините меня, едьте одни).

Тот кивнул.

— Wie sie wollen.

Димке и Лёшке предназначалось другое:

— Folgt mir! (За мной!)

Унтерштурмфюрер сбежал по ступенькам к автомобилю, отдав честь медленно поднимающемуся к музейному входу гестаповцу в чёрном мундире. Тот кивнул и с усмешкой проводил взглядом Димку и Лёшку, а когда Димка повернул голову, наставил на него указательный палец в чёрной перчатке.

— Пых!

Гестаповцу было смешно. Он был победитель.

— Ничего, — прошептал Лёшка, — пусть. Нам бы ещё раз к темпораме попасть. Выловим осколок, и всё изменится.

— Почему? — спросил Димка.

— Ты же слышал старика? Это судьбоносные моменты, он сам сказал. Мы поправим один, что будет с остальными?

— Не говорил он этого!

— Los! — поторопил их унтерштурмфюрер.

Он держал заднюю дверцу "хорьха" открытой.

Лёшка юркнул внутрь первым. Димка замешкался, вытянувшиеся, распухшие пальцы неловко стукнули по автомобильному крылу. Боль прошила руку аж до самого локтя.

Димка зажмурился и замер у подножки.

— Sсheisse!

Унтерштурмфюрер пинком отправил его в салон. Каким-то чудом Димка не влетел головой ни в стойку, ни в крышу, лишь чиркнул макушкой. Пальцы горели, ногти на них отросли на пол-сантиметра.

— Я скажу фрау Доггель, чтобы вы получили по полной, — пообещал унтерштурмфюрер. — Готовьтесь.

Он завёл "хорьх".

— Херр Сломак, — сказал Лёшка, — пусть мы и виноваты. Но мы бы хотели проникнуться тем, что есть Германия, великий Рейх. А как нам это сделать? Изучая историю по рассказам нашего повара Ганса или фройлен Зибих и усердно работая, это не всегда возможно. Парад в городе был всего один. А больше нам негде узнать, кому мы должны быть вечно благодарны за свое освобождение и жизнь. Поэтому мы и полезли ближе к темпораме. Снизу не сильно разглядишь мощь немецкого оружия.

— Вот как?

Унтерштурмфюрер повернулся на водительском сиденьи. Несколько мгновений он с усмешкой разглядывал Лёшку, потом показал жестом ему придвинуться. Тот подался вперёд.

— Ближе, — сказал унтерштурмфюрер.

Лёшка побледнел, но выполнил приказание.

Бум! Кулак унтерштурмфюрера врезался в Лёшкин лоб с сухим треском. Мальчишка отлетел назад, нырнув головой в кожаную обивку.

— Вот мощь немецкого оружия, — сказал унтерштурмфюрер.

Кинув взгляд на Димку, он повернулся обратно. "Хорьх" мягко тронулся и покатил по улице, пропустив перед собой мотоцикл.

— Все ваши россказни я знаю наперёд, — сказал унтерштурмфюрер. — Вы просто боитесь наказания, а не восхищаетесь Германией.

Лёшка долго не шевелился, лежал, скрючившись, покачиваясь в такт движению автомобиля. Стёртые подошвы его ботинок касались Димкиного бедра, но трогать их или дёрнуть за брючину было страшно. А вдруг Лёшка мёртв?

На глаза у Димки навернулись слёзы. Ещё пальцы торчали из ладони уже как две синеватые сосули. Внутри них что-то дёргало и ломалось. Но приходилось терпеть, потому что господин унтерштурмфюрер мог окончательно разозлиться.

"Хорьх" сердито рыкнул клаксоном перебегающей перед самым капотом девушке. Они выехали на окраинную дорогу, где целый квартал лежал в руинах. Дома расстреливали прямой наводкой. Унтерштурмфюрер посмотрел в зеркало заднего вида.

— Дитмар, как там твой приятель? — спросил он.

— Не знаю, — выдавил Димка.

В это время Лёшка поднялся сам. На половину лба его растеклось красное пятно. Волосы торчали дыбом.

— Я нормально, — сказал он.

— Понравилось, русёныш? — усмехнулся херр Сломак.

— Олаф бьёт сильнее.

— Я скажу ему, чтобы он тобой занялся.

— Мощь германского оружия преувеличена.

Автомобиль притормозил. Несколько секунд унтерштурмфюрер сидел неподвижно, словно обдумывал, что можно возразить на эти слова. По лицу его, чуть повернутому в салон, пробежала странная, короткая, как солнечный блик, дрожь.

— Я могу тебя убить.

Между передними сиденьями просунулся чёрный ствол "вальтера" и уставился на Лёшку.

— Сиденье запачкаете.

Унтерштурмфюрер качнул головой.

— Это верно. Не хотелось бы. Может, пойдём в развалины?

Он показал глазами на остатки прогоревшей стены слева. Лёшка побледнел, но кивнул.

— Пойдёмте.

Он взялся за дверную ручку.

— Стой! — сказал унтерштурмфюрер и убрал "вальтер". — Сиди, где сидел. Я должен доставить вас обоих обратно в "Химсдорф" и, увы, не могу никого застрелить. Если только не при побеге. Может, ты побежишь?

— Нет, — сказал Лёшка.

— А ты? — спросил Димку унтерштурмфюрер.

— Nein, herr sturmfuhrer.

Глаза у унтерштурмфюрера были пустые, холодные, и Димка испугался, что он передумает насчёт того, чтобы не пачкать обивку. Он видел, как Стёпку Лихолетова подстрелили за то, что побежал за колонной военнопленных, и знал, что фашистам ничего не стоит убить в десять тысяч раз больше народу.

— Ладно, — сказал унтерштурмфюрер, — возьмём Молотов, так и быть, с меня снова музей. Как я понял, вы хороши в роли лошадок.

— А если не возьмёте? — спросил Лёшка, прижимая ладонь тыльной стороной ко лбу.

Херр Сломак фыркнул.

— Через месяц возьмём обязательно. Когда станет посуше. И вам может крупно не повезти с музеем, потому что я отправлюсь туда вбивать в глотки вашим отцам их фальшивые коммунистические идеи.

— Мой папа пропал, — сказал Димка.

— А мой убит в сорок втором, — сказал Лёшка.

— Что ж, их счастье.

Унтерштурмфюрер выкрутил рулевое колесо. Через несколько секунд развалины остались позади, и проплывающие дома запестрели крапинами свежей штукатурки. Ямы от воронок на обочинах были засыпаны кирпичом и щебнем. Как и на пути в музей, только уже с противоположной стороны, мелькнул утыканный "ежами" холм.

Среди приютских ходили упорные слухи, что холм этот целый день держали всего два взвода, прикрывая отступление основных сил. Танки по южной дороге так и не прорвались в город. Защитники сожгли шесть или семь панцеркрафтвагенов. Только вот фронт под массированными ударами провалился на западе, и оборона на этом участке сделалась бессмысленной, немцы уже были на окраинах.

Тогда оставшиеся в живых ушли. Может быть, двинулись догонять своих, но, возможно, скрылись в лесах, сформировав костяк партизанского отряда. Дома за холмом фашисты расстреляли уже в острастку, от бессилия. И потом даже не оправдывались, когда обнаружилось, что никаких военных там нет. Перед кем оправдываться? Перед унтерменьшами?

Димка, забывшись, сжал кулаки.

Побывавший в темпораме безымянный вдруг с легкостью переломился и повис бледной сарделькой. Больно почему-то было совсем чуть-чуть, словно палец давно держался на честном слове. Димка попытался вправить его обратно, но под кожей не чувствовалось ни косточек, ни мяса. Внутри был будто сухой порошок. Случайно задетый мизинец едва не сломался тоже. И не заревёшь, даже если очень страшно.

— Всё.

Унтерштурмфюрер остановил "хорьх" у крыльца "Химсдорфа". На окнах второго этажа шевельнулись занавески — кто-то из приютских выглянул наружу.

— Вышли, — сказал унтерштурмфюрер.

Димка с Лёшкой выбрались из автомобиля. Лёшку покачивало, видно было, что удар в лоб не прошёл для него бесследно.

— Как ты? — шепнул ему Димка.

— Нормально. Только плывёт всё.

Унтерштурмфюрер хлопнул дверцей и обошёл "хорьх".

— Быстро! — он коленом подопнул Димку в направлении приюта. — Я устал с вами возиться.

Лёшке досталось тоже. Из носа у него вдруг закапало. Это унтерштурмфюрера развеселило.

— О, замечательно! — со смехом сказал он, наблюдая как Лёшка с мутными глазами задирает подбородок и ловит капли крови ладонью. — Дождик, лейся, лейся.

Димка потянул Лёшку на крыльцо.

— Что такое?

В дверях возникла фрау Доггель.

— Плохо себя вели, — объяснил унтерштурмфюрер. — Пришлось наказать.

— Вот как?

Обер-эрциер спустилась по ступенькам вниз и вместо того, чтобы помочь, отвесила Лёшке пощечину. Голова мальчишки мотнулась, он упал на четвереньки, выскальзывая из Димкиных рук, и просунулся за каменные столбики перил. Его с натугой вырвало кислой, коричнево-жёлтой кашицей.

— Фу!

Фрау Доггель отступила, осмотрела свою ладонь на предмет Лёшкиной крови и обстоятельно вытерла её платком. Лёшка, отплёвываясь, не пытался подняться. Куртка на нём задралась, рубашка выбилась из штанов, открыв грязную спину в синяках.

— Даже не знаю, что с ним делать, — сказала фрау Доггель.

— Рекомендую три дня карцера, — сказал унтерштурмфюрер. — И одному, и другому. Дитмар тоже отличился, посмотрите на его пальцы.

— Oh, mein Gott!

Фрау Доггель с испугом и отвращением зафиксировала взгляд на повисшем на вытянувшейся коже толстом безымянном пальце и торчащем в сторону мизинце на Димкиной руке.

— Wie ist das moglich? (Как это возможно?)

— Сунул руку, куда не следует.

— Angsttraum. Олаф!

Фрау Доггель быстро поднялась к дверям.

— Олаф!

Она исчезла в здании. Спустя минуту появился каменнолицый скандинав, за его спиной промелькнула фройлен Зибих.

— Sie wollen, dass ich diese jungs nehme? (Хотите, чтобы я забрал ребят с собой?) — спросил он у унтерштурмфюрера.

Тот улыбнулся.

— Tun sie mir einen gefallen (Сделайте одолжение). In karzer.

— Ja.

Олаф спустился к Лёшке и, перехватив его поперёк туловища, вытащил из-под перил. Затем пришёл черёд Димки. Его скандинав цепко поймал за ухо.

— Komm!

Он танком попёр в приютские двери, заставляя пленников самих заботиться о том, как уберечь себя от косяков. Димка едва успел повернуться боком, и его лишь стукнуло в лопатку. А Лёшка, не имея возможности к манёвру, врезался в дерево коленями. Но Олафа это не остановило. Он только перехватил его поудобней.

— Komm schon, schweine!

Путь Димке был знаком.

Каждый из мальчишек "Химсдорфа" отсидел в карцере по десять-пятнадцать дней. И совершенно не имело значения, насколько хорошо ты исполняешь приказания фрау Доггель или кого другого. В "Химсдорфе" в одиночную камеру сажали не только за провинности, но и профилактически, по алфавиту. Чтобы они не думали, что им здесь курорт. Грошев, будь любезен! Сеутов, твоя очередь!

Поворот налево, короткий коридор и спуск в подвал. Железная решётка и рубильник, с поднятием которого включается уходящий вглубь помещения ряд лампочек под низким потолком.

От бетонного пола веяло холодом.

Олаф пронёс, протащил мальчишек к дальней стене, где за крепкими, обитыми жестью дверями находились камеры.

— Тебе — сюда, сченок.

Отщёлкнув засов локтем, скандинав сунул Димку в узкое пространство с сырыми стенами, деревянным лежаком и поганым ведром.

— Los!

Бухнула дверь, лязгнуло железо. Стало темно. Что делал Олаф с Лёшкой, Димка уже не видел. Судя по удаляющимся шагам, он отволок его в особую, обитую войлоком "тихую" камеру, чтобы мальчишки не смогли переговариваться.

Световая полоска под дверью не продержалась и минуты. Олаф вышел и выключил рубильник. Подождав, Димка осторожно двинулся к двери.

— Лёха!

Димка прислушался к звукам снаружи и обхватил себя руками. Тихо. Холод настырно лез под куртку. Большая удача, что хоть её оставили. Олаф недотумкал. Мальчишка привалился к двери плечом. Что-то рядом мягко шлепнулось на пол. Пум! С потолка? С двери? Не сразу в голову пришла мысль, что это, должно быть, окончательно порвал с ладонью безымянный палец. И точно! Димка торопливо проверил — вместо пальца теперь нащупывалась пустота и похожая на бумагу, шелушащаяся кожа.

— Лёшка, — просипел Димка, — у меня пальца не стало!

Ответа не было.

— Лёшка, ты живой?

Димка прижался к двери ухом. Нет, услышать что-либо было невозможно. Он снял ботинок и на одной ноге проскакал к стене. Шлёп, шлёп. Звук от ботинка выходил несерьёзный, даже если с размаху бить каблуком, взявшись за носок.

Шлёп.

— Лёшка!

Димка замер, едва ему показалось, что Лёшка тоже, ответно стучит в стенку. Секунды текли, но звуки не повторялись. Может, Лёшка уснул? А если ему там совсем плохо? Если он там лежит и умирает? А вдруг он умрёт? Нет-нет, этого не случится, испуганно подумал он. И папа жив, только пропал, его, наверное, контузило или ранило, но он выкарабкался и снова воюет. Получил медаль "За мужество". И мама… Её просто отнесло с толпой в сторону, она успела забежать за угол прежде, чем взорвалась авиабомба…

Димка лёг на лежанку.

После войны вообще все оживут, сказал он себе, чтобы не плакать. Надо только победить. Иначе не считается.

— Давайте, миленькие, — прошептал Димка солдатам, сражающимся под Молотовым, Уфой, Чкаловым, всем сердцем желая им выстоять и перейти в наступление.

Ему виделись взрывы и огонь, и танк из темпорамы, и "мессершмитт", пикирующий к высыпавшим из железнодорожного состава человеческим фигуркам. Поезд был санитарный, с красными крестами, и отец, прыгнув с насыпи, бежал от него к лесу.

Димка напрягся, словно посылая ему часть своей жизни и отклоняя пулевые трассы. Мимо. Мимо. Мимо!

— Давайте.

Слёзы всё-таки полились. Димка сжался в комочек. Хрустнул, отстал мизинец, но было совсем не больно. Он даже выдернул его сам, перекрутив кожу. Глухо отозвалось поганое ведро, только попал в него палец или ударил в боковину снаружи, было не ясно.

Если Лёшка умрёт…

Тогда он вырастет и найдёт унтерштурмфюрера. И тоже ему со всей силы — в лоб, чтобы череп треснул! И будет смотреть ему в глаза: нравится?

А фройлен Зибих станет отжиматься на время и бегать вниз, в столовую, за десять секунд. А не успеет, останется без еды.

Вот так!

Димка плотнее укутался в куртку и незаметно для себя уснул. Ему казалось, он бредёт босой по снегу за высоким человеком в тулупе и в валенках, а вокруг сугробы, тихий морозный лес, деревья в комьях снега. И очень-очень светло. Дяденька, мне холодно, говорит проводнику Димка, но тот идёт, не обращая на него никакого внимания. Наст хрустит, проламываясь. Кромка острая, того и гляди порежет пятки. Человек в тулупе, не оборачиваясь, машет рукавицей, приглашая следовать за ним дальше. Дяденька, а я скоро увижу папу? — спрашивает Димка, чувствуя, как немеют ноги. Скоро! — гудит проводник. Почти дошли. Он начинает кружить вокруг высокой, под небо, ёлки, и Димке приходится обходить её тоже. Дерево всё проворачивается, проворачивается, грозя задеть колючими лапами, но они никак не могут выйти на свои же следы. Какая-то бесконечная ёлка! Наконец человек останавливается и показывает под ёлку: вот твой папка.

А под ёлкой — холмик.

Папка! — кричит Димка и начинает разгребать снег. Родное лицо проступает из-под него, оно белое, восковое, ни кровинки, рот и нос в ледяной корке, а глаза — чёрные провалы.

Папка!

Димка гребёт дальше, освобождая отца от страшного снежного плена. Вот появляется воротник ватной куртки, вот плечи и грудь, вот прижатая к сердцу рука. Рука вдруг с хрустом дёргается и бьёт Димку по щеке.

— Дитмар!

— Пап, я Димка, — шепчет Димка.

— Дитмар!

Лицо отца оплыло, отдалилось, и из серой снежной круговерти сна проступил низкий бетонный потолок. Мальчишка заморгал.

— Живой?

Димка сморщился и попытался отпихнуть твёрдые пальцы, сжавшие его челюсть, но не попал по ним рукой.

— Встафай!

Возникший в поле зрения Олаф поставил мальчишку на непослушные, словно чужие ноги и придержал рукой, чтобы тот не упал.

— Всё, сченок, можешь идти.

— К-куда?

Димка застучал зубами от холода.

— В палату. Твой срок фышел.

— Уж-же?

— Нет, — усмехнулся скандинав. — Но два трупа за раз — это много. Сказали выпустить, а то и ты окочуришься. Даф-фай!

Он толкнул Димку к распахнутой двери, под электрический свет, видимо, ожидая, что тот упадёт. Но Димка устоял, только лбом ширкнул по выступающему углу и уцепился здоровой рукой за косяк.

Олаф захлопал.

— Gut gemacht!

Выбравшись из камеры, Димка сделал шаг и, дрожа, остановился. До него только сейчас, в трясучке, дошло, что сказал Олаф. Два трупа — много. Много? Значит, один уже есть? А кто может быть этим одним, если он, Димка, жив?

— Лёшка!

Горло подвело, разбухло кашлем.

— Лёш… кха…

— В палату, сченок.

Олаф оказался рядом и на корню пресёк намерение мальчишки двинуться к дальней камере.

— Сдох тфой Лёшка, — он взял арестанта за шкирку. — Окоченел, когда я пришел смотреть. Фынесли уже.

— Пусти!

Димка забрыкался, но сил у него было мало, к тому же Олаф без предупреждения сильно ударил в живот.

— Сфинья!

Он потащил сипящего, пытающегося глотнуть воздуха Димку за собой. На первом этаже в глаза мальчишке заглянула фрау Доггель. Обер-эрциер для этого не поленилась разжать грубыми пальцами его зажмуренные веки.

— Синий, но живой, — сказала она так, будто то, что Димка жив, составляло для неё некоторую неприятность.

— В палату? — спросил Олаф.

— Ja, — кивнула фрау Доггель. — Пусть поспит пока. Фройлен Цапфер его осмотрит потом. Ну-ка.

Она приподняла Димке подбородок, раздвинув в улыбке подведённые помадой губы.

— Ты хочешь что-то сказать, Дитмар? Sagen sie mir, bitte.

— Вы Лёшку убили! — выкрикнул Димка ей в лицо. — Убили! Сволочи!

Олаф заткнул ему рот ладонью. Обер-эрциер сморщилась.

— Он умер сам, — сказала она, прихватив мальчишку за короткие волосы. — Потому что русские дети — слабые и никчёмные. И из них вырастают взрослые свиньи, которые тоже никуда не годятся. Благодари нашего фюрера, который в бесконечной своей доброте посчитал, что вы всё же можете быть полезны, и при перевоспитании станете для германской нации хорошими работниками и слугами. Поэтому у вас есть крыша над головой, питание и коллектив воспитателей, поставивший своей целью добиться от вас послушания. Хотя ты, Дитмар…

Фрау Доггель качнула головой, потом взяла Димку за искалеченную руку.

— Фу, ты посмотри на это. Кому будет нужен такой работник? Без двух пальцев. Нет, я запомню, что тебя ещё надо наказать.

Она брезгливо отщипнула кусочек помертвевшей кожи.

— Кошмар!

— Так куда его? — спросил Олаф.

— Кажется, я ясно сказала, куда, — подняла на него глаза фрау Доггель.

— Понял.

Скандинав потащил Димку на второй этаж.

Палаты были пусты. Приютских выгнали на уборку заднего двора и запущенных помещений в левом крыле здания. Абажуры. Тумбочки. Прямоугольники одеял и серые треугольники подушек. Выскобленный детскими руками пол.

— Из палаты не выходить, — приказал Олаф. — Спать.

— Иначе — карцер? — спросил Димка.

Олаф кивнул.

— Обязательно.

Он подождал, пока мальчишка разденется и, пыхтя, как старик, заберётся на свою койку на верхнем ярусе, и только потом ушёл.

Димка хотел было спуститься обратно, хотя бы назло и потому, что внизу было Лёшкино спальное место, но обнаружил, что тело отказалось слушаться хозяина. Он лежал на животе, полный ватной, словно у мертвеца, тяжести, и сил у него хватило только на то, чтобы коленкой сбить в складки одеяло, надеясь им укрыться, и выковырять рукой припрятанную в наволочке тонкую хлебную корку.

Так, с коркой во рту Димка и уснул, умудряясь ее посасывать и покусывать даже во сне. Сон был тёмный, неясный, болезненный, всё казалось, будто он растёт, распухает после темпорамы и не может куда-то влезть. Ныли отпавшие, несуществующие уже пальцы. Сквозь сон слышался голос фройлен Зибих, но что она хотела, выяснить было невозможно. Шуршали шаги, негромкие голоса объявляли перекличку, потом кто-то сказал: "Димка, Димка", но его сердито окрикнули, спине, плечам и ногам сделалось теплее, ещё теплее, пока не стало совсем хорошо.

Одеял навалили, подумал Димка и уснул уже окончательно.

— Ditmar!

И тут же злая рука, тряся, вырвала Димку из объятий сна.

Он закашлял, сжимаясь под одеялами. В груди появилась режущая боль.

— Ditmar!

Рука нашла плечо и, сжав, потянула его наружу.

— Genug jetzt, — простонал Димка.

— Sofort!

Фройлен Зибих, проявившись, хлопнула мальчишку по спине.

— Помогите ему, — сказала она. — Иначе утренняя поверка не состоится.

Приютские, набежав, спустили Димку на пол.

— Держись, — шепнул ему кто-то.

— Сейчас уже утро? — спросил Димка.

— Да.

Мальчишки заняли свои места, выстроились в две шеренги у коек, задрали вверх подбородки. Димка сделал то же самое, щурясь на электрический свет. Серые майки. Синие трусики.

— Also, zweiundzwanzig sekunden.

Фройлен Зибих остановилась в проходе. В руках у нее были секундомер и папка.

Вместо Лёшки рядом, плечом в плечо, стоял Олежка Змиев, дышал с присвистом. Под глазами у Олежки темнели круги.

— Хочешь? — спросил он Димку, скрытно показывая кусок хлеба.

— Потом.

— Перекличка! — объявила фройлен Зибих и пошла по проходу в конец палаты.

На каждом ее шаге дети выкрикивали свои фамилии.

— Алыкаев!

— Филиппов!

— Волков!

— Шмерц!

— Извицкий!

Госпожа эрциер кивала с самодовольным видом. Вот что значит выучка! Вот что значит грамотный подход! Даже от глупых, не способных к порядку русских детей при должном упорстве можно добиться результата.

— Новгородцев!

— Стоп! — сказала фройлен Зибих, и Димка, уже готовившийся выкрикнуть свою фамилию, так и остался стоять с открытым ртом.

— У нас — свободная койка, — сказала она, глядя на него своими круглыми зелёными, ничего не выражающими глазами. — Ты спишь наверху?

Димка промолчал.

— Antworte mir! — потребовала фройлен Зибих.

Она ударила папкой мальчишку по голове.

— А Лёшка? — стараясь не разреветься, спросил Димка.

— Was?

— Лёшка точно умер?

— Да! И это было потому, что он был плохой ребёнок! Непослушный. Ты тоже. Когда вы пойдёте сдавать кровь, я скажу, чтобы из тебя её выкачали всю специально. Хоть так послужишь Германии.

— Не надо.

— Warum? (Почему?)

Фройлен Зибих выдернула Димку в проход и несколько раз, чтобы всем было видно, повернулась вместе с ним в одну и в другую сторону.

— Посмотрите! — она подняла Димкину руку. — Вот что ваш приятель с собой сотворил! Siehe! Разожми!

После секундной борьбы Димке пришлось растопырить пальцы.

— Считаем все вместе! Erster, zweiter, dritter. Alle! Сколько?

— Три, — нестройно ответили приютские.

— Правильно, — сказала фройлен Зибих. — А их должно быть пять! Куда же Дитмар дел ещё два пальца? А он…

Она вдруг замолчала, и лицо её с маленьким, злым подбородком сделалось жалким и непонимающим. Приглушённая стенами, на улице басовито взревела сирена, и где-то неподалёку тут же заработала зенитная установка. Тух-тух-тух-тух!

— Was ist das? — вздрогнув, прошептала фройлен Зибих.

— Кажется, воздушный налёт, — сказал Олежка Змиев.

Фройлен Зибих побледнела.

— Bleiben sie, wo sie sind! (Оставайтесь на месте!)

Она двинулась к лестнице. Каблуки её туфель выбили звонкую дробь из ступенек. Все мальчишки, не сговариваясь, сбились теснее и запрокинули головы к высоким окнам. Словно подгадав, над крышей приюта пронёсся стремительный, крылатый силуэт.

— Это же наши, — тихо произнёс кто-то.

Димка сглотнул неожиданно вспухший в горле ком.

— К-ха… как наши?

— Со звёздами.

Приютские запереглядывались. Глаза каждого поблёскивали неуверенной, невозможной надеждой. А дальше они уже кричали, прыгали, обнимались друг с другом, обессиленно валились на пол, на койки и снова вставали. Полетели вверх снятые майки, потом кто-то подкинул подушку, и после некоторой паузы, необходимой, чтобы переварить такое вызывающе-наглое нарушение порядка, подушки взмыли уже целым десятком.

— Наши!

Звякали и качались задетые абажуры.

— Ура! Ура! Бомби их!

— Чтобы все сдохли!

— Бей их!

Наверное, мальчишек не остановило бы даже появление разъярённого Олафа на пороге палаты. Но Олаф, скорее всего, прятался сейчас в подвале вместе с остальными воспитателями. Возможно, воспитатели в страхе забились в камеры. Вот бы их там и запереть!

— Бей! — сипел Димка сквозь боль в груди.

Здание вздрагивало, но бомбы ложились далеко, где-то на окраине. Приютские гадали, куда целят бомбардировщики. По укреплениям или по складам? Зенитная установка заходилась в кашле. Тух-тух-тух-тух! Сирена гудела, не переставая.

— Надо бежать! — крикнул кто-то.

— Куда?

— К нашим!

Над "Химсдорфом" на бреющем пролетел самолёт, рядом что-то свистнуло, негромко грохнуло раз, другой, из окон брызнуло стекло, посыпалось дождём. Все отбежали от осколков. В небе плыл чёрный дым.

— Зенитка, — сказал Колька Филиппов, — слышите? Накрыли!

Действительно, "тух-тух-тух" больше не раздавалось.

— Ура!

— Надо в лес, в лес!

Мальчишки стали одеваться. Радостное волнение било в пятки, вертело, крутило, звенело в воздухе криками и смехом. Понятно же, там, где воздушный налёт, там и наступление. Скорое наступление! Хватит, пора и фашистам бежать к себе в Германию!

— Димка! — Олежка Змиев заметил, что Димка согнулся и кашляет. — Ты что?

— Я сейчас, — сказал Димка.

— А пальцы болят?

— Нет.

Мальчишки выскакивали мимо них в двери.

— Куртка твоя.

Олежка сунул в руки Димке тёмный ком.

— Давай, одевайся. Мы все бежим!

Димка кивнул.

— Надо только через холм.

— Ясен перец! Не через город же! Всё, мы это… Ты не медли.

Палата опустела моментально. Сирена выла. Взрывы теперь слышались на севере, и Димка, натягивая штаны, подумал, что музей, наверное, тоже бомбят. Его знобило. В голове, между глаз, пульсировала боль. Он застегнул куртку и занялся ботинками, сев на Лёшкину койку. Одно крыло бабочки, второе. Второе… На мгновение Димке сделалось так обидно, что на глаза навернулись слёзы, а пальцы выпустили шнурки. Лёшки нет! Лёшки уже нет! Умер! Ещё бы день, всего один день. Сейчас бы вместе как рванули к партизанам! Стали бы разведчиками. Лучшими в отряде. Лёшка-то точно.

Димка размазал слёзы по щеке.

Это всё-таки унтерштурмфюрер-урод его треснул. В "хорьхе", в лоб. Сволочь! Лёшка ему вообще ничего не сделал.

Он спустился по ступенькам вниз и прошёл мимо регистрационной стойки к распахнутым настежь входным дверям.

— Куда?

Фрау Доггель, держась за стену, выглядывала из коридора, ведущего в подвал. Глаза у неё были злые и испуганные, а щека и подбородок — в побелке.

— Zuruck!

Димка улыбнулся.

— Наши бомбят.

— Halt! — задушено крикнула обер-эрциер, но за Димкой не побежала.

Сирена просто надрывалась.

Димка спустился с крыльца и задрал голову в небо. Там, в вышине, среди облаков распускались дымные цветы разрывов. Улица была пуста. Над развалинами напротив приюта висело пыльное облако, а ограды не существовало.

— Димка! — выглянул из-за кучи битого кирпича Олежка Змиев. — Давай живее!

— Идите без меня! — крикнул Димка.

— А ты?

— Я Лёшке обещал.

По качающемуся, стремящемуся вывернуться из-под ног тротуару он побрёл в центр города. Голова болела всё сильнее. Мёрзла кисть искалеченной руки. Город жил затишьем. Налёт то ли окончился, то ли взял передышку.

Димка прошёл мимо врезавшегося с столб мотоцикла с коляской, но мотоциклиста, скорчившегося на руле или рядом, не увидел. Где-то за домами истошно гудел клаксон и доносилась немецкая речь. Из лишившихся стёкол окон выглядывал мужчина. Дальше Димка едва не наступил на мёртвую женщину — она лежала, схватившись за сдёрнутую с головы косынку. Пол-черепа у неё срезало вместе с волосами.

Убитые немцы тоже были. Одного накрыло на углу, груда штукатурки и досок похоронила его, оставив торчать штанину в сапоге. Ещё двое, безголовый и безрукий, лежали на земле у разбитой зенитной установки. Через два десятка шагов обнаружился сидящий на тротуаре полицай. Он был неподвижен, но что-то в нём булькало, вытекая липкой лужицей. В конце другой улицы дымил грузовой автомобиль, и там суетливо копошились фигурки в серой форме, вынося то ли убитых, то ли раненых из расколотого, как орех, здания.

Димка готов был и сам умереть под бомбой лишь бы всех фашистов размололо в мелкую пыль. Чтобы ни следа, ни напоминания. Только женщину с косынкой было жалко.

Его никто не останавливал.

Он шёл и шёл, огибая воронки и обвалы, перелез через вывороченное взрывом дерево, вышел на площадь, где с пожарной машины заливали водой горящее здание и из дверей в двери бегали немецкие офицеры, и свернул в переулок. Там Димка передохнул, собираясь с силами.

Впрочем, возможно, он на какое-то время просто отключился, потому что свет вдруг погас, а потом также неожиданно включился.

Кафе-мороженое, куда всё хотел попасть Максимиллиан, уцелело. Но тротуар перед ним был усыпан стеклом, а красивая полосатая, красно-белая маркиза висела на одном кронштейне. Музею через улицу досталось куда больше. Широкие ступеньки были разбиты, несколько тележек-жаровен раскидало взрывом, у статуи Гитлера отсутствовала вздернутая в приветствии рука, а часть колонн закоптилась.

Двери музея были распахнуты настежь. Сквозь крышу пробивался густой чёрный дым. Только не понятно было, в какой павильон попало. Может, каждому досталось?

Димка подождал, пока проедут несколько грузовиков с солдатами и гусеничный тягач с пушкой. Ноги так и норовили подломиться, а в голове постукивали звонкие молоточки.

— Всё равно, — упрямо прошептал Димка.

Он двинулся к дверям.

В музее было безлюдно. Портрет фюрера, которому читала стихи девочка, украшала огромная, на пол-лица, подпалина. Одна из больших люстр упала, разбрызгав хрусталь и стекло по полу, накренившись, как корабль в бурю. Где-то в глубине здания звенело железо — бам-бам, словно рельсу качало ветром, и она сталкивалась с такой же рельсой.

Первый зал был в относительном порядке. Серьёзно пострадала лишь экспозиция с зависшим в воздухе охотником, приняв на себя выбитую взрывом дверную створку. Охотник лежал на боку, и топорище его доисторического топора белело гипсовым сколом.

Второй зал получил сполна. Авиабомба проломила крышу и взорвалась внутри, превратив достижения немецкой промышленности и сельского хозяйства в мусор и пыль и вызвав локальный пожар. Здесь было дымно и жарко, железо звякало всё ближе. Пройдя дальше, Димка нашёл источник звука — повисшая на проводах балка била в днище искорёженного, перевёрнутого "мерседеса". Бам. Бам.

Мальчишка закашлялся.

На входе в третий зал лежали три мертвеца — усатый пожилой мужчина в куртке и ватных штанах и два немца — гауптман и ефрейтор. Их отволокли к стене и накрыли шторой, но штора сползла.

Димка по очереди перешагнул их и остановился.

Темпорам не было! То есть, постаменты и барьеры имелись в наличии, но перламутровые, переливающиеся коконы над ними не тянули вверх горбы застывшего, схваченного времени.

— Как же… — произнёс Димка, качнувшись вперёд.

Он шёл сюда ради Лёшки, ради того, чтобы попытаться воплотить в жизнь его идею и перехватить осколок на темпораме номер пять. Димка не знал ещё, как он это сделает, но твёрдо решил, что будет стараться изо всех сил. Пусть он не верил, что от этого что-то изменится, попробовать всё равно стоило. Ведь авианалёт случился так удачно!

И вот…

Димка заплакал и пошёл по проходу между темпорамами, углубляясь в темноту, едва расцвеченную дырами в крыше. Почему он не пошёл обратно, сказать он бы не смог. Перед Лёшкой было стыдно.

Погасшие темпорамы бугрились непонятными катушками, цилиндрами и воняли оплавленной проводкой. Впереди вдруг звякнуло, у дальней стены вспыхнула лампа, и Димка спрятался за подвернувшийся выступ.

У "тевтобургской" темпорамы перед ямой в полу с поднятой закрывающей её решёткой вытягивалась худая тень. В яме что-то звякало и вздыхало.

— Frederick, — услышал Димка голос старика-распорядителя, — bist du bald? (ты скоро?)

— Verbinde generator, herr Holmer (Подключаю генератор, господин Хольмер), — ответили ему снизу.

Старик подождал с десяток секунд и нетерпеливо наклонился снова.

— Verbunden?

— Ja.

В омертвелой пустоте зала голоса были слышны отчётливо.

Из ямы пыхнуло светом, потом оттуда вылез мужчина и, вытирая руки, пошёл к незаметной двери в стене.

— Jetzt mache, — сказал он, пропадая.

Старик-распорядитель с кряхтением опустил решётку, закрывая отверстие.

— Blode bombardierung! Woher kommt das russische flugzeug? (Дурацкая бомбежка! Откуда здесь русские самолеты?) — сокрушённо покачал он головой.

Раздался знакомый стрёкот. "Тевтобургскую" темпораму охватило голубоватое свечение, где-то внутри неё всё с большей скоростью, посвистывая, принялись раскручиваться магниты, проращивая из возвышения горб электромагнитного поля.

— Oh, — сказал старик-распорядитель, — Gott sei dank! (Слава Богу!)

Его напарник появился в двери.

— Arbeiten? — спросил он.

— Ja. Schlie?en noch ungerade module. (Да. Подключи пока нечётные модули).

— Alles? (Все?)

— Naturlich.

Напарник опять пропал. Старик завозился с панелью у подножия постамента, кокон темпорамы подрос, сравнявшись с верхней смотровой площадкой.

Димка, наблюдая, тискал руку. Ладонь под синеватыми рубцами в окружении шелушащейся кожи покалывало, будто иглой.

— Neunte und funfte! (Девятая и пятая!) — крикнул Фредерик.

Постамент, к которому приник Димка, дрогнул, внутри него засвистело, заискрило, коротко пыхнул и рассеялся в воздухе сизый дымок. Кокон темпорамы, оплетённый электрическими разрядами, с натугой поднялся вверх.

— Gut! — крикнул старик.

Волосы на голове у Димки встали торчком. Он отступил, едва не сбив ограничительный барьер. По темпораме побежали разводы. Застрекотало. Пол вокруг слабо осветился, отражая идущее сверху сияние.

Это какая? Димка остановил на темпораме взгляд и через мгновение, рывком, как и раньше, оказался наблюдателем застывшего во времени артиллерийского расчёта, существовать которому осталось не дольше секунды.

Пятая! "Бой в июне"!

Димка едва не закричал от радости. Перед ощущением близкой удачи отступили и головная боль, и боль в руке и в груди. Только внутри всё затряслось, будто и его незнакомый Фредерик незаметно подключил к генератору. Ура. Но тише, тише. Димка переступил, выбирая лучшее место.

Ах, осколок был слишком высоко! Но разве это может остановить советского мальчишку? Димка побежал к соседней, тёмной ещё, темпораме и, стараясь не шуметь, потащил от неё барьер к намеченной точке.

— Siebte und dritte! (Седьмая и третья!) — кажется, объявил Фредерик.

Но Димка не особенно вслушивался. Он раздобыл ещё четыре барьера и соорудил из них и из тех барьеров, что были в наличии, приступку. Сооружение получилось шаткое, не слишком высокое и потрескивало, стоило на него поставить ногу. Свалиться — раз плюнуть.

Нет, не годится.

Димка поднял голову. Вот он, осколок, замер в нескольких сантиметрах от беззащитного сержантского виска. До него было, наверное, два Димки в высоту и ещё руку вытянуть. Эх, был бы Лёшка, они б встали один на плечи другому…

Димка легонько стукнул себя по лбу. Вот тупень! Он разобрал барьеры, поставил четыре из них в тесный квадрат и накрыл сверху дощатым щитом. Получилась тумба, высокая и не такая хлипкая, как приступка. Рядом Димка сложил вторую тумбу, для надёжности, чтобы стоять на двух ногах.

Кашель загорелся в груди, и он скрючился, уминая его в кулак.

— Eins!

За спиной, стрекоча и брызгая светом, надувалась последняя нечётная темпорама.

Димка забрался на тумбу, встал, чувствуя, как под ногами прогибаются доски, и протянул руку. Пальцы опасливо достали до опалесцирующего края. Всё равно низко. Осколок-то куда выше. Пришлось сооружать второй этаж, тумбу на тумбах.

Старик-распорядитель тем временем о чём-то негромко переговаривался со своим помощником, и Димка забеспокоился, что они могут пойти проверять включившиеся темпорамы. Мало времени, мало.

Он проверил верхнюю тумбу на устойчивость, кое-как заполз на неё и скрючился на корточках, боясь распрямиться в полный рост, уж больно близко переливался, уходя вверх, темпорамный бок. Так высунешь голову и — ага, усы, борода отрастут, нос, а потом глаза повылазят. Страшно.

Сирена давно уже утихла. Не слышалось ни выстрелов, ни грохота взрывов, ни воя пикирующих бомбардировщиков. Бам, бам — словно передавая шифрованное сообщение, глухо постукивала из соседнего зала балка.

Димка посмотрел на подсвеченную трёхпалую ладонь. Подвигал пальцами. Если осколок доставать, придётся, наверное, до локтя рукой пожертвовать. И двух-то пальцев было жалко, а тут — пол-руки. Фрау Доггель точно скажет, что такие дети народу Германии ни в каком качестве не нужны. На переработку!

Впрочем, что это он? Димка фыркнул. Они же все сбежали! И он тоже. Теперь можно хоть к партизанам, хоть за линию фронта. Или в деревне какой-нибудь спрятаться. Только ради Лёшки надо кое-что успеть.

На короткое мгновение он словно бы уснул. То ли из-за стрёкота, забравшегося под череп. То ли из-за того, что давно не ел. В это мимолётное затмение Димка увидел отца, который уходил на войну, чтобы навсегда потом исчезнуть.

"Не уходи!" — крикнул ему Димка и схватил за ногу, изо всех своих мальчишеских сил стараясь удержать отца.

Только, конечно, ничего не получилось. Отец легко освободился от его рук, но не ушёл сразу, присел на корточки, звякнув висящем в петле вещмешка котелком.

— Митька, — сказал он, — я должен. Бывает, человек должен что-то делать, даже если это грозит ему гибелью.

— Но тебя убьют! — заревел Димка.

— Ну, что ж, — отец провёл грубой ладонью по Димкиной щеке, вытирая слёзы, — значит, я сделал всё, что мог. Поверь, это важно, сделать всё, что в твоих силах.

— А я? — спросил Димка и очнулся.

Доски под ним затрещали. Он встал на ноги, отклонившись вбок, чтобы не задеть темпораму. Она замерцала прямо перед глазами, обдувая лоб и волосы сладковатым теплом. Сержант кричал что-то наводчику, нырнувшему лицом в землю у колеса "сорокопятки". Кувыркалась гильза. Яростно светило солнце. Июль.

Собравшись, Димка вытянул руку вверх, погружая кисть в поле застывшего времени. Осколок, казалось, был совсем рядом, ещё немного…

Димка торопливо опустил руку. Не достать. Этой рукой не достать. А другая — целая. Что ж он, совсем без рук останется? Он прикусил губу. Но ведь всё равно надо делать всё, что только в твоих силах. А если бы папка или солдат какой стали себя жалеть? Ой-ой, я без руки никак не могу, отправьте меня в тыл.

Димка переступил ногами, поворачиваясь. Самодельная тумба качнулась, но устояла. Как бы барьеры не разъехались. Димка выдохнул и протянул руку. Если быстро, то, может, ладонь уцелеет. Потом приладят протез.

Сияние темпорамы било по глазам. Пальцы сомкнулись.

Пусто. Осколок летел ещё выше, чем виделось снизу. Не хватало, наверное, сантиметров трёх-четырёх, чтобы его достать. Ладно. Димка кашлянул, упрямо сжал губы и поднялся на цыпочки. Не хочет по хорошему…

— Was ist das?

Живот у Димки скрутило холодом.

Повернув голову, он увидел старика в измятом, испачканном фраке. Тот оторопело наблюдал, как с конструкции из барьеров в его темпораму запускают руки.

— Ich jetzt, — сказал Димка и потянулся вверх.

Рукав куртки, соприкоснувшись с электромагнитным коконом, посыпался пылью.

Осколок — что ж ты будешь делать! — снова не дался. Но Димка почти зацепил его. Распухающие, изменяемые временем пальцы уловили жар, идущий от маленького, хищного кусочка железа.

— Runter! Unmoglich! (Вниз! Нельзя!)

Старик шагнул к тумбам. Лицо у него выражало крайнюю степень негодования. Кроме того, он, похоже, узнал маленького унтерменьша, недавно доставившего ему неприятности со своими пальцами.

— Schei?e!

Старик поднял руки, чтобы сдёрнуть мальчишку вниз. Димка со всей ясностью вдруг понял, что в запасе у него осталось всего одно мгновение. Одно. И он, оттолкнувшись от тумбы, прыгнул вверх, стараясь хотя бы сбить с пути корявый, увёртливый осколок.

Время замерло.

Бам-мм! — поплыл, растянулся басовитый звук. Затрещали, словно обгорая на огне, и так короткие волосы. Димка ощутил горячую боль в ладони, закричал и с грохотом обрушился куда-то во тьму.

— Unmo…

Казалось, пальцы правой руки сжали в тисках.

Пальцы — и мизинец, и безымянный — похрустывали и плющились, и с каждым поворотом винта боль только нарастала.

Димка застонал.

— Я здесь, здесь. Болит? — сказал кто-то рядом.

Димка удивился голосу. Голос был знакомый, ещё из доприютского прошлого. Мягко звякнули пружины.

Я в кровати? — удивился Димка, страшась проснуться окончательно.

— Сейчас.

На руку, на несуществующие пальцы подули.

— Вот так. Вот так. Лучше?

Димка кивнул и, не веря, приоткрыл один глаз. Человек сидел напротив окна, и утренний свет, проникающий в комнату, скрадывал его черты.

— Мама? Мамочка!

Он обнял её, умостившуюся на краешке кровати, прижался всем телом. Его затрясло. Ему казалось, что-то в нём распухло, как в темпораме, перекрывая доступ воздуха в горло, а крови к сердцу. Так бы и замереть картинкой во времени.

— Ты жива!

— Конечно, жива, — сказала мама, гладя его по голове.

Она была такая, как он помнил. Светлые волосы. Карие, добрые глаза. Только платье мама сменила на светлое, в синий горошек, и чуть-чуть осунулась.

Димка разрыдался.

— А я думал, ты умерла!

— Я жива, Митька.

Димка поднял голову. Глаза его были полны слёз.

— А папа?

— Так он на завод ушёл, — сказала мама.

— Живой?

— А какой ещё?

Димка прижался к маме снова.

— А немцы? — прошептал он. — Фашисты? Они были?

— Что ты, Митька? Победили мы их. В сорок пятом победили. Не помнишь что ли? Сам же девятого мая горло рвал.

— Нет.

Победили?

Счастье мурашками заскакало по коже и затопило Димку по самую макушку. Победили. Победили! Как же хорошо! Всем унтерштурмфюрерам — по зубам. Ура!

Но сердце его едва не разорвалось, когда он услышал из окна звонкий голос:

— Димыч, выходи гулять!

Тогда Димка вывернулся из маминых рук и, подскочив к подоконнику, заорал:

— Сейчас, Лёшка! Я только оденусь.

© Copyright Кокоулин А. А. (leviy@inbox.ru)

Content

Андрей Алексеевич Кокоулин
Темпорама "Бой в июне"