Наталья Черёмина

Кийя

Три с половиной тысячи лет назад самым могущественным государством на земле по праву считался Египет. Фараоны были богатейшими людьми, способными купить не только процветание, но и мир на своих границах. Царствование Аменхотепа Третьего называют золотым веком, потому что мощь и величие египетской державы возросли в его время так, как не возрастали ни до, ни после него.

Перепиской и подарками Аменхотеп добивается больше, чем стрелами и боевым топором. Из всех стран и городов Сирии, Палестины и Междуречья к нему летят письма с заверениями в вечной дружбе и с просьбами золота. Аменхотеп не скупился на золото, которого в его стране было «что песка под ногами».

В ответ все иноземные владыки, от маленьких сирийских князей до могущественного вавилонского царя, считают за честь отправить свою сестру или дочь в гарем стареющего фараона. Юные красавицы благородных кровей остаются в египетской столице в качестве заложниц политической стабильности. Им дают новое имя, обряжают в египетские одежды и приучают молиться египетским богам.

Они живут в неге и роскоши царского гарема, который называется Местом Красоты. Их праздное существование в ожидании прихода своего господина разбавляется пирами, сплетнями, интригами и плотскими утехами. Ближе к фараону часто становятся те, кто лучше других владеет искусством любви и страсти. Однако Царицей могла называться только первая жена фараона, египтянка по крови и часто его родственница.

Весной 1353 года до нашей эры в столицу одного из самых сильных азиатских государств, Митанни, прибыло посольство Аменхотепа Третьего и караван с дорогими подарками. Прибытием этого посольства завершались долгие переговоры о передаче одной из дочерей митаннийского царя в жены наследнику египетского престола, Аменхотепу Четвертому…

Небо хмурилось над Вассоканом. Холодный северный ветер собирал тяжелые тучи и гнал их низко над городом, над узкими улицами, просторными площадями и высокими родовыми башнями-димту. Эпицентр будущей грозы собирался над дворцом владык Митанни.

Старый царь Тушратта чувствовал приближение бури всеми своими ноющими костями. Он только что закончил осмотр подарков своего будущего зятя, наследника египетского престола. Все, что так высоко ценилось в его краях: изящная мебель и посуда, золотые украшения, тонкие ткани, благовония и лечебные притирания, — было предоставлено в достаточном количестве и разнообразии. Кроме того, посол фараона, Мени, клятвенно заверял, что по прибытии невесты ко двору его повелителя Тушратта получит еще один обоз, превосходящий этот по крайней мере в два раза. Царь придирчиво осмотрел все подарки, ощупал ткани, понюхал и даже попробовал на вкус благовония, посидел на креслах с изысканно инкрустированными спинками, набросил на плечи шкуру леопарда и остался весьма доволен. Все идет как по маслу, настроение отличное, вот только если бы не эта ломота в костях…

Кряхтя, Тушратта вернулся в зал приемов и в присутствии почтительно склонившегося Мени надиктовал писцу послание для царствующего фараона Аменхотепа Третьего и отдельно для его сына, наследника и младшего соправителя Аменхотепа Четвертого. Лично вдавил в еще мягкую глину свою печать, сказал послу все полагающиеся по формуляру слова и наконец-то остался один. По залу гуляли сквозняки, и, несмотря на пылающий в очаге огонь, было по-зимнему холодно. Тушратта снял тяжелую круглую корону, отлитую из серебра, закутался по уши в длинный плащ из овечьей шерсти и подумал, что фараон счастливее его уже потому, что никогда не мерзнет. Старый царь вздохнул. Скоро он отправляет в страну вечного лета свою вторую дочь. Отправляет не для праздного наслаждения жизнью, а для работы, требующей полной самоотдачи. Пожалуй, настало время поговорить об этом с будущей женой фараона.

— Позвать Тадухеппу!

Слуга, до этого невидимый за толстой круглой колонной, молча поклонился царю и отправился исполнять поручение. Через несколько минут в комнату пружинящей походкой вошла высокая девушка в зеленом шерстяном платье, расшитом золотыми нитками и подпоясанном широким поясом с самоцветами. Платье было толстое, тяжелое, но это не могло скрыть необыкновенной стройности фигуры девушки. Она была тонкой, но не хрупкой, ее молодое тело было сильным и упругим, движения — полны затаенной хищной грации. Девушка склонилась перед седоволосым царем, тут же выпрямилась и посмотрела на него взглядом, полным любопытства.

— Дочь, сядь. У нас будет долгий разговор, — распорядился Тушратта и продолжил, когда та устроилась на табурете у его ног: — Я доволен твоими успехами в постижении египетского языка.

— Еще я выучила все иероглифы и теперь могу читать! — нетерпеливо перебила она, явно ожидая похвалы.

— Надеюсь, ты так же преуспела в хороших манерах? — холодно спросил Тушратта, и царевна смущенно опустила голову. — Что ж, теперь ты сможешь говорить с египтянами на их родном языке, но не советую тебе сразу обнаруживать это. Возможно, ты успеешь услышать кое-что полезное для себя и для всех нас. Тем более не обнаруживай своего умения читать иероглифы. Ни сразу, ни потом. Если спросят — говори, что учила, но это слишком сложно для тебя.

— Это совсем не сложно для меня! — гордо заявила Тадухеппа и вновь осеклась под суровым взглядом отца. — Да, конечно, я никому не скажу…

— Твоя сестра уже давно живет в Египте и исправно выполняет обязанности, которые я на нее возложил. Это видно по тому, что золотой поток от фараона не иссякает. Но на тебя возлагается куда большая ответственность. — Тушратта помедлил, чтобы дать дочери прочувствовать важность их разговора. Тадухеппа замерла и не сводила с отца расширенных от волнения глаз. Удостоверившись, что она больше не будет перебивать его, Тушратта продолжал: — Сестра твоя отправилась ко двору старого фараона, когда он был еще крепок и здоров. Ситуация в Египте и в нашей стране была стабильной. Хетты вели себя тихо, напуганные нашим союзом с фараоном. Но сейчас все по-другому. Дни Аменхотепа Третьего сочтены, он непоправимо болен и уже не мыслит трезво. Его сын и соправитель начинает принимать самостоятельные решения, и эти решения порой ставят в тупик даже его подданных. Он вошел в конфликт со жречеством их верховного бога и затеял передел собственности храмов. Это грозит нестабильностью в Египте. И это уже почуяли хетты, начав передвижение войск к границам.

— Это значит… — озадаченно пробормотала Тадухеппа.

— Стали готовиться к войне, дочка. Я говорю с тобой как с мужчиной, как с военачальником, потому что твоя миссия подобна военной операции. И ты должна это понять и вести себя не как маленькая девочка, а как государственное лицо.

Выдержав паузу, в течение которой щеки Тадухеппы заливала то краска гордости, то бледность страха, Тушратта с нажимом произнес:

— Молодой фараон в начале своего пути, и ты должна будешь оказать на него влияние.

— Но все знают, что иноземные жены живут отдельно от фараона и не всегда удостаиваются даже его визита в опочивальню!

— Да, так было всегда. Твоя сестра тому пример — она припеваючи живет в Месте Красоты и лишь изредка напоминает владыкам Египта о себе и о своей стране. Но времена меняются. И не всегда в нашу пользу. Империя хеттов накопила достаточно сил, чтобы сделать нас своей провинцией.

— Как это могло случиться? Еще совсем недавно они боялись нас.

— До тех пор, пока наши вассалы из провинции Ашшур хранили нам верность. Но ашшурцы вышли из повиновения, не платят налоги, а кое-где даже провозглашают себя самостоятельной Ассирией и пытаются заигрывать с Египтом за нашей спиной.

— А Египет? — еле слышно спросила Тадухеппа.

— Официально они их не принимают, а неофициально, как известно из наших источников, ашшурцы вели переговоры с молодым наследником.

— Подожди, отец, у меня кружится голова. Давай по порядку. Ашшурцы ослабляют нас своим неповиновением. Хетты грозят воспользоваться нашей слабостью. Египтяне ведут переговоры с ашшурцами. А как обстоят дела у египтян с хеттами?

Тушратта ласково улыбнулся:

— Моя дочь. Я в тебе не ошибся, когда решил послать именно тебя, а не твоих младших сестер. Хетты пока приглядываются к Египту и ждут, что будет, когда власть полностью перейдет к Аменхотепу Четвертому. У них не так много средств и сил, чтобы нападать сразу и на нас, и на них. Хотя египетские владения в Ханаане для хеттов всегда были лакомым кусочком. Но мы ближе и пока слабее. Твоя задача — убедить нового фараона не принимать посольства ашшурцев и заниматься больше внутренними делами, нежели внешними, не обращая внимания на северные вассальные государства. Тогда с помощью богов мы избежим нападения хеттов, которые предпочтут отвоевать Ханаан с его богатыми портовыми городами. А если хетты нападут на нас, надо, чтобы фараон немедленно прислал свои войска на подмогу. Ну и конечно, золото. Чтобы оно продолжало поступать в нашу казну так же исправно, как и при старом фараоне…

— Отец, ты требуешь от меня невозможного, — решительно заявила Тадухеппа. — Я еду в Египет, чтобы жить во дворце как… домашнее животное. Большую роль мне не позволят сыграть, как будто ты не знаешь!

— Для этого и понадобится твоя светлая голова, дочка! А еще молодость и красота. Ты должна будешь стать для фараона близкой подругой, возлюбленной и советником. Ты должна завладеть его мыслями и внушить все, что полезно для твоей отчизны.

— Молодость и красота? Я слышала, что у молодого наследника уже есть жена, его главная супруга и будущая царица, Нефертити. Люди говорят, что она красива и сладкоголоса, как богиня. К тому же его родственница. Я не справлюсь.

— Чтобы я не слышал от тебя таких слов! — воскликнул Тушратта и побагровел от ярости. — Не справишься? Ты не справишься? Да, Нефертити его двоюродная сестра, и они знакомы с пеленок. Да, к их дому не подступиться со стороны — эта семейка провинциальных жрецов плотно опутала все этажи власти Египта. Но ты — это ты! Ты митаннийская царевна, наследница империи Хурри, в твоих жилах течет кровь арийских вождей! И ты моя дочь! У тебя все получится. Ты нужна своей стране, от тебя многое зависит.

Тадухеппа опустила плечи, словно на них опустилось непосильное бремя. В глазах щипало, и она отчаянно боролась с подступившими слезами, чтобы не обнаружить при отце свою слабость. Тушратта, тоже боровшийся с желанием обнять дочку и успокоить, как в детстве, мягко сказал:

— Я знаю, что ты испугана и растеряна. Ты думаешь, как тебе поступать. Не бойся, я тебе помогу. Я буду регулярно слать тебе письма с инструкциями. Кроме того, ты ведь будешь не одна. Ты отправишься в Египет со свитой в сотню человек. Все, кто окружал тебя в твоих покоях: рабыни, гардеробщицы, массажистки, лекари, даже конюхи и егери, — поедут вместе с тобой. Отправятся и мои люди, чтобы в нужный момент дать тебе хороший совет и проконтролировать ситуацию. Ты можешь взять своих подруг из придворных дам. Можешь даже взять статую бога.

— А можно Иштар? — спросила Тадухеппа и смущенно покраснела.

— Ох уж мне эта мода на вавилонских распутных идолов, — проворчал Тушратта, но улыбнулся уголками глаз. — Ты можешь взять с собой статую богини, и, мало того, жрица Иштар поедет вместе с тобой по моему личному распоряжению.

— Отец? — от удивления Тадухеппа открыла рот и стала похожа на птицу.

— Хе-хе. — В старческом смешке неожиданно проскользнули легкомысленные нотки. — Тебе ведь надо обучаться искусству любви. А кто же научит тебя лучше, чем вавилонская храмовая блудница?

Тадухеппа, воспитанная в чистоте и строгости старых хурритских традиций, залилась краской до ушей и не нашлась что сказать на это. Она опустила глаза и стала нервно теребить золотую бахрому на поясе. Царь, решивший не мучить больше свою целомудренную дочь, строго завершил разговор:

— Тебе надо будет влиять на фараона. И возможность у тебя будет одна — на фараоновом ложе. Это значит, что на ложе ты должна быть божественной. Иди в свои покои и жди жрицу, она должна явиться сегодня до заката. Обучение начинай сразу же. Это дело государственной важности. Ступай.

Все еще пунцовая, царевна поклонилась и вышла из зала приемов. Тушратта вновь ухмыльнулся, но тут же стал очень серьезным и даже печальным.

— Надежда на тебя, моя девочка, — прошептал он и нахмурился своим мыслям.

Вихрем ворвавшись в свою комнату, Тадухеппа, не обращая внимания на щебет служанок, устремилась прямо к большому серебряному зеркалу. Она внимательно вглядывалась в свое отражение, будто силясь разглядеть в этом привычном образе нечто новое. Из-под широких прямых бровей на нее смотрели огромные и чуть раскосые черные глаза. Бледное овальное личико с заостренным подбородком, тонкий прямой нос, нежный, еще совсем детский рот с пухлыми мягкими губами. Красивая четырнадцатилетняя девушка. По египетским меркам немного перезрелая — у них принято жениться в двенадцать лет. У Тадухеппы было две хорошенькие младшие сестры, но царь решил послать именно ее — за ум, за смелость, за решительность. Да, этого было хоть отбавляй на охоте и на играх — а она предпочитала мальчишеские забавы, такие, как стрельба из лука, гонки на колесницах, даже борьба. Но здесь совсем другое дело. Тадухеппа была в отчаянии. Ей казалось, что легче умереть на месте, чем оправдать ожидания отца. Припомнилась фраза, случайно брошенная кем-то из царедворцев: «Постельная дипломатия». Нет, это не по ее части. «Я не смогу. Не смогу…»

— Ваше высочество, прибыла госпожа Шубад, жрица Иштар.

Тадухеппа вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла крупная женщина, примерно с нее ростом, но гораздо полнее. Мощные плечи, высокая грудь и царственная осанка придавали фигуре монументальность. По лицу было совершенно непонятно, сколько ей лет. Может быть, двадцать пять, а может быть, сорок пять. На гладкой коже не было ни одной морщинки. Высокие скулы, тонкие, чуть надменно изогнутые губы и брови дугой делали ее удивительно похожей на каменное изображение Иштар в личной модельной царевны. У Тадухеппы даже мелькнула мысль, что это статуя богини ожила и явилась пред ней.

— Я не ожидала тебя так рано, — пробормотала девушка и вновь покраснела, когда вспомнила, за чем именно явилась к ней жрица.

Глаза у Шубад были большими, глубокими, с чуть опущенными вниз уголками. Глаза выдавали возраст — у юных дев взгляд совсем иной. Тадухеппе стало немного не по себе, ей показалось, что жрица видит ее насквозь, вместе с ее трусливыми мыслями.

— Я выехала из Баб-Илима сразу же, как только получила послание государя Тушратты, — молвила Шубад по-хурритски, но с чудным акцентом.

— Откуда? Ах да, из Вавилона. — Царевна смутилась еще больше, чувствуя себя маленькой, бестолковой девчонкой.

— В доме Иштар я была второй после верховной жрицы, — спокойно и даже немного певуче продолжала Шубад, — но, получив призыв дружественного государя, я тотчас откликнулась. Это большая честь — стать личной наставницей митаннийской царевны.

— А вавилонский правитель не был против?

— Слуги Иштар подчиняются только верховной жрице. Та благословила меня, поскольку в вашей стране культ богини почитается и одаряется исправно.

— Я молюсь Иштар больше, чем кому бы то ни было, даже больше, чем нашему Тессобу, — горячо заверила гостью Тадухеппа.

— Богиня услышит тебя и возьмет под свое покровительство, царевна, — ответила ей Шубад. — Итак, ваше высочество, до твоего отъезда в Египет осталось совсем немного. Я печалюсь тому, что твой отец не призвал меня ранее, ибо наука любви не так проста, чтобы постичь все ее премудрости за несколько дней. Но мы приступим к занятиям немедленно и, надеюсь, сможем подготовиться к твоей встрече с фараоном. Только прежде позволь мне подкрепиться с дороги и совершить омовение. Я проделала немалый путь.

— Да, конечно. Слуги покажут тебе твои покои. Я распоряжусь насчет ужина.

— Не стоит, ваше высочество. В моей свите есть и повара.

— Ты боишься, что тебя отравят? — с вызовом бросила Тадухеппа.

— Прости, царевна, что невольно обидела тебя. Вовсе нет, я полностью доверяю тебе и твоему отцу. Но я жрица, и сейчас у высших служителей Иштар пост. Никто не сможет приготовить мне нужную пищу с соблюдением всех необходимых ритуалов, кроме моих слуг.

— Быть так. Я жду тебя.

Меньше чем через час Шубад вновь появилась на пороге покоев Тадухеппы. Она была уже не в темном дорожном плаще, а в строгом платье из светлой, желтоватой шерсти. Из украшений на ней были только пояс, отделанный яшмой, да широкий золотой гребень, поддерживающий иссиня-черные волосы в высокой прическе.

— Любовь — это наука для двоих, — спокойно изрекла Шубад и умолкла, глядя на Тадухеппу.

Та сделала знак притихшим служанкам, и они покинули комнату царевны. Дождавшись, когда последняя из служанок закроет за собой дверь, Шубад спросила:

— Ты девственница? — И тут же ответила сама себе: — Ну конечно, ты ведь предназначаешься для ложа великого государя. Хотя, я уверена, государю сей факт совершенно безразличен. Глупый формуляр предусматривает твой осмотр лекарями фараона, поэтому мы не сможем постигать науку опытным путем. Что ж, трудность задачи повышает интерес к ее решению.

Шубад слегка усмехнулась и подошла к очагу, выложенному посреди комнаты. Достала из рукава щепотку какого-то порошка и бросила в огонь. По комнате сразу же распространился тонкий и одновременно сильный аромат. Шубад некоторое время задумчиво посмотрела на пляшущие язычки огня и с сожалением произнесла:

— Тебе придется верить мне на слово. Так вот, первая истина, простая и сложная одновременно. Не научившись получать удовольствие сама, ты не сможешь в полной мере дать его другим.

Тадухеппа еще со слова «девственница» терзалась противоречивыми чувствами, такими, как стыд, гнев и любопытство. Она то краснела, то бледнела, руки ее дрожали, глаза бегали, словно ища поддержки. Шубад заметила ее состояние и изрекла второй постулат:

— В любви нет места стыду, прекрасно все, что хочется, только если любимый не против. Вот что тебе хочется? — неожиданно спросила она.

— Ничего, — сквозь зубы ответила Тадухеппа, сознавая, что хочется ей одного — выгнать эту бесстыдницу из дворца.

— Конечно, ничего. Ты ничего не знаешь про себя. Ты спишь. Наша цель — разбудить твою чувственность. А потом научить работать ее на благо твоему мужчине.

— А я думала, что ты научишь меня танцам, массажу и еще чего там есть, — небрежно сказала Тадухеппа, отчаянно пытаясь скрыть свою неуверенность под маской снисходительной насмешки.

— Именно так, ваше высочество. И начнем мы с танцев. Я просто хочу, чтобы ты поняла основополагающее. Даже на примере танца. Тебе должно самой нравиться танцевать, чтобы это понравилось и еще кому-то. Теперь ясно?

— Ясно, — ответила Тадухеппа, и на сей раз ее ответ был искренним.

Раздражение от первого знакомства прошло, и Тадухеппа окунулась в новую науку с головой, так же как до этого окуналась в египетский язык, письмо и этикет. Шубад все так же смущала ее своими порой неожиданными заявлениями, но любопытство царевны взяло верх над ее враждебностью. Кроме того, танцы всецело захватили Тадухеппу, любящую подвижные игры и развлечения. Правда, сейчас от нее требовалось не быстро бегать, высоко прыгать и метко стрелять, а двигаться в такт музыке и получать от этого удовольствие.

— Расслабь мышцы! — прикрикивала на нее Шубад. — Это не тренировка, это искусство. Ты должна слушать музыку и слушать свое тело.

— Но как же я буду исполнять заученные движения, если буду слушать свое тело?

— Никто не требует от тебя четкого исполнения приказов — ты же не солдат! Ты можешь и должна двигаться свободно. Но для этого нужно раскрыться.

Тадухеппа не понимала, что значит «раскрыться», да и много из наставлений жрицы было ей непонятно, но интуитивно чувствовала, что та от нее добивается. Царевна вызывала в своей памяти образы взволновавших ее когда-либо мужчин — худенького и серьезного сына управляющего дворцовым хозяйством, с которым играла в детстве, своего молодого дяди, которого видела всего лишь раз на прошлогоднем параде войск. Приходили на ум и совсем нелепые картины, не связанные с мужчинами, но будоражившие ее воображение в разное время, — ласки молодой кобылицы и вороного жеребца из отцовской конюшни, танец жрицы Иштар на празднике плодородия, красивая рабыня, помогающая принимать ей ванну… Эти образы помогали ей сосредоточиться на танце, делали ее движения более открытыми и плавными, заставляли ее кожу по-особенному гореть. Шубад тоже все это видела и одобрительно кивала головой.

Вскоре Тадухеппа освоила пять танцев, среди которых был и тот самый танец плодородия, который так запал ей в душу. Но больше всего царевне понравился танец с кинжалами, опасный и агрессивный. Она хорошо владела разными видами оружия — сказывалось отцовское воспитание и дружба с братьями. Поэтому она легко и умело проделывала самые сложные движения, при этом умудрившись ни разу не поцарапаться.

— Обычно после первого раза девушки заливаются кровью, — с восхищением отметила Шубад. — У тебя ловкие руки.

Воодушевленная ее словами, царевна снова и снова повторяла самые трудные па, подбрасывала кинжалы, ловила их в прыжке и вопросительно смотрела на свою наставницу, ожидая новой похвалы. Однако Шубад не увлекалась поощрениями. Удостоверившись, что ее ученица делает успехи, жрица заявила:

— Теперь, когда ты выучила все движения и постигла их затаенные смыслы, забудь о правилах!

— Как это? — ошарашенно спросила Тадухеппа.

— Очень просто. Чтобы получился настоящий танец соблазнения, ты должна взять из каждого понемногу. Из какого больше, а из какого меньше — почувствуешь по ситуации. Ты поймешь по настроению мужчины, кого бы он хотел видеть в этот момент — послушную рабыню или грозную воительницу. И конечно, ты должна прислушаться к себе. Кем ты себя видишь — тем и будь. Все зависит от тебя.

За недолгое время знакомства с Шубад царевна привыкла к ней и неожиданно для себя самой привязалась. Мать Тадухеппы умерла шесть лет назад, при родах своего последнего, одиннадцатого по счету, ребенка. Вряд ли царевна отдавала себе отчет, но ей нужна была взрослая женщина, которая могла бы выслушать и дать дельный совет. Отец, конечно, был мудр, но у него были совсем иные заботы. Поэтому, когда Тушратта объявил дочери день отбытия, первым ее вопросом был:

— Шубад поедет?

— Да, я тебе об этом давно говорил. — И, видя выражение огромного облегчения на ее лице, ревниво прибавил: — Может быть, скажешь отцу, что будешь скучать?

Блаженство на лице девушки сменилось удивлением, а затем гримасой боли.

— Отец! — И она бросилась ему на шею, обливаясь слезами.

Впервые она по-настоящему почувствовала, что ей придется уехать далеко от дома и она никогда не увидит людей, рядом с которыми родилась и росла. Конечно, ее служанки, вся челядь ее покоев отправятся с ней и будут окружать заботой, как и прежде. Но Тадухеппа была царственной особой, эта забота была чем-то само собой разумеющимся, чего она даже не замечала, как не замечала и людей, которые были ей не ровня. А отец, братья, сестры, члены их семьи, придворные — все привычные лица, которые она видела каждый день, с которыми дружила, ссорилась, мирилась, играла, даже дралась, — они вдруг все вместе канут в прошлое, навсегда исчезнув из ее жизни. Ей стало страшно, очень страшно. И в этой пустоте грядущего одиночества, которая поджидала ее совсем близко, единственным светлым маячком была Шубад.

Теперь вавилонская жрица сопровождала царевну повсюду, даже на официальных мероприятиях. Вместе с Тадухеппой она присутствовала и на приеме египетского посла Мени, который на сей раз не приносил дары, а вместе с митаннийским царем проверял список приданого невесты, выставленного на широком внутреннем дворе. Тушратта отправлял вместе с царевной табун лошадей, тяжелую боевую колесницу, оснащенную длинными лезвиями на осях колес, и десять повозок со всевозможным дорогостоящим скарбом. Здесь были оружие и доспехи, ценные в Египте самоцветы — бирюза и яшма, пестрые ковры и тяжелые медвежьи шкуры. С особенным интересом и почти мальчишеским восхищением посол разглядывал оружие, сделанное из железа: в Египте этот металл не добывался и ценился на вес золота. Тадухеппа невольно залюбовалась чужеземцем — его широкими плечами, смуглой гладкой кожей и прямыми, словно вырубленными из камня чертами лица. Это не укрылось от глаз Шубад. Будто желая подразнить девушку, она сказала невинным голосом:

— О, Иштар, какой красивый мужчина! Будь я помоложе — ни за что не пропустила бы его.

Тадухеппа покраснела до корней волос. Чтобы никто не заметил ее замешательства, она напустила на себя холодный, надменный вид, но в душе бушевали бури. Когда же Мени приблизился к ней, чтобы сделать формальное предложение стать женой фараона, царевна словно проглотила язык. Сердце готово было выскочить из груди, щеки горели. Мени поклонился, и до нее долетел слабый запах его благовонных притираний. У Тадухеппы закружилась голова.

Вечером Шубад зашла в покои, когда царевна уже ложилась. Приказав служанкам удалиться, она подошла к широкой кровати, на которой под шкурами съежилась Тадухеппа, и присела на краешек.

— Сейчас я дам тебе еще один урок, очень важный.

— Прямо сейчас?

— Да, это самое подходящее время.

— Тогда я оденусь.

— Наоборот, оставайся в кровати. Только дай мне свою руку.

Царевна дала ей руку, дрожащую от волнения. Шубад спокойно взяла ее в свою и будничным тоном осведомилась:

— Ты уловила запах Мени?

— З-запах? — Царевна вновь почувствовала, что краснеет.

— Чем от него пахло? Потом?

— Нет, благовониями.

— Какими?

— Кажется, ладаном.

Шубад быстро встала, подошла к ларцу и вытащила из него небольшой каменный сосуд с ладаном. Открыла его, поставила в изголовье кровати Тадухеппы и села на свое место, вновь завладев рукой царевны.

— А теперь представь, что ты не обязана стать чьей-то женой. Что ты вольна распоряжаться собой и своим телом. Представь, что ты призвала Мени, потому что хочешь его на свое ложе. И что он с радостью откликнулся, потому что тоже мечтает тобой обладать…

— Прекрати! — Тадухеппа выдернула руку из цепких пальцев Шубад. — Как ты смеешь? Эти слова — крамола, за которую можно поплатиться головой!

— Выслушай меня! И слушай меня до тех пор, пока я не перестану быть твоей наставницей! — грозно прикрикнула Шубад. — Я не предлагаю тебе следовать этим словам. Ты должна лишь представить себе это. Отпусти свою фантазию. Нарисуй эту картину в голове.

— Что с этого толку?

— Я пытаюсь разбудить твою чувственность. Есть мужчина, который тебе нравится, есть кровать, в которой ты вольна делать все, что угодно, — никто не увидит. Есть я.

При этих словах Шубад склонилась над Тадухеппой, взяла ее руку и поднесла к губам царевны.

— Облизни палец, — скомандовала жрица таким тоном, что она и не думала ослушаться.

Шубад потянула ее руку вниз, под тонкую полотняную рубашку. Когда собственный мокрый палец ткнулся между ног царевны, та вздрогнула.

— Не думай сопротивляться, — грозно предупредила Шубад.

Продолжая держать Тадухеппу за руку, ее же пальцем Шубад разлепила слипшиеся волоски и нащупала в складочке чувствительное место. Царевна хотела крикнуть, вырваться, но силы оставили ее, и вместо крика вырвался протяжный вздох. Шубад отпустила ее руку и выпрямилась, палец же Тадухеппы словно прирос к пульсирующему, растущему бугорку.

— Закрой глаза, — повелительно сказала жрица, и царевна повиновалась. — Представь, что в твои покои входит Мени. Он приближается к тебе. — Голос Шубад становился все тише, она тихо пятилась к двери. — Вот он уже рядом. Вдохни его аромат. Он ложится рядом. Он твой. Делай с ним что хочешь.

С этим она выскользнула из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь, оставив Тадухеппу наедине со своими фантазиями.

На следующий день обоз с невестой фараона отправлялся в дорогу. Перед отъездом вся царская семья отправилась в местечко Кумме — центр почитания верховного бога митаннийцев, Тессоба. Рано утром хмурая, невыспавшаяся царевна прошла мимо своей наставницы, не удостоив ту взглядом. Шубад нагнала ее уже во дворе.

— Ты не выглядишь отдохнувшей, ваше высочество.

— Оставь меня, Шубад. Я сыта по горло твоими уроками. Дай мне спокойно попрощаться с родным домом, — нервно ответила Тадухеппа и поспешила отойти от жрицы.

— Но ты все равно остаешься моей ученицей, а я — твоей наставницей. Это воля твоего отца, — сказала Шубад вдогонку и слегка усмехнулась.

Весь оставшийся день она старалась держаться в тени. Царская семья прощалась с Тадухеппой, во дворе слышался и церемониальный, и вполне искренний плач. Царевна была облачена в серую хламиду, на голове красовался венок из дубовых листьев — обрядовое облачение. Царь держался прямо и сухо, лишь изредка наклоняясь к дочери, чтобы дать последние наставления. Сестры рыдали, не таясь, братья стояли молча, сцепив зубы и сжав кулаки. Рабы поспешно грузили телеги, чистили оружие, снаряжали лошадей.

Тадухеппе позволили ненадолго зайти в зал приемов, чтобы окинуть прощальным взглядом сердце митаннийской державы. Она медленно прошлась вдоль стен каменной кладки, словно пытаясь рассмотреть все их трещинки, запечатлеть в своей памяти все узоры из волнистых линий, которыми были расписаны толстые круглые колонны. Она ступила на середину зала, обошла огромный очаг, выложенный голубым речным камнем, приблизилась к высокому деревянному трону своего отца. Толстый цветастый ковер, разложенный на троне, чтобы его величеству было мягче сидеть, свисал по бокам и прикрывал головы двум могучим каменным быкам, поддерживающим подлокотники трона с двух сторон. Усевшись на ступеньку у подножия трона, где она обычно занимала место рядом с отцом, Тадухеппа подняла глаза к потолку. Высокий, в перекрещенных балках из ливанского кедра, он был выкрашен голубой краской, как небо. Смигнув слезы, царевна насупилась и сказала еле слышно:

— Я не предам тебя. Я тебя больше никогда не увижу, но я буду тебе служить до конца дней.

Она сама не знала, к кому обращается — к отцу, или к семье, или к стране. Скорее всего, сейчас все это слилось для нее в нечто единое и неразделимое.

— Ваше высочество, обоз готов, — сообщил придворный конюх, почтительно склонившийся в конце зала, и Тадухеппа поднялась.

— Что ж, едем.

Царская семья отправилась в Кумме на колесницах, а обоз неспешно следовал за ними. К тому времени, как поезд невесты прибыл на место, служения в храме Тессоба, бога-громовержца, уже подходили к концу. Шубад, ехавшая с обозом, остановилась у мрачного строения из черного камня с плоской крышей и рядом квадратных колонн на фасаде. Из высокого, но узкого дверного проема показались Тушратта, Тадухеппа и верховный жрец. Шубад с презрением посмотрела на служителя варварского, с ее точки зрения, культа. Жрец с длинными взлохмаченными седыми волосами, одетый в черный балахон весь в маслянистых пятнах, похожих на кровь, любовно поглаживал белый череп собаки, болтавшийся у него на поясе. Пронзительным, высоким голосом он выкрикнул заклинания и перевязал тряпкой руку царевны, которую перед тем сам же и порезал кремневым ножом. Кровь царской дочери окропила подношения Тессобу — хлеб, вино и баранью голову, оставшиеся на алтаре в глубине храма.

Здесь, на пороге Дома Тессоба, произошло прощание Тадухеппы с отцом. Впервые за все время Тушратта дал волю своим чувствам и обнял любимую дочь. Смахнул слезинку, предательски просочившуюся из глаза, решительно оттолкнул дочь и вместе со жрецом зашел обратно в храм, чтобы продолжить молитвы. Тадухеппа же отправилась в свою повозку, где ее ждала Шубад. Не говоря ни слова, царевна легла на скрипучий пол, устланный мягкими шкурами, завернулась в покрывало и отвернулась к стене. Так она лежала весь день и всю ночь, и Шубад ни словом не потревожила ее.

На следующий день обоз уже подошел к Евфрату и свернул вдоль реки. Возглавлял его отряд митаннийских воинов, замыкали — отборные воины египетского войска под началом посла Мени. Митаннийцы были одеты в длинные пестрые халаты и шерстяные колпаки. Египтяне же явно не рассчитывали на холод, они зябко переминались голыми коричневыми ногами, торчащими из-под коротких холщовых юбок, и кутались в волчьи шкуры, любезно одолженные Тушраттой. Царевна во все глаза смотрела на их необычное обмундирование, плетеные шлемы и большие прямоугольные щиты. У митаннийских воинов щиты были маленькие и круглые, но они все равно выглядели более защищенными в своей плотной одежде и кожаных жилетах с медными пластинами. Голые тела египтян укрывали кольчуги, похожие на рыбью чешую, весьма хрупкие на вид.

Мени все время находился неподалеку от повозки царевны, вместе с командиром митаннийского отряда. Сам обоз состоял из нескольких десятков больших крытых повозок, в которых уместился штат прислуги Тадухеппы, писцы и соглядатаи Тушратты, а также подарки фараону. Рядом конюхи гнали табун лошадей, кругом сновали разведчики, готовые в любой момент предупредить об опасности. За несколько дней до отправки обоза из Вассокана выехали гонцы, которые разносили грамоты митаннийского владыки по всему пути следования невесты фараона. Маршрут составили так, чтобы путь пролегал как можно дальше от границ с Хатти. Но это вынуждало делать слишком большой крюк в пустыню, где существовала угроза нападения кочевников. Путь предстоял долгий и опасный, поэтому все были начеку.

Как только Тадухеппа проснулась утром следующего дня, Шубад как ни в чем не бывало сообщила:

— Здесь у нас не будет возможности попрактиковаться в танцах, поэтому все время поездки я посвящу искусству массажа. Я покажу тебе множество точек на теле человека, которые отвечают за наслаждение и за боль, за здоровье и даже за смерть. Я научу тебя, как с помощью массажа можно заставить человека расслабиться так, чтобы он уснул под твоими руками. Или, наоборот, возбудиться так, чтобы он весь дрожал как в лихорадке. Или кричал от удовольствия. Или плакал от бессилия.

— Шубад, прости, что я была груба с тобой, — тихо проговорила Тадухеппа.

— Груба, ваше высочество? Я ничего такого не заметила, — насмешливо ответила жрица, но, видя, что ее подопечная искренне раскаивается и очень расстроена, серьезно прибавила: — У тебя не получилось, да? — Тадухеппа кивнула, а Шубад продолжала: — Тебе понравились твои ощущения, ты захотела больше. Внизу живота появилась дразнящая щекотка, которая будто приглашала тебя. Ты попыталась поймать эту щекотку, нащупать то место, ту точку, в которой концентрируется эта щекотка. Но ничего не получалось. Это место словно ускользало от тебя, побуждая продолжать терзать себя и выматываться от бессилия.

— Откуда ты знаешь?

— Все люди устроены одинаково, моя царевна. Не могу сказать за мужчин, но многие женщины проходили через этот первый неудачный опыт. Лишь редкие счастливицы познают все с первого раза.

— Я так измучилась, — пожаловалась Тадухеппа. — Не спала полночи. Мои пальцы горели, мое лоно пылало. Потом я умылась холодной водой и решила спать, но долго не могла заснуть. Мое тело устало, но разум не мог успокоиться. Я винила во всем тебя…

— Знаю, царевна, — спокойно заметила Шубад. — Я была готова к этому. Но оставим меня с моими переживаниями. Наша цель — подготовить тебя к ложу самого могущественного государя на всем белом свете. Ты сделала первый шаг. Но предстоит второй, третий, столько, сколько понадобится. Ты должна разбудить в себе Иштар. Исследуй свое тело, изучай его. Запоминай, что тебе больше всего нравится. Тебе все еще нравится Мени? Тогда смотри на него побольше, и пусть твои фантазии будут с каждым днем все бесстыднее. Но делай это поближе к ночи. А теперь займемся массажем.

Для опытов Шубад пригласила одну из служанок.

— Конечно, лучше бы это был мужчина. Но увы, ханжеские законы Митанни не позволяют женщине прикасаться к мужчине, кроме родственника или мужа. Что ж, возьмем самую крупную девицу с широкой спиной и попрактикуемся.

Сначала Щубад делала массаж самой Тадухеппе, чтобы та поняла все оттенки ощущений, а потом каждый шаг действа подробно и скрупулезно изучался на теле подопытной рабыни. И царевна, и рабыня были счастливы под умелыми руками вавилонской жрицы. Правда, в первый же день при изучении расслабляющего массажа Тадухеппа безнадежно заснула уже через пять минут. Пришлось повозиться и повторять по нескольку раз. Зато следующий день принес немало сюрпризов. Возбуждающий массаж спровоцировал в голове царевны крамольные мысли: «Ну ее, эту девственность. Шубад ведь говорила, что в Египте никто на нее внимания не обращает. Вот если ночью послать к Мени рабыню, чтобы он явился ко мне. Или самой пойти…» Жрица, видевшая Тадухеппу насквозь, со смехом, но твердо запретила ей даже думать о подобном. Зато вместе они наблюдали, как служанка после этого массажа выбежала из повозки как ошпаренная и потащила первого попавшегося солдата в кусты. Шубад хохотала, а Тадухеппа отчаянно завидовала. Пришлось ей снова делать расслабляющий массаж.

Дальше стало сложнее. Процесс изучения различных точек на теле человека стал не особо приятным для служанки — ведь отрабатывались и болевые точки. Как в награду за вынужденные страдания, Шубад по вечерам ублажала рабыню то расслабляющими, то возбуждающими процедурами. Тадухеппа же вечерами пыталась найти свою точку наслаждения. Это было нелегко, потому что девственность должна была оставаться неприкосновенной. Иногда, особенно после возбуждающего массажа, царевна чувствовала, что это уже близко. Как-то необъяснимо, тягуче начинали подрагивать раскинутые ноги, складки ее женских органов увлажнялись особенной, скользкой, жидкостью, но в последний момент ощущения снова стирались и отпускали ее напряженное в ожидании тело.

— Я не могу, Шубад. У меня не получается. Наверное, мне не дано, — уныло говорила Тадухеппа.

— Глупости! — сердилась Шубад. — Тебе дано, уж поверь моему опыту. Ты просто сгусток страсти. Просто это еще спит в тебе, а мы пытаемся раньше времени разбудить. Пусть тебя ничего не страшит. Если к тому времени, как мы прибудем в Египет, у тебя самой не получится, я тебе помогу.

Тадухеппа не знала, как именно жрица собирается ей помочь, но эта фраза ее страшно смутила. Ей было одновременно и любопытно, и неловко до такой степени, что она на некоторое время стала избегать взгляда своей наставницы.

Тем временем ландшафт менялся. Когда обоз пересек Евфрат, добравшись до брода, холмистая местность сменилась равнинной. Густые леса, росшие в Митанни, превратились в редколесье и степь. Обоз пересек границы своей страны и углубился в чужую территорию. На следующий же день после перехода Евфрата навстречу им вышло посольство местного князька. Официальные лица церемонно раскланялись и обменялись грамотами, подтверждающими право митаннийской царевны путешествовать по этим землям с военным сопровождением.

Княжеств в Ханаане было великое множество, каждый правитель спешил засвидетельствовать свое почтение будущей жене фараона и преподнести ей дары своей земли — тонкие ткани, драгоценные сосуды, украшения и благовония. Мысли же Тадухеппы были заняты другим. Скоро она перестала интересоваться поклонами и подарками чужеземцев, с досадой сетуя на потерянное время, когда им приходилось очередной раз останавливаться. Все ее помыслы были далеко впереди, она боялась приближающегося дня прибытия в Египет, но и думать ни о чем другом не могла. Истеричное состояние подогревалось еще и тем, что каждый день ее навещали учителя и проверяли на знание египетского языка, любовной поэзии и песен, истории, религии и этикета. Все это царевна изучала последние полгода, с тех пор, как пришло письмо Аменхотепа Третьего с просьбой отдать за его сына митаннийскую царевну. Науки легко давались девушке, и она гордилась тем, как быстро и много успела выучить за отведенное время. Но сейчас — то ли от волнения, то ли от недосыпания вследствие своих экспериментов с телом, то ли от всего вместе — память отказывала Тадухеппе, она путалась, запиналась и заставляла своих наставников хмуриться.

Обоз продвигался все дальше и дальше на юг. Местность вокруг становилась все засушливее, начиналась караванная дорога. Спустя пару недель с начала путешествия они ступили в пустыню. Унылый каменистый пейзаж без единого деревца не добавлял веселья и без того измотанной царевне. Шубад, видя, что ее подопечная плохо переносит путешествие, не слишком нагружала ее учением. После отработки основных видов массажа жрица не спеша рассказывала ей женские секреты. Здесь были и поучительные истории о царственных женщинах, и таинства Иштар, и рецепты приготовления благовонных смесей, и составы мазей для продления молодости. Теперь Шубад настаивала, чтобы Тадухеппа побольше спала и не терзала бы себя еженощными попытками самоудовлетворения. Она даже о красавце Мени стала презрительно отзываться и подтрунивать. Царевна была ей благодарна за этот щадящий режим, ей нужна была небольшая передышка.

В пустыне обоз останавливался в нескольких оазисах, чтобы пополнить запасы еды и питья. Тадухеппа во все глаза глядела на здешних обитателей — смуглых горбоносых кочевников, вся жизнь которых вертелась вокруг их верблюдов. Один из таких грязных погонщиков надолго запомнился ей. В длинном сером плаще, с головой, обмотанной неопрятным куском полотна, он ничем не отличался от своих товарищей. Он просто оказался неподалеку, когда Тадухеппа вышла из повозки размять кости. И хотя она была одета в бесформенное, тяжелое платье, а голова была покрыта громоздким головным убором, молодость и красота девушки были слишком очевидны. Дикарь уставился на царевну с совершенно безумным выражением на лице, а она, в свою очередь, не могла отвести глаз от дикаря. На худом коричневом лице с запавшими щеками лихорадочно горели огромные и ярко-синие, как небо над головой, глаза. Губы тряслись, как от холода, руки судорожно вцепились в палку погонщика. Глядя на него, Тадухеппа отчетливо поняла, что этот человек готов умереть за то, чтобы обладать ею. И что его останавливает лишь толпа солдат, готовых броситься на него, не дав приблизиться к ней даже на шаг. Царевну необычайно взволновала эта мысль. Живое воплощение дикого, необузданного, первобытного желания всколыхнуло в ней волну возбуждения. Тем же вечером она, уже таясь от Шубад, ласкала себя до полного изнеможения и была к цели как никогда близко.

Пустыня с каждым днем меняла свой облик. Еще недавно им встречались сухие кусты и даже деревца, а теперь даже камней не осталось. Вокруг, насколько взгляда хватало, был песок. Тадухеппа знала, что Египет лежит за песками, но она не могла предположить, что все так буквально. Мени радостно объявил, что эта пустыня последняя и совсем скоро они ступят на благословенную землю Кемет — так египтяне называли свою родину. Со дня на день им навстречу должен был выйти отряд египетских лучников и с почетом проводить к столице — священному городу Фивы, где Тадухеппу встретят сам фараон и его наследник. Несмотря на безжизненный пейзаж, люди повеселели. Многие уже вели себя так, словно они достигли цели путешествия. Тем страшнее оказалась действительность.

Нападение произошло неожиданно, посреди бела дня. Солнце все так же продолжало светить, небо было голубым и безмятежным, а в обозе начался хаос. Тадухеппа сначала не поняла, почему люди стали метаться и падать, — обоз атаковали в полной тишине. Лишь когда царевна увидела в спине упавшего митаннийского воина стрелу, она оцепенела от ужаса. Тишину разрезал чей-то пронзительный крик:

— Хабиру!

Сразу за этим послышались команды к боевой готовности на двух языках. Митаннийские и египетские воины, справившись с неразберихой, строились для отражения врага.

— Укройтесь в повозке и лягте на дно! — крикнул Мени царевне и ее наставнице, пролетая мимо них на своей колеснице.

Женщины поспешили исполнить приказ, равно как и все остальные мирные путешественники, с криками бросившиеся прятаться кто куда. Повозка Тадухеппы была устлана коврами и завалена подушками, чтобы ее высочеству было мягче ехать. На деревянный каркас была натянута плотная холщовая ткань, закрывающая от солнца и непогоды. Ее с треском разорвала залетевшая стрела и, просвистев в двух шагах от Тадухеппы, продырявила противоположную стену. Перепуганные женщины бросились на пол, стараясь зарыться как можно глубже. Кругом слышались вопли и стоны. К митаннийской и египетской речи присоединились гортанные выкрики на незнакомом наречии.

— Кто такие хабиру? — спросила царевна, дрожа всем телом.

— Это пустынные разбойники, — отвечала Шубад, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. — Беглые рабы и преступники из разных стран, кочевники-изгои и прочий безбожный сброд. Они многочисленны, но неорганизованны, поэтому получат хороший отпор от нашей охраны. Не волнуйся, ваше высочество, все обойдется.

— Я не волну… — начала было Тадухеппа, но слова застряли у нее в горле.

Полог отодвинулся, и в образовавшемся проеме показалась диковинная фигура, заслонившая собой дневной свет. Из одежды на мужчине была только грязная набедренная повязка, все тело разрисовано красной глиной, в длинных сальных волосах — птичьи перья. Увидев съежившихся на полу женщин, он сморщил длинный крючковатый нос и оскалил кривые темные зубы. Из глотки его вырвалось хриплое клокотание. Вероятно, это должно было означать смех. В руке он сжимал короткое толстое копье.

Жрица вскочила на ноги и бросилась ему навстречу, стараясь заслонить собой царевну. В глазах у Тадухеппы все поплыло, она понимала, что свершается нечто непоправимое. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но язык не слушался ее, она чувствовала полное бессилие, как бывает иногда во сне, когда стремишься убежать от чего-то страшного, но ватные ноги не позволяют сделать и шагу. Скупой взмах руки хабиру, и Шубад застыла на одном месте. Из ее спины показался острый кончик копья, весь красный от пузырящейся крови. Медленно, словно увядший лист с дерева, Шубад стала падать навзничь. Когда же она с глухим стуком оказалась у ног Тадухеппы, глаза ее беспомощно раскрылись, на шевелящихся губах показалась алая пена, она несколько раз дернулась всем телом и замерла.

Царевна сидела, как каменное изваяние, не в силах оторвать обезумевшего взгляда от лица своей наставницы. Ей еще никогда не приходилось видеть смерть так близко и так беспощадно-подробно. В чувства ее привел резкий запах немытого тела и глумливый хохоток. Тадухеппа подняла голову. Хабиру стоял прямо над ней и оценивающе щурился. Одной рукой, не глядя, он вырвал свое копье из груди убитой женщины и поднес к лицу царевны его дымящееся красное острие. Она отшатнулась и вжалась в угол. Хабиру довольно осклабился и шагнул к ней.

В этот момент полог снова отдернулся в сторону, и внутрь ступил человек. Тадухеппа даже не поняла сразу, кто это, потому что он был весь забрызган кровью и обсыпан песком. Он замахнулся топором с широким бронзовым лезвием и резко окрикнул убийцу, тот вздрогнул от неожиданности и обернулся. Послышался свист рассекаемого воздуха, и хабиру упал рядом со своей жертвой. Удар был настолько быстрым, что он даже не успел поднять руку для защиты. Тадухеппа взглянула, как темная густая кровь толчками вырывается из рассеченного горла, и ей стало дурно.

Мени, а спасителем царевны был именно он, вынес ее из кибитки и смочил губы водой из кувшина. Бой уже закончился, кругом сновали солдаты и слуги, пересчитывая раненых и сваливая в кучу убитых. Потери среди охраны обоза были невелики, зато хабиру полегло немало. Оставшиеся в живых удирали обратно в пустыню, преследуемые тучей стрел. Египетские солдаты отпиливали убитым врагам кисти рук и, оживленно переговариваясь, бросали их в свои походные мешки. Тадухеппа отвела взгляд от этого зрелища и тихо заплакала. Вокруг нее сразу собралась толпа. Все спрашивали, кланялись, смеялись и хвалили богов, что невеста жива и здорова. Царевна же плакала и не могла остановиться. С каждым мгновением на нее наваливалось осознание утраты. Она оглянулась. Вокруг были люди, много людей, но она была одинока, как никогда. Она должна будет отныне сама справляться со всеми своими трудностями, и никто ей не поможет и не подскажет, как делала это вавилонская жрица. Не в силах больше сдерживать своего горя, Тадухеппа пронзительно закричала:

— Шубад!

И бросилась ничком на землю, воя, как раненое животное.

На следующий день обоз встретил большой египетский отряд. Солдаты в блестящих бронзовых кольчугах и белоснежных юбках выглядели как на параде. По сравнению с ними потрепанная хабиру охрана обоза смотрелась пыльной и грязной толпой бродяг. Первым делом командир прибывшего отряда проверил самочувствие невесты фараона и целостность приданого. Оставшись удовлетворенным, командир потерял интерес к царственной особе и ее скарбу и полностью переключился на историю с нападением. Тадухеппа ощущала свое одиночество каждой частичкой души, она уже не могла плакать, а лишь сидела в углу повозки, уставившись в одну точку, и не обращала внимания на суету прислуги.

Прибытие в Египет было неожиданным. Граница пустыни и оазиса была так отчетлива, что создавалось странное впечатление искусственности. Словно это был рисунок, созданный умелым мастером. Обоз стоял на высоком холме, граница мертвых земель и плодородных была видна как на ладони. Тадухеппа несмело выбралась из своего укрытия и завороженно смотрела на страну, в которой она должна будет провести остаток своих дней. За золотистыми песками лежала широкая зеленая полоса, покрытая пальмовыми рощами, полями и деревушками. Еле заметные, как муравьи, там двигались люди — работали на поле, сновали по дорогам, возились рядом с хижинами. Далеко, на горизонте, блестела и переливалась на ярком солнце серебристая лента реки. Египтяне собрались вместе и умильно повторяли: «Та-Мерит» и «Хапи». Некоторые, воздев руки, нараспев читали молитвы. Тадухеппа вспомнила, что Та-Мерит означает «земля возлюбленная», а Хапи — это священная река египтян, одно из главных божеств. Близость цели путешествия заставила ее встряхнуться и взять себя в руки. «Это будет большая проверка знаний», — попыталась успокоить себя царевна и приказала слугам подать торжественное облачение.

Путешественники разбили лагерь у самых границ оазиса, к ним по дороге уже тянулись телеги с водой и дарами местных общин. Позади вереницы людей, несущих кувшины с водой и вином и корзины с провизией, двигалась четверка чернокожих рабов, несущих носилки. Сзади бежал небольшой отряд с копьями. В носилках прибыл местный областеначальник. Он принес царственной особе в дар сосуд с дорогим благовонием и пояс из золотых пластин. Поклонившись будущей жене фараона, он уединился с Мени и командиром митаннийского отряда. Тадухеппа очень остро почувствовала свою незначительность. К ней относились с почтительным равнодушием. Выполняли необходимые формальности и забывали о ее существовании. Подумаешь — еще одна знатная наложница в гарем его величества. Все равно что еще одно редкое животное в его зверинец. Царевна старалась подавить свою обиду, отбросить эмоции и думать лишь о своем предназначении. Но пылкая натура не позволяла ей закрывать глаза на столь унизительное отношение к своей персоне. «Вы еще услышите обо мне», — цедила она сквозь зубы и от бессильной ярости била первую попавшуюся под руку служанку.

Для митаннийской царевны разбили просторный шатер, где она первым делом распорядилась приготовить для себя ванну. Пока грелась вода, служанки выкладывали наряды и украшения, среди которых Тадухеппе предстояло выбрать наиболее подходящие для первой встречи со своим женихом. О том, что встреча состоится завтра, ей сообщил Мени. Странно, но посол больше не волновал ее так, как в начале путешествия. То ли страх и боль утраты притупили остальные чувства царевны, то ли ответственность момента заставила ее полностью сосредоточиться на своей миссии, но жаркие волны уже не затопляли ее с головы до пят при взгляде на красивого египтянина. Сухо осведомившись, когда именно и каким образом состоится эта встреча, Тадухеппа отпустила Мени и начала приготовления.

Лежащую в корыте, полном теплой воды с лепестками цветов, Тадухеппу обрабатывали сразу несколько служанок. Две занимались ее руками — делали массаж ладоней, подрезали ногти тонким острым ножиком. Третья служанка старательно накручивала вымытые волосы на длинные палочки. Еще две рабыни массировали ей ступни и подпиливали ногти на ногах. Шестая готовила масло, седьмая — украшения, восьмая раскладывала одежду. Тадухеппа выбрала темно-синее платье, расшитое по вороту и рукавам серебряными нитями в форме волнистых линий, и мягкие тапки из белой кожи, стягиваемые на лодыжках золотыми шнурами. Девятая служанка чистила круглую серебряную корону, под которую Тадухеппа подобрала легкое голубое покрывало для укрытия своего лица от дурных глаз. Встреча с суженым должна была произойти у берега реки, и царевна сочла уместным оттенки синего в одеяниях. В столицу ей предстояло прибыть на лодке в компании самых высокопоставленных особ. Вечером царевна усилием юли поборола дрожь волнения и приказала себе спать, чтобы выглядеть свежей и отдохнувшей на следующий день.

Утро разбудило ее множеством голосов. По отрывочным фразам Тадухеппа поняла, что на реке показалась лодка фараона. Мгновенно стряхнув остатки сна, она приказала себя причесать и облачить. Все было наготове и потому не заняло много времени. Лодка не успела пройти и половину пути до причала, как митаннийская царевна уже вышла из шатра. Солдаты расчищали дорогу, расталкивая зевак по обочинам. Саму дорогу посыпали цветами несколько девушек, держащих корзины с букетами у бедра. Охранники обоза обеих держав, почистив свои доспехи, построились почетными шеренгами и медленно двинулись к причалу. С повозки Тадухеппы сдернули полог, и она восседала на подушках, словно изваяние, под прицелом по меньшей мере тысячи глаз. Поглазеть на фараона и его диковинную невесту собралась вся округа.

Повозка, запряженная быками, приблизилась к причалу и по приказу областеначальника остановилась. Одновременно к причалу подошла самая роскошная лодка, когда-либо виденная царевной. Под ослепительными лучами египетского солнца она сияла так, что было больно смотреть. Немного поморгав и привыкнув к свету, Тадухеппа рассмотрела ее получше. Доски обшивки были сплошь обиты тонкими листами золота, на палубе располагалось изящное сооружение, больше напоминающее беседку. Четыре увитых плющом колонны поддерживали плоскую крышу, на которой красовался огромный золотой диск. Под крышей стояли четыре трона, которые, впрочем, не имели ничего общего с троном ее отца. Скорее, это были кресла — широкие, с низкой спинкой и ножками в виде львиных лап. Даже издали было видно, насколько эти кресла удобны, судя по вальяжным позам тех, кто в них располагался.

Из четырех кресел три были заняты грузным стариком с одутловатым лицом, сухопарой пожилой женщиной с темной, как у кушитки, кожей, но с тонкими и хищными чертами лица и, наконец, хрупким, женоподобным юношей, томно ощипывающим веточку винограда. Перед каждым креслом стоял маленький столик, ломящийся от блюд и кувшинов. Вокруг царской семьи расположились слуги с опахалами и небольшая группка придворных. Все были разодеты с необыкновенной роскошью, особенно царские особы. Тадухеппа поразилась количеству золота, украшавшего их тела. Руки были унизаны золотыми браслетами, пальцы — кольцами и колпачками, скрывающими ногти, на ногах были надеты сандалии из чистого золота, на шеях красовались широкие, как воротники, ожерелья из золотых пластин и дисков с вкраплениями самоцветов. Головы старого и молодого фараона венчали синие короны с золотыми звездами, голову царицы — пышный короткий парик из множества тонких косичек и диадема с изображением змеи. «Воистину, — подумалось царевне, — правду люди говорят, что в Египте золота — что песка под ногами».

Тем временем лодка пристала к берегу. До ушей Тадухеппы донеслись звуки арфы и тихое пение. Она слегка вытянула шею и разглядела позади царственных особ нескольких девушек, наигрывающих на музыкальных инструментах и подпевающих нежными голосами. Люди у причала ахнули и упали ниц, все, кроме военных. Старый фараон спросил что-то у царицы и указал на повозку с невестой. Его когда-то красивое лицо с отяжелевшими чертами было до странности беззаботным, как у ребенка. Царевна вспомнила намеки своего отца на несостоятельность старого Аменхотепа. Зато царица Тии была в здравом уме — это было заметно сразу же. Острым, пронизывающим взглядом она окинула свою будущую невестку и что-то отрывисто сказала сыну, молодому Аменхотепу. Тот картинно вздохнул, небрежно бросил на золотое блюдо виноградину и лениво поднялся на ноги. Тии вновь что-то тихо сказала с весьма раздраженным выражением на лице, и сын, испугавшись ее нарастающего гнева, выпрямился, сделал серьезное лицо и ступил на причал.

Он шел, не глядя по сторонам, а вокруг человеческая волна пригибалась к земле. Растянулся в пыли и чванливый областеначальник, заставив Тадухеппу усмехнуться. Ей по этикету надлежало всего лишь поклониться будущему супругу. Наконец Аменхотеп Четвертый обогнул упряжку и остановился возле ступенек повозки. Он смотрел на Тадухеппу, а та смотрела на него. Смотрела и прислушивалась к своим ощущениям. А они были странные. Молодой наследник престола совсем не походил на изображения могучих плечистых фараонов со спокойными, волевыми лицами, которых она видела на привозных скульптурах. Юноша был худым и нескладным. Тощая длинная шея, узкие плечи, впалая грудь и выпуклый живот придавали ему болезненный вид. Тонкие руки и ноги выглядели слабыми и безвольными. Длинное лицо с узкими глазами и ярким, как у женщины, ртом было утонченно красиво, но носило печать вырождения. Тадухеппа не могла понять, нравится он ей или нет. Впечатление было одновременно и интригующее, и отталкивающее, будто смотришь на что-то совсем чуждое, из другого мира. Она засмотрелась, как смуглая кожа просвечивает сквозь полупрозрачную белую плиссированную ткань его одеяния, и ощутила легкое волнение. Ей вдруг захотелось поглядеть на него без всей этой мишуры — одежды, многочисленных украшений, короны. Увидеть его в первозданном виде — как мужчину. Тадухеппа откинула покрывало с лица и низко поклонилась.

Аменхотеп, в свою очередь, хорошенько рассмотрев свою невесту, учтиво улыбнулся, протянул руку и промолвил:

— Не знаю, понимаешь ли ты меня. Думаю, вряд ли. Но так или иначе, ты должна дать мне руку и занять свое место, дражайшая Тадухеппа.

Голос у него был мягкий, бархатистый. Пожалуй, его можно было бы принять и за женский. Но что-то заставило митаннийскую царевну вспомнить о безграничной власти этого странного человека. Что-то в голосе, в выражении глаз вызывало желание подчиняться ему. Тадухеппа покорно подала руку.

Она не помнила, как дошла до лодки, как отвесила положенный поклон царской чете. Жар от ладони молодого фараона жег ее руку и после того, как он ее отпустил и помог усесться в кресло. Сердце глухо колотилось в груди. Не выдержав стольких придирчивых взглядов, она опустила глаза. Из оцепенения ее вывел доброжелательный голос Тии:

— Как путешествие, ваше высочество? Путешествие! Доехали как? — Тии изобразила пальцами шаги и указала в сторону пустыни.

— Хо…ро…шо… — с трудом ответила царевна и, как спасительную соломинку, схватила со стола прохладный кубок.

— О, ты говоришь по-египетски! — обрадовалась Тии. — Однако если понадобится, мы можем пригласить толмача.

Тадухеппа вспомнила наставления отца и согласно кивнула. Пусть подольше пребывают в уверенности, что она их не понимает. Переводчик, нестарый человек, по лицу — митанниец, по одежде — египтянин, отделился от толпы придворных и услужливо поклонился.

— На нас напали хабиру, — сказала Тадухеппа на родном языке, и толмач тотчас перевел.

— О да, — подхватила Тии, — мы слышали. Какой ужас! Эти бандиты совсем распоясались. Ты, кажется, потеряла одну из своих служанок?

— Это была моя наставница, — ответила царевна, и горе вновь резануло ей по сердцу острым ножом.

— Мои соболезнования, — проникновенно проговорила Тии в то время, как ее супруг глядел на Тадухеппу детски-восторженными глазами и, кажется, ничего не понимал, а сын рассеянно нюхал голубой лотос. — Да, дорогая, ты, верно, голодна? Угощайся и попробуй вина. Я очень рекомендую гранатовое. — И она сделала знак слуге, который немедленно наполнил бокал царевны из длинного кувшина с узким горлышком.

Тадухеппа пригубила немного из своего бокала и потянулась было к жареной утке, но в последний момент отдернула руку. Грызть жирную ножку в данный момент и в этой компании показалось ей неприличным. Поэтому она деликатно отщипнула виноградину и аккуратно положила ее в рот. Жених покосился и остановил взгляд на ее губах. Неожиданно он спросил:

— Кому ты молишься, царевна?

— Митаннийцы превыше всего почитают Тессоба — повелителя молний…

— А ты? Кому ты поклоняешься? — повторил он с ударением на «ты». — И чей идол ты везешь с собой?

Тадухеппа невольно оглянулась. За царской лодкой тянулся целый флот — приданое невесты тоже перевозили по реке, даже лошадей.

— Я везу с собой Иштар.

— Популярность Иштар давно вышла из границ Междуречья, — поддержала Тии разговор. — Ей начинают молиться даже здесь, в Кемет.

— Стало быть, ты лунопоклонница, — продолжал Аменхотеп, не обращая внимания на слова матери. — А тебя предупреждали, что ты должна будешь принять нашу веру и отказаться от всего, что связывает со старой жизнью? Даже от имени?

— Да, мой господин, я знаю. Но я полагала, что одно божество другому не помеха…

— Помеха! Мы здесь поклоняемся солнцу, и только ему. Ибо он единственный Благой Отец всего сущего и нет других богов, кроме него.

— Сын мой, не начинай, — поморщилась Тии.

— Ты несерьезно относишься к этому, да, мама? — взвинченно спросил юноша. — А я докажу! И всех заставлю поверить!

Тадухеппе было неловко, будто она нечаянно стала свидетелем семейной сцены. Она перевела взгляд на старого Аменхотепа Третьего. Тот глядел на нее широко раскрытыми, пустыми, как у младенца, глазами. Неожиданно он подмигнул ей и лукаво улыбнулся. Тадухеппа улыбнулась в ответ и поспешила спрятать лицо за бокалом вина.

Через несколько часов пути они стали приближаться к стовратному городу Фивы. Тадухеппу удивило то, что к сердцу Египта было так легко подобраться. Пересек пустыню, вышел к реке — и ты победитель. Ей было невдомек, что по пустыне были разбросаны крепости и опорные пункты, между которыми постоянно циркулировали патрули и дежурили гонцы. Основные караванные пути и просто торные тропы кишели соглядатаями, сеть осведомителей опутывала все сколь-нибудь значимые города и поселения стран, располагавшихся вокруг земли фараонов. На неопытный взгляд царевны, великая держава была на редкость беспомощна — границы ее открыты, воины неважно вооружены, мирные жители чересчур расслаблены и изнежены. Особенно это резало глаз после родной Митанни, где любая деревня напоминала форпост.

Фивы раскинулись по обоим берегам Хапи, теснясь к самой кромке воды. Это было странно, учитывая грандиозные разливы реки, о которых Тадухеппа так много слышала. Позже ей объяснили, что набережная построена хитрым образом, предотвращающим наводнение в городе, но пока царевна списала это на очередное доказательство недальновидности египтян. Сам город поразил Тадухеппу своими размерами, непривычной ее глазу архитектурой и многолюдностью. Первым потрясением стали гигантские постройки на левом берегу — Город Мертвых. Она слышала о нем еще дома, а теперь не могла отвести глаз от этого великолепия. С трудом верилось, что смертные способны возвести подобные сооружения.

Лодки тем временем причалили к правому берегу, и августейшие особы со всей своей свитой ступили на широкий проспект, проходящий через весь город и соединяющий причал с царской резиденцией. К набережной подъехали четыре роскошные легкие колесницы, сияющие от позолоты. Каждой правил возница, а для почетного пассажира отводилось место на возвышении с поручнями. Возницы пустили лошадей шагом, следом выстроилась вереница повозок с приданым невесты. Процессию встречали огромные толпы народа, сдерживаемого строем солдат. Лепестки цветов устилали землю и носились в воздухе, подобно снегу, неведомому в этом блаженном краю, но знакомому Тадухеппе. Аромат цветов и благовонных курений наполнял грудь царевны. Мужчины, женщины, дети падали ниц, а затем поднимались и восторженно кричали, воздевая руки к богам во плоти. К удивлению скептично настроенной Тадухеппы, в толпе не было ни одного лица, искаженного ненавистью или страхом. Ликование было вполне искренним, и ей подумалось, что не зря Аменхотепа Третьего называли мудрым и справедливым государем — любовь его подданных была налицо. Вот только унаследует ли эту любовь соправитель? Юный Аменхотеп Четвертый стоял в колеснице, не обращая внимания на радость подданных и лишь мечтательно улыбаясь каким-то своим мыслям.

Дворец властителей Египта оказался спрятан за высокими стенами. Ворота, обитые золотом (Тадухеппа уже начинала привыкать к его блеску), утопали в двух пилонах, раскрашенных белой и голубой красками и расписанных строгими изображениями царей и богов. Перед царской процессией ворота распахнулись, и Тадухеппа попала в мир обитания высших существ — фараонов. Широкая аллея с мраморными сфинксами вела к великолепному зданию, украшенному колоннадой. Перед самым дворцом дорогу преграждал Т-образный водоем с поджидающими гостей изящными лодками. Аллею окружал сад с цветниками и прихотливо изгибающимися дорожками. Чуть позже, взглянув на сад с верхней террасы дворца, Тадухеппа углядит в его очертаниях затейливый узор.

— Ее высочество царевна Тадухеппа не изволит ли разделить с нами трапезу? — спросил молодой фараон, как ей показалось, с легкой усмешкой.

Она молча склонила голову и, пройдя анфиладу комнат вслед за своим женихом и свекрами, очутилась в огромном зале, полном народу. Здесь были мужчины и женщины в полупрозрачных белых одеждах, с ног до головы увешанных золотыми украшениями. Тадухеппа во все глаза смотрела на придворных дам в пышных париках разной длины, обхваченных диадемами или лентами с живыми цветами. Ее озадачило то, что на макушке каждого парика колыхался маленький кусочек масла. Некоторые уже подтаяли и растекались по искусственным волосам, распространяя запахи мирры и ладана. Царевна вдруг почувствовала неловкость за свой наряд. Платье показалось ей слишком плотным и темным. Среди этих людей, одетых в воздушные платья и сверкающие драгоценности, похожих на стрекоз, сама она напоминала себе грубую черную ворону.

При появлении государя придворные пали ниц, замерли на несколько мгновений и подняли головы. Аменхотеп Третий сделал им знак подняться и прошествовал к трону. Придворные тоже стали рассаживаться. Середина зала была заставлена креслами и маленькими столиками. Перед каждым креслом стоял персональный столик — царевну, привыкшую трапезничать со своей многочисленной семьей за общим столом, это удивляло. Между столами сновали слуги с бритыми головами и белоснежными передниками на стройных обнаженных телах. Они разносили подносы с яствами, вином и букетами цветов, среди которых доминирующим был голубой лотос. Тадухеппа заметила, что все египтяне, усевшись на свои места, первым делом берутся не за пищу или бокал, а за стебель лотоса. Это не был какой-то ритуал, скорее, всеобщая привычка. Люди нюхали лотос между прочим, не замечая, как это делают. Скорее всего, этот запах присутствовал в их жизни с самого рождения и был неотъемлемым спутником всей жизни.

Царевна последовала примеру хозяев и поднесла цветок к лицу. Он был необычайно красив — хрупкие листья в прожилках словно источали свет изнутри. Она втянула в себя воздух и почувствовала аромат — нежный, тонкий и в то же время очень отчетливый. Тадухеппа нюхала лотос снова и снова, прикрыв глаза от наслаждения. Кровь как будто быстрее побежала по жилам, она ощутила, как румянец покрывает щеки. Слегка вздрогнув, как от пробуждения, она открыла глаза и огляделась. Вокруг возбужденно переговаривались люди с блестящими глазами. Слышались смех и звуки арфы. Старый фараон сидел неподалеку и рассеянно выковыривал зернышки из граната. Царица Тии потягивала вино. Тадухеппа поискала глазами своего будущего супруга и не нашла его. Вместо этого рядом уселся толмач и стал почтительно расспрашивать ее о самочувствии. Царевна отвечала односложно, думая о другом.

Наконец в зал вошел ее жених. Царевна заулыбалась, но вскоре улыбка стерлась с ее лица. Аменхотеп Четвертый вошел не один, а в сопровождении молодой женщины. Он фамильярно обнимал ее за плечи, она протягивала к нему цветок лотоса. О чем-то оживленно переговариваясь, они смеялись и смотрели друг на друга с неприкрытой страстью.

Стало быть, вот она, та самая Нефертити. Сомнений быть не могло — это действительно самая красивая женщина из всех, что приходилось видеть митаннийской царевне. Миниатюрная, тоненькая фигурка, плавные, даже томные движения. Слегка широкоскулое лицо, рот, похожий на цветок розы, ямочки на щеках и огромные глаза с поволокой под изогнутыми бровями. Сейчас, когда Аменхотеп и Нефертити были рядом, было отчетливо заметно их родство. Те же полные, чувственные губы, те же легкие складочки в углах рта, тот же рисунок прямого носа, узкого в переносице, с широко вырезанными ноздрями. На голове Нефертити был короткий парик, украшенный вплетенными разноцветными бусинами и живыми цветами, в ушах — широкие золотые кольца. Длинную стройную шею охватывало, как воротник, золотое ожерелье, за которое можно было скупить половину Вассокана. Тончайшее, в мелкую складочку, платье придерживалось под грудью красным пояском, являя окружающим все слегка завуалированные прелести красавицы, равно как и маленький, аккуратный животик, в котором зрела жизнь отпрыска августейшего семейства. Митаннийская царевна с тоской подумала, что у нее нет никаких шансов.

Пара подошла к ее столику, и Нефертити вполголоса обронила:

— Еще одна азиатка в вульгарном наряде.

— Ты бы видела ее в телеге, с тряпкой на голове, — так же негромко отозвался наследник, и оба прыснули.

Тадухеппа окаменела. Она чудом удержала себя от того, чтобы не ответить обидчикам на их родном языке. Тем временем молодой фараон церемонно поклонился и громко, напыщенно объявил:

— Толмач, переведи, что я имею удовольствие представить своей невесте мою главную жену, прекрасную Нефертити, наследницу титула Владычицы Обеих Земель.

— Здравствуй, сестра, — нежно проговорила, почти пропела Нефертити, — я буду любить тебя, как родную, и стану самым верным товарищем во всех испытаниях.

Тадухеппа встала и поклонилась, с трудом подавляя клокочущую внутри ярость. Выпрямившись, она кивнула переводчику и ответила:

— Благодарю за честь, любезная сестра. Надеюсь, что нам предстоят только испытания радостью.

Они еще раз раскланялись, и Аменхотеп с Нефертити заняли свои места рядом с пожилой царской четой и вплотную друг к другу. Тадухеппу трясло от бешенства, в голове водили хоровод обрывки мыслей: «Гадина… Отзовется… аукнется тебе мое унижение…»

Старый фараон лениво махнул рукой, и все смолкли. В звенящей тишине он кашлянул, улыбнулся и перевел взгляд на жену. Говорить стала Тии:

— От лица его величества, Владыки Обеих Земель, Небмаатра Аменхотепа Хека Уасет, приветствую тебя, Тадухеппа, дочь Тушратты, царя Митанни. Отныне Кемет будет твоим родным домом, а мы — твоей любящей семьей. Церемония бракосочетания пройдет завтра в храме Амона-Ра, там же пройдет твое посвящение в нашу веру, а затем ты с его величеством Аменхотепом Четвертым принесешь жертвы нашим основным богам, прося у них благословения. Наши звездочеты изучили положение звезд в день твоего рождения, в день приезда в Кемет и бракосочетания, для того чтобы присвоить тебе египетское имя. С этого дня ты будешь зваться Кийя и станешь нам всем доброй сестрой и дочерью.

Тадухеппа была готова к тому, что у нее отнимут имя, но все равно почувствовала острый укол в груди, словно теряла что-то очень важное и ценное. Она молча встала и поклонилась. На этом официальная часть приема была завершена, и начался пир. Иногда ей задавали вопросы и вежливо выслушивали, после чего забывали о ее существовании. Вино лилось рекой, гости все больше и больше раскрепощались. Музыка стала громче, в зал вбежали голые танцовщицы в звенящих браслетах и стали веселить публику нескромными танцами и акробатическими номерами. Молодой фараон со своей женой кормили друг друга фруктами и обнимались, изредка косясь на Тадухеппу и хихикая. Царевна чувствовала себя чужой, совсем чужой. Как потерявшийся ребенок, она оглядывалась вокруг и едва сдерживала слезы. Когда стало совсем невыносимо, она попросила толмача перевести Тии, что очень устала и хотела бы отправиться в свои покои. Царица сочувствующе покивала и приказала слугам проводить ее.

Покои находились в небольшом дворце, стоящем поодаль от царского.

— Добро пожаловать в Место Красоты, — поприветствовала ее нарядная немолодая дама. — Здесь живут жены его величества Аменхотепа Третьего. У его величества Аменхотепа Четвертого еще нет своего гарема, поэтому ваше высочество будет жить здесь. Тем более что этот гарем вместе с дворцом отойдет наследнику, равно как и другое имущество, когда старого фараона призовут к себе боги… Да живет он вечно, вековечно, — торопливо закончила она и широким жестом пригласила войти внутрь.

Центральный зал Места Красоты, гораздо меньший, чем зал в главном дворце, был не менее роскошным. Но здесь было и гораздо уютнее, чувствовалось присутствие женщин. Везде были россыпи живых цветов, всевозможных дорогих безделушек — ларцов, ваз, сундуков, статуэток. Посередине зала была большая купальня, в которую била струйка воды из открытой пасти каменного льва. Однако зал был безлюдным.

— Уже поздно, и жены разошлись по своим покоям. Здесь довольно рано ложатся спать, если только его величество не почтит своим присутствием. Но такого уже давно не случалось. Я покажу твою опочивальню, госпожа.

Покои Тадухеппы занимали целое крыло. Здесь тоже была центральная комната, окруженная небольшими спальнями. К радости царевны, она увидела знакомые лица — своих слуг и сопровождающих, которые уже успели разместиться вместе со скарбом. Пока служанки раздевали, мыли и расчесывали свою госпожу, она крепилась, но когда осталась одна в широкой холодной кровати, она не выдержала и беззвучно разрыдалась, повторяя:

— Шубад, о Шубад, на кого ты меня оставила?

Утром Тадухеппа проснулась от яркого света. Несмотря на то что окно было завешено циновкой, жгучее египетское солнце залило комнату царевны своими всепроникающими лучами и пробудило ее от тяжелого сна. Служанка, лежавшая на узкой кушетке у входа в опочивальню, встрепенулась и быстро встала.

— Госпожа изволит облачаться?

Тадухеппа кивнула. Однако вместо ее слуг в комнату вошли женщины в египетских одеждах, среди которых половину составляли чернокожие кушитки. Они принесли с собой ларцы, кувшины и подносы с множеством незнакомых инструментов.

— Что это значит? — растерянно спросила Тадухеппа.

Будто в ответ на ее вопрос в опочивальню ворвались две разряженные дамы.

— Тадухеппа, сестра! — воскликнула одна из них, крупная мускулистая женщина, и бросилась к ней.

— Гилухеппа? — неуверенно спросила царевна.

— Она самая! Ты меня узнала, малышка?

Тадухеппа кивнула, немного кривя душой. Когда Гилухеппу отправляли ко двору фараона, ей не было и пяти лет. Старшая сестра, выпустив ее из объятий, отстранилась и принялась внимательно рассматривать.

— Как ты выросла, как похорошела! — защебетала она. — Ты ведь теперь Кийя? Забудь старое имя и старую жизнь. — И, кивнув на подошедшую девушку: — А это Зугарти — дочь покойного вавилонского царя Кадашман-Эллиля и моя лучшая подруга.

Невысокая пухлая Зугарти улыбнулась и стала разглядывать одежду митаннийской царевны.

— А вы молитесь Иштар? — с надеждой спросила Тадухеппа.

— Конечно, и Иштар, и Хатхор, и Исиде, — с готовностью ответила сестра. — Всем женским покровительницам.

— Я привезла с собой статую.

— Конечно, можешь поставить ее в общую молельню, — беззаботно откликнулась та, и у царевны возникло стойкое ощущение балагана.

Чувствуя, как злость на этих глупых, самодовольных кур все больше и больше затопляет ее, она заявила:

— Нет, я поставлю ее у себя. И вас не подпущу! Потому что я верю, а не играю в куклы! И буду верить, несмотря ни на что! Потому что моя наставница, жрица Шубад, погибла, защищая меня своей грудью от подонков-хабиру! — сорвалась на крик Тадухеппа.

Женщины смешались и виновато опустили глаза.

— Я слышала про это несчастье, — мягко проговорила сестра. — И понимаю, что ты все еще не можешь опомниться. Поэтому не обижаюсь на твою резкость. Но я надеюсь, что ты вскоре почувствуешь себя лучше. Сейчас тебя приведут в порядок и доставят на церемонию бракосочетания. Если что — обращайся ко мне или к Зугарти.

С этими словами они поспешили удалиться. Тадухеппа беспомощно оглядела служанок гарема и выкрикнула:

— Ну, что стоите! Начинайте меня оболванивать!

Те поклонились и деловито принялись за царевну. Но она не предполагала, что ее будут оболванивать в прямом смысле этого слова. Служанки бережно расчесали ее волосы — роскошные, густые, волнистые, темно-каштанового цвета с медным блеском. Расчесали, собрали в пучок и занесли острую бритву…

— Что?! Что вы задумали? — взвизгнула Тадухеппа на родном языке.

Служанки растерянно переглянулись, и она стала с остервенением отталкивать их, выкрикивая:

— Нет! Не позволю обрить себя!

Несчастные что-то путанно бормотали, царевна уловила только смысл слов: «надо», «насекомые», «обычай». Тадухеппа разрыдалась. Она растила волосы с самого детства, лелея предмет своей гордости, как могла. В то же время она понимала, что детская истерика не поможет. Поэтому, отплакавшись и успокоившись, она процедила сквозь зубы:

— Делайте свое дело.

Служанки поклонились и быстро отхватили копну под самый корень. Почтительно сложили волосы в заранее приготовленную драгоценную шкатулку из черного дерева с перламутровой инкрустацией и принялись скоблить голову Тадухеппы начисто. Закусив нижнюю губу, царевна наблюдала за собой в бронзовое зеркало. Без волос вид у нее стал таким беззащитным, что от жалости к себе она опять заплакала. Тихо, без рыданий, только слезы струились и струились по лицу. Вместе с ней плакали и ее митаннийские служанки, следившие за всем происходящим из-за дверей.

Закончив с головой Тадухеппы, мучительницы принялись за ее тело. С помощью плоских деревянных ложечек обмазали ее руки, ноги и интимные места густой мазью с сильным медовым запахом, подождали, пока она подсохнет, и рывком содрали застывшую корку вместе со всеми волосками. От неожиданности и боли царевна пронзительно вскрикнула, но быстро взяла себя в руки и сжала зубы. «И это отзовется», — мстительно думала она, не отдавая отчета, к кому это больше относится — к служанкам, к жениху, к Нефертити, к Египту или ко всему белому свету.

На этом испытания закончились. Дальнейшие процедуры были приятны и умиротворяющи — омовение в теплом ослином молоке, легкий массаж и растирание благовонными маслами. Тадухеппа понемногу успокаивалась, всхлипы уступили место редким судорожным вздохам. Когда же ее стали наряжать, она и вовсе повеселела. Платье из тончайшего белоснежного льна с голубой оторочкой закрывало ноги до щиколотки и руки до локтя. Впрочем, закрывало — сильно сказано, потому что сквозь него просвечивали все подробности ее молодой фигуры. Широкоплечая, с маленькой грудью и длинными сильными ногами, а теперь и с бритой головой, Тадухеппа напоминала юношу. До тех пор, пока на голову ей не водрузили парик, состоящий из множества тоненьких черных косичек. Парик спускался двумя локонами ей на грудь, обрамляя лицо, и сзади до середины спины. Он был такой пышный, что и без того рослая царевна казалась выше чуть ли не на полголовы. Ноги обули в сандалии из мягкой белой кожи с позолоченными ремешками. На руки надели несколько рядов широких и узких золотых браслетов, часть из них укрепили на плечах, часть оставили на запястьях. Пальцы унизали кольцами, а на шее застегнули широкое ожерелье — шебиу. На лоб надвинули золотую ленту с висящими белыми и голубыми бусинами, а сверху — венок из живых лотосов. Как и в первый раз, запах царских цветов дурманил и бодрил одновременно. Облачение было завершено, оставался лишь последний штрих. Тонкими кисточками царевне обвели глаза, красной краской подкрасили губы, щеки и ногти. Закончили, отступили и заулыбались.

Тадухеппа подошла к высокому зеркалу в полный рост и робко посмотрелась в него. На нее глянула блестящая египетская красавица, одетая и разукрашенная, как самая изысканная придворная дама. От местных жительниц она отличалась разве что чуть более бледной кожей. Тадухеппа ахнула и невольно провела кончиками пальцев по своей щеке.

— Если бы наш отец мог тебя видеть! — радостно воскликнула ее сестра, неслышно появившаяся в комнате и до этого момента молча наблюдавшая за происходящим. — Теперь ты понимаешь, что уже не Тадухеппа? Ты — Кийя!

— Я — Кийя, — тихо повторила царевна, расправила плечи и впервые за этот день улыбнулась.

Кийя плохо запомнила церемонию бракосочетания. В огромном зале храма Амона было душно от многочисленных воскурений, размеренные песни-молитвы нагоняли сон. Кийя пыталась вслушаться в слова, но ничего не поняла. Видно, священные тексты читались на старинном наречии, давно вышедшем из обихода и доступном разумению лишь жрецов. Над ней совершали какие-то обряды — окуривали дымом, опрыскивали водой и вином. Она могла предположить, что это некие обряды очищения, но по большому счету ей было все равно. Все тонкости египетской религии были не понятны никому, даже фараонам. Только служители культов разбирались в этих дебрях, да и то — каждый в своих.

Кийя встрепенулась, только когда в зале появился молодой Аменхотеп. Он вышел из противоположного конца зала, из сокровенной обители Амона, куда запрещен доступ всем, кроме верховного жреца и фараона. Там он общался с богом один на один. Каким образом — не дано понять простым смертным. Но лицо жениха не было ни смиренным, ни одухотворенным от общения с высшими силами. Скорее, выражало дерзкую веселость. Он подошел вплотную к невесте и шепнул:

— Приветствую, азиатка.

Кийя вспыхнула, но сделала вид, что не поняла. Верховный жрец посмотрел на наследника с откровенным неудовольствием, но тот принял его взгляд вызывающе, глаза в глаза.

Дальше молодые супруги находились рядом. Они отстояли положенную службу в храме Амона, и Кийя, растеряв остатки сна, замирала от волнения рядом с Аменхотепом. Он был так близко и так далеко одновременно. Краем ладони она чувствовала тепло его бедра. Обонянием старалась поймать и удержать легкий запах мирры, исходивший от его кожи. Скосив на него взгляд, видела, как лукаво вспыхивают в ответ его глаза, обведенные черной краской. Огромные колонны в храме казались ей уже не зарослями гигантского тростника, а напоминали по своей форме фаллосы, отчего в животе становилось сладко и жарко.

После службы в храме Амона-Ра молодые супруги медленно, церемонно отправились по улицам Фив, останавливаясь в других храмах и делая подношения богам. Толпы горожан приветствовали их криками и цветами, жрецы читали над ними молитвы, и в конце концов голова Кийи закружилась от этого нескончаемого хоровода. Под вечер они остановились в маленьком храме, посвященном неизвестному царевне божеству. Оно изображалось в виде солнечного диска с протянутыми вниз лучиками-руками. Кийя сразу поняла, что эта остановка особенная. Храм был необычным — без крыши, с множеством маленьких алтарей, расставленных по всему периметру помещения. И еще в нем не было жрецов. Но главное — это преображение Аменхотепа. Отстраненный или откровенно саркастический по отношению к другим богам, здесь он стал совсем другим. На лице отобразился священный трепет, глаза сияли, руки любовно раскладывали по алтарям подношения — цветы, вино и пищу. Подняв взгляд к небу, Аменхотеп стал нараспев декламировать гимн:

Прославляем бога по имени его:

да живет бог Ра-Хорахте,

ликующий на небосклоне в имени

своем Шу,

который есть Атон.

Да живет он во веки веков,

Атон живой и великий, владыка всего,

что оберегает диск Солнца,

владыка неба и владыка земли!

Гимн был сложен на простом языке, который Кийя понимала. Она невольно заслушалась прекрасными словами.

Сколь многочисленно творимое тобою

и скрытое от мира людей,

Бог единственный,

нет другого, кроме тебя!

Ты был один — и сотворил землю

по желанию сердца твоего,

землю с людьми, скотом и всеми

животными,

которые ступают ногами своими

внизу

и летают на крыльях своих вверху.

Когда он закончил, на некоторое время установилась тишина. Кийя задумалась над текстом, в котором угадывала бездны смысла, но не могла собрать свои мысли-вихри.

— Тебе понравилось? — спросил муж. — Ах да, ты же не понимаешь ни слова. Тебе и невдомек, что это я сам сочинил. Даже если бы ты понимала язык, тебе никогда не постичь главной идеи. Глупая маленькая азиатка. Впрочем, не маленькая, ростом с меня. — Аменхотеп усмехнулся и взял ее за подбородок. — Красивая глупая азиатка.

С этими словами он стремительно приблизил к ней лицо и поцеловал. От неожиданности у нее подкосились ноги. Увидев так близко глаза фараона, властно поблескивающие из-под тяжелых век, она не смогла выдержать этого темного мерцающего взгляда. Зажмурившись, она потянулась к нему всем телом. Не смея прикоснуться рукой, она прижалась к нему грудью. Совсем рядом ощутила биение сердца, бархатистость кожи, запах драгоценных масел, смешавшийся с легким запахом свежего пота. Его горячий, сухой рот увлажнился и стал медленно то затягивать, то раскрывать ее губы, слегка касаясь их нежным языком. Кийя почувствовала на своем языке аромат его дыхания и задрожала от испепеляющего, дикого желания отдаться ему прямо здесь и сейчас.

Но момент волшебства кончился так же неожиданно, как и начался. Аменхотеп отстранился и произнес:

— Этот день когда-нибудь закончится? Смертельно хочется есть и пить.

Кийя смотрела на него во все глаза. Лицо фараона было равнодушным, глаза — усталыми. Неужели это тот самый человек, который целовал ее только что с таким упоением? Сопровождающие лица, столпившиеся у входа в святилище, тотчас зашумели, загалдели и принялись расхваливать чудесный пир, приготовленный во дворце по случаю радостного события. На Кийю они смотрели как на пустое место, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Едва сдерживая слезы, она побрела вслед за мужем и заняла свое место на колеснице. «Вот если я сейчас вдруг перестану держаться за поручни и упаду под копыта и колеса, хоть кто-нибудь обратит на это внимание? — с горечью подумала она и тут же зло оборвала сама себя: — Вот только лошади идут шагом. Умереть я не смогу, зато позора не оберусь. Мне и так уже достаточно унижений».

К ее великому облегчению, Нефертити на пиру не присутствовала. «Если бы высокомерная дрянь явилась и сюда — я завтра же уехала бы из этой страны бестактных невеж», — думала она, хотя понимала, что обратного пути нет. Но на этом празднике Кийя была царицей. Она сидела рядом с мужем и старой царственной четой. Ее расспрашивали через переводчика о делах в Митанни и во всем Междуречье, пытались выяснить тонкости взаимоотношений Тушратты с хеттским царем и ашшурским наместником, спрашивали об урожаях и наводнениях — обо всем, о чем принято спрашивать высокопоставленных иноземцев. Кийя охотно и подробно отвечала, не выходя за рамки дозволенного ее отцом, даже пыталась блеснуть остроумием, что не слишком удавалось через толмача. Она уже начинала искренне жалеть, что с самого начала не открылась в своем знании египетского языка. Даже подумывала, а не повеселить ли ей компанию неожиданным признанием. Но вовремя спохватилась и не пожалела. С количеством выпитого вина языки гостей развязывались, все понемногу стали забывать о героине вечера, толмач удалился, и высокие особы стали обсуждать дела политические, не таясь азиаткой царевны. Кийя очень многое узнала о планах и проблемах Египта, о чем следующим утром подробнейше рассказала в письме своему отцу. Официальным письмом она сообщила о своем благополучном прибытии и теплом приеме, оказанном хозяевами. А в неофициальном послании, передаваемом через строго засекреченный канал, описала политическую ситуацию, пожаловалась отцу на свое одиночество и на равнодушие супруга.

Последнее особенно расстроило молодую жену. Вместо того чтобы провести первую брачную ночь в бурных ласках, она наблюдала, как Аменхотеп Четвертый сверх меры напился и заснул прямо за столом. Глотая слезы обиды, Кийя проследовала в свои покои Места Красоты и теперь не знала, когда муж почтит ее своим визитом, да и почтит ли вообще.

Потянулись долгие дни ожидания. Кийя успела немного разлениться за это время. Каждодневные мирные развлечения — чтение, музицирование, прогулки на лодке и пирушки с приглашенными артистами — расслабили ее, заставили гнев на мужа и соперницу смягчиться. В конце концов, она не одна такая, кругом полно красивых и высокородных женщин, которые не удостоились даже одной ночи с государем. И ничего, живут в свое удовольствие, купаются в роскоши, не отказывают себе в маленьких слабостях, таких, как дорогие вина, сладости и ласковые рабыни.

То, что в Месте Красоты царят совсем не целомудренные нравы, Кийя поняла очень скоро. В гареме был очередной праздник — артисты из Мемфиса веселили царских жен. Кийе нравились такие представления — они давали ей ключ к пониманию особенностей египетского языка и народной мудрости. В этот раз артисты изображали сцены из басен. Женщины вокруг хохотали над артистами, обряженными в кота и гусей, обезьян и шакалов, а Кийя с интересом следила за происходившим перед ее глазами. Остроумные сценки были поначалу нравоучительными, но чем ближе к ночи и чем меньше вина оставалось на столах, тем более легкомысленными они становились. Когда же вся ряженая братия нацепила на себя огромные потешные фаллосы и принялась разыгрывать нечто уж совсем непристойное, Кийя решила покинуть пир. Но не успела она выйти за дверь, как к ней подбежала сестра и, схватив за руку, жарко зашептала:

— Не уходи, впереди самое интересное.

— Благодарю, я уже насмотрелась.

— Да нет же, представление скоро закончится. Потом мы перейдем в покои Зугарти, и пир продолжится.

— Кто мы? Все жены?

— О нет, только избранные. Остальные и не знают, что мы собираемся. Смотри и ты не проболтайся старухе, не то она донесет Тии — и нам конец.

— Почему конец? Что такого в этих сборах?

— А вот увидишь, — таинственно сказала Гилухеппа и, блеснув глазами, вернулась на свое место.

Кийя была заинтригована и села в свое кресло, несмотря на брезгливость к скабрезным шуткам. Но остальным это, похоже, нравилось, потому что когда артисты закончили свое выступление, для них приготовили столики с щедрым угощением.

Ближе к полуночи женщины стали расходиться. По одной или группками они уходили из центрального зала, где еще продолжали набивать животы лицедеи.

— Пойдем, — услышала Кийя шепот сестры и вышла из зала вместе с ней.

Они направились к покоям Кийи, но в последний момент свернули и боковым коридором перешли в другое крыло дворца. Юркнули в неприметную дверь и оказались в пышно разукрашенных покоях Зугарти. Все было готово к продолжению пира — столики накрыты, ароматические курения зажжены, на полу и лежанках расстелены пестрые вавилонские покрывала. Здесь уже располагались около пятнадцати жен и столько же прислуги. А вскоре явились и артисты.

— Как? — изумилась Кийя. — Разве мужчинам дозволен вход в личные покои жен?

— Конечно, нет! — рассмеялась темнокожая наложница, что стояла рядом. — Их провели сюда тайно.

— А смотрительница?

— Она не может зайти сюда без особого разрешения. Старуха проводила артистов и отправилась к себе. Ей и невдомек, что они вернулись сюда через сад.

— Зачем? — растерянно спросила Кийя, но ее вопрос повис в воздухе.

Впрочем, она и сама скоро поняла зачем. Вульгарные представления, прерванные в центральном зале, продолжались, но сейчас они перешли все границы дозволенного. Кийе все время совали в руку кубок с вином, и она, всегда умеренная в возлияниях, незаметно выпила лишнего. В ногах появилась тяжесть, которая мешала ей вскочить и выбежать вон, как того требовало ее достоинство, чтобы не видеть творящегося разврата. Когда актер, одетый обезьяной, стал имитировать любовную игру с артисткой в маске бегемота, Кийя попыталась встать, но не смогла. Чем больше она смотрела, тем с большим ужасом понимала, что актеры уже не играют. Все ее существо сопротивлялось лицезрению этого непотребства, но взгляд был намертво прикован к бесстыдной парочке, отдающейся друг другу на глазах у публики, да еще и с вызывающим кривляньем.

То, что происходило дальше, показалось Кийе дурным кошмаром. Царские жены схватили ряженых мужчин и поволокли их к лежанкам. Измученные вынужденным воздержанием, женщины бросались на актеров, потеряв всякий стыд, срывали одежды и похотливо терлись о них своими телами, дрожащими от нетерпения. Однако мужчин было мало и на всех желающих явно не хватало, и женщины стали ублажать друг друга. Кийя сначала не поверила своим глазам, решив, что это выпитое вино играет с ней злую шутку, когда увидела сестру Гилухеппу, взахлеб целующуюся со своей подругой Зугарти. Она протерла глаза и поняла, что остальные женщины последовали их примеру. Артистки с все еще привязанными потешными фаллосами, изображая мужчин, овладевали блестящими гаремными обитательницами. Некоторые жены разбились на пары, и было видно, что это далеко не первый их опыт. Остальными занимались служанки, тоже явно привычные к происходящему. Везде — на кроватях, скамьях, на полу и на креслах — извивались, стонали и дергались голые тела, блестящие от пота и золота.

— Что же ты сидишь, митаннийка? — послышался охрипший голос, и Кийя вздрогнула, будто проснувшись.

В кресле сидела одна из жен — немолодая уже красавица, родом из западных кочевых племен, которая, впрочем, провела в гареме так много лет, что забыла, кто ее родители.

Она сидела, раскинув руки и ноги, ее груди целовали две рабыни, а третья, стоя на коленях, припала лицом к ее лону. Рука рабыни быстро и ритмично погружала в царскую жену большой деревянный фаллос. Кийя смотрела на эту дикую картину и не могла вымолвить ни слова. Она почувствовала такой острый прилив возбуждения, что у нее потемнело в глазах. Хотя, возможно, это было вино. Развратница, видя, что творится у нее в душе, усмехнулась:

— Иди сюда, и мы живо вознесем тебя на небеса блаженства.

— Берегите ее, она еще девственница, — послышался голос Зугарти.

— Девственница? О, мы будем очень нежны, — со смехом ответила женщина и сделала знак давешней темнокожей наложнице.

Та оторвалась от ее груди и стала приближаться к Кийе, высунув длинный гибкий красный язык с вибрирующим кончиком. Кийя, как завороженная смотрела на нее, сидя в кресле. Но когда наложница подошла вплотную и дотронулась до ее соска, она вскочила как ошпаренная. Пальцы порочной девицы показались ей горячими, подобно углям. Кийя оттолкнула ее и бросилась вон из комнаты, не разбирая дороги. Вслед ей слышались смех и стоны. С гулко колотящимся сердцем она добежала до своих покоев. У самых дверей ее догнала запыхавшаяся сестра.

— Кийя! Тадухеппа!

— Как… ты… могла?

— Прости, я думала, тебе понравится. Ведь фараон не удостоил тебя брачной ночи, и ты, должно быть…

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Кийя, когда Гилухеппа попыталась схватить ее за руку.

— Прости меня, сестра! Ты ведь не выдашь нас? Мы ведь такие же, как и ты, — оторванные от дома, несчастные и одинокие. Нам тоже хочется любви! Не выдашь?

— Нет, я вас не выдам. Но и вы ко мне… больше не подходите, — решительно закончила Кийя и шагнула в свои покои.

В постели, борясь с навязчивыми видениями этого вечера, Кийя то и дело ловила себя на том, что ее рука тянется к заветной складочке в лоне. Как ей мучительно хотелось нащупать эту чувствительную точку, утолить щекочущий зуд, но она усилием воли заставляла себя отдергивать руку. Чтобы разобраться самой в собственных мыслях, она говорила, обращаясь к своей наставнице:

— Нет, Шубад, не говори мне ничего о чувственности! Я не должна уподобляться им, ни за что! Погрязнуть в пьянстве и разврате, забыть о своем предназначении, превратиться в одну из этих глупых, похотливых самок? Довольствоваться пирушками с лицедеями и ласками наложниц? Нет! Не для этого я приехала в Египет. Я приехала для того, чтобы стать женой фараона. Настоящей женой, а не кошкой в гареме. Молчи, Шубад!..

Первая брачная ночь все-таки состоялась. Правда, это случилось примерно через два месяца после свадьбы. Получив письмо своей дочери, Тушратта немедленно написал царице Тии, мягко попеняв ее поведением сына. После неприятного разговора с матерью Аменхотеп Четвертый явился в Место Красоты без предупреждения.

Растерянная и одетая не в лучшие свои одеяния, Кийя прибежала в центральный зал и склонилась перед фараоном. Тот, не скрывая досады от необходимости пребывания здесь, приказал:

— Показывай свои покои!

В спальне он небрежно кивнул на кровать и, пока царевна раздевалась, путаясь в платье, хмуро смотрел в сторону. Когда Кийя наконец освободилась от одежд и выпрямилась перед фараоном, трепеща от волнения, он соизволил взглянуть на нее.

— Ну что, по-нашему научилась уже понимать? — грубовато спросил он.

— Да, господин.

— Тогда ложись.

Это было совсем не то, чего ожидала Кийя. Она предполагала, что лишится своей чистоты медленно, пышно, церемонно. Что прочувствует всю важность момента, узнает все то, о чем пыталась рассказать ей Шубад. Сблизится с мужем, в конце концов. Но все получилось быстро, скомканно и унизительно. Аменхотеп подмял Кийю под себя, как куклу, и рывком раздвинул ей ноги. Она почувствовала его сухой палец там, где обычно ласкала себя, но сейчас она не ощутила ничего похожего на возбуждение — мешали обида и стыд. Пальцем он проник в нее, туда, куда сама она ни разу еще не решалась проникать. Кийя почувствовала неприятный укол и, сжавшись в комочек, умоляюще посмотрела на супруга. Лицо Аменхотепа не выражало ничего, только легкие складочки подергивались у носа, словно он с трудом сдерживал брезгливость. Он сделал пальцем круговое движение, и внутри стало влажно, несмотря на то что Кийя готова была расплакаться. Удовлетворенно кивнув сам себе, Аменхотеп убрал палец, и вместо него она почувствовала, как нечто большое и твердое пытается проникнуть туда, где для такого большого и твердого явно нет места… От неожиданной и острой боли Кийя невольно вскрикнула. Аменхотеп недовольно взглянул на нее, и она закрыла рот руками. С каждым толчком он продвигался все глубже, и ей становилось все больнее. В конце концов она зажмурилась, чтобы не выдать глазами свои страдания. Молча, с каменным выражением лица Аменхотеп выполнил супружеский долг и не оглядываясь вышел из комнаты.

Скорчившись от боли, Кийя лежала на боку и тихонько постанывала. Слез не было, была только холодная, удушающая ярость. Она злилась на него — за то, что презирает. Злилась на Нефертити — за то, что владеет всеми его мыслями и желаниями. Злилась на себя — за то, что растерялась, не успела применить свою премудрость, полученную на уроках Шубад. «Надо было станцевать, надо было сделать ему массаж, надо было… хоть что-нибудь предпринять!» — с отчаянием думала она и кусала губы.

Кряхтя выпрямившись, Кийя с отвращением глянула на маленькое кровавое пятнышко на белой льняной простыне. «И это все?» Боль внизу живота поутихла, и она позвала служанок для омовения. Те забежали в комнату с радостными лицами и принялись на все лады поздравлять ее. Резко заставив их замолчать, Кийя задумалась. Есть ли у нее надежда на повторный визит фараона? Вероятно, есть, учитывая большой срок беременности Нефертити. Скоро она не сможет принимать его у себя на ложе. Царевна немного воспрянула духом. «Я достану тебя, глупый, заносчивый, надутый… паразит. Ты ответишь мне за это». Кийя ругала Аменхотепа на все лады, пытаясь заглушить в себе чувства совсем иного рода. Чувства, или, скорее, ощущения, которые делали ее предательски слабой и безвольной, подкашивали ноги, поднимали теплую, щекочущую волну в ее теле при воспоминании о его запахе, о его настойчивых пальцах, о блеске его глаз из-под тяжелых полуприкрытых век…

Немного опомнившись после первой брачной ночи, Кийя постаралась привести свои мысли и чувства в порядок. В ней даже проснулось что-то похожее на азарт. Холодность мужа раззадорила не только ее гордость, но и чувственность. «Я заставлю тебя ползать, умоляя о близости», — думала Кийя, вместо злости испытывая возбуждение. Перво-наперво она решила найти способ, чтобы подсмотреть за любовью Аменхотепа и Нефертити. Это дало бы ей ключ к собственному поведению.

— Как хотите, но добейтесь этого, — говорила она своим самым верным митаннийским служанкам, — ублажайте охранников, подкупайте слуг, обещайте золотые горы постельничим и прачкам! Но я должна это увидеть! И как можно скорее.

Времени действительно было немного, живот Нефертити становился все больше, и скоро она уже не сможет принимать у себя мужа. Сестру Кийя не стала посвящать в свои планы, поскольку не доверяла ей совершенно, несмотря на то что сама была хранительницей ее секрета. «Выдать не выдаст, но может попробовать помешать», — рассуждала она. Служанки под страхом смерти также хранили секрет своей госпожи и, положившись лишь на себя, выискивали подходы к царской опочивальне. Выяснилось, что охраняется дворец так, чтобы мышь не проскользнула, и к покоям молодого фараона не подойти ближе чем на полет стрелы. Кийя уже начала терять надежду, как одна из служанок, Пудха, принесла добрую весть:

— Госпожа, сегодня ночью молодой фараон с супругой собираются посетить храм Атона.

— Ночью? Солнечный храм? Какой бред. Впрочем, ты молодец. Откуда узнала?

— Друг сказал, — ответила Пудха и зарделась.

— Кто же твой друг?

— Постельничий молодого государя, — шепотом сообщила Пудха и опустила хорошенькое личико.

— Правильных друзей заводишь, — добродушно усмехнулась Кийя и, сняв с руки дутый золотой браслет с подвесками, протянула служанке.

Та на коленях приняла подарок и залепетала слова благодарности, но Кийя уже не слушала ее. Она прикидывала, где ей лучше спрятаться, чтобы разглядеть все происходящее в храме Атона.

Место оказалось найти не так-то просто, учитывая простую конструкцию храма — прямоугольный зал с редкими колоннами, поставленными скорее для красоты, нежели для пользы. Поддерживать этим колоннам было нечего — потолок отсутствовал для удобства поклонения Солнцу. Служителей в храме Атона не было — верховным жрецом сам себя объявил Аменхотеп Четвертый. На узкой аллее, ведущей к входу, дежурили два городских охранника, которым Кийя сунула в ладони по пригоршне золотых колец. Охранники молча исчезли, и она медленно обошла зал по периметру. Несмотря на его открытость, ей удалось найти местечко возле дальнего алтаря. Рядом с ним лежал ворох душистой сухой травы, предназначенной для воскурений. Трава была прикрыта плотной тканью и вместе с алтарем образовывала закуток возле стены. Там Кийя и схоронилась, на ходу придумывая историю на случай, если ее найдут. «Тайно молюсь солнечному богу… Пошла приготовить утреннюю жертву… Увидела пришедших, испугалась…»

Ближе к полуночи на дорожке послышались легкие шаги, и Кийя замерла, стараясь дышать как можно тише. В дверном проеме мелькнули тени и послышались звуки знакомого бархатистого голоса, от которого у нее замирало сердце. Напрасно она боялась оказаться замеченной. Молодой Аменхотеп и Нефертити были уверены в своей неприкосновенности, а потому беспечны. Они явились в храм с одним охранником, которого послали обойти окрестности, а сами вышли в центр зала и оказались как на ладони в свете мириад ярких южных звезд. Кийя изо всех сил прислушивалась к их разговору, но до нее долетало лишь нежное шелестение. Впрочем, скоро она поняла, что можно не прислушиваться — это было бессвязное любовное воркование, дополняющее сцену уединения влюбленных подобно музыке.

Из-за незаметного облачка вышла яркая луна, и в храме стало светло почти как днем. Аменхотеп взял лицо Нефертити обеими ладонями, запрокинул ей голову и поцеловал. Оторвавшись от губ, он принялся осыпать поцелуями ее щеки, шею, грудь. Нефертити жмурилась, как котенок, и мягко водила руками по его плечам и бедрам. Их одежды одновременно соскользнули вниз, и они опустились на колени. Аменхотеп спустился ниже и припал к вздутому животу своей жены. Затем бережно уложил ее на бок и обнял сзади, прижавшись к ней всем телом. Дальше Кийя уже не видела — пелена слез мешала смотреть, и она отвернулась, всеми силами стараясь сдержать подступающие к горлу рыдания.

Молодая царская чета давно ушла из храма, а она все сидела, прижавшись спиной к прохладному каменному алтарю. Слишком очевидно было, что ее холодный, насмешливый супруг может быть нежен и ласков. Слишком отчетлива была мысль, что он может быть таким только для одной женщины — Нефертити. Что с ней, Кийей, он таким, скорее всего, никогда не будет. Не для нее все эти мечтательные улыбки и трепетные прикосновения, не про ее честь все эти слова, бессмысленно-красивые и естественные, как ночной ветерок. А как бы она хотела! Что бы только не отдала за то, чтобы оказаться на месте Нефертити в эту ночь!

Отчаяние уступило место гневу. Убить! Убить обоих и самой умереть, успокоившись. Отравить… нет… зарезать острым, зазубренным ножом, которым отец добивал на охоте крупного зверя. Насладиться их агонией, вымазать лицо в их крови, хохотать, глядя в их угасающие глаза… Или убить Нефертити, а самой занять ее место. Но нет, память о ней убить будет невозможно… Кийя в ожесточении сжимала и разжимала кулаки, царапала камень, не замечая, как ломает ногти и ранит пальцы.

Постепенно небо на востоке стало светлеть. Утренняя прохлада принесла с собой отрезвление. Кийя с удивлением взглянула на свои исцарапанные, в кровавых ссадинах, руки и подняла глаза. Утомленное сознание прояснялось вместе с небом. Она вспомнила, что восход солнца сопровождается служениями в этом храме, поэтому ей надо поскорее убираться.

Придя в свои покои, Кийя совершила омовение и улеглась в кровать как раз тогда, когда молодой Аменхотеп должен был приступить к молитвам в честь восходящего солнца. Стараясь вновь не дать волю гневу, она вспомнила Шубад. Что бы сказала ей наставница, будь она рядом? Ответ пришел без промедления. «Изучи свою соперницу, — говорила ей жрица еще в Вассокане, — наблюдай за ней, пойми ее. А когда изучишь — делай все наоборот. Мужчине не нужна еще одна похожая любовница. Ему нужна другая. Будь другой — и он не устоит».

«Я буду другой, — пообещала себе Кийя, — и он не устоит. Только надо набраться терпения и ждать». Успокоившись окончательно, она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.

Спустя короткое время Место Красоты было официально оповещено о визите молодого фараона.

— Нефертити скоро рожать, — переговаривались жены, примеряя драгоценности. — Его величество изголодался.

Известие о визите фараона мигом взбудоражило сонный гарем. Сестра Гилухеппа вместе со своей подругой Зугарти взволновались не на шутку:

— О боги, мы так растолстели!

— Что ж в этом плохого? — спрашивала Кийя, помня, что на ее родине тучные женщины считались воплощением сытости, богатства, а стало быть, и красоты.

— Это ужасно! Надо срочно худеть! Здесь, в Кемет, полнота считается признаком дурного вкуса и невоздержанности.

Кийя, которой полнота не грозила в ближайшие лет десять, лишь недоуменно пожимала плечами. Чего они так всполошились? Можно подумать, молодой Аменхотеп обратит внимание на стареющих отцовских жен. А вот ей, Кийе, стоит как следует продумать свои действия. Она разом вспомнила ночь в храме Атона, картина нежных, бережных ласк Аменхотепа и Нефертити встала перед мысленным взором как наяву. Кийя уже не злилась и не горячилась. Она хладнокровно и придирчиво, как ученый, перебирала в уме каждую деталь этой картины. «Нефертити… сытая, ленивая кошка… мнит себя цветком, который надо только нюхать или трепетно гладить… мягкая, податливая… неженка. Я буду другой!»

Накануне визита фараона поздно вечером она сидела в купальне и рассеянно обрывала лепестки плавающим в воде цветкам. Она уже хорошо знала, как завтра будет одета, украшена, умащена, какой танец будет танцевать, какие слова говорить. Она сотни раз прокручивала в голове варианты своего поведения в той или иной ситуации, пыталась предугадать реакции своего непредсказуемого царственного супруга и просчитать свои действия. Вроде бы все было продумано и отрепетировано, но она все еще была не уверена в себе. «Шубад, как мне тебя не хватает», — мысленно воззвала Кийя. И, как озарение, к ней пришли слова наставницы, слова, сказанные в первый день их знакомства: «Не научившись получать удовольствие сама, ты не сможешь в полной мере дать его другим». «Какое уж тут удовольствие», — ворчливо сказала сама себе Кийя, вспомнив мучительную сцену своего лишения девственности.

Вновь ощутив горечь своего унижения, она съежилась, но внезапно на смену неприятному воспоминанию пришло воспоминание первого поцелуя. Кийя ухватилась за него как за соломинку. «Я должна разбудить свою чувственность», — твердила она, несмело протягивая руку к лону. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, она зажмурилась и попыталась оживить эту сцену в своем сознании: стремительно приближающееся лицо Аменхотепа, таинственно мерцающие в свете факелов полуприкрытые глаза в ободке черной краски, запах ладана и пота, длинные, тонкие пальцы, скользящие по ее груди… Палец нащупал маленький комочек в глубине чуть влажной складочки. Бугорок тотчас откликнулся горячей пульсацией. В голове одна картина сменяла другую: играющая солнечными бликами река и он, неспешно идущий по усыпанной цветами дороге, по аллее пригнувшихся к земле подданных. Пустыня и дикий, алчный взгляд кочевника из-под грязного тюрбана. Улыбка на красивом лице Мени, держащего в руках железный кинжал. Нежные руки служанки, растирающие ее живот благоуханным маслом. Огромный вороной жеребец, тянущий голову к кобыле. Ее дядя, молодой полководец, влетающий в зал приемов в пыльных, окровавленных доспехах…

Кийя ожесточенно круговыми движениями массировала тот самый бугорок, разбухший до внушительных размеров. И снова чувствовала, как дразнящая щекотка ускользает из-под пальцев. Ее замутненный взгляд остановился на струйке воды, вытекающей из каменной пасти льва. Не отдавая себе отчета в этом стремлении, она погрузилась в бассейн и поплыла. Держась за стенки, она устроилась в углу как раз под этим маленьким водопадом, легла на воду и широко развела ноги, так, что ровная упругая струя воды ударила точно в ее растревоженные женские органы. Прошло всего несколько мгновений, и тело Кийи судорожно выгнулось, в глазах потемнело, и сквозь оскаленные зубы вырвался глухой стон, переходящий в звериное рычание. Чтобы не закричать в голос, она поспешно поднесла ко рту руку и до крови закусила ее. Спустя еще мгновение она стояла по грудь в воде, прижимая ладонь к ребрам, из-под которых едва не выпрыгивало сердце. «Что это было? — спросила она сама у себя и вдруг рассмеялась: — Шубад, ты знала, о чем говорила».

На следующий день Аменхотеп пожаловал в Место Красоты в назначенный срок, принеся с собой сундук с подарками и пять корзин с угощениями. Слуги составили дары в главном зале, в котором уже были накрыты столики и играла музыка. Среди огромных ваз с живыми цветами порхали сотни бабочек, специально выловленных в фиванских садах и доставленных нынче утром в корзинках. В курильницах дымились ароматные травы, политые маслом, каменный пол устилал плотный ковер разноцветных лепестков. Молодого Аменхотепа усадили на трон в центре зала, сзади немедленно пристроились носители опахала и принялись обмахивать государя, ублажая его разгоряченное тело ласковым ветерком. Вокруг на низеньких табуретках расселись прекрасные жены, одетые в полупрозрачные одеяния и пышные парики. Некоторые были и вовсе без платьев, зато увешаны золотом с ног до головы.

С ходу опустошив полную чашу виноградного вина и пригубив благородного гранатового, фараон огляделся:

— Благодарю за прием, любезные хозяйки. Среди вас я чувствую себя неуклюжим кротом, по ошибке попавшим в чудесный цветник.

Кокетливый смех заглушил его последние слова, и женщины наперебой защебетали:

— О, ваше величество…

— Твои уста источают мед…

— Твое дыхание — живительная пища…

— Несравненный поэтический дар ты тратишь на недостойных жен…

— Ваше присутствие в моей жизни и есть источник поэтического дара, — в тон им отвечал захмелевший Аменхотеп.

— Господин так добр…

— Так прекрасен…

— Великодушен…

— Щедр…

Кийя с улыбкой слушала льстивые излияния гаремных обитательниц и изящное словесное жонглирование фараона. Ее молчание и отрешенность привлекли внимание Аменхотепа.

— Моя юная жена опечалена? Моя звездноокая Кийя скучает?

— Напротив, мой господин, — с готовностью отвечала она. — Твоя смиренная рабыня наслаждается любимым голосом господина и мечтает еще хоть раз услышать чудесные вирши, что рождаются в его божественном сознании.

Аменхотеп выглядел удивленным и польщенным.

— Неужели тебе доводилось слышать вирши в моем исполнении?

— Конечно, ваше величество. В день нашего бракосочетания, в храме Отца нашего единственного, сияющего на небосклоне.

— Как? А я думал, что ты не понимаешь.

— Египетский язык не дался мне легко, но твои гимны Отцу нашему небесному навсегда врезались в мою память. Ибо я услышала их не ушами, а сердцем.

Аменхотеп внимательно и серьезно смотрел на Кийю, словно увидел ее впервые. Все окружающие притихли, боясь нарушить эту неожиданную паузу. Наконец он нарушил молчание:

— Для тебя, моя Кийя, мне не жаль прочесть священные строки.

Все вокруг оживились и наперебой закричали:

— Просим, просим!

— Осчастливь!

— Пролей свет на наши головы!

Аменхотеп встал, на мгновение задумался и изрек:

Сотворил ты женщину и мужчину,

И от их любви в мир приходят дети,

Как в утробе матери жизнь сыну,

Ты даруешь жизнь всему на свете,

И зародыш ждет вашей первой встречи,

И кричит дитя, видя свет впервые,

Ты ему отверзаешь уста для речи,

И твоим дыханием — все живые.

Высоко над нами летают птицы,

И пищит птенец в скорлупе яичной,

Ты даешь тепло, чтобы мог родиться

Утром он, в мир новый и непривычный.

И в свой час выходит твое созданье,

Ты даешь ему свет, тепло, дыханье.

Как разнообразны твои творенья,

Ты — единый бог, значит, нет иного,

Как же благодатно твое горенье

Для всего небесного и земного.

Сотворил ты землю своею волей,

Сотворил людей и животных разных,

Сотворил ты скот, что гуляет в поле,

Крокодилов злобных и птиц

прекрасных.

О, Атон великий, ты сделал земли

Вечного Египта и те, что чужды,

Каждого живого теплом объемли,

Удовлетворяющий его нужды.

Каждому ты время его отмерил,

Каждому ты жизнь его доверил.

Закончив, закрыл глаза и помолчал немного. Потом устало опустился в кресло и снова взялся за вино. Женщины завздыхали, застонали от восхищения, некоторые умиленно всхлипывали. Кийя, церемонно выпрямившись и глядя прямо ему в глаза, молвила:

— Мой господин, если бог — солнце, то ты его луч, дарующий просветление. Здесь, на земле, ты отражение бога небесного. Среди людей ты и есть бог!

С этими словами она опустилась на колени и поцеловала щиколотку фараона. При этом она как бы невзначай разомкнула губы и мимолетно коснулась его кожи кончиком языка. Затем как ни в чем не бывало уселась на свой табурет и взяла со столика бокал с вином. Краем глаза она с удовлетворением отметила, как Аменхотеп алчуще глянул на нее.

Тем временем дамы принесли игральный столик и расставили фигурки из слоновой кости. Фараон соизволил играть, и все по очереди беззастенчиво поддавались ему. Кийя за время своего пребывания во дворце хорошо изучила правила этой популярной забавы, но участия в ней не принимала. Сегодня был решающий день, и она сделала ставку на свою исключительность. Она намеренно вела себя не так, как остальные женщины, и этим добилась того, что фараон смотрел на нее чаще, чем на других. Но главное она приберегла на потом.

Когда игра наскучила повелителю, женщины унесли столик и затеяли танцы. Кийя незаметно исчезла из общего зала. Группами или по одной жены гарема показывали представления, которые становились все развязнее и развязнее по мере того, как выпивалось все большее количество вина. Когда фараон уже полулежал в своем кресле, а наложницы делали ему массаж ступней, заиграла непривычная музыка. Вместо легких прикосновений к струнам арфы и нежного перезвона систров ударили барабаны и послышался резкий звук дудок. Разомлевший Аменхотеп поднял голову и удивленно изогнул брови.

На середину зала вышла Кийя. Она была одета в кожаные доспехи, проклепанные бронзовыми бляшками, на голое тело. Запястья были перетянуты кожаными шнурками, ноги обуты в грубые сандалии на ремнях, обвивающих ноги до самых колен. В каждой руке она сжимала по длинному кинжалу. Женщины, находившиеся в зале, испуганно замерли, фараон напряженно выпрямился. В такт дробным ударам барабанов Кийя стала выполнять движения, похожие и на дикий танец, и на боевые приемы. Длинные клинки сверкали, отбрасывая по стенам блики от многочисленных факелов. Кийя разыгрывала нападение, делая выпады в разные стороны, при этом лицо ее было хмурым и сосредоточенным, брови насуплены. Женщины с криками отшатывались от нее, Аменхотеп невольно подбирался, прижимаясь к спинке кресла. То вдруг она падала на колени, беспомощно выгибалась назад, изображала ранение, и лицо ее было искажено гримасой боли и страдания. То она снова вскакивала на ноги и обегала зал по кругу, подкидывая кинжалы вверх и ловко подхватывая их на лету. Обитательницы гарема, обмерев, жались по стенам зала. Наконец Кийя рывком подскочила к фараону, крутанулась вокруг своей оси и занесла оружие. Аменхотеп в этот момент был готов поверить, что она нанесет удар, — слишком грозным было ее лицо. Но внезапно она разжала пальцы, и кинжалы со звоном упали на каменный пол. Следом упала и она. Изогнув спину, она, как кошка, подползла к повелителю, посмотрела снизу вверх со смешанным выражением покорности и страсти и распласталась у его ног. Музыка стихла.

Потрясенный Аменхотеп некоторое время не мог вымолвить ни слова. Тогда Кийя поцеловала край его одежд и легко поднялась на ноги.

— Танец с кинжалами, — объявила она с поклоном. — Один из самых древних и сложных танцев в Междуречье. Выучила специально для тебя, мой господин. Теперь позволь мне удалиться, чтобы поменять одежду.

— Нет, останься в этой, — ответил фараон. — Никогда не видел ничего подобного. Хочу еще немного… посмаковать свои впечатления.

Кийя поклонилась и села на табурет. Пир продолжался, но разговор не клеился. Аменхотеп не мог поддержать беседу, на шутки дам отвечал односложно и невпопад, то и дело поглядывая на митаннийскую царевну. В конце концов он не выдержал и провозгласил:

— Мое величество устал и желает отдохнуть. Любезные хозяйки уже приготовили опочивальню? Чудно. Пусть Кийя сопровождает меня и присутствует при моем омовении.

Сердце царевны радостно забилось. Вот и случай, которого она ждала так долго. Не подав виду, она молча проследовала в царские покои. Посреди центральной комнаты располагалась маленькая купальня, уже наполненная подогретой водой. Служанки сняли с фараона одежды и украшения и помогли ему погрузиться в благоухающую ванну. Кийя не отрываясь разглядывала его тело, в котором угадывалось что-то неуловимо женственное. Как ни странно, это распаляло воображение царевны больше, чем зрелище железных мускулов. Она любовалась на изящные кисти рук и длинные, тонкие пальцы фараона и знала, что в этих изнеженных руках средоточие огромной силы и власти. Длинная шея и бритая голова с чуть вытянутым затылком делали его непохожим на обычное человеческое существо.

Аменхотеп посмотрел на нее из-под полуприкрытых век и вкрадчиво произнес:

— Мое величество желает, чтобы супруга омыла мое тело.

— Благодарю за честь, мой повелитель.

Коротким жестом она приказала слугам уйти. Когда они остались наедине, Кийя взяла мягкую мочалку, намочила ее в теплой воде и принялась ласково растирать кожу Аменхотепа. Он блаженно улыбнулся и вытянулся, откинув голову на деревянную подставку. Царевна стояла над ним, сдерживая дыхание, и думала, что сейчас он в ее руках. Самый могущественный человек на земле беззащитен перед ней, как агнец. Она может, например, утопить его. Или ударить чем-нибудь тяжелым по голове. Или… Кийя почувствовала, что эти мысли всколыхнули в ней тяжелые волны преступного, необъяснимого и влекущего. Потеряв голову, она нагнулась, обхватила ладонями горло Аменхотепа и прильнула губами к его рту.

От неожиданности он дернулся и захрипел, но Кийя языком разжала его рот и прикусила нижнюю губу. Фараон схватил ее за руки и потащил к себе в ванну. Расплескивая воду, они молча, прерывисто дыша, боролись за место наверху. Победила Кийя. Она оседлала Аменхотепа, сжала его бока своими коленями и со стоном подалась вперед всем телом. Потом назад. Гримаса наслаждения, граничащего с болью, исказила надменное лицо фараона. Он тихо прорычал:

— Ты пленила меня, дикая азиатка…

Кийя стала двигаться все быстрее и быстрее. Она была похожа на безумную наездницу, скачущую на необъезженном коне. Впрочем, скачка продолжалась недолго. Аменхотеп глубоко вздохнул, рывком сел, прижал ее к себе и вцепился зубами в ее шею. Она вскрикнула, протяжно застонала, дернулась еще несколько раз и уронила голову на его плечо. Так они просидели долго, не в силах шевельнуться. Первым пришел в себя фараон и сказал не своим обычным, манерно-капризным, а глуховатым, будто чужим, голосом:

— Подай вина.

Кийя поспешила выполнить просьбу, но Аменхотеп жестом указал ей на опочивальню. Там он, обливаясь, выпил прямо из кувшина, не глядя поставил его на столик и, не тратя времени на долгую подготовку, схватил Кийю в охапку, бросился с ней на широкую постель и усмехнулся:

— Теперь я тебя поймал!

Она почувствовала, как его длинные пальцы осторожно передвигаются по ее телу, словно перебирают струны незнакомого музыкального инструмента. Горящее лоно Кийи еще не оправилось от предыдущего восторга, и ей не верилось, что все может повториться так скоро. Но чем требовательнее пальцы Аменхотепа становились, тем явственнее она чувствовала, как в ней просыпается новая волна желания, раскачивая, подобно тяжелому маятнику, уснувшие было ощущения. Она взглянула снизу вверх на своего супруга и прошептала:

— Я таю, любимый, я исчезаю… В тебе…

Улыбка тронула его рот двумя ямочками, глаза смягчились. Он нагнулся и поцеловал ее долгим, нежным поцелуем, от которого у Кийи стало тесно в груди. Потом его мягкие губы скользнули вбок, по щеке и обхватили мочку уха. От этого простого прикосновения ее дыхание стало прерывистым, по телу побежали мурашки. Он втянул носом воздух, будто стараясь удержать запах ее кожи, и заскользил дальше — по шее к плечу. Потом к груди. Кийя уже не в силах была сдерживать стоны, когда он осторожно обвел языком ее сосок и втянул его в рот.

Медленно, со вкусом он исследовал ее тело, пробуя его на ощупь, на вкус и на запах. Долго рассматривал ее женские органы, очерчивая пальцем все их складочки и выпуклости. Делал это он с лицом любопытного мальчишки — с горящими глазами, азартно закусив губу. Налюбовавшись, он стал так же медленно, дразняще очерчивать те же самые узоры, но языком. Тело Кийи выгибалось, пальцы судорожно мяли тонкие простыни.

— Иди же ко мне! — не выдержала она. — Скорее!

Аменхотеп как будто ждал этого приглашения. Он лег на нее и снова поцеловал в губы. На сей раз поцелуй не был нежным — это было скорее пожиранием. Ощутив острый, солоноватый вкус, который он принес из ее лона, Кийя уже не владела собой. Задыхаясь, она подалась к нему всем телом, обхватила руками и ногами и прижалась так тесно, словно хотела раз и навсегда слиться с ним в один организм…

В течение месяца его величество Аменхотеп Четвертый был каждодневным гостем Места Красоты. Правда, в общих увеселениях он больше не участвовал, предпочитая уединяться в покоях с Кийей. Устав от страсти, они много говорили. Аменхотеп рассказывал ей о своих планах, перемежая практические соображения с рассуждениями о жизни, боге и месте человека на земле. Он объяснял Кийе смысл своего учения о едином творце и поражался живости ее ума, благодаря которому она улавливала его мысли с полуслова и задавала интересные вопросы.

— Ты говоришь о едином боге и тут же называешь Атона, Шу и Ра-Хорахте, — говорила она и, затаив дыхание, ждала ответа.

— Это лишь ипостаси единого творца.

— Но ты называешь и Маат.

— Маат не бог, а истина. Это порядок, без которого все низвергнется в хаос.

— Стало быть, это тоже ипостась единого творца.

— Скорее, его неотъемлемая часть. Но ты умница, азиатка.

В этих разговорах был кладезь сведений для митаннийского государя Тушратты, но Кийя забыла о данном отцу обещании. Она забыла, чья дочь, забыла обо всем. Даже идеи и теории мятежного супруга, хоть и увлекали ее, но не заменяли самого его присутствия. Смысл существования заключался в ожидании вечера, когда придет ее любимый господин и скажет высокомерно: «Мое величество здесь, радуйся, женщина», — а потом рассмеется, как нашкодивший мальчишка.

Но как раз накануне того, как она собиралась сообщить ему радостную весть, он не пришел.

— Нефертити родила, — перешептывались жены гарема.

Нефертити родила девочку, и счастливый отец не отходил ни на шаг от своей главной жены и первого ребенка. С трудом превозмогая гордость, Кийя написала ему, что тоже беременна, но ответа не получила. Она послала служанку с устным сообщением, но та вернулась, доложив, что к счастливым родителям никто не допускается. Кийя опустила голову и посмотрела на свой еще плоский живот. Погладила его — сосуд жизни будущего отпрыска божественного фараона. И отправилась писать письмо Тушратте.

Спустя еще месяц умер старый фараон. Церемонии по отпеванию, похоронам и паломничествам растянулись почти на полгода. Страна замерла в ожидании. Многие, в том числе и иностранные государи, ждали продолжения политики Аменхотепа Третьего от его сына. Некоторые не скрывали, что не принимают юного мечтательного фараона всерьез, и адресовали дипломатическую почту царице-матери Тии. Скоро они поняли, что жестоко ошибались.

Аменхотеп Четвертый заявился в Место Красоты, когда Кийя была на шестом месяце.

— Я слышал, что ты беременна, моя дорогая, но не смог навестить тебя ранее.

— Господин очень занят, я понимаю, — отозвалась Кийя с плохо скрываемой горечью. Она знала, что занятый супруг каждый вечер проводит с Нефертити и дочерью.

— Ты даже не понимаешь, насколько я занят. Скоро все будет по-другому. Все… — Он улыбнулся каким-то мыслям, потом прервал свои раздумья и сообщил деловым тоном: — Ты родишь сына, и он станет мужем моей дочери, Меритатон. Как муж принцессы божественной крови, со временем он станет фараоном. Да, и еще одно. Ты поедешь со мной.

— Куда? — растерянно спросила Кийя, но Аменхотеп уже стремительно выходил из покоев. — И откуда тебе знать, что я рожу сына?..

Аменхотеп угадал, Кийя родила сына и назвала его Сменхкара. Она безошибочно чувствовала, что порадует царственного мужа, включив в имя новорожденного принца упоминание солнечного бога. С другой стороны, упоминание Атона в имени наследного принца означало бы наглый вызов пока еще могущественным фиванским жрецам. Поэтому Кийя включила в имя сына древнего бога солнца Ра. Судя по тому, что вдовствующая царица Тии явилась к ней с частным визитом и одарила обширными угодьями с виноградниками в Дельте, она все сделала правильно.

Время шло, а фараон словно забыл о своей второй жене. Задуманные перемены в государстве захватили его полностью, не оставляя места для женщин. Из своих покоев в Месте Красоты Кийя жадно следила за всем происходящим в стране. Следила и подробно записывала, чуть ли не ежемесячно отправляя рапорты о происходящем в Вассокан. Она делала это с мстительным удовольствием и затаенным сожалением. Царевна прекрасно отдавала себе отчет, что забыла бы о своих обязательствах перед отцом, если бы муж каждый вечер приходил к ней, а не к Нефертити.

«…построил в Фивах храм Атона и заявил, что это есть единственный истинный бог, — писала она Тушратте. — Прекратил пожертвования храму Амона и все подати, ранее принадлежащие фиванскому богу, перераспределил в пользу новоявленного божества. Запретил называть себя Аменхотеп, что значит «Амон доволен», и принял новое имя Эхнатон — «угодный Атону». Но этого ему показалось мало. Между Фивами и Мемфисом он затеял стройку прямо в пустыне. Город будет называться Ахетатон — «небосклон Атона», и туда переедет столица Египта. Жрецы ропщут, но их никто не слушает. Армия на стороне молодого Хоремхеба, а тот предан фараону…»

«С одной стороны, это хорошо, — отвечал Тушратта дочери, — ибо его границы остались без присмотра и хетты, миновав нас, уже напали на одного из северных князьков, который тщетно взывал к вниманию фараона. С другой же стороны, это плохо, ибо золото, причитающееся нам, идет на все эти преобразования в государстве. Я понял, что с самим говорить бесполезно, но есть еще Тии. Говори с ней, убеждай, что золото нужно Митанни. Обещай, что Митанни примет удар хеттов на себя, если получит золото от Египта…»

Кийя постаралась сдружиться с вдовствующей царицей и исправно выполняла поручения отца. В Вассокан вновь последовал обоз с подарками, правда, гораздо более скудными, чем во времена старого Аменхотепа. Тем временем строительство новой столицы подходило к концу, и новоявленный фараон Эхнатон почтил своим присутствием Место Красоты. Не утруждая себя застольем с дамами, он сразу же прошел в покои Кийи. И застал ее врасплох — она молилась Иштар. Лицо фараона исказилось гневом.

— Значит, так ты верна Отцу нашему небесному?

Он уже развернулся, чтобы выйти вон, как Кийя метнулась к двери, загородив ее:

— Ты не можешь уйти, господин, несправедливо обвинив меня! Я не молилась, а поминала мою убитую наставницу. Сегодня день ее рождения. Она была жрицей Иштар, да! Но, кроме этого, она спасла мою жизнь. Если бы не Шубад, я бы с тобою сейчас не говорила.

— И для поминания женщины ты стояла на коленях перед гнусным идолом? — спросил Эхнатон, немного смягчившись, но все еще саркастически.

— Идол похож на нее лицом. Вавилонский мастер ваял его с натуры Шубад. Я будто разговаривала с моей верной подругой. Ведь я… так одинока. — Неожиданно для себя самой Кийя вдруг расплакалась.

Растерянный Эхнатон подошел к ней и неуверенно погладил по голове. Она рывком обняла его и прижалась всем телом, словно ища защиты.

— Ты не одинока, — пробормотал он, — у тебя есть я. И сын. Кроме того, вокруг тебя женщины. Даже родная сестра.

— Ах, им нет до меня никакого дела! А мы с сыном не видим тебя подолгу. Я сохну, мой господин! — Кийя беспомощно посмотрела на него снизу вверх и прильнула к груди. Осторожно касаясь губами тонкой ткани, она нашла маленькое острие мужского соска и мягко поцеловала. Потом еще раз и приникла надолго, с жадностью.

Эхнатон охнул, обхватил ладонями ее голову и прижал к себе покрепче.

— Ты не будешь одинока, я тебе обещаю. Я пришел… чтобы сказать тебе… что через десять дней мы выезжаем… Чтобы ты собиралась… О, не останавливайся…

Не размыкая объятий, они перешли в опочивальню и стали рывками стягивать друг с друга одежды.

— Подожди, господин, не спеши. — Кийя придержала его руки, с трудом переводя дыхание. — Я хочу насытиться тобой.

Она подвела его к кровати и мягким движением уложила на спину. Зашла со стороны головы и стала медленно поливать его голый торс теплым молоком, приготовленным для ребенка. Потом, как зверушка, медленно двигаясь вперед на четвереньках, стала методично слизывать то, что налила. Особенно она старалась над сосками, потому что прекрасно знала о том, насколько чувствительны они у фараона. Он вперился бессмысленным взглядом в маленькие груди, маячившие прямо над его лицом, и оцепенел. Постепенно она продвигалась все ниже и ниже, пока ее горячий, влажный рот не овладел налитым кровью мужским органом своего царственного супруга. Перейдя от легкой, дразнящей щекотки к напористым, агрессивным ласкам, она хищно выгнула спину и вцепилась ногтями в бедра Эхнатона. Теперь над его лицом оказался черный кудрявый треугольник, и он безотчетно потянулся к нему, но тот был слишком высоко. По мере того как ласки Кийи усиливались, треугольник спускался все ближе к лицу. Вот он уже увидел прямо перед собой сквозь черные завитки набухшую и готовую раскрыться плоть. Рванув вперед, он врезался в этот влекущий плод языком, обхватил зубами твердый красный комочек, и их стоны слились в один.

Эхнатон не в силах был оторваться от Кийи до следующего вечера. В Место Красоты то и дело являлись посыльные от визиря, казначея, военачальника, от царицы-матери, от Нефертити. Эхнатон несколько раз порывался уйти, но не мог. Митаннийская царевна словно околдовала фараона. Лишь когда в гарем явился сам великий визирь, он же отец Нефертити, Эйе, фараон вынужден был собраться.

— Дай мне очнуться, дай прийти в себя, — повторял он, держа Кийю за руку. — Отпусти меня.

— Мой господин, это ты меня держишь.

— Ах да. Тогда оттолкни меня.

— Я не могу.

— Я приказываю.

Кийя нехотя высвободила свою руку и попросила:

— Не исчезай надолго, любимый.

— Я не исчезну. Я возьму тебя с собой. Готовься, собирай свой двор и сына, скоро мы отбываем в Ахетатон.

Новая столица поразила Кийю своей абсолютной незащищенностью и неземной красотой. Это был не город-крепость, а город-сад. Причем сад, выросший в бесплодной пустыне за каких-то пару лет. Приглядевшись, можно было увидеть, что деревья привезены и посажены прямо в кадках, так же как и кусты, а клумбы — на плодородном дерне, взятом из болотистой Дельты. На южной окраине Ахетатона был выстроен роскошный дворец, Мару-Атон, где Кийе предстояло жить вместе с домочадцами.

Она отправилась в новую столицу не с основным обозом, которым следовали сам фараон, две его маленькие дочери и главная супруга, беременная третьим ребенком. Приказ выдвигаться последовал позже официального открытия города с жертвоприношением Атону и освящением местности. Кийю душила ярость. Когда Эхнатон был рядом, она не помнила себя от любви и страсти, но когда он уходил и пропадал надолго, она его ненавидела всей своей измученной от ожидания душой. Сейчас он через гонца передал свое распоряжение о переезде, не удостоив ее личного послания. С искаженным лицом царевна бродила по своим опустевшим покоям, толкая и пиная попадавшихся под руку служанок. У нее в очередной раз мелькнула мысль, чтобы отравить Нефертити или даже самого фараона, чтобы не страдать, не испытывать это постоянное унижение своей второстепенной ролью. Конечно, как разумная женщина, она быстро выкинула это из головы, решив насолить проклятому возлюбленному более изощренным способом.

Приехав в Ахетатон, Кийя внимательно изучила месторасположение и план города, не поленилась выяснить строительные сметы и реальные затраты на колоссальное строительство. Все это она подробнейшим образом расписала в своем письме отцу. «Неудивительно, что его рука оскудела, — отвечал Тушратта, — при такой расточительности мы скоро совсем перестанем получать золото. Я напишу ему лично…»

Эхнатону писали Тушратта, ассирийские сепаратисты — к неудовольствию митаннийского правителя, вавилонский царь Бурн-Буриаш и многие большие и малые царьки всего Ближнего Востока. Все требовали денег и защиты от хеттской угрозы. Эхнатон выполнял их просьбы лишь наполовину, и то под давлением матери — ему самому нужно было золото для осуществления грандиозных планов, а беды северо-ханаанских князей, притесняемых могущественным царством Хатти, казались ему слишком далекими и неважными.

Так прошло несколько лет. Блистательный Ахетатон хорошел с каждым годом, сюда стекались подати со всего государства. Храм Атона богател, как богатели и приближенные фараона. Здесь сосредоточилась власть Египта, отсюда дули ветры, определяющие политику всего известного мира.

Примерно через год после приезда в новую столицу Кийя забеременела и родила второго сына, которого, уже не сомневаясь, назвала Тутанхатон — «живое подобие Атона». Это произошло следом за появлением на свет третьей дочери Нефертити. Кийя недолго злорадствовала над тем, что соперница рожает одних девочек, а она — сыновей. В Египте престол передавался по женской линии, фараоном мог стать тот, кто женится на принцессе божественной крови, то есть на дочери фараона и его главной жены. Конечно, сыновья Кийи были с самого рождения сосватаны за дочерей Нефертити, но митаннийская царевна вновь была унижена. И здесь ей не довелось стать первой.

Властитель Египта захаживал в Мару-Атон, правда, не так часто, как хотелось бы Кийе. Но каждый раз он признавался, что ему все труднее и труднее уходить от нее. В этом не было ничего странного, учитывая все старания, которые прилагала Кийя, чтобы каждый визит фараона становился праздником. Она приглашала музыкантов и танцовщиц, устраивала представления и пиры, на которых вино лилось рекой. А потом она увлекала Эхнатона к себе в опочивальню и показывала ему представления в собственном исполнении. Она умела быть все время разной. Иногда — грубой, жесткой, причиняющей боль и требующей взамен боли. Иногда нежной, как мотылек, способной довести его до экстаза одними только легкими прикосновениями кончиков пальцев. Все умения, полученные на уроках Шубад и собственными стараниями, Кийя демонстрировала на ложе с фараоном. Кроме того, в последнее время она увлеклась изучением зелий и ароматных курений. Это была рискованная наука, на грани колдовства, а колдовство жестоко каралось Эхнатоном. Но Кийя решилась на это в отчаянной попытке удержать мужа возле себя. Это ей удавалось, испытав на фараоне очередной любовный или возбуждающий рецепт, но ненадолго.

Были дни, когда они и вовсе не предавались плотским утехам. Когда Эхнатон был усталым или раздраженным, Кийя опаивала его сладкими зельями, делала расслабляющий массаж и стерегла его сон. В такие мгновения она любила его еще сильнее, чем в моменты страсти. Едва дыша, не отрываясь она смотрела на умиротворенное лицо своего господина, словно хотела впитать в себя, запечатлеть навсегда в своем сознании каждую черточку любимого образа.

И каждый раз, когда он уходил, Кийя словно умирала. Спотыкаясь, бродила она по своим покоям, не находя места. Подолгу лежала в постели, вдыхая его запах, впитавшийся в простыни. Проклинала судьбу за то, что они не родились безвестными крестьянами, живущими тихой и правильной жизнью, ничего не ведая и лишь любя друг друга. Проклинала нравы этой страны, где купец, ремесленник или жрец жили в браке с одной женой, а у фараона их были сотни. Горько осознавала, что могла бы стерпеть даже сотню ни к чему не обязывающих увлечений своего возлюбленного, нежели одну непобедимую соперницу, каковой была Нефертити. «Чем же ты его так привязала, ведьма?» — вопрошала Кийя и исступленно грозила небу кулаками. Но когда Эхнатон приходил, она ничем не показывала своих терзаний. Всегда гостеприимная, изысканно одетая, веселая и шаловливая, она встречала его и играла в те игры, в которые он хотел. Только изредка робко спрашивала:

— Ну почему ты не останешься подольше?

— Не могу, дорогая, ты же знаешь.

— Тебе же здесь хорошо, ты сам говорил.

— Истинная правда, любимая, хорошо. И всегда мучительно уходить.

— Ну почему же тогда?..

— У меня есть обязанности. Там — работа, здесь — развлечения.

Они умели развлекаться. Вместе пристрастились к охоте, где Кийя выказывала навыки, полученные еще на родине. Она метко стреляла из лука, метала ножи и уверенно управляла лошадьми.

— Ты меня поражаешь все больше и больше, азиатка, — говорил фараон со смесью насмешки и восхищения.

Однажды, охотясь на льва в пустыне, Эхнатон и Кийя оторвались от свиты, увлекшись гонками на колесницах. Они уже полдня загоняли зверя и теперь, напав на его след, от радости потеряли голову и мчались во весь опор. Вскоре на горизонте появился матерый самец, уже порядком выбившийся из сил. Заметив погоню, он остановился и приготовился к обороне. Эхнатон стремительно приближался к нему, подняв копье на изготовку. Кийя на своей колеснице держалась чуть поодаль, чтобы не испортить господину победу над хищником. Никто не ожидал, что лев окажется настолько отчаянным, что решится прыгнуть на мчащуюся колесницу. Одним ударом он сломал лошади шею и приготовился к новому прыжку. Фараон успел спрыгнуть с колесницы, на полном ходу завалившейся на бок, и, не удержавшись, покатился кубарем по песку. Но не успел он подняться на ноги, как зверь оказался прямо перед ним.

Не задумываясь ни на мгновение, Кийя погнала колесницу на льва. Скорее охотничье чутье, чем быстрота мысли, подсказало ей, что хищника надо сбить с толку и отвлечь, не теряя ни секунды. Когда лев уже подобрался для прыжка на свою жертву, перед ним резко затормозила колесница. Лошадь встала на дыбы, дико храпя и закрывая собой сжавшегося на песке человека. Не давая зверю опомниться, Кийя молниеносно выхватила кинжалы и метнула их, целясь в шею. Один из них скользнул вдоль туловища льва, лишь слегка ободрав шкуру, а другой воткнулся в загривок. Обезумевший от боли хищник прыгнул на нее. За миг до удара огромной лапы Кийя соскочила с колесницы на землю, но далеко она уйти не успела. Разинув огромную пасть и роняя на песок длинные нити слюней, зверь оглашал рыком всю пустыню и неуклонно приближался. У Кийи мелькнула мысль, что настал момент прощаться с жизнью.

Но не успела обдумать, какими именно словами это сделать, как все закончилось. Она уловила только стремительное движение смуглых окровавленных рук в золотых браслетах. С глухим бульканьем лев завалился на бок и судорожно царапал когтями землю. Из его глотки торчало древко копья и хлестала кровь. Эхнатон отошел подальше от умирающего, но все еще опасного зверя и с тревогой присел рядом с Кийей. Его грудь вздымалась, как у загнанного животного, руки слегка дрожали, но голос был ровным.

— Ты не ранена?

— Нет… — Кийя смотрела на него во все глаза. — Господин, ты проткнул его копьем почти насквозь! Мой бог, откуда в человеке столько силы?

— Я ведь не простой человек, верно? — усмехнулся фараон, потом посерьезнел и сказал: — Я испугался, что могу потерять тебя, и Отец небесный придал мне сил.

Чтобы услышать эти слова, Кийя без сожаления отдала бы жизнь. Ее затрясло, как в нервном припадке, смех и слезы смешались, заставляя захлебываться.

— Ты спас меня, любимый. Ты спас мою жизнь.

— Ты спасла меня первой. — Эхнатон посмотрел на мертвого льва и задумчиво проговорил: — Могли умереть… Очень просто…

Они сидели друг напротив друга, тяжело дыша, в песке, пыли и крови. Корона слетела с головы царя, парик Кийи съехал набок. Смотрели друг на друга новым взглядом, будто только что познакомились. Двое, не блистательный фараон и его вторая жена, а просто мужчина и женщина посреди дикой пустыни, только что избежавшие смертельной опасности. Внезапно, повинуясь древнему инстинкту самца-победителя, он бросился на нее, рыча, как голодный зверь. Она, забыв про все тонкости и премудрости любовного искусства, бросилась ему навстречу. Жадно, нетерпеливо они сцепились на песке, измазавшись в львиной крови с головы до ног, и отдались своему порыву со всей силой и страстью людей, для которых этот раз может быть последним.

Позднее, нежась в ванне с ароматическими маслами и потягивая молодое вино, они со смехом вспоминали это приключение. Служанки массировали их расслабленные плечи, музыканты наигрывали красивую мелодию, в курильницах слабо тлели дурманящие травы, распространяя вокруг себя благоухающий туман. Руки Кийи распластались по краю ванны, а ноги под водой дразнили мужские органы Эхнатона. Ему доставляло удовольствие делать вид, что ничего не происходит, и поддерживать непринужденный разговор:

— Мое величество желает, чтобы ты научила меня метать ножи так же ловко, как делаешь это сама.

— Тогда пусть ваше величество обещает, что научит меня метать копье так же ловко, — в тон отвечала Кийя, и ее гибкие ступни обхватили напрягшийся фаллос.

— Боюсь, с копьем ты не справишься, оно слишком тяжелое.

— А я сильная. — Ступни перестали беспорядочно забавляться и начали равномерно двигаться.

— Не столько сильная, сколько ловкая… ммм… быстрая… да… ооо… — На мгновение Эхнатон запрокинул голову назад, и Кийя с удовольствием ощутила, как выплескивается семя. — Но если очень хочешь, научу, — закончил он фразу как ни в чем не бывало.

Вечером Кийя провожала его, как обычно, со слезами на глазах. Но в глубине сердца поселилась надежда, что в этот день между ней и мужем протянулась невидимая нить, что свяжет их жизни крепче.

Видно, так устроен человек — ему всегда мало. Чем чаще фараон гостил в Мару-Атоне, тем больше Кийя скучала. Чем дольше он оставался, тем труднее ей было его отпускать. Происходило непоправимое — она привыкала к его близости. Если раньше любовь Эхнатона была редким и ценным подарком, то теперь день без его любви был пыткой. Она сходила с ума от ревности, самой сладкой грезой ее стало мысленное убийство соперницы самыми жестокими и зверскими методами.

— Скажи, ты меня любишь? — допытывалась она у царственного супруга.

— Да, моя Кийя.

— А Нефертити ты любишь?

— Конечно.

— Так не может быть!

— Почему?

— Кого-то ты должен любить больше! Ты ведь ее любишь больше? Да?

— Я вас обеих люблю. — В такие минуты фараон забывал о своей безграничной власти и готов был сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть слез в глазах рассерженной и расстроенной женщины.

— Но живешь ты с ней!

— Так надо. Так… положено. Она главная…

— Это ты главный! Ты можешь перевернуть мир одним движением пальца. Ты заставил страну забыть богов, которым она поклонялась тысячелетиями. И ты боишься нарушить порядок на женской половине?

— Прекрати! Она моя сестра, моя соратница, помощница. Она всегда была рядом, сколько я себя помню.

— Ты думаешь, я не смогла бы стать твоей соратницей и помощницей?

— Да, но…

— Что?!

— Ты не смогла бы заменить ее. — Видя, как лицо Кийи искажается горем, он поспешно добавлял: — Есть вы двое — ты и она. Зачем заменять друг друга? Не лучше ли дополнять? Вы такие разные.

Ей приходилось глотать обиду, чтобы не рассердить Эхнатона. Она жила в Мару-Атоне, довольствуясь титулами «честной супруги» и «возлюбленной государя». Кийя стала очень богатой женщиной, владелицей полей, садов, виноградников. Ей нужно было управлять своим обширным хозяйством, добрую половину доходов с которого она отправляла одряхлевшему отцу. И все же она была настороже. Ждала чего-то. Чего?

Чего бы она ни ждала, это произошло. На двенадцатом году правления Эхнатона, через семь лет после переезда столицы Египта в Ахетатон, на благословенную землю пришла чума. Это произошло после пышных празднеств в Ахетатоне, сопровождаемых приемом многочисленных гостей, послов и данников со всех концов земли. Поговаривали, что чужеземцы завезли чуму в Египет и сделали это намеренно, чтобы ослабить и без того шатающийся трон великого правителя.

Кийя участвовала в праздничных выездах, охотах и молениях, но только как сопровождающая двух своих сыновей. Рядом с Эхнатоном царили Нефертити и шесть их дочерей. Кийя с удовольствием отмечала, что соперницу изрядно потрепали бесконечные роды. Сейчас это была уже не та ослепительная красавица, которая насмехалась над митаннийской царевной в Фивах. Груди ее обвисли, как и живот, под глазами появились круги, в углах рта залегли глубокие складки. Но фараон, казалось, не замечал этого. Он по-прежнему смотрел на свою спутницу влюбленным взглядом, мог в нарушение протокола запросто обнять ее на людях и поцеловать. Он без конца возился с дочками. Рискуя выглядеть смешным, катал их на плечах, подбрасывал в воздух, щекотал и баюкал.

К сыновьям он относился суховато, по-мужски, хотя и представлял их всюду как своих преемников. Кийя сама нечасто видела своих детей — мальчики учились в храмовой школе всевозможным наукам, боевым искусствам и политическим хитростям под личным руководством всесильного визиря Эйе. Когда она пыталась попенять фараона тем, что отстранена от своих собственных детей, он ответил ей довольно резко:

— Сменхкара и Тутанхатон воспитываются как наследные принцы. Они уже не принадлежат тебе, они — достояние Кемет.

Приставленная сопровождающей своих детей на торжественных церемониях, Кийя с грустью осознавала, что это чистая правда. Мальчики смотрели на нее как на кормилицу — милое воспоминание раннего детства. Сейчас они с восхищением внимали каждому слову отца. Кроме него авторитетами для них были военачальник Хоремхеб, казначей Май и, конечно, Эйе. И еще они слишком часто заглядывались на своих будущих жен — старших дочерей Нефертити. Красивые и капризные девчонки прекрасно знали о своих воздыхателях и словно нарочно дразнили их кокетливыми взглядами. Это почему-то особенно выводило Кийю из себя — словно два маленьких плевка вдогонку к ее унизительному положению второстепенной жены.

Первой умерла вдовствующая царица Тии. Приехав на праздники в Ахетатон, она так и не вернулась в свою фиванскую резиденцию. Чума охватила всех — в каждой семье, будь то ремесленники или вельможи, кто-то умирал. Тии, пожилая, но еще не дряхлая женщина, угасла за два дня. Эхнатон, не успевший опомниться от смерти матери, которая всю жизнь помогала ему поддержкой и умным советом, вскоре получил другой, еще более страшный, удар. Умерла вторая дочка, Макетатон. Хорошенькая, веселая девочка, обожавшая рисовать и танцевать, была самим воплощением жизни. Наверное, поэтому она так долго боролась со смертью. Десять дней от ее кровати не отходили самые лучшие врачи царства, но они не могли ничего поделать с болезнью, которая приходила и уходила по неведомым им законам.

Слуги рассказывали, что, увидев бездыханную дочь, Нефертити словно повредилась рассудком. Она кричала Эхнатону, что это он во всем виноват, что он прогневил богов и на их головы пало наказание за его ересь. Фараон на глазах постарел лет на десять, он замкнулся в себе и ни с кем не разговаривал. Нефертити же с дочерьми он отослал жить в усадьбу на севере Ахетатона, оставшись в главном дворце один. Как ни силилась, Кийя не могла радоваться этому событию. Сердце матери заходилось отчаянным, животным страхом при мысли, что с ее ребенком может случиться подобное несчастье.

Но мор прошел, и жизнь понемногу вошла в свою колею. После долгого отсутствия Эхнатон появился на пороге Мару-Атона.

— Моя любезная супруга не составит ли компанию моему величеству? — спросил он угасшим голосом, и Кийя бросилась ему на шею, забыв о недописанном письме своему отцу и вообще обо всем на свете.

— Я вылечу тебя, мой господин, я снова зажгу огонь в твоих глазах, — лепетала она, опускаясь на колени и развязывая пояс на его одеждах.

На следующий же день Эхнатон пригласил Кийю совершить с ним молебен Атону. В просторном храме без крыши, залитом мягким еще утренним солнцем, они были вдвоем. Кийя выполняла ритуалы, которые обычно были поручены Нефертити. Она волновалась, все ли делает правильно, но Эхнатон, казалось, не замечал ничего вокруг. Рассеянно возложив на алтарь венок из лотосов, он вдруг спросил Кийю:

— Не было ли у тебя когда-нибудь ощущения того, что ты появилась на свет не вовремя? Как будто ты чужая в этом мире?

Кийя видела, что у фараона в душе накипели невысказанные слова. Неизвестно почему, но она понимала его. Так хорошо понимала, будто он высказывал ее собственные мысли. И она эхом отозвалась:

— Чужая… Как будто говоришь с людьми на незнакомом языке.

— Да, они тебя не понимают, — подхватил Эхнатон. — Ты их понимаешь, а они тебя нет. Не то чтобы кругом глупцы, они стараются, но у них как будто все по-другому устроено…

— Как будто у них главное — одно, а у тебя — совсем другое… — продолжила Кийя.

— Суета их бог. А мой бог — бесконечность, — закончил он свою мысль.

Кийя кивнула и добавила:

— У них нет твоего большого сердца и божественной искры, чтобы понять тебя, государь. Таким, как ты, дарована вечность. Потомки будут вспоминать тебя через много множеств поколений, потому что ты такой, как есть.

Эхнатон посмотрел на нее глазами, полными благодарности. Потом снова нахмурился и сварливо спросил:

— Ты тоже считаешь, что чума — это наказание за ересь?

Она ждала подобного вопроса и ответила не задумываясь:

— Нет, государь, это происки врагов, желающих сломить волю вашего величества. Желающих вернуть власть своим богам и золото своей казне. Глупцы, они не знают, что пытаются запугать высшее существо.

Почерневшее от горя лицо Эхнатона как будто просветлело. Одновременно в нем появилось что-то жесткое и решительное.

— Враги будут повергнуты без всяческой пощады. Земля вздрогнет от моего гнева.

И действительно, Египет содрогнулся. Такого еще не бывало от начала времен. Отряды воинов громили храмы древних богов, стирали их имена со стен. Даже имени своего отца, Аменхотепа, не пощадил властитель из-за того, что в имени этом упоминался фиванский покровитель Амон. Только имена Атона, бога-солнца Ра и истины Маат разрешалось произносить вслух. Поклонение старым богам каралось смертной казнью. В фанатичном экстазе Эхнатон запретил даже слово «бог». Отныне Атон именовался Отцом, а сам фараон — божественным Сыном. Одно неосторожно оброненное слово могло стать для любого, даже самого высокопоставленного лица, смертным приговором. Полетели головы верховного жреца Амона и его ближайших сподвижников. Огромные богатства были конфискованы в пользу храма Атона, а семьи казненных жрецов и вельмож пущены по миру.

Кийя жила теперь в главном дворце. В первое время ее по-прежнему мучили приступы ревнивого бешенства. В этих стенах все кричало о присутствии соперницы. Стены были расписаны ее именем, на многочисленных барельефах ее портрет был всегда рядом с портретами Эхнатона и дочерей. Всюду были изображены сцены их семейной жизни, лишенные торжественности и помпезности, свойственной древнему искусству Египта. Сцены были простые, милые, узнаваемые, но Кийю как раз это и злило больше всего. Слишком уж похожи на жизнь, слишком непосредственны были эти картины, картины чужого счастья с ее единственным господином. Вот Эхнатон целует Нефертити, а вокруг резвятся дочки. Вот она сидит у него на коленях и беззаботно болтает ногами. Вот они играют с дочерьми и дарят им украшения. Вот они, вместе с покойной царицей Тии, обедают жареной уткой и фруктами. И это не считая официальных картин, где Нефертити сидит в троне рядом с фараоном, принимает послов, охотится и служит Атону. «Она, везде она, она, она!..» Кийя хотела бы стереть все эти картины, уничтожить ненавистное имя, но не решалась даже заикнуться об этом при Эхнатоне.

Однако со временем ярость прошла, и Кийя иногда даже ловила себя на жалости к бывшей сопернице. «Страшно подумать, — размышляла она, — быть на протяжении долгого времени всем и в одночасье стать никем». От этих мыслей становилось неуютно, и Кийя предпочитала гнать их подальше, чтобы не примерять на себя.

Она ежедневно выполняла религиозные обряды бок о бок с фараоном и была рядом с ним повсюду. На некоторые парадные церемонии приглашалась Нефертити, когда было необходимо присутствие Владычицы Обеих Земель. Этот титул Эхнатон не стал у нее отнимать, и Кийя, глядя на душевно раздавленную женщину с потерянным взглядом, не думала злиться или завидовать. Ей было достаточно все время находиться рядом с любимым. Но этого было недостаточно ее отцу.

«Ты давно не писала мне, дочка, — укорял Тушратта, — и я бы не знал ничего, если бы не верные люди, сообщившие об особом расположении, что питает к тебе фараон с недавних пор. Почему же ты до сих пор не великая жена и не Владычица Обеих Земель? Почему этот высокий титул остается за опальной Нефертити? Одной любви недостаточно, дочь моя, нужны еще и ее веские доказательства…»

С тех пор, как Кийя стала жить с Эхнатоном под одной крышей, она перестала писать отцу. Она не отвечала на его письма, хотя и прочитывала их. Она знала, что должна окончательно отказаться от тайной переписки, которая вызывала отвращение теперь, когда все желания сбылись и она находится рядом с возлюбленным. У нее не хватало духу навлечь на себя гнев отца, но еще больше она хотела быть до конца честной с Эхнатоном.

Однако это последнее письмо задело ее за живое. Любовь к мужчине затопила ее, вытеснив все остальное, но язвительные слова Тушратты пробудили уснувшую было тягу к власти. Кийя уже знала, как надо выбивать обещания. Во время особенно бурной любовной игры, когда фараон был привязан золотыми шнурами к креслу, с вывернутыми назад руками, Кийя села на него сверху и сказала:

— Почему я до сих пор не главная жена?

Эхнатон, изнывающий от желания почувствовать ее влажные глубины, пробормотал:

— Позже, позже…

— Нет, сейчас. — С этими словами она начала было насаживаться на него, но в последний момент встала.

Фараон застонал от разочарования и сердито спросил:

— Ты дразнишь меня, женщина?

— Не забывай, кто здесь связан, пленник! — ответила Кийя полушутя-полусерьезно и снова насела сверху на самый кончик его словно окаменевшего мужского органа.

— Ммм… Мучительница… Нефертити перестанет быть главной женой только после смерти. Я… не хочу ее смерти.

Кийя выпрямилась и окинула его ледяным взглядом. Эхнатон поспешно добавил:

— Но я придумал выход. Это еще лучше. Иди, иди ко мне… Ты станешь моим соправителем. Я тебя короную как фараона-соправителя, с мужскими атрибутами… Ооо…

Кийя с размаху села на него до конца и принялась круговыми движениями вгонять его плоть в себя.

— За такие шутки я мог бы отправить тебя на казнь, азиатка, — прошептал Эхнатон, когда все кончилось.

— Я не задумываясь пошла бы на смерть, будь на моих губах вкус твоих поцелуев, любимый, — серьезно отвечала она.

Это был долгожданный триумф. В синей мужской короне, в мужской одежде, так хорошо сидящей на ее стройном, сильном теле, Кийя стояла у главного алтаря Солнца и принимала из рук Эхнатона знаки царской власти — цеп и посох. Слезы счастья катились по ее лицу, но она ни капельки не стеснялась их. Вельможи, военные, жрецы били лбами о землю, демонстрируя свою преданность младшему фараону.

За день до церемонии она написала отцу последнее письмо, в котором заявила, что отказывается двурушничать перед своим мужем и господином. Она знала, что за этим последует град писем с упреками и руганью, но на душе было спокойно и светло. Теперь она могла с чистой совестью смотреть в глаза Эхнатону и искренне клясться ему в любви и верности.

В дверном проеме мелькнула тоненькая фигурка. Кийя присмотрелась к дерзецу, посмевшему оставаться на ногах перед двумя царями. Это была Меритатон, старшая царевна и невеста ее сына, Сменхкара. Длинное, узкое лицо девочки, так похожее на лицо ее отца, пылало ненавистью. Кийя усмехнулась. «Где же твоя мать, Владычица Обеих Земель?» — подумала она и, отвернувшись, принялась нараспев повторять гимны-славословия Атону, которые знала все наизусть.

Позже, на царском ложе, она повторяла эти гимны и вплетала в них свои строчки:

Будешь ты давать мне руки твои

с питанием,

Буду принимать я его, буду жить я им.

Будешь взывать ты имя мое вековечно,

Не надо будет искать его в устах твоих.

Они почти не выходили из своих покоев. Совершив каждодневные солнцепоклоннические ритуалы, они вновь уединялись, чтобы безумствовать. Слуги тревожно переглядывались, когда из опочивальни доносились крики и стоны, в которых уже не оставалось ничего человеческого. Но заглядывать никто не решался — это было опасно. Вообще все старались как можно меньше попадаться на глаза Эхнатону. Фараон приказал ослепить главного архитектора лишь за то, что тот пытался доложить о постройке гробниц.

— Ваше величество, в указанной тобой скале невозможно выдолбить погребальные камеры — слишком хрупкая порода. Надо сменить место на…

— Надо сменить архитектора, который беспокоит Сына Солнца мелочами!

Гонцов, приносивших дурные вести с границ, просто не допускали к фараону. Вассальные князьки, сидящие вокруг северных пределов Египта, взывали в своих многочисленных посланиях: «Пришли нам корабли с воинами! Пришли армию по суше! Пришли же помощь, о царь, прежде чем твое царство падет!» Даже предательство Азиру, верного данника, князя Аморита, не тронуло Эхнатона. Азиру при поддержке хеттский войск провозгласил себя властелином Ханаана, убеждая других вассальных князей не сопротивляться вторгнувшимся хеттам, а присоединиться к ним. Осажденные хеттами и их приспешниками верные города присылали фараону подарки — последнее, что у них оставалось, и молили: «Если ты не можешь ничего дать нам, возьми нас к себе, царь». Со всех концов бывших египетских владений к Эхнатону неслись доносы, сообщения об измене, о вторжении, мольбы о помощи, но он оставался глух.

— Пусть азиаты занимаются друг другом, — поддерживала его Кийя. — В конце концов они перегрызутся и оставят тебя в покое. Пусть твои данники выполняют свои обязанности — шлют тебе дань. Лучше обрати внимание на изменщиков в своей стране. Жрецы проклятых идолов объединяются с областеначальниками, и ты собираешься закрывать на это глаза?

С новыми репрессиями по стране прокатилась волна бунтов. Роптали даже военные. В руках Эхнатона находились лучшая в мире армия и огромные богатства. Подданные желали видеть грозного царя в золотой колеснице, ведущего своих победоносных солдат на войну. А видели болезненного поэта, фанатично истребляющего инакомыслящих. Он мог остановить агрессию хеттов и изменников в самом начале, но он не делал этого. Он сочинял новые гимны и велел уничтожать все упоминания о старых богах. Он молился Солнцу.

В редкие дни, когда он соизволял заниматься государственными делами, его засыпали корреспонденцией. Военачальники, среди которых выделялся горячий Хоремхеб, пытались убедить его прийти на помощь вассалам. Эхнатона это смертельно утомляло.

— Кто пишет? Ах, опять этот Риббади из Библа. Как он мне надоел. Пусть пришлет зерна, и я вышлю ему отряд.

— Зерна, ваше величество? Библ голодает, люди разбегаются кто куда. Там царит хаос…

— Ты, кажется, вздумал спорить со мной, вояка? Или мне показалось?

— Никак нет, мой господин! Приказывай — исполню.

Приказы фараона были часто нелепыми и противоречивыми. Вместо одного города он помогал другому, вместо приказа действовать он отдавал парализующие распоряжения. В конце концов ему это надоело, и он просто махнул рукой. Его ведь ждал его бог. И его Кийя.

Кийю не трогали хитросплетения большой политики. Не слишком доверяя царедворцам, кричащим об опасности, она во всем поддакивала Эхнатону, чтобы не расстраивать его. Письма отца с угрозами и проклятиями она, уже не читая, бросала в сундук с корреспонденцией, стоящий в потайном месте Мару-Атона. Ее вообще ничего не трогало. Ей важно было лишь присутствие рядом с Эхнатоном. Важны были его ласки. Важен был восторг тела и души от близости божественного правителя. Ощущение собственной власти. Это важно. Остальное — пыль.

Прошло четыре года торжества митаннийской царевны. За это время она родила Эхнатону третьего ребенка, дочь, которую брали с собой на служения Атону, как когда-то брали дочерей Нефертити. Правда, относился царь к ней не так, как к своим старшим дочерям. Он раздражался, когда малышка начинала капризничать или шалить, особенно в храме. Кийя торопилась убрать ее подальше с глаз и успокаивала фараона кубком зелья и нежным словом.

Эхнатон заметно сдал за последние годы. Лицо его обрюзгло, характер испортился. Среди придворных ему виделись интриги, среди слуг — непослушание. Он стал плохо спать. Часто просыпался посреди ночи с криками, в холодном поту, и Кийя, крепко обняв, баюкала его как маленького, гладя трясущиеся руки и вытирая мокрый лоб.

— Ты не предашь меня? Не оттолкнешь? — спрашивал он, глядя на нее заблудшим взглядом.

— Никогда, жизнь моя! Не говори и не думай об этом, ни-ког-да.

Утешение Эхнатон находил в вине и оргиях, которые устраивал в своих покоях. С недавних пор Кийя заметила, что он пресытился и стал терять интерес к ее все еще крепкому и красивому телу. Тогда она лично стала приводить к своему господину молоденьких девушек. Дочери богатых, знатных вельмож были счастливы разделить ложе с фараоном, хотя бы ненадолго. Через его опочивальню проходили десятки и сотни красавиц, которые надоедали ему на следующее утро. Он словно отыгрывался за годы, проведенные с Нефертити. Скрепя сердце Кийя выполняла все прихоти своего господина, лишь бы не разочаровывать любимого. Когда знатные девушки надоели Эхнатону, он стал требовать площадных блудниц и даже развратных юношей. Но никто не мог надолго утолить его похоть.

Перелом наступил, когда на одном из праздников в покоях государя появилась его старшая дочь, Меритатон. Вполне зрелая по египетским меркам, она не отличалась особой красотой — узкие глаза, вздернутый нос, длинное лицо. Но она была свежа, дерзка и пластична. Небрежным жестом прогнав танцовщиц и акробаток, она сама выполнила перед Эхнатоном танец, которому ее обучила одна из служанок, бывшая жрица богини любви Хатхор. Фараон забыл, что перед ним дочь, его замутненное вином и усталостью сознание распознало в девушке лишь объект желания. На что, впрочем, и рассчитывала Меритатон.

Выйдя поутру из опочивальни своего отца, она столкнулась нос к носу с Кийей. Та схватила ее за руку и прошипела:

— Чего ты добиваешься, маленькая змея?

— Змея здесь ты, грязная азиатка! — Девчонка резко выдернула руку и брезгливо отряхнула ее. — Я уничтожу тебя и верну матери ее положение! Уж будь уверена.

— Никто не отнимал у твоей матери положение, она по-прежнему Владычица Обеих Земель.

— Да ты еще и лицемерка, митаннийская шлюха!

— Оставь в покое своего отца. Он плохо себя чувствует, не всегда понимает, что с ним. Неужто у тебя нет сердца?

— Ты сожрала мое сердце!

С этим Меритатон развернулась и прошествовала прочь. Кийя почувствовала тревогу. «Просто злость ничтожной дурочки. Что она может?» — успокаивала себя митаннийская царевна, но на душе по-прежнему было неспокойно. Как она ни пыталась мягко перенаправить внимание Эхнатона с дочери на кого-нибудь другого, ей ничего не удавалось. Кийя была воспитана в среде, где кровосмешение считалось страшным грехом и преступлением, карающимся смертью. Но она знала, что среди знатных египтян это считалось едва ли не за норму. Правда, нормой считались браки брата и сестры, чтобы поддержать чистоту крови в династии. Но она точно знала, что некоторые фараоны брали в жены дочерей. Тот же Аменхотеп Третий был женат на двух своих дочерях, которые рожали от него детей. Кийя сочла это причудой полусумасшедшего старика. Сейчас она наблюдала похожую картину — помутившегося рассудком Эхнатона было бесполезно взывать к нравственности.

А Меритатон действовала расчетливо и хладнокровно, как когда-то действовала сама Кийя. Она говорила фараону то, что тот хотел слышать, когда надо — прикидывалась послушной и нежной дочерью, когда чувствовала перемену — играла роль властной и похотливой распутницы. Вскоре она забеременела, что не помешало официально скрепить союз со Сменхкарой, которого объявили наследником. Кийя знала, что Меритатон добивается у отца провозглашения своего мужа соправителем, и с ужасом понимала, что ее положение становится шатким. Случись перед Сменхкарой выбор — мать или жена, он выбрал бы жену, Кийя в этом нисколько не сомневалась. Эхнатон же стал захаживать в северный дворец, к Нефертити и дочерям. Кийя не знала, что он там делает, но однажды, когда Меритатон оправлялась после родов неполноценного ребенка, зачатого от своего отца, фараон привел в свой дворец другую дочку, двенадцатилетнюю Анхесенпаатон, и объявил, что сделает ее своей женой. Девочка, предназначенная юному Тутанхатону, смущалась и не находила себе места. Она была поразительно красива, пожалуй, из нее могла вырасти еще более блестящая женщина, чем ее мать.

Но это был не конец неприятностям. Тушратта прислал письмо, которое повергло Кийю в отчаяние. Хетты, оставив в Ханаане хозяйничать своего ставленника Азиру до поры до времени, вторглись в Митанни. «Пусть он пришлет воинов, и колесниц, и оружия! И золота, золота, золота!» Рыдающая Кийя упала к ногам Эхнатона.

— Он не один, твой царственный отец. Бурн-Буриаш Вавилонский тоже просит защитить его караваны от банд, обнаглевших под крылом хеттов. Помнится, митаннийцы обязались защищать мои границы, но не сделали ничего, чтобы предотвратить вторжение в Ханаан. Вот и мне недосуг.

— Мой господин, сердце мое, воздух мой, пища моя… Сейчас пришло время. Моя родина гибнет… Вышли войска!

— Войска заняты. Часть из них подавляет бунт в Куше, а другие дислоцируются вокруг Фив, ибо там злоумышленники и предатели свили свое гнездо. Я потоплю их земли в крови, — закончил Эхнатон и мечтательно улыбнулся.

— Господин, хотя бы золота. И оружие. И отряд для защиты обоза.

— Хотя бы? Ты шутишь. Лучше иди ко мне, моя Кийя, тебе так идет мужская одежда…

С недавних пор Эхнатону нравилось играть в женщину. Кийя поняла, что он хочет, и усилием воли проглотила слезы. Она должна была играть в мужчину. Грубо, с солдатскими словечками она потащила Эхнатона в опочивальню, прошлась плетью по царственной спине и надела на себя хитроумное приспособление, состоящее из ремней, соединяющихся между ног и на поясе. Впереди был укреплен длинный фаллос из гладко отшлифованного ливанского кедра. Кийя повела бедрами и почувствовала, как кожаные ремни врезаются в ее потаенные складочки, вызывая волну горячего возбуждения. Бесцеремонно толкнув божественного супруга на ложе, лицом вниз, она легла сверху и вцепилась зубами в его плечо…

Устав от безумных игр, они лежали вдвоем, обнявшись, как раньше, и Кийя, как прежде, готова была забыть обо всем, целуя постаревшее, но все еще любимое тело фараона, изученное от корней волос до пальцев на ногах. Беременную Анхесенпаатон отослали к матери в северный дворец, и ничто не нарушало идиллии. Ничто не предвещало катастрофы.

Дверь в опочивальню распахнулась, и послышались легкие, но намеренно чеканящие шаги.

— Кто посмел? — раздраженно прикрикнул Эхнатон.

— Это я, отец, не гневись, — перед ложем появилась Меритатон, дрожащая от радостного предвкушения.

Кийя поспешно прикрыла свою наготу, тогда как Эхнатон, напротив, бесстыдно развалил ноги в стороны и поглаживал свой возбуждающийся мужской орган.

— Здравствуй, ваше высочество, — промурлыкал он, алчно оглядывая девушку с головы до ног. — Давненько не навещала нас.

— Теперь я буду навещать тебя чаще, — пообещала принцесса и многозначительно взглянула в сторону Кийи. — Прошу прощения за неожиданный визит, но он связан с неотложными делами государственной важности. Я уполномочена раскрыть измену в твоем доме.

Сердце Кийи екнуло, но она с вызовом спросила:

— Кем уполномочена?

— Великим визирем, главнокомандующим армией и старшим казначеем. Ваше величество, прикажи свидетелям явиться.

— Приказываю, — ответил заинтригованный фараон, вскочил с ложа, завернулся в покрывало и уселся на золоченом кресле. — Пусть войдут.

Опочивальня тут же наполнилась народом. Первыми вошли визирь Эйе, военачальник Хоремхеб и казначей Май. Они упали ниц, затем встали и заняли места за спиной Меритатон. За ними вошли писец и толмач, знакомый Кийе с первых дней жизни в Египте. Затем появились двое слуг, с трудом несущие тяжелый изразцовый сундук, покрытый митаннийскими узорами. Кийя вскочила, сердце отчаянно колотилось, дыхание перехватывало.

— На… каком ос…основании в моем дворце… в моем…

— Тайнике, да? — ехидно спросила Меритатон. — На основании справедливости.

— Вы… вы… подкупили моих слуг?

— О нет. Их не надо было подкупать, твои слуги в отличие от тебя верные подданные его величества. Они нам сами все рассказали и показали.

— Лжешь! Какие пытки ты для них придумала, маленькая бессердечная…

— Да что это, в конце концов? — ледяным тоном прервал Эхнатон.

Меритатон подошла к сундуку и демонстративно откинула крышку. Он был доверху забит глиняными табличками, испещренными клинописью, — вся тайная переписка Кийи и Тушратты за шестнадцать лет. Эхнатон повелительно протянул руку, и дочь услужливо подала одну из табличек. Он повертел ее в руках и бросил обратно:

— Я ничего не понимаю. Это не по-аккадски?

— Нет, ваше величество, переписка велась на-хурритском. Но я привела толмача, который зачитает тебе прелюбопытные вещи о твоей возлюбленной супруге — младшем фараоне.

Меритатон вздернула голову и победно усмехнулась в сторону Кийи. Митаннийская царевна почувствовала, что теряет сознание. Она оперлась рукой о колонну в виде лотоса, поддерживающую балдахин над царским ложем. В глазах плясали цветные круги. Как сквозь пелену она слушала отрывки из писем отца: «…я весьма доволен твоими успехами… теперь тебе надо убедить фараона отозвать все войска из Ханаана… пусть он не шлет золото ашшурцам, а шлет его нам… скажи ему, что мы защитим его границы, и пусть он поверит… говори, что Риббади лжет, нам не нужен сильный Библ… мы ошибались, хетты напали на нас… заставь фараона, пусть он теперь идет к нам на помощь… золота, золота, золота…»

По мере чтения Эхнатон темнел, старея на глазах. Одутловатое лицо его вытянулось, веки набрякли, побелевшие губы опустились. Кийя не выдержала. Прервав чтеца на полуслове, она бросилась к фараону, упала перед ним, схватила его за ноги и пронзительно закричала:

— Это просто слова! Я не изменница, я служила тебе верой и правдой! Я была тебе хорошей женой, я родила тебе детей!

Фараон скорее удивленно, чем разгневанно взглянул на нее и подобрался в кресле.

— Уберите ее подальше от божественного создания, пусть она не оскверняет его своими руками! — скомандовала Меритатон.

— Эта переписка прервалась четыре года назад! — выкрикивала Кийя, цепляясь за край покрывала, укутывающего ноги фараона, тогда как стражники пытались оттащить ее. — С тех пор я ни разу, клянусь, ни разу не написала отцу! Ты, — она кинулась к Меритатон, — почему же ты не показываешь письма, в которых отец упрекает меня за то, что я не отвечаю ему? Проклинает за то, что я отказалась от тайной переписки с ним? Где эти письма? Покажи их! Пусть толмач прочитает, и пусть все слышат!

— Она сошла с ума, — презрительно объявила Меритатон, украдкой пятясь подальше от Кийи. — Там не было таких писем. Зато были письма совсем недавние, где он требует подкрепления для войны с хеттами.

— Так вот кто застилал взгляд его величества, не позволяя ему трезво взглянуть на дела в Ханаане, — угрожающе молвил Хоремхеб.

— Глупости! — вскричала Кийя, трясясь как в лихорадке. — Разве может жалкая женщина повлиять на мнение Сына Солнца? Его величество сам принимал решения, руководствуясь своими, неведомыми нам, мотивами.

Эхнатон беспомощно взглянул на нее и закрыл лицо руками.

— Отец, тебе плохо? — Меритатон подскочила к нему и участливо погладила по руке. — Боль разочарования утихнет со временем, возлюбленный отец. Если вовремя вырезать опухоль, она не распространится по всему телу.

— Не слушай ее! Не слушай их, любимый! Они всегда ненавидели меня и тебя тоже! — Уже не понимая, что говорит и что делает, Кийя отчаянно пыталась прорваться через заслон охранников, вставших на пути к мужу.

— Само по себе ведение тайной переписки есть преступление, караемое смертью, — как бы между прочим заметил Эйе и взял табличку из сундука. — Как тебе это понравится, ваше величество? «Благодарю за столь подробный план новой столицы, моя дочь, ты на славу потрудилась. Уверен, что это весьма ценный документ для будущих поколений митаннийцев. Мало ли что…»

Эхнатон вздрогнул и отнял руки от лица. Он уже верил в то, что именно Кийя, а не он сам со своим равнодушием, стала причиной всех бед и неудач, обрушившихся на благословенную землю. Глядя в пол, он процедил:

— Уберите ее отсюда.

Кийя издала отчаянный вопль, а Меритатон с готовностью спросила:

— Казнь? — Глаза у нее при этом полыхнули жадным огоньком.

— Просто уберите с глаз. — Эхнатон махнул рукой и добавил: — Изгнание.

Несколько пар рук подхватили Кийю под локти и потащили ее к двери.

— Нет! Нееет! Любимый, жизнь моя! Позволь мне забрать хотя бы дочку!

Никто не обращал внимания на ее крики. Казначей Май осведомился деловым тоном:

— Как быть с имуществом осужденной?

— Перейдет Меритатон. А титул соправителя — наследнику Сменхкаре, — бесцветно сказал Эхнатон и снова закрыл лицо руками.

— Протокол составим на месте, — невозмутимо продолжал Эйе и скомандовал писцу: — Итак, расследование по подозрению в измене…

Кийя больше не слышала. Ее выволокли в коридор, где по стенам жались, тараща испуганные глаза, домочадцы и вельможи. Отдельной группкой стояли дочери Нефертити, а в середине и сама опальная царица. Кийя метнулась к ней.

— Что же ты не пляшешь? — закричала она, безумно вращая глазами. — Отчего не радуешься? Меня сделали козлом отпущения, Меритатон хорошо постаралась! Твое время опять пришло! Пляши на моих костях!

Нефертити горестно покачала головой, и в ее глазах, полных сострадания, появились слезы. Кийя, мгновение назад готовая задушить ее собственными руками, вдруг обмякла и рухнула на колени.

— Прошу тебя, сестра, — взмолилась она, протягивая к Нефертити руки, — позаботься о моих детях. Пожалуйста, всеми богами заклинаю.

Владычица Обеих Земель кивнула, протянула руку ей в ответ и мягко сжала кончики пальцев. Тут же Кийю дернули с места и поволокли дальше.

Редкие ночные прохожие шарахались от нескольких стражников, пинающих и толкающих абсолютно голую воющую женщину. Уже за пределами города их нагнал Хоремхеб на колеснице.

— Я с удовольствием поставил бы тебе клеймо на лбу, предательница, — заявил он и высокомерно усмехнулся. — Но его величество сказал: только изгнание, — и я вынужден подчиниться. Оглашаю тебе приговор. — С этими словами он вытащил свиток папируса, развернул его и зачитал: — Особа сия не смеет приближаться к светлому граду Ахетатону ближе чем на полет стрелы. В противном случае будет стрелою же и умерщвлена. Кроме того, по всему царству до краев его будет разослан приказ — умерщвлять на месте любую женщину, называющую себя Кийей либо Тадухеппой и смущающую народ россказнями о царском семействе и своей жизни во дворце. Любому, кто распознает изгнанницу, будет выплачена награда. Имя ее будет стерто отовсюду и предано вечному забвению. — Хоремхеб свернул пергамент и продолжал: — От себя добавлю, что на родине тебе тоже нечего искать, если ты вдруг задумала туда добраться. До нас дошли слухи, что хетты взяли Вассокан, убили твоего отца и посадили на престол своего ставленника, Сативассу. — Хоремхеб усмехнулся, потом нагнулся ниже и добавил вполголоса, чтобы солдаты не слышали: — Я, конечно, понимаю, что не ты причина всех наших неудач, а сам… — Он сделал многозначительную паузу. — Но исправлять положение будем мы, египтяне. Чужеземцам не место на троне Кемет.

Насладившись зрелищем убитой горем Кийи, посыпающей голову дорожной пылью, он тронул поводья, развернул колесницу и поехал обратно в город. Стражники, молча сорвав с ее рук браслеты и кольца, последовали за ним. Кийя медленно встала и, пошатываясь, побрела по пустынной дороге.

Эпилог

Спустя год после этих событий Эхнатон умер. Ему было немногим больше тридцати лет. История умалчивает причину смерти фараона — болезнь или яд. Последнее возможно, учитывая то, как многим он мешал. Погрязший в разврате, тронувшийся умом Сын Солнца умирал, крича от боли и от дурных видений, проносившихся в его воспаленном сознании. Ненадолго придя в себя, он призвал Нефертити. Когда она пришла, он, успокоившись, умер у нее на руках. Египетский престол наследовал Сменхкара, который начал переговоры с оппозиционным фиванским жречеством. При нем стали постепенно возвращаться старые культы, люди уже не боялись поклоняться своим привычным богам в открытую, без ожидания скорой расправы. Он процарствовал всего один год, после чего умер при загадочных обстоятельствах. Следом на престол взошел десятилетний Тутанхатон под регентством визиря Эйе. При нем столица переехала обратно в Фивы. Он сменил свое имя на Тутанхамон — «живой образ Амона» — и возродил все старые культы, при этом не забывая и солнечного божества. При его последователях же культ Атона был запрещен, а имя его певца, фанатичного фараона-поэта, стерто из анналов и предано анафеме. При упоминании Эхнатона называли не иначе как Проклятый Еретик.

О дальнейшей судьбе Кийи можно только предполагать. Она могла погибнуть вскоре после изгнания, а могла прожить долгую и безвестную жизнь. Кто знает, была ли она танцовщицей, или плакальщицей, или блудницей, или просто побирушкой. Однако через год после смерти Эхнатона, когда в Египет вернулась веротерпимость, в Мемфисе на средства вавилонской торговой общины был открыт храм Иштар. Верховной жрицей в нем стала молчаливая и очень красивая, хотя уже не юная чужеземка, чье имя переводилось с хурритского как Изгнанница.

Говоря об эпохе Еретика, люди вспоминали прежде всего Нефертити и ее дочерей. Но сквозь тайны и недомолвки, сквозь пелену людской ненависти и лжи проступает фигура необычной женщины, которая силой страсти и мощью характера оставила свой след в истории Египта. Сложный, противоречивый, неоднозначный, но неоспоримый след. Сквозь века дошли до нас строки, выбитые на каменном саркофаге, которые она адресовала своему мужу, своему господину и своему богу, которого она любила и ненавидела больше самой жизни:

Буду обонять я дыхание сладостное,

выходящее из уст твоих.

Буду видеть красоту твою постоянно,

мое желание.

Буду слышать голос твой сладостный

северного ветра.

Будет молодеть плоть моя

от любви твоей.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Наталья Черёмина
Кийя

Эпилог