Рамон Меса

Мой дядя — чиновник

Рамон Меса и его герои

В середине 80-х годов прошлого столетия Гавану охватила настоящая эпидемия дуэлей. Но это смертоносное поветрие было вызвано отнюдь не падением морали жителей кубинской столицы. Дело было вовсе не в том, что кривая соблазнённых жён и уведённых невест резко пошла вверх. Нет, поединки в большинстве случаев имели политическую подкладку. К барьеру вызывали тайных или явных сторонников независимости Кубы — а Куба в то время была ещё испанской колонией. Особенно часто за пистолеты и шпаги приходилось браться журналистам.

Ремесло журналиста для того, кто смел иметь свои собственные сужения, почиталось опасным. Посмотрите на фотографии кубинских литераторов тех лет. В этих горделиво вскинутых головах, тщательно закрученных усах, буйно разросшихся бакенбардах, в галстуках, развевающихся, как мятежные знамёна, под белыми стенами стоячих воротничков, в руках, независимо скрещённых на груди, в пальцах, судорожно сжимающих массивные набалдашники тяжёлых тростей, чувствуется вызов судьбе.

Недаром на одной из популярных карикатур того времени редакция газеты изображена как нечто среднее между стрелковым тиром и фехтовальным залом. На стенах развешаны мишени, пистолеты и шпаги. Мирная секретарская конторка с её неизменной корзиной для бумаг обшита бронёй наподобие боевой рубки крейсера. Сотрудники разгуливают в бронированных плащах и колпаках, напоминая шагающие крепостные башни. Из амбразур — отверстий, проделанных в этих странных одеяния — торчат дула пистолетов.

Действительно, дуэль — убийство, освящённое высоким словом счесть», узаконенное особым кодексом, была для испанской правящей верхушки удобным средством держать в узде своих политических противников, а порой и отделываться от них, не вызывая всеобщего возмущения. Наёмные бретёры, мастера пистолетной стрельбы, виртуозы шпаги или рапиры были призваны заткнуть рот крамольной кубинской прессе. Поэтому не случайно внимание кубинцев привлекла небольшая повесть «Дуэль моего соседа», опубликованная в 1885 году в еженедельном приложении к журналу «Изящная Гавана». Автором её был двадцатичетырехлетний Рамон Меса, юрист по образованию и начинающий журналист. В повести осмеивался забияка и хвастун, вызывающий к барьеру людей, заведомо не умеющих стрелять. Доставалось и профессиональным секундантам, готовым за небольшую мзду проводить на тот свет кого угодно.

Повесть имела успех у читающей публики, под маской безобидного юмора современники разглядели стальное жало сатиры. В описании гаванского дома, стены которого настолько обветшали, что в них можно прорезать отверстие простыми ножницами, они увидели намёк на ветхость колониального режима.

(Пройдёт два года, и Рамон Меса в романе «Мой дядя чиновник» разовьёт эту тему с гораздо большей смелостью. Жалкие судёнышки с громкими названиями «Покоритель Старого и Нового Света», «Разгром ста тысяч французов», готовая рухнуть заплесневелая гостиница с гордой вывеской «Лев Нации» (в испанском гербе изображён лев) наглядно представят несоответствие между провинциальной буржуазно-монархической Испанией XIX века и её претензиями на наследие великой испанской империи прошлого.)

В том же, 1885 году в газете «Лотерея» был опубликован новый роман Месы «Цветы и плоды», повествующий о несчастной любви двух юных существ. В отличие от «Дуэли моего соседа», «Цветы и плоды» написаны в сентиментальных тонах, в духе нашумевшего произведения колумбийского писателя-романтика Исаакса «Мария» (1867). Новая книга молодого автора также не осталась незамеченной. Сам Энрике Хосе Варона, философ и критик, глава кубинских позитивистов, посвятил ей несколько абзацев своей статьи в журнале «Кубинское обозрение». Снисходительно отметив художественные достоинства романа: умело построенный сюжет, характеры героев, наблюдательность писателя, острое чувство цвета, — Варона указывал и на недостатки книги. Важнейшими из них, по его мнению, были слабость идейного содержания и отсутствие местного кубинского колорита.

Уже в следующем, 1887 году Меса опубликовал сразу два романа — «Кармена» и «Мой дядя чиновник». В первом из них он, следуя советам Вароны, обратился к одной из самых наболевших тем в жизни кубинского общества, к теме расовой дискриминации. В небогатой романами кубинской литературе XIX века этой теме, неразрывно связанной с борьбой против рабства, были посвящены «Франсиско» (1839 г., напечатан в 1880 г.) писателя-романтика Ансельмо Суареса-и-Ромеро и «Сесилия Вальдес» Сирило Вильяверде[1]. Вторая часть последнего романа, который называли «кубинской «Хижиной дяди Тома», вышла всего лишь за пять лет до появления «Кармены».

Книга Месы и по теме и по сюжету связана с «Сесилией» и получила высокую оценку его соотечественников. «Кармена» — это один из самых прекрасных наших романов», — с удовольствием отметил Варона.

Но «Мой дядя чиновник» вызвал возмущение маститого критика. В статье, опубликованной в журнале «Кубинская иллюстрация» в начале 1888 года, он обвинил автора в том, что образы его героев лишены психологической глубины, в «моментальном фотографировании», в том, что «вместо сатиры на нравы, которую он (писатель. — В. С.) замыслил, из-под пера его вышла серия карикатур». «Мой дядя чиновник» может дать нам очень мало, местами он нас развлекает и только» — таков авторитетный приговор критики.

Либералу Вароне ответил революционный демократ Хосе Марти, посвятивший роману восторженную статью. Марти смотрит на эту книгу как на союзника в деле, которое было его жизненным призванием, — в борьбе за превращение Кубы из испанской колонии в независимую демократическую республику, «республику тружеников». «Точное изображение действительности здесь выглядит карикатурой, — писал он, — но именно в этом и состоит достоинство книги, ибо автор её, рискуя нарушить самую природу романа как жанра, не приукрасил жизнь и создал подлинно реалистическое произведение. Увидев, что истина карикатурна, он к нарисовал её таковой».

Марти — один из первых критических реалистов в Латинской Америке приветствовал Рамона Месу как художника, избравшего тот же творческий метод, как соратника по перу, Он увидел и оценил основные достоинства романа — верную передачу действительности в её типических чертах и полное соответствие формы содержанию.

Какова же была историческая действительность, породившая роман Месы? Изображённые в нём события развёртываются в Гаване в 80-е годы прошлого столетия, то есть в период между двумя национально-освободительными войнами. Десять лет продолжалась на Кубе вооружённая борьба народа, вошедшая в историю под названием «Великой войны». В 1878 году командование повстанческих отрядов и главнокомандующий испанскими войсками «генерал-миротворец» Мартинес Кампос в местечке Санхон подписали мирный договор. Санхонский мир был компромиссным решением, вынужденным для обеих сторон. В испанских кортесах его называли «постыдным и позорным», а один из самых популярных вождей кубинской народной армии «бронзовый лев» Антонио Масео отказался подписать этот договор.

Куба осталась испанской колонией, основная цель борьбы не была достигнута. Но Санхонский мир означал большую моральную победу кубинского народа, ибо потомкам конкистадоров впервые в истории пришлось пойти на переговоры с представителями восставшего парода, с теми, кого испанские реакционные газеты называли не иначе как «разбойниками и бродягами»; монархическая Испания была вынуждена признать кубинскую «республику под ружьём» высокой договаривающейся стороной и принять её требования. Кубинцам были обещаны отмена рабства, уравнение Кубы в правах с испанскими провинциями (представительство в кортесах, создание на Кубе Провинциального совета и органов самоуправления, отмена чрезвычайных налогов и пошлин и т. д.).

Эти обещания не были выполнены. Рабство, формально уничтоженное в 1880 году, заменила унизительная система «патроната», сохранившая власть рабовладельцев. В Испании падали министерства, консерваторов сменяли либералы, либералов — консерваторы, но политика по отношению к Кубе оставалась прежней. Это была политика «добрых намерений», обещаний, отговорок и отсрочек, политика трусливого маневрирования. Она позволяла испанской монархии покрывать часть своих расходов из кармана кубинских налогоплательщиков, а жадной своре генералов, бюрократов и епископов обогащаться за счёт кубинского народа.

Вся власть в стране по-прежнему оставалась в руках испанского наместника, переименованного из «генерал-капитана» в «генерал-губернатора».

Генерал-губернатор опирался на армию и на чиновников. Испанская бюрократия на Кубе была важнейшим звеном в системе колониального угнетения. Ненасытные казнокрады, лихоимцы, вымогатели пользовалась почти полной безнаказанностью. К уголовной ответственности за мошенничество, подлоги, взятки и другие преступления испанского чиновника на Кубе можно было привлечь только после того, как представитель испанской администрации расследует справедливость обвинения. «Администрация, таким образом, сама себя судит. Перед её дверью должна остановиться юстиция», — писал один кубинский автор. Но и судебного процесса чиновники могли не бояться. В кубинских судах сидели «свои люди», тоже назначенные по протекции и также стремившиеся разбогатеть на взятках. Но данным, оглашённым в испанской палате депутатов в 1801 году, из трёхсот пятидесяти испанских чиновников, привлечённых к суду за контрабанду, хищения и подлоги, ни один не был осуждён.

А судить было за что. В 1890 году сам министр заморских территорий Ромеро Робледо с трибуны кортесов заявил, что общая сумма растрат и хищений на Кубе достигает двадцати миллионов восьмисот одиннадцати тысяч пятисот пятидесяти шести песо.

Ораторы в кортесах и клубах не стеснялись в выражениях, когда рель заходила об испанской администрации на Кубе. Они называли её «язвой», «раковой опухолью», «национальным бесчестием» и другими подходящими к случаю словами. «Таможни открыты, государственные доходы, которые должны поступать в казну и идти на удовлетворение общественных нужд, расхищаются чиновниками», — говорил в Гаване в 1887 году кубинский депутат в кортесах. «Отчётность — только миф, совесть — ненужное бремя, стыд — излишнее беспокойство, должность — золотая жила, которая позволяет разбогатеть в самый короткий срок, государственная служба — возможность безнаказанно заниматься грабежом».

Чиновничество представляло собой подобие акционерного общества по эксплуатации и ограблению кубинского народа, причём контрольный пакет находился в руках испанских министров и политических деятелей. «Всякий чиновник, прибывающий на Кубу, имеет своего могущественного шефа при дворе и регулярно оплачивает его покровительство. Это всем известно, — писал Энрике Хосе Варона. — Всем известны политики, которые извлекают богатейшие доходы с помощью кубинских чиновников, естественно, что они являются самыми убеждёнными защитниками испанского владычества на Кубе».

Разоблачению этой порочной системы и посвятил свой роман молодой кубинский патриот Рамон Меса. Со страниц книги встаёт душный мир колониального чиновничества, вековые традиции испанской бюрократической машины причудливо переплетаются с нравами и законами воровской шайки. Департамент, где служат герои романа, это хаос коридоров, которому внешняя чёткость линий придаёт видимость какого-то порядка, строй бесчисленных дверей, сквозь который прогоняют несчастных просителей, лабиринт инстанций, управлений, отделов и подотделов, в котором сам дон Хенаро — начальник канцелярии — не может разобраться без помощи специальной карты, всесметающий бумажный водопад входящих и исходящих, над которым стоят серые тучи архивной пыли. Здесь за наивысшую мудрость признаётся умение так написать докладную в далёкое испанское министерство, чтобы министерство, не уразумев истинной подоплёки дела, осталось бы довольно и приняло бы подсказанное решение.

Ненужность, бесполезность этого бюрократического мира Меса иллюстрирует рассказом о пропавшем отделе. Целый отдел внезапно исчез, и никто этого не заметил. Жизнь в департаменте идёт как обычно, отправляются очередные исходящие бумаги, регистрируются и подшиваются входящие номера, двери исчезнувшей канцелярии заложены папками, затянуты паутиной и покрыты толстым слоем пыли. И только чиновники-старожилы по секрету передают новичкам жуткую тайну отдела-призрака.

Художник-реалист подметил и показал типические черты мира испанской колониальной бюрократии. Определяющее значение в нём имеют не личные человеческие качества, а положение, не сам человек, а стол, за которым он сидит. Это античеловеческий мир (мрачными марионетками назвал Хосе Марти героев романа), мир видимости, а не сущности, где важно не быть, а казаться. Обыкновенная торговая сделка, выгодная для обеих сторон, здесь кажется нерушимым брачным союзом. Сиятельного дона Ковео, который не может и двух слов связать, прославляют как великолепного оратора. Даже неграмотный лодочник Доминго, выполняющий ныне обязанности посыльного и доносчика при начальнике, носит за ухом гусиное перо. Он и писать-то как следует не умеет, но хочет казаться чиновником.

Чем дальше продвигается герой романа по службе, тем меньше он работает. Праздность становится его служебным занятием. И, только задумав быстро разбогатеть, он начинает лихорадочную деятельность, превращается, как замечает Меса, в образцового чиновника, ибо появилась настоящая забота, ради, которой можно и попотеть. А настоящее дело для испанского бюрократа на Кубе — это воровство.

Меса позволяет читателю догадываться о тёмных делишках чиновников по обрывкам фраз, доносящихся через неплотно закрытые двери, по внешнему виду посетителей. Иногда он вкладывает в образ глубокий смысловой подтекст (например, сравнивая Служебный кабинет с исповедальней), В результате вырисовывается довольно обширный круг интересов дона Хенаро и его преемника. Они не брезгуют ничем; взятками, поставкой гнилых продуктов испанским гарнизонам, контрабандой, участием в дутых акционерных обществах и т. д.

Не случайно, рассказывая о трагической судьбе скромного, трудолюбивого и честного чиновника дона Бенигно, в конце книги автор сообщает, что Бенигно — уроженец кубинской провинции Матансас. Этот коротенький эпизод имеет глубокое содержание. Дон Бенигно занимает место в силу своих личных качеств — трудолюбия, знаний, профессионального опыта. Он кубинец и не имеет покровителей в Испании. Поэтому-то его и выбрасывают из канцелярии, заменяя полуграмотным, не знающим дела, но зато «своим» человеком.

Во второй части книги поле зрения автора расширяется. Он описывает верхушку кубинского общества, высший свет Гаваны. Из грязных комнат канцелярии действие переносится в роскошные гостиные, бальные и банкетные залы. Меняется и рассказчик: сам автор занимает место племянника дядюшки Куэваса — юноши честного, наблюдательного и весьма неглупого, но во дворцы гаванских богачей явно не вхожего.

Фигуры друзей дона Ковео — судьи, полковника, фабриканта, прелата, журналиста — имеют символическое значение, они олицетворяют столпы колониального режима — суд, армию, церковь, продажную прессу, крупный капитал. Это «патриоты» Испании, «интегралисты» (сторонники целостности испанской колониальной империи), члены партии «Конституционный союз». Ораторы этой партии заявляли, что если Кубе будет предоставлена конституция, то они разорвут этот документ, клочки засунут в патроны вместе с пулями и будут стрелять ими в недовольных.

Типической особенностью колониального общества, описанного в книге Месы, является сочетание буржуазных навыков с феодальными традициями, культа денег с паразитизмом. Персонажами романа движет одна могучая сила — стремление разбогатеть любыми способами, любой ценой. Почти с плакатной простотой выражает это автор в ряде точно найденных деталей: фигурка золотого тельца украшает кабинет дона Ковео, золотая цепь связывает героя с невестой и т. д.

Но деньги не вкладываются в производство, а используются для потребления. На вопрос: «Что делать с деньгами?» — дон Хенаро авторитетно разъясняет своему «ученику»: «Прежде всего подыщи хорошего повара». Роман наполнен красочными натюрмортами, описанием обеденных столов, переполненных всякого рода едой. Постоянным аккомпанементом действия служит стук вилок и ножей, звон бокалов.

Писатель персонифицирует эту социальную типическую черту в образе главного героя в духе модных в те времена натуралистических теорий. Меса трактует страсть к накоплению, которая обуревает героя, как некую физиологическую потребность, своего рода социальное обжорство, органическое стремление постоянно что-то проглатывать. Даже нежные щёчки любимой женщины вызывают у него только гастрономические ассоциации: «Так и съел бы!»

Но образ главного героя даётся писателем не только в плоскостной гротескной проекции. Он реалистически разносторонен. Мы знакомимся с будущим сиятельством, графом Ковео, на набережной Гаваны. Пока это ещё просто Висенте Куэвас, выходец из бедной испанской деревушки, невежественный, наивный, богобоязненный, запуганный и в то же время чванливый провинциал.

Он приехал на Кубу, чтобы разбогатеть, занять «лучшую должность», а пока что весь его капитал — это рекомендательное письмо некоего маркиза Каса-Ветуста, чьё имя в переводе означает — обветшавший дом. Это Санчо Панса, ступивший на свой заветный остров, Санчо Панса, которому судьба уготовила в наставники не Дон-Кихота, а мошенника дона Хенаро.

Так начинается головокружительная карьера дядюшки Висенте. Он становится чиновником, из Куэваса превращается в графа Ковео, наращивает живот, обрастает не только жиром, но и солидностью, усваивает кое-какие манеры, приобретает внешность барина, оставаясь, однако, тем же провинциалом — жадным, невежественным и наивным.

Уходя из канцелярии после падения министерства, со слезами на глазах прощается он с лестницей — единственной материальной ценностью, которую ему довелось создать в этом бумажном мире. Он искренне считает своего школьного учителя дона Матео кладезем премудрости и не может шагу ступить без его совета. Временами на его обрюзгшем и важном лице появляется что-то жалобное, ребяческое. Ибо дон Ковео, ставший одним из столпов гаванского общества, в то же время и жертва этого общества, жертва его ненасытных инстинктов. В вечной неудовлетворённости нашего героя сказывается тоска по тем временам, когда он был человеком, а не видимостью человека, когда его человеческие чувства ещё не были порабощены и изуродованы.

Тема диктовала художнику выбор изобразительных средств. Роман «Мой дядя чиновник» отличается разнообразием художественных приёмов и стилистической многоплановостью. Гротеск переходит в иронию, ирония сменяется пародией. Особенно любит Меса пародировать романтические штампы. Богатая коллекция их — в портрете прекрасной Клотильды. Состояние неясной меланхолии нисходит на героев после сытного обеда. История пропавшего отдела окрашена в зловещие тона роковой тайны.

По сюжету, в основе которого лежит повествование о жизни ловкого пройдохи, роман Месы восходит к испанскому плутовскому роману. В первой его части (например, эпизод с царями волхвами) явственно слышится перекличка с «Ласарильо с Тормеса».

Пристальное внимание к детали роднит произведение Месы с «костумбристским» (бытописательным, от испанского слова cos tumbre — обычай) очерком — жанром, широко распространённым в литературе латиноамериканского романтизма. Влияние костумбризма сказывается и на композиции романа Мосы, некоторые главы которого представляют собой как бы сатирические или описательные очерки — «Порт», «Банкет», «Свадьба».

Но у писателей-костумбристов внимание к детали нередко становилось самоцелью, их очерки загромождены подробными описаниями костюмов или пейзажей, переходящими в надоедливые перечисления. У Месы описание — это активная часть рассказа, несущая определённую смысловую нагрузку. Уже в первой главе романа картина шумного, суматошного, делового гаванского порта, седьмого порта мира, представляет собой как бы увертюру к роману. Трудовая Гавана противопоставляется двум жалким фигурам — дядюшке и племяннику, двум выходцам из XVII века, попавшим в последние десятилетия XIX.

Активную смысловую нагрузку несут и другие средства художественного изображения. Писатель порой добивается синтеза формы и содержания в простом сравнении. Например, изображая золотой, который летит в воду, сверкнув, как раскалённый уголь, Меса не только передаёт цвет монеты, но и отношение к ней героя. Это золото жжёт руки нищего дона Бенигно.

Мы уже говорили, что одной из тем романа является несоответствие видимости и сущности. Отсюда излюбленный художественный приём автора — «заземлённое» описание внешности героев, показывающее их настоящую суть. И что бы потом ни говорили об уме и знатности дона Хенаро, читатель уже не забудет лысого самодовольного маленького толстяка, впервые появившегося перед ним в театре. Интересна и внутренняя парадоксальность этого образа. Отъявленный плут и мошенник, дон Хенаро не расстаётся с восклицанием «О, страна мошенников!», напоминая известную притчу о воре, который, убегая от преследователей, кричит: «Держи вора!»

Меса строго отбирает детали, выискивая наиболее характерные, раскрывающие внутреннюю правду образа, детали-символы. Так, давая портрет дона Ковео, Меса выделяет его великолепные зубы, которыми граф лихо щёлкает самые крепкие орехи, вызывая зависть и восхищение всех присутствующих. Небольшая деталь статуя Нептуна, как бесстрастный свидетель, появляется в ряде эпизодов романа. И вдруг в финале она получает огромною эмоциональную нагрузку, прямо выражая авторское отношение к происходящему. Этим неожиданным использованием уже примелькавшейся детали достигается большая сила художественного воздействия.

Но особенно отличается Меса-художник от своих предшественников импрессионистской манерой письма, живописным видением мира, богатством красок, мастерским использованием контрастов света и теней. Он обнаруживает знакомство с последними достижениями европейской литературы его времени — с прозой Флобера и Золя, влияние которых (особенно Золя) справедливо отмечала ещё современная автору кубинская критика.

Горячее тропическое солнце — деятельный участник романа, его золотые блики щедро рассыпаны по страницам. Голубыми и зелёными огнями горят драгоценные камни в витринах, потоки света излучают девичьи глаза. Тени решёток, на мгновение появляющиеся на полу камеры при вспышках молний, рисуют и мрачную бурную ночь, и душевное состояние заключённых.

Меса — поэт города. Как живописен, он видит мир в красках, но передаёт увиденное в материале. И в этом ему помогает умение использовать эффекты освещения, свет. Он обращает внимание читателя то на мостовую, которая под солнцем блестит как оловянная, то на прозрачно-зелёные глаза кошки, похожие на куски толстого стекла. Он как пейзажи выписывает интерьеры, рисует детали и с помощью освещения — естественного или искусственного — компонует их в одну цельную картину.

Нашему, советскому читателю проза Месы и по некоторым сюжетным мотивам, и по стилю (гротеск, материализованная метафора, ироническая помпезность описаний туалетов и бесконечных трапез) напомнит произведения великого русского сатирика Гоголя. Конечно, кубинец Меса не мог читать творения Гоголя на русском языке, но остаётся открытым вопрос, не знал ли он их ко французском перевода. Во всяком случае, на это сходство обратила внимание и кубинская критика. «Описание главного героя и его болезненной страсти округлять своё состояние с помощью любых средств даже путём продажи гнилой фасоли своим собственным испанским войскам заставляет нас вспомнить Чичикова из «Мёртвых душ», хотя мир Гоголя более сложен и жесток», — пишет Антонио Арруфат. Судьба мелкого чиновника, уволенного со службы, дона Бенигно, ставшего нищим и преследующего виновника своих бед, невольно ассоциируется с судьбой Акакия Акакиевича. Несомненно, что определяющей основой этого сходства является общность темы, сходство творческого метода и какие-то общие исторические черты, присущие и самодержавной крепостнической России, и колониальной Кубе.

В своей критике колониальной действительности Меса, подобно Марти, исходит из гуманистических моральных основ. Эту черту можно признать традиционной для всей прогрессивной кубинской литературы XIX века. В колониальной стране, в рабовладельческом обществе, аморальном по самой своей сути, правила человеческой морали, этические принципы приобретали революционное звучание.

Однако здесь начинается расхождение между двумя писателями. Марти более всего ценил в человеке готовность к самопожертвованию, готовность отдать свою жизнь за свободу других. Это качество Марти находил у простых людей, в народе. Его герои — революционеры, гордо идущие на казнь во имя светлого будущего, забастовщики, кубинские крестьяне, превратившие свои мачете из орудий труда в грозное боевое оружие, рабочие-табачники, отдающие последние гроши на революцию.

Для Рамона Месы основным является честность и трудолюбие. Он не требовал революционного преобразования колониального общества, как главного условия для проявления всех подлинно человеческих свойств. Недаром он принадлежал к партии «автономистов». Автономисты — партия кубинской буржуазии — резко критиковали колониальный гнёт, по в то же время боялись революции. Они были сторонниками постепенных реформ, надеялись получить от Испании конституцию и признание гражданских прав. «Попрошайки» — презрительно называл их Хосе Марти.

Буржуазная ограниченность Месы определила и слабость его положительных идеалов. В романе сонму чиновников активно противостоит только нищий дон Бенигно. И Меса — враг романтических штампов — в трактовке этого образа волей-неволей должен обратиться к традициям романтизма, да ещё к самым захудалым. Он ставит несчастного Бенигно на трагические ходули, гримирует его под живое привидение, появляющееся в тот миг, когда часы пробьют полночь, то есть в самые узловые моменты повествования.

Для этого перевоплощения Меса использует своё мастерство художника. Страшная чёрная тень, падающая от костлявой руки нищего, превращает эту руку в символическую грозовую тучу, нависшую над доном Ковео. Но образ этот, романтичный по своей природе и сильный своей эмоциональностью, не несёт конкретного содержания, ибо встреча с нищим ничем, кроме угрызений совести, дону Ковео не грозит, Возмездие не наступило, гроза прошла мимо.

Расхождение в политических взглядах определило в дальнейшем судьбы двух писателей, двух соотечественников.

В стране складывалась революционная обстановка, готовилась новая битва за независимость, на этот раз против двух противников — колониальной Испании и нового могущественного врага — североамериканского империализма, уже закабалившего Кубу экономически. Хосе Марти сплачивал кубинскую эмиграцию: В 1891 году на митинге в Тампе он выступил с пламенным призывом к повой национально-освободительной войне, войне «вместе со всеми и для блага всех». Он всецело отдался революционной работе и отказался от литературы.

Меса выпустил ещё два романа — «Дон Анисето лавочник» (1889) и «Последние страницы» (1891) и тоже перестал писать, Может быть, он был напуган подъёмом революционной волны, может быть, обижен на своих соотечественников, которые во многом не оценили его таланта. Так или иначе, по Рамон Меса отошёл от литературы и отдался сначала педагогической деятельности, а затем и административной карьере. Здесь он достиг высших ступеней, вплоть до поста министра просвещения в новоявленной кубинской буржуазной республике.

Рамон Меса Суарес-и-Инклан кончил свои дни министром, советником гаванского муниципалитета, профессором Гаванского университета. Его последний труд — проект общественного парка — был отмечен золотой медалью на выставке в Буффало, 9 декабря 1911 года он тихо скончался в своём особняке на улице Агиар, был похоронен с надлежащими почестями и через надлежащее время забыт.

Но жив и будет жить Рамон Меса таким, каким он изображён на одной из своих фотографий, — молодой, двадцатичетырехлетний, с независимо скрещёнными на груди руками и гордо вскинутой головой. Будет жить писатель-патриот, страстный обличитель чиновничества, непримиримый враг колониального гнёта.

В. Столбов

Часть первая

О том, как мой дядя приехал на Кубу

(Хоакин) — У меня остаётся один выход — уехать в Гавану.

(Исидора) — В Гавану!

— Да, с назначением на солидную должность. В этом у нас, испанцев, есть преимущество перед другими народностями. Какая ещё страна имеет такую панацею, как остров Куба, чтобы помогать в несчастье своим сыновьям?

Перес Тальдос, Обездоленная, ч. II. гл. IV.

Нашей богатейшей Испании совсем, не нужны чиновники, зато насущно необходимы тысячи оросительных каналов. У нас же бесчисленное множество чиновников и почти нет каналов. Результаты этого столь же очевидны, сколь плачевны. Одним словом, надо добиться строжайшей экономии средств и значительного уменьшения налогового бремени, лежащего на наших несчастных крестьянах. Это ясно любому школьнику, а нам зачем-то предлагают хитроумные прожекты министерства финансов.

Risum teneatis amici[2]

Хосе Мор де Фуэнтес. Влияние французской революции в Испании. — Тьер. История французской революции, т. VI.

I. Прибытие

В начале января, чудесным солнечным днём, к Гаване после долгих недель томительного плавания приближался бриг «Толоса». Свежий норд-ост надувал белые паруса, корабль спешил к берегу и, казалось, готов уже был налететь ка чёрные прибрежные утёсы, но вдруг, круто изменив курс, направился к самой середине узкого входа в порт. Лазурное небо, ясная даль которого не омрачена ни единым облачком; лазурное море, чьи воды столь прозрачны, что сквозь них видны тёмные пятна подводных камней; солнце в зените, заливающее всё вокруг буйными потоками своих лучей: город Гавана с его разноцветными домами; отполированные временем зубцы крепостных стен, шпили церквей, берег, который ощетинился тёмно-зелёными утёсами, опоясанными белым кружевом пены; бесчисленные окна, сверкавшие на солнце так, словно они сами были маленькими светилами, островерхие черепичные крыши старых строений и плоские кровли новых горделивых зданий; каменные форты, возносившие свои массивные серые стены над несокрушимой, поросшей зеленью скалой, — всё это во всей неотразимой прелести представилось восхищённым взорам двух путешественников, стоявших на борту брига.

Не удивительно, что зрелище произвело на них столь сильное впечатление: до сих пор они видели только обветшалые дома весьма убогой архитектуры, да и тех в местечке, где они жили, было всего десять или двенадцать.

Нечто иное им довелось бы увидеть в Кадисе, но они проехали город ночью, притом очень быстро, и не выходили из дилижанса, где, несмотря на весьма неудобные сиденья с жёсткими спинками, удалось всё же вздремнуть и оправиться от усталости и перенесённых тягот длинного трудного многодневного пути, предшествовавшего плаванию и пройденного ими пешком, да к тому же с тяжёлой поклажей. В ту же ночь они поднялись на борт брига, отправлявшегося в Америку, и с его палубы различили лишь фосфорический блеск беспокойных волн кадисской бухты да огни города — далёкие сверкающие точки среди непроглядной тьмы. На рассвете корабль поднял якоря, и, когда наши путешественники проснулись, берег Испании, которая ещё виднелась на горизонте, был уже окутан плотной голубоватой дымкой, сливавшейся с низкими облаками.

Старшему из путешественников было лет тридцать. Его лицо обросло бородой и побледнело, причиной чему было долгое плаванье на небольшом паруснике, где среди прочих необходимых вещей часто не хватало и еды. Поношенная грубая обувь и одежда, воспалённые слезящиеся глаза, покрасневшие веки и в особенности какая-то неряшливость придавали этому человеку болезненный и измученный вид. Однако его широкая спина, крепкие плечи и тяжёлые челюсти свидетельствовали о вполне здоровом телосложении и о том, что, если этого человека исправно кормить, он со временем может стать мужчиной солидной комплекции.

Младший был подростком лет двенадцати — пятнадцати, и по всему было ясно, что он высадится на земле самого большого из Антильских островов не в лучшем виде, чем его сотоварищ.

Между обоими путешественниками было много сходства. Этому в немалой степени способствовали их ворсистые касторовые шляпы с твёрдыми узкими полями и тульями, имевшими настолько точную сферическую форму, что каждую из них можно было принять за половинку пушечного ядра; короткие куртки коричневого цвета, отороченные бархатом по вороту, бортам и обшлагам; штаны, щедро украшенные разноцветными аппликациями, которые легко могли сойти за огромные заплаты, не будь они расположены симметрично и выкроены на один манер; и, наконец, видневшиеся с правой стороны шляпы резинки и пара желудей, свисавших слева на двух шёлковых шнурочках.

Посмотрев на этих путешественников, их можно было принять за братьев, но я лучше, чем кто бы то ни было, осведомлён в их семейных обстоятельствах и поэтому смею тебя уверить, дорогой читатель, что два этих человека были мой дядя и я сам.

— Послушай, племянник, взгляни-ка, на месте ли рекомендательное письмо к нашему двоюродному брату, которое мы положили в сундук.

Так сказал мне дядя, вспомнив вдруг, что мы уже у цели нашего путешествия, и забыв на миг восторги, вызванные в нём видом залитой солнцем Гаваны.

Я отправился в каюту, открыл баул, и сердце моё бешено забилось: письма не было на том месте, где я его видел накануне и во все предыдущие дни. Я переворошил всё тряпьё, вывернул наизнанку все чулки, карманы и рукава, но письма не нашёл. Наконец в дверях появился дядя, встревоженный моей задержкой. По беспорядочно разбросанной одежде и по той поспешности, с которой я её обшаривал, он догадался об ужасной новости раньше, чем я успел раскрыть рот.

Никогда ещё мне не приходилось видеть человека в столь глубоком отчаянии. Для начала он ударом ноги захлопнул крышку сундука (так дядя величал баул). Затем он швырнул на пол шляпу и стал топтать её, колотя себя кулаками по животу и крича, что я хуже любого вора, ибо украл будущее у честного человека, и что оказаться в Гаване без рекомендательного письма — значит дать приравнять себя ко всякому сброду, каждый божий день прибывающему сюда. Хорошо же мы будем выглядеть, уверяя, что наша фамилия Куэва и мы рекомендованы знатным мадридцем, сеньором маркизом Каса-Ветуста, но ничем не доказывая правоты своих слов!

Удары и крики были настолько громкими, что капитан и несколько матросов, услышав их, поспешили в нашу каюту, чтобы узнать, чем вызван подобный шум.

— Послушайте, что случилось? — спросил встревоженный капитан.

— Ничего! Вот только этот проныра оказался хуже всякого бандита, — ответил дядя, указывая на меня. — Он украл моё состояние, всё моё состояние!

Капитан, готовый поверить во что угодно, но только не в то, что дядя — обладатель состояния, которое стоило красть, уже более спокойно осведомился, что именно я натворил.

— Ничего особенного! Всего-навсего потерял рекомендательное письмо светлейшего маркиза Каса-Ветуста, сулившее мне самую лучшую должность на Кубе.

— Не убивайтесь так, сеньор, — утешил дядю капитан. — Поищите, пошарьте везде, — оно не могло исчезнуть с корабля. В карманах-то вы смотрели?

Мой дядюшка запустил руку в карман и вытащил сложенную пополам бумагу. Это было рекомендательное письмо!

При виде его дядя столь быстро и забавно перешёл от глубочайшего отчаяния к величайшей радости, что присутствовавшие не удержались и прыснули со смеху. Ничуть не смутившись, дядя сам присоединился к общему хору и разразился таким раскатистым хохотом, что глаза его увлажнились слезами истинной радости.

II. В поисках царей-волхвов

В половине второго наше судно бросило якорь посредине бухты, и шлюпка доставила нас к деревянному домику, стоявшему в конце пристани. Войдя в него, мы увидели двух бородатых мужчин, одетых в синюю форменную одежду из грубой хлопчатобумажной ткани, на шляпах у них сверкали медные бляхи, а в руках они держали штуцера[3]. Мы поздоровались с бородачами, испытывая к ним уважение, граничившее со страхом. Они же, не обратив внимания на наши поклоны, выхватили у нас баул, разрезали стягивавшие его верёвки, подняли крышку, засунули руки поглубже и перевернули все наши пожитки, ощупали бельё и вытряхнули содержимое коробок, лежавших в сундуке. Покончив с этим, они проверили наши карманы и шляпы, а затем повелительным жестом дали нам понять, чтобы мы поскорее проваливали и не мешали работать. А ну, пошевеливайтесь!

Во время досмотра мы тряслись как в лихорадке. Когда он закончился и мы отошли от этой треклятой будки, дядя наклонился ко мне и с опаской прошептал на ухо:

— Племянник, будь у нас в сундуке хоть что-нибудь ценное, эти разбойники наверняка забрали бы всё себе.

В ту минуту я сам держался такого же мнения, но позднее узнал, что эти бравые парни со своей стороны тоже приняли нас за бандитов или — что не составляет существенной разницы — за контрабандистов и перетряхнули наш баул с целью обнаружить что-либо, подтверждающее их подозрения.

Взявшись за ручки баула, мы торопливо удалялись от злополучного домишка, как вдруг какой-то человек в шерстяной рубахе, бумазейных штанах и серой, надетой набекрень, шапке уставился на дядю, потом обнял его и воскликнул:

— Чёрт побери, Висенте! Ты что же, земляков не признаёшь?

Дяде не очень-то по душе пришлась фамильярность, с которой человек такого непривлекательного и жалкого вида обратился посреди улицы к особе, собиравшейся получить лучшую должность на Кубе; однако, скрыв свою досаду, он ответил на выразительное приветствие незнакомца.

Тот повернулся ко мне.

— Пресвятая Мария! — воскликнул он. — Да неужто это тот самый шпингалет? Быстро же вырос сорванец! Помнишь ты Доминго Техейро, паренёк?

Ещё бы мне не помнить! Едва он назвался, как я уже горячо обнимал земляка.

Это был Доминго, тот самый Доминго из нашего местечка, который хотя и был постарше меня, но неизменно сопутствовал мне в любых проказах. Я не разорил ни одного гнезда, ни разу не воровал виноград, груши, абрикосы или каштаны без его деятельного участия. Однажды, когда дядюшка Лоренсо ловко пустил нам вдогонку заряд соли, ранил нас и мы довольно долго провалялись из-за этого в постели, наши дружеские связи с Доминго оборвались, потому что его родители уверяли, будто я испортил их мальчика, а мои убеждали всех в том, что это негодник Доминго испортил меня.

— Куда же вы сейчас направляетесь?

Мне и теперь кажется, что дяде этот вопрос причинил больше беспокойства, чем некогда нам с Доминго заряд соли, выпущенный дядюшкой Лоренсо.

— Да вот… да уж… — забормотал дядя.

— Если хотите, пообедаем вместе, а потом снимем комнату в гостинице «Лев Нации».

В дяде снова взыграла гордость.

— Благодарю, Доминго, но мы приехали с рекомендациями к нашему очень богатому двоюродному брату, его высокопревосходительству светлейшему сеньору дону Хенаро де лос Деес.

— К светлейшему, говоришь? А где, Висенте, живёт твой братец?

— Как! Ты столько лет в Гаване и не знаешь этого?

— Видит бог, я впервые слышу его имя. Но раз вы с братцем никогда не встречались, тем более надо сегодня пообедать со мной и прислушаться к моим советам. Если у вас нет денег, я одолжу…

— Спасибо, Доминго, — прервал его дядя. — В подкладке сюртука у меня зашита ассигнация в сто реалов.

— Чёрт побери, да ты богач! Когда я приехал на Кубу, у меня не набралось бы и пяти куатро.

Между тем дядя всё ещё раздумывал, не зная, на что решиться. Куда идти по этим длинным улицам, зажатым среди высоких домов, когда в городе у тебя нет ни одной знакомой души? Не придётся ли обойти с баулом в руках всю Гавану, пока отыщешь светлейшего сеньора дона Хенаро? А где мы сможем поесть? И не заночуем ли мы в подворотне?

— Послушай, Доминго, — залихватски воскликнул дядя, — так и быть, сегодня мы пообедаем с тобой, и ты нам покажешь, где можно снять комнату.

— Конечно, покажу, чёрт возьми! Ещё наищетесь своего двоюродного братца. Вы ведь только что приехали и ничего не знаете, а я — то здесь старожил, — отозвался Доминго.

Он велел нам следовать за ним и пустился в путь, засунув руки в бездонные карманы и раскачиваясь на ходу, словно маятник.

Мы шли под тянувшимся вдоль пристани цинковым навесом, где было свалено несметное количество мешков, бочек, ящиков всех размеров, огромных чугунных шестернёй, больших металлических банок, железных болванок, молотов и трамбовок, глиняных труб, чанов, обручей, рельсов, бочарных досок, кувшинов и различных сосудов; всё это лежало вместе или по отдельности, рядами или грудами выше человеческого роста, но нигде не было ни путаницы, ни беспорядка, — стоявшие тут и там надсмотрщики следили за всем этим добром, словно пастухи за стадом.

По свободным местам и проходам среди лежащих на пристани товаров сновали потные люди. Они орали, спешили и толкались, чем раздражали моего дядю. О, если бы эти невежды знали, кого отпихивают локтями, они наверняка отнеслись бы к нему с большим уважением!

Мы уже выбирались из прохода между мешками с мукой и ящиками с вермишелью, вздымавшимися на несколько дюймов выше наших голов, как вдруг дядя попятился в страхе и изумлении. Перед ним, крича во всю глотку: «Поберегись! Поберегись!» — прошёл кентавр, сатир или… кто его знает, кем ещё могло показаться дяде это невиданное существо.

— Кто это, Доминго? — испуганно спросил дядя.

— Это? Негр.

— А!.. Ну и ну!.. Значит, негр… — пробормотал дядя, приходя в себя. И вправду, перед нами прошёл здоровенный африканец, настоящий геркулес, высеченный из чёрного дерева; широкая мускулистая спина его блестела от пота на солнце, словно покрытая лаком.

В конце причала стоял человек со штуцером в руке и, как шпагой, прокалывал нм тюки сена, которые при помощи высокой мачты с блоком выгружали с судна прямо на пристань. Доминго объяснил нам смысл операции со штуцером: так проверяли, не спрятан ли в сене контрабандный товар.

Мы прошли ещё немного вперёд.

— Ну, вот и добрались. Это мой дом, — сказал нам Доминго, указывая на лодку. — Если хотите, чтобы я вас покатал и показал вам порт, — только скажите.

— Почему же, Доминго, прожив здесь столько времени, ты всего лишь лодочник? — наивно удивился мой дядя.

— А кем, чёрт побери, я, по-твоему, должен был стать? Графом, да? И вообще, в другой раз зови меня не лодочником, а капитаном. А ну-ка прочти название моего бота! Ты ведь умеешь читать, Висенте?

Мой дядя прикусил губу и, чтобы убедить бестактного судовладельца в своей грамотности, запинаясь, прочёл по складам: «Гроза всех пиратов».

— Какое длинное название, Доминго! — заметил я.

— Зато красивое. Видишь, как оно по всей корме расписано, от борта до борта?

Рядом со шлюпкой Доминго было привязано ещё штук тридцать лодок. Мой дядя, дабы показать свою учёность, продолжал, хотя и с трудом, читать их названия: «Разгром ста тысяч вшивых французов», «Покоритель Старого и Нового Света», «Парусник мадридского порта», «Дон Пелайо в горах Ковадонги», «Долой карлистов!», «Да здравствует Изабелла II!» и множество других в подобном стиле.

В некоторых местах пристани было почти невозможно пройти, особенно с баулом в руках. Тачки, бочки, блоки, громадные деревянные балки, кабестаны, толстенные доски, люди с огромными мешками — всё это двигалось одновременно и в разных направлениях; была поистине лихорадочная суматоха, водоворот, вызывавший у нас головокружение, новое, невиданное доселе зрелище, беспощадно разрушавшее все заветные мечты моего дяди. Он думал, что увидит рощи пальм и фруктовых деревьев, на которых, словно хрустальные шарики, висят прекрасные плоды, переливающиеся всеми цветами радуги! Бедный дядя, он надеялся встретить индейцев в набедренных повязках из разноцветных перьев, с колчанами, полными ядовитых стрел, за спиной, с продетыми в уши и ноздри толстыми золотыми кольцами, которые только дёрни посильнее — и они у тебя в руках!

Доминго, более опытный, чем мы, то нагибался, то подпрыгивал, наклонялся в одну сторону, отскакивал в другую, с ловкостью змеи лавируя среди множества препятствий. Ухватившись одной рукой за его шерстяную рубаху, а другой за ручки баула, мы с немалым риском пробрались через самую бойкую часть пристани, где проходила погрузка и выгрузка всех товаров.

— Самое страшное уже позади: таможню мы миновали, — пояснил Доминго.

Мы с дядей облегчённо вздохнули.

Сутолока царила и в других частях пристани, но нигде не было столпотворения, подобного тому, из которого мм только что выбрались. Мы с удивлением смотрели на нескончаемую вереницу судов, пришвартованных толстыми цепями к большим, вделанным в стенку причала кольцам, глядели на лес мачт, такелаж, реи, стройные бушприты, которые щетинились, как копья целой армии гигантов, дерзко угрожающих городу.

Мы не переставая спрашивали Доминго обо всём, что видели.

— А эти люди откуда?

— Какие? Те, у которых рожи красные, как их рубашки?

— Да.

— Это американцы.

— А вон те, смуглые, низенькие, у которых на шляпах нацеплено штук по пять побрякушек, а на брюхе широкий пёстрый пояс?

— Мексиканцы.

— А те, Доминго, здоровые верзилы в меховых шапках и в такой одежде, что сопреешь?

— Русские.

— А кто вон там, в широких синих штанах, с каким-то колпаком на голове? Расселись, поджав ноги, вокруг столба и торгуют картинками да чётками? Это евреи, Доминго?

— Ошибаешься: еврей не станет торговать такими пустяками. То христиане, сербы.

— Взгляни-ка, а эти, что идут навстречу! Они, верно, больны жёлтой лихорадкой?

— Вот выдумал! Да это же китайцы.

— Господи помилуй! — в волнении воскликнул дядя, подбросив вверх шляпу. — Да тут настоящий Вавилон, племянник!

Мы покинули пристань, выйдя через небольшие железные ворота, и двинулись дальше по узким и довольно грязным улицам, где какие-то люди, которые по части опрятности были под стать улицам, сгружали с повозок вяленое мясо, а другие тут же нагружали их мешками с сахаром.

С борта брига Гавана показалась нам более красивой и привлекательной, хотя наши мечты о пальмовых лесах и танцующих на берегу индейцах, увешанных перьями и золотом, развеялись ещё на корабле. Мы проходили мимо огромных складов с затоптанными полами и грязными сырыми стёпами, затянутыми чёрной паутиной; хранилища эти были забиты штабелями мешков и ящиков до самого потолка, с которого на хенекеновых[4] верёвках свисали, путаясь между собой, окорока, вёдра и крюки. Вместительные тёмные склады, в глубине которых еле светился мертвенно-синий огонёк, напоминавший в сиянии дня тревожную полутьму сумерек, преисполнили нас глубокой тоской.

Мы подошли к небольшому красивому скверу с беломраморным памятником в центре. Статуя была окружена густыми зарослями каких-то растений с яркой листвой. За длинными каменными скамьями высились пышные деревья. На скамьях преспокойно спало множество оборванцев.

— Это Оружейная площадь, — пояснил Доминго. — Здесь, вон в том дворце, — кубинские власти.

Мой дядя обнажил голову.

— Какого чёрта! Тебя ж никто не видит! Вот если бы заметили, тогда ещё куда ни шло! — воскликнул Доминго.

Смутившись, дядя решил схитрить и ответил, что снял шляпу, так как у него голова лопается от жары.

Мы остановились перед весьма невзрачным строением. На его балконах висела огромная вывеска, красные буквы которой гласили: «Лев Нации».

Дядя вошёл в гостиницу с намерением снять комнату, приличествующую тому, кого ждала наилучшая должность на Кубе. Но когда он увидел, каков «Лев Нации» изнутри, когда продефилировал по его тёмным и узким коридорам, поднялся по ветхим покосившимся лестницам и заглянул в душные каморки номеров, он начал ругать эту скотину Доминго.

— Какого чёрта он думал? Может, он вообразил, что все люди одинаковы? И что рекомендация сеньора маркиза Каса-Ветуста ничего не стоит? И не важно, что я — двоюродный брат самого дона Хенаро де лос Деес, человека с положением и с деньгами? И то, что я займу лучшую должность на Кубе?

Мы услышали, как дядя спускается вниз, ругая на чём свет стоит всех мошенников, осмелившихся потешаться над ним. Доминго был удивлён до крайности. Я тоже, но не так сильно.

— Доминго, за кого ты меня принимаешь? Мы же не в деревне! Я приехал с рекомендациями сеньора маркиза Каса-Ветуста, и я двоюродный брат дона Хенаро де лос Деес. Уж не считаешь ли ты, что этот вонючий клоповник — подходящее место для того, кто собирается получить самую лучшую должность на острове? — кричал мои дядя. На этом он не остановился и ещё долго продолжал шуметь и возмущаться.

Подошло несколько молодых люден; я принял их за студентов, так как под мышкой у них были стопки книг. Они уставились на моего дядю, потешаясь над его забавной похвальбой, комичность которой подчёркивали его не всегда попятный простонародный говор, деревенский наряд и невиданные, симметрично нашитые на одежду заплаты.

Постояв рядом с нами, студенты пошептались и побежали в гостиницу. Они тут же вернулись в сопровождении ещё нескольких человек. Некоторые из них были полуодеты, и я сообразил, что это постояльцы вышли поглазеть на нас. Они расположились на верхней ступеньке лестницы, чтобы издали полюбоваться предстоящим боем — если уж не быков, то баранов.

Было ясно, что озорники что-то замышляют; они перешёптывались, разглядывали нас, о чём-то спорили и силились сдержать одолевавший их смех.

Некий Перес, добродушный малый, тогда ещё армейский капеллан, а впоследствии каноник, спустился вниз и с серьёзным авторитетным видом вызвался стать судьёй в яростном споре моего дяди с Доминго.

— В чём дело? — спросил он Доминго.

— Сто чертей, сеньор священник! — ответил Доминго, снимая шляпу. — Этот человек — мой земляк. Я встретил его на пристани. Он не знал, куда податься, и я привёл его сюда, иначе он, ей-богу, остался бы под открытым небом. А он за это — подумайте только! — со мной же затеял свару.

— Очень хорошо, — одобрил Доминго капеллан. — Ну, а вы что скажете?

— Я, — ответил дядя и, подражая Доминго, почтительно снял шляпу, — подтверждаю: всё сказанное им — такая же чистая правда, как то, что у меня был отец; я браню Доминго, сеньор священник, не за это, а за другое: ведь я приехал сюда с рекомендательным письмом от сеньора маркиза Каса-Ветуста, самого богатого и знатного человека в Мадриде, как вам должно быть известно, сеньор. Я же не олух царя небесного и ясно вижу, что эта гостиница не для меня.

— Но, милейший, — возразил капеллан, — здесь вам будет очень хорошо, и компания для вас найдётся подходящая — вы только взгляните на всех нас. Эй, позовите Гонсалеса! — крикнул он стоявшим наверху. — Скажите, что мы подыскали ему ещё пару жильцов. Ну-ка, ребятки, берите свой баул и тащите его наверх, — приказал он нам.

Увидев, как безапелляционно распоряжается тут всем сеньор капеллан, дядя не осмелился ему перечить и, несмотря на крайнее своё неудовольствие, согласился снять одну из комнат, предложенных нам Гонсалесом, хозяином этой захудалой гостиницы или, вернее, постоялого двора.

Пока мы поднимались наверх, обитатели дома, перешёптываясь и пересмеиваясь, следовали за нами. Дядя, заметив, с каким удивлением все разглядывают его, снова задрал нос, но я — то отлично понял, что постояльцы откровенно издеваются над ним.

— Теперь отдохните немного, — сказал капеллан, с чувством пожав нам руки и крепко похлопав по спиле.

Вечером нас пригласили отужинать за длинным столом, наскоро сооружённым из двух положенных на ящики досок.

Сотрапезники наши были весьма любезны и внимательны. Они заставили дядю болтать без умолку и с восхищением говорили о том неизгладимом впечатлении, которое произведёт на всю Гавану прибытие в неё подобной особы, обладающей таким чудодейственным рекомендательным письмом и состоящей в родстве с самим доном Хенаро де лос Деес. Но за столом занимались не только разговорами: постояльцы то и дело подбивали гостя поднимать бокал и осушать его.

К концу ужина дядю и его гостеприимных хозяев уже связывала самая сердечная дружба. Я попробовал было шепнуть ему, чтобы он не слишком-то доверял новоиспечённым дружкам, но дядя так рассердился на это, что, будь мы с ним наедине, он задал бы мне славную трёпку.

Не знаю, к каким дьявольским уловкам прибегли эти люди, но им удалось уговорить дядю той же ночью отправиться на поиски некоего бесценного клада. Несмотря на все свои усилия, я так и не понял, куда они хотели увести моего дядю и о чём ещё говорили с ним.

Спустившись вниз, я встретил Доминго, который ожидал нас у входа, и вступил с ним в разговор.

— Знаешь, Мануэль, у твоего дяди не все дома. Он, чёрт его побери, вообразил себя по меньшей мере графом! Ты же видел, какой шум он поднял. Клянусь богом, не появись сеньор священник, он отведал бы моего кулака. С тех пор как у меня пробились усы, я никому не спускаю подобных шуток.

Я изо всех сил старался оправдать дядю, и, когда Доминго предложил мне прогуляться, я согласился.

— Может быть, позовём и дядю? — спросил я земляка.

— Нет, пусть он остаётся наверху и строит из себя знатного сеньора. Прихватим его с собою в другой раз.

Уже смеркалось, и на улицах зажигались фонари.

Мы ещё не успели далеко отойти от «Льва Нации», как вдруг на улице, по которой мы шли, послышались свистки, крики, хохот, звон колокольчиков и грохот жестянок. Я испугался, а Доминго стал смеяться над моими страхами.

Причиной дикого гвалта, заставившего жителей броситься к дверям, окнам и балконам к вящему удовольствию возмутителей тишины, была толпа оборванцев всех возрастов и цветов кожи. Посередине шёл человек с лестницей, фонарём и колокольчиком. На нём был надет старый камзол с двумя большими, похожими на огромные пуговицы, картонными кругами на спине. На голове у него красовался здоровенный цилиндр, чьим-то ловким ударом надвинутый чуть ли не на самые уши.

Ликование толпы граничило с неистовством. От грохота жестянок и трезвона колокольчиков можно было оглохнуть. Проходя мимо, оборванцы едва не сбили нас с ног. Следуя примеру многих зевак, уже примкнувших к озорникам, мы с Доминго присоединились к этому шествию, встав в самый хвост процессии — подальше от толчеи и давки.

Вся эта орава то тихо, то бегом двигалась по мостовой: переходила с одной улицы на другую, потом снова появлялась на первой. Время от времени толпа останавливала человека с лестницей и требовала, чтобы он влез на неё и осмотрел какой-нибудь балкон, окошко или просто дыру в стене, откуда три святых царя-волхва Мельхиор, Гаспар и Валтасар[5] могут незаметно спуститься на землю. Сегодня, в канун праздника, они спешили к людям, нагруженные увесистыми золотыми цепями, монетами и коронами, корзинками с жемчугом и сапфирами, чтобы одарить этими богатствами тех, кто выйдет их встречать.

Поэтому, несмотря на усталость, человек, нёсший лестницу, не выпускал её из рук; он беспрекословно выполнял приказы толпы и поднимался туда, где, по мнению собравшихся, могли укрыться цари-волхвы; и всякий раз, когда он забирался на верх лестницы, грохот жестянок, свист, крики и хохот доходили до подлинного неистовства.

— К крепостной стене, к стене! — до хрипоты вопили люди и неслись дальше, не позволяя несчастному с лестницей ни на шаг отстать от стремительно бегущей оравы.

Наконец шествие выбралось на просторную площадь Монсеррате. Здесь толпу больше не сковывали узкие улицы, и она быстро и шумно растеклась по площади, оглушив всю округу звоном жестянок и криками.

Процессия миновала несколько скверов. В одном из них стоял бог Нептун с двумя дельфинами, которые, словно верные псы, покорно лежали за его спиной. Положив одну руку на бедро, а другою держа трезубец, бог моря с высоты своего мраморного пьедестала, освещённого далёкими огнями соседних скверов, насмешливо взирал на буянов и на обманутого ими простака, шагавшего впереди беснующейся толпы.

Справа и слева, насколько хватал глаз, возвышались высокие зубчатые каменные стены, мрачно и грозно тянувшиеся вдоль широких, как пропасти, рвов. В них-то и спустилось буйное шествие. Ликование толпы всё росло, потому что человек с лестницей тяжело дышал от усталости и часто, не в силах сделать больше ни шагу, просил озорников остановиться.

— Остановиться? Ишь что придумал! Вперёд, ребята! Давай сюда, пошёл туда! Эй ты, с лестницей, полезай наверх, сейчас наверняка появятся пари!

Кое-кто подобрал во рву среди мусора щенки и зажёг их, словно факелы. В тревожном мигающем пламени, окутанном дымом и копотью, неистовое веселье казалось каким-то адским зрелищем; толпа по-прежнему истошно вопила, прыгала и приплясывала под трезвон жестянок, и эхо, родившись у толстых и высоких каменных стен, умирало в глубине мрачных и пустынных рвов.

Дойдя до выступа стены, оборванцы приставили к ней лестницу и велели человеку в цилиндре лезть наверх. Задыхаясь и напрягая последние силы, он взобрался на стену и опустился на колени перед фонарём, а затем громко зазвонил в колокольчик и, как сумасшедший, принялся бегать по самому краю высокой стены; стоявшие внизу кричали ему, где искать царей-волхвов, которые уже совсем рядом — их только что видели в сопровождении каравана верблюдов, принцев, слуг и рабов, до отказа нагруженных золотом.

Несчастный безумец, или, скорее, легковерный простак, еле дыша от усталости, освещал фонарём и осматривал каждую бойницу на верху стены. Одновременно он изо всех сил звонил в колокольчик, а снизу ему вторили стуком и звоном жестянок.

Дойдя до места, где стена обрывалась и давала проход одной из главных улиц города, человек в цилиндре по совету озорников, неотступно следивших за ним, повернул назад к выступу, на который он поднялся по лестнице. Он явно намеревался спуститься вниз, перейти через улицу и продолжить осмотр стены. Но он не нашёл лестницы там, где её оставил. Да и как он мог найти её!

Ликование оборванцев достигло предела: одни сбились в кучу у выступа стены и, заливаясь смехом, безжалостно издевались над глупцом, который до последней минуты искренне верил им; другие при свете самодельных факелов выделывали акробатические прыжки; третьи, бросив наскучившие им жестянки, производившие столько шума, убеждали обманутого простака, что он должен остаться на стене до полуночи и уж тогда наверняка увидит всех трёх царей-волхвов.

Однако стоявший на стене человек понял наконец, что над ним смеются, и попросил поставить лестницу, чтобы он мог спуститься.

Большой, плотно умятый ком грязи, брошенный чьей-то ловкой рукой, сбил с головы чудака цилиндр, надетый на него бездельниками, и при свете фонаря, который всё ещё держал бедняга, мы с Доминго узнали человека, стоявшего на стене.

Это был мой дядя!

Только теперь мы поняли, почему с оравой, замыкая её, шли студенты и другие обитатели «Льва Нации» и почему они шептались и пересмеивались, когда мой дядя спорил с Доминго.

Оправившись от изумления, Доминго бросился к пройдохам, вырвал у них лестницу и помог дяде Висенте, которого осыпали комьями грязи, спуститься с высокой стены. Мы быстро зашагали прочь, но раздосадованная толпа долго ещё шла за нами, негодуя на Доминго, который лишил её развлечения. Только пройдя довольно изрядное расстояние, мы перестали слышать крики и свист, нёсшиеся вслед дядиному избавителю.

Единственная куртка моего родственника спаслась от грязи лишь благодаря немыслимому камзолу, напяленному на него. Что касается шляпы, то нам так и пришлось вести дядю без неё до гостиницы «Лев Нации», где ему предстояло переменить остальные части своего туалета, пришедшего в самое плачевное состояние.

III. По городу и в театре

Когда дядя привёл себя в порядок и переоделся, Доминго пригласил нас погулять по городу.

Мы тщательно осматривали всё — и витрины магазинов, ломившиеся от ювелирных, ткацких и стекольных изделий, и сами магазины с бесконечными вереницами ламп, яркий свет которых заливал помещение и сверкал на белом шлифованном мраморе полов, золочёных краях полок и прилавков. Доминго с видом заправского гида, показывал нам разные достопримечательности. Онемев от восторга, мы таращили глаза и старались не пропустить ни одной мелочи.

— Это ювелирная лавка, — сказал Доминго, указывая на один из магазинов.

Мы повернулись, и наше восхищение возросло ещё больше: мы увидели длинные ряды блестящих серебряных ложек, и в каждой из них плясали огоньки горящего газа; золотые и серебряные сосуды и вазы изящной формы и искусной работы; зеркала, в которых отражались все эти предметы, умноженные до бесконечности; крышки часов, сверкавшие в бархатных футлярах; сапфиры, изумруды, рубины, бриллианты, опалы и аметисты в перстнях, колье и браслетах, вспыхивавшие тем голубым, зелёным, красным, перламутровым пламенем, которым отливают в лучах солнца капли дождя или росы, повисшие на стебельках травы.

— Скажи, Доминго, — чуть слышно спросил дядя, — и этого не крадут?

— Чудак! Зачем же красть? — громко ответил Доминго. Услышав это, хозяин лавки глянул на нас и громко расхохотался.

Дядя побледнел и яростно сжал кулаки. Довольно с него насмешек! Ему показалось, что хохот торговца — пронзительный звук весьма странного тембра — повторён каждой драгоценностью и от него дрожат стеклянные и серебряные вазы и бокалы. Дяде почудилось, как со дна этих изящных, сверкающих, сделанных из тонкого металла сосудов раздаётся стук зубов хозяина ювелирной лавки.

«Над чем смеялся торговец?» — ломал я себе голову. Озабоченный этим вопросом, я заметил, что все проходящие мимо нас тоже улыбаются. Мы смутились ещё больше и следовали за Доминго в полном расстройстве, уже не вникая в смысл его речей.

— Э, да что с вами? Чего нос повесили? Не нравится здесь? Вспомнили свою деревню?.. Чёрт с ней, ребята! Вы ещё вернётесь туда, сгибаясь под грузом денег, как ослы под вьюком. А пока что выше голову!

Он потащил нас в кафе и заказал ямайского рому — напитка, по его словам, получше, чем херес и шампанское. После столь хвалебной рекомендации нам поневоле пришлось отведать этого проклятого рому, который безжалостно ободрал нам глотку.

Из кафе мы выбрались весьма оживлённые. Довольно долго мы шли вдоль рвов, и мой дядя заметно успокоился, когда увидел, что какие-то люди под звон жестянок и громкий свист толпы оборванцев тоже занимались поисками царей-волхвов.

Вдали, где кончался неосвещённый участок пути, по которому мы двигались, над тёмными стенами деревянных домов словно поднималось из-под земли слабое сияние, постепенно таявшее в густой синеве неба: это над скверами плавало лёгкое облачко пара, походившее на светящуюся, рассеянную в воздухе золотую пыль. Обойдя длинный ряд домиков, словно нарочно поставленных так, чтобы, для вящего эффекта, служить огромной ширмой, мы на мгновение невольно закрыли глаза, ослеплённые заревом тысячи огней: мы вышли к скверам. Экипажи двигались взад и вперёд, и свет их фонарей то пропадал в листве, то, казалось, зажигался вновь и чертил огненные линии и круги; воздух был полон гармоничными звуками и сладостными мелодиями праздничной музыки; по извилистым, обсаженным кустарником аллейкам группами и в одиночку двигались гуляющие. Всё это предстало перед нашими взорами как некое неведомое волшебное зрелище. Скверы с их шумом, движением, огнями, прозрачными струйками фонтанов, зелёной травой и яркими цветами показались нам чуть ли не земным раем.

Ошеломлённые, мы шли среди гуляющих. Вскоре мы увидели ресторан «Лувр», переполненный посетителями. Сидя за белыми мраморными столиками, они громко разговаривали, жестикулировали и смеялись. Между столиками ловко скользили официанты, разнося бутылки и рюмки с напитками всех цветов радуги.

Доминго остановил нас перед огромным размалёванным полотном, на котором кто-то попытался изобразить площадь, густо заполненную любопытными. В центре её высился помост. По его ступенькам, выделывая замысловатые на, чтобы не свалиться, поднимались монах с огромным распятием и чётками в руках и закованный в цепи зверского вида человек с невероятными бакенбардами. Следом за ними двигалось какое-то существо, смахивавшее на медведя. В руке оно держало чудовищный, сверкавший сталью топор. По ужасающим гримасам и всем прочим признакам это мог быть только палач. Под холстом большими красными буквами было выведено: «Сегодня — Диего Корриентес»[6].

Доминго порылся в карманах, отсчитал несколько серебряных монет и положил их на край окошечка, напоминавшего волчок освещённой изнутри тюремной камеры. Человек, запертый в этой камере, придвинул к себе монеты и выдал вместо них три розовых бумажки, которые у нас отобрали при входе в театр.

Мы поднялись по узким и шатким лестничкам. От восхождения у нас появился неприятный холодок в желудке и волосы встали дыбом. Когда мы высунулись за край утлого барьера, отделявшего нас от огромной чаши театра, то далеко внизу в других ярусах, тоже ограждённых барьерами, мы увидели людей, которые показались нам карликами. Они сидели в креслах, расставленных длинными рядами.

— А пол не провалится? — спросил у Доминго мой дядя.

— Нет, чёрт побери, — он крепче крепкого! — ответил Доминго и, сильно топнув по настилу, принялся непринуждённо расхаживать взад и вперёд, словно желая показать нам, что он привык прогуливаться на такой высоте.

Сидевшие рядом с нами зрители, услышав вопрос дяди, разразились громовым хохотом. Дядя побелел от ярости. Проклятый смех, он преследовал его повсюду!

Мы пришли в театр слишком рано, но места заполнялись быстро. Публика проявляла нетерпение: зрители свистели и хлопали в ладоши, требуя поскорее поднять занавес.

— Нет распорядителя — он ещё не пришёл, — объяснил нам Доминго.

Дяде и мне ужасно поправилось, с каким искусством свистели и хлопали зрители — ну прямо как на бое быков. Чтобы не отстать от них, мы подняли такой шум, что билетёру пришлось отчитать нас и попросить успокоиться. Это дало соседям новый повод для шуток и смеха, а дядя снова стал выходить из себя.

Доминго, предовольный тем, что доставил нам развлечение, спросил нас, отчего это мы вдруг примолкли. Когда мы ему объяснили, что причиной был выговор билетёра, он воскликнул:

— Ба! Охота вам обращать внимание!

И мы вновь принялись шуметь.

— Чёртов распорядитель, как запаздывает!.. Дрыхнет он, что ли? — спрашивали друг друга наши соседи.

— Э, да он уже тут! — закричал Доминго и указал на ложу второго яруса, барьер которой был обтянут красной камкой и украшен большим национальным гербом из позолоченного дерева.

Дверь ложи открылась, и вошёл маленький толстенький лысеющий человечек с усиками, чётко пробритыми посредине. Одет он был весьма элегантно. На мизинце у него красовался огромный бриллиант, а на чёрном сукне жилета, отражая свет газовых рожков, огнём горела великолепная золотая цепочка от часов.

Появление сеньора распорядителя было встречено долгими и дружными аплодисментами.

— Это над ним потешаются за то, что он слишком запоздал, — пояснил нам Доминго.

Сеньор распорядитель вертел своей головкой, которая была столь кругла, что вполне сошла бы за кегельный шар, и раскланивался направо и налево.

Не знаю уж, как это случилось, — то ли язык у дяди зачесался, то ли просто чёрт его попутал, но он пронзительно засвистел, чем рассмешил весь театр. Делая сердитые жесты и грозно хмурясь, распорядитель устремил свой взгляд на нас. Дядя сжался в комок, пытаясь спрятаться за спиной Доминго.

Ретивый билетёр подошёл к нам и, накричав на нас, схватил меня и дядю за рукав. Лишь благодаря заступничеству Доминго и других зрителей, он не выгнал нас из театра.

Мы сгорали от стыда и унижения и, хотя занавес уже открыли, не осмеливались поднять глаза на сцену и насладиться представлением, поэтому нам довелось увидеть лишь последние картины «Диего Корриентеса».

В течение всего спектакля дядя скрипел зубами и сжимал кулаки. О, если бы можно было одним ударом разрушить весь театр, он без колебаний сделал бы это! А когда дядя взглядывал на кресло распорядителя, ему хотелось плакать: он глубоко раскаивался, что освистал такого благородного сеньора.

По окончании представления половина газовых рожков погасла, а остальные горели вполсилы. Зрителей окутал полумрак. Тогда дядя посмотрел вокруг и, убедившись, что за ним никто не следит, подошёл к барьеру галёрки, перегнулся через него, погрозил кулаками публике, которая недавно осмеяла его, а теперь, уходя из театра, спокойно и равнодушно повернулась к нему спиной, и яростно прошептал:

— Мы ещё встретимся! Клянусь, я ещё покажу себя!

Удовлетворённый тем, что он отвёл-таки душу, и гордясь собой, дядя догнал Доминго и меня, когда мы уже спускались по лестнице. Всю дорогу он шёл понурив голову и не произнёс ни слова. Так мы добрались до «Льва Нации».

Когда дядя лёг спать, он в своём возбуждённом воображении увидел самого себя: огромными кругами он поднимался по головокружительным спиралям, которые уходили ввысь, теряясь в бесконечности. А вокруг него чадили факелы, и оборванцы подзадоривали его пронзительным свистом и оглушительным грохотом жестянок. Словно по волшебству, перед ним проносились негр, виденный на пристани, и люди со штуцерами; лодка Доминго и бриг «Толоса»; ложки, серебряные чеканные вазы, зеркала, огни «Лувра», витрины магазинов, за которыми белели, выросшие до размеров органных клавиш, зубы хозяина ювелирной лавки. В этом причудливом всеобщем танце вертелись и глубокие рвы, на тёмном дне которых дяде чудились сверкавшие ослепительными искорками голубые, зелёные, жёлтые и красные огоньки топазов, изумрудов, аметистов и рубинов.

Внезапно вся эта фантастическая безудержная карусель прекратилась, и дядя увидел себя в театре под огнями огромной хрустальной люстры: он сидел и смотрел на странное представление, в котором всё было наоборот — зрители играли на сцене, а комедианты занимали места публики в зале; распорядитель исполнял роль Диего Корриентеса, а тот, приглаживая обеими руками непомерные бакенбарды и опершись локтями на широкое дуло мушкета, восседал в кресле распорядителя.

На заре, в неясном утреннем свете, проникшем в комнату, я разглядел, как дядя, кусая пальцы, яростно колотит кулаками по подушке, и до меня донёсся шёпот:

— Клянусь, я ещё покажу себя!

IV. Дон Хенаро — человек, тороватый на обещания

Через некоторое время, оправившись от треволнений, пережитых нами в день прибытия, мы около десяти часов утра отправились в канцелярию его превосходительства сеньора дона Хенаро.

Нам пришлось довольно долго просидеть в приёмной. Хотя часы приёма давно наступили, дон Хенаро всё не появлялся. Наконец — было уже около часа — он пришёл. Увидев его, дядя едва не упал от страху со стула. Мой родственник готов был послать ко всем чертям рекомендательное письмо и свою будущую должность: он узнал в доне Хенаро того толстенького, лысого, элегантно одетого человека, который был распорядителем на представлении «Диего Корриентеса» и которого дядя освистал. Но дон Хенаро, приписав волнение посетителя не страху, а нетерпеливости, подошёл к дядюшке и сказал:

— Послушайте, милейший, не спешите: вы у меня не один.

Слова эти совершенно успокоили дядю. Мы остались ждать в приёмной.

Дон Хенаро сменил чёрный суконный сюртук на лёгкий костюм из белой бумажной ткани, надел соломенную шляпу с козырьком, смахнул носовым платком пыль со стола, открыл несколько шкафов и, наконец, осведомился у какого-то пожилого сеньора о причине его прихода.

Сеньор что-то ответил ему на ухо.

— Ах да, знаю, знаю, — обрадованно воскликнул дон Хенаро. — Прошу сюда.

Улыбаясь, он пригласил сеньора пройти с ним в кабинет, дверью которому служил занавес из камки.

Солнечный свет, щедро заливавший широкий квадратный двор, большие белые облака, словно окаймлённые сверкающим серебром, душный воздух приёмной и лёгкий ветерок, время от времени проникавший сквозь деревянные жалюзи и открытые окна с разноцветными стёклами, повергли моего дядю сначала в приятное оцепенение и дремоту, а затем и в глубокий сон.

— Эй, ты, спать убирайся на улицу! — грубо крикнул дяде швейцар, дежуривший в приёмной дона Хенаро, и раза два крепко тряхнул его за плечо. Ходят тут разные болваны. Научились бы прежде начальство уважать.

После двух с лишним часов ожидания настал наконец и наш черёд потолковать с сеньором доном Хенаро.

Мы встали перед столом высокопоставленной особы, и мой дядя начал:

— Светлейший и всемилостивейший сеньор, мы, говоря по правде, пришли к вам с рекомендацией, в надежде, что вы подыщете нам здесь хорошее местечко, а мы, видит, бог, будем вам за это преблагодарны. Сеньор маркиз Каса-Ветуста дал нам это… это письмо, чтобы сообщить вам, что мы действительно ваши родственники, и заверить вас, что мы, говоря по правде, порядочные люди.

Но дядя не находил рекомендательного письма, о котором только что сказал дону Хенаро. Он выворачивал карманы, менялся в лицо, по лбу его крупными каплями катился пот, а письмо, проклятое письмо, всегда столь тщательно оберегаемое и всегда терявшееся в нужную минуту, так и не находилось.

— Не огорчайтесь, сеньор, успокойтесь, — произнёс дон Хенаро, сжалившись над муками моего дяди. — Посмотрите, не оно ли лежит под стулом, на котором вы сидели.

Действительно, под стулом валялся согнутый пополам лист бумаги — это и было рекомендательное письмо.

Дядя поднял его и вручил дону Хенаро. Тот пробежал глазами послание. Дойдя до середины, дон Хепаро стал явно любезнее: он указал нам на два стула и усадил нас рядом с собой.

— О, разумеется, разумеется! — воскликнул он, дочитав письмо. — Как только появится какое-нибудь вакантное место, считайте его своим. Я буду рад услужить сеньору маркизу: всем моим благополучием я обязан ему. А это письмо маркиз вручил вам собственноручно?

— Да, светлейший сеньор.

— Зовите меня просто дон Хенаро — пока мы одни, будем без чинов. Вот при посторонних не забывайте о титулах… не ради меня, конечно, а ради моего положения — оно обязывает. Мой пост… Он вам уже известен, не так ли?

— О да, сеньор.

Швейцар прервал нашу беседу с доном Хенаро, сделав ему знак, что какой-то посетитель желает поговорить с ним и ждёт в приёмной.

— Надеюсь, вы извините меня, сеньоры? Столько дел, что временами просто разрываешься на части.

Оборвав свою речь на полуслове, дон Хенаро вышел, а дядя, крепко хлопнув себя по губам, воскликнул:

— Подумать только! А я дрыхнул, как свинья, у кабинета такого доброго сеньора!

Дон Хенаро вернулся и повторил своё обещание подыскать нам хорошее место. Мы поняли, что пора убираться, и не замедлили это сделать.

Заметив, как любезен был с нами его начальник, швейцар, который так беспардонно отчитал дядю, решил нас задобрить; поэтому, когда мы проходили по приёмной, он, улыбаясь, остановил нас и принялся рассказывать дяде о городе и с самым серьёзным видом давать ему советы.

Я сел у входа в кабинет и, к удивлению своему, отчётливо расслышал слова дона Хенаро:

— Придумал же маркиз! Он, видно, считает, что ему достаточно сказать: «Посылаю тебе двоих, надо их устроить». Двоих сразу! Уж не кажется ли ему, что хорошие места валяются прямо на дороге, как булыжники? Почему он сам не подыскал им место до их приезда? Ведь он знает — это легче сделать там, чем здесь. Так нет, ему взбрело в голову взвалить мне на шею этих двух уродов — они, видите ли, мои родственнички. Проклятая родня! Только и знают — ныть да клянчить.

Затем дон Хенаро вышел из-за стола и встал так, что я увидел его отражение в стёклах великолепного книжного шкафа, набитого книгами и папками. Он взял стул, сел спиной к стене, засунул руки в карманы и устремил взор в потолок. Временами у него вырывались отдельные слова.

— Где же взять денег? — повторял он.

Вдруг дон Хенаро сильно стукнул себя по лбу и принялся так размахивать руками, словно сошёл с ума. Указывая на пол, он воскликнул:

— Вот где золотая жила!

И продолжал, как сумасшедший, говорить сам с собой:

— Итак, план готов! Сделаем этих двух идиотов старателями; как всё-таки хорошо, что к нам посылают сюда разных недоумков — они оказываются полезными, когда меньше всего ожидаешь!

Больше я не мог ни видеть, ни слушать дона Хенаро, так как дядя закончил разговор со швейцаром и мы вышли из канцелярии.

По дороге в «Льва Нации» мы встретили Доминго. Дядя так расписал ему оказанный нам приём и все обещания дона Хенаро, что доверчивый лодочник, засунув обе руки в свои глубокие карманы, широко раскрыл рот, выкатил глаза и удивлённо воскликнул:

— Ну и везёт же тебе, чёрт подери!

V. Удача приходит и в дождь

Позеленевшая от сырости стена соседнего дома, до которой можно было рукой дотянуться из окна нашего жилища; само это окно, даже в полдень пропускавшее в комнату лишь тусклый желтоватый и печальный свет, тесный треугольный немощёный дворик, в углах которого среди ломаной мебели и битых грязных бутылок росли поганки, мох, папоротник и вьющиеся растения с водянистыми стеблями и чахлыми бледно-зелёными листьями; тёмно-красная черепичная крыша, где по ночам бегали голодные тощие коты, чьи чёрные тени мрачно вырисовывались на тёмно-синем фоне звёздного неба; стены нашей каморки, покрытые бесчисленными слоями извёстки; две раскладные кровати, баул, сосновый стол, где лежали бритвенные принадлежности и красовалась свеча, воткнутая в горлышко бутылки, — таков был внутренний и внешний вид нашего убогого жилища.

Было утро, сыпал мелкий неторопливый дождик. Время от времени порывы ветра заносили изморось в комнату: в окне, защищавшем нас от непогоды, оставалось всего несколько кусков разбитого и пыльного стекла. Тончайшие, почти неосязаемые частицы влаги висели в воздухе, медленно оседая на вещах, на полу, стенах и потолке: к чему бы ни прикоснулась рука, она тотчас же становилась влажной. Таким было то печальное утро, когда мы проснулись без единого реала в кармане.

Дядя, сидя на краю кровати, размышлял о том, как выйти из столь отчаянного положения. Я лежал в постели и притворялся спящим, дабы дядя имел полную возможность свободно принять наиболее выгодное, на его взгляд, решение.

Наконец он подошёл к моей кровати и начал сильно трясти её; однако проделай он эту операцию и с ещё большим рвением, всё равно ничего не изменилось бы — я твёрдо решил не шевелиться.

— Вот счастливая скотина! — сказал дядя и, переменив способ, которым надеялся разбудить меня, стал громко топать ногами и хлопать крышкой сундука.

Около полудня он принялся дёргать меня за руку, называя лодырем и бездельником и уверяя, что он уже позавтракал. Я прекрасно знал, каков был его завтрак, но поостерёгся возражать.

В эту минуту дверь открылась. Честно говоря, это нас удивило: уже давно ничья посторонняя рука не касалась её, и лишь мы печально переступали порог, входя и выходя из комнаты. В неожиданном посетителе мы признали швейцара из канцелярии дона Хенаро.

— Послушайте, сеньоры, — возвестил он. — Я принёс добрые вести. Дон Хенаро сегодня в отличном настроении и послал меня за вами. А пока всего хорошего. До встречи!

Дверь снова закрылась. Мой дядя несколько раз бегом пересёк комнату, отыскивая сюртук и шляпу. На него словно низошло внезапное откровение: он нёс голову легко и гордо, во взгляде сверкало ликование. Стукнув меня раза три по спине, дядя воскликнул:

— Племянник, сегодня у нас начинается новая жизнь. Одевайся, приведи в порядок платье, почисти ботинки…

— Но, дядя, куда же мы пойдём в такой ливень?.

— Верно: идёт дождь, а на экипаж денег нет. Но нам нужно попасть туда, хоть тресни.

И мы пошли.

Когда мы очутились в приёмной дона Хенаро, там не было ни души, — вероятно, по причине дождя.

— Проходите, дорогие родственники! — воскликнул дон Хенаро, несомненно предполагая, что мы задержались у входа в кабинет из вежливости или почтительности, а не потому, что просто ждали, когда вода стечёт с нашей промокшей одежды. — Отныне вы можете считать, что обещанное место за вами.

Дядя уже был готов простереться у ног своего благодетеля.

— Но…

Это «но» удержало дядю. Он широко раскрыл глаза.

— Пока вам не будут платить никакого жалованья: вы будете просто практикантами. Согласны? Так все начинают.

— Как вы великодушны, ваша милость…

— Ах, Висенте, — прервал дон Хенаро, — брось ты эти титулы, говори со мной на «ты», и будем друзьями: мы ведь двоюродные братья, не так ли? И давай помогать друг другу.

— А когда нам выходить на службу?

— Так, сегодня четверг… Значит, начнёте со следующей недели. В понедельник приходите сюда к десяти, а я сегодня же предупрежу своего привратника Хуана, и он покажет вам всё, что вы должны будете делать. Читать и писать умеете?

— Да, сеньор, — ответили мы.

— Хорошо. Больше ничего не нужно. А есть ли у вас опыт в чтении бумаг, написанных от руки?

— Видите ли, что касается этого, то, скажем честно, но ахти какой. Но не беспокойтесь: если потребуется, я за пару дней так поднаторею, что комар носа не подточит, — ответил мой дядя.

— Посмотрим, — изрёк дон Хенаро, вытаскивая из ящика письменного стола какой-то документ. — Посмотрим, что к чему… Сегодня у меня мало дел: для моих подчинённых дождь всегда отдых. И я могу уделить часок-другой своим друзьям. Это для меня большое счастье! А уж и другие дни я работаю как вол! Ну, почитаем?

Лицо моего дяди покрылось пятнами всех цветов радуги. Он медлил с чтением бумаги, сколько было возможно, но в конце концов ему пришлось прочесть её, и — нечего греха таить — сделал он это довольно плохо. Вслед за дядей бумагу взял я и — не боюсь сознаться в этом, так как моя откровенность никому не вскружит голову и никого не лишит славы скромника, кроме меня самого, — прочёл её так превосходно и правильно, что мне позавидовал сам дон Хенаро. Здесь уместно заметить, что в родной деревне я вместо с Доминго убил немало времени на проказы, но всё же извлёк из школьных занятий некоторую пользу. Этому не помешало даже то, что учителем у нас был некий дон Матео, по прозвищу «дон Дубина» — лучшего имени для него было не подобрать. Наш сельский священник, зная мою смекалку, часто повторял моим родителям:

— Жаль, что этот мальчишка такой шалопай: голова у него неплохая. Если бы его отправить в Америку, он там наверняка стал бы вице-королём.

По правде говоря, не я виной тому, что научился в школе лишь немногому. Господь бог в добрый час уберёг меня от соблазна выражать сомнения и задавать вопросы школьному учителю! Не случись этого, я, бесспорно, недосчитался бы нескольких рёбер. Этот дон Матео, человек тупой, угрюмый и тщеславный, наказывал нас весьма своеобразно. Когда кто-либо из школьников вставлял мухе бумажный хвост, а учителю становилось известно о проделке, он, не разбирая ни правого, ни виноватого, щедро раздавал оплеухи всем своим воспитанникам. Уроки мы учили вовсе не из любви к знаниям, а просто из страха перед линейкой.

— Без мученья нет и ученья, — непрестанно повторял дон Матео.

Он гораздо лучше управлялся с этой деревяшкой, вечно мозолившей нам глаза, чем со скудными мыслями, которые ему удалось выносить в своём мозгу. При подобной методе всё получалось совсем не так, как хотелось нашему милейшему учителю; мучил он нас изрядно, но ученье всё-таки не шло нам на ум.

Час отправления в школу возвещал для нас начало пыток, и по пути к ней мы всячески замедляли шаг, воображая, будто тем самым нам удастся остановить бег времени.

Пар, сжатый толстыми стенками котла и наконец со свистом вырывающийся через неожиданно открытый клапан, или спокойные воды пруда, которые взметнуло падение тяжёлого камня, — и те едва ли могли бы соперничать в стремительности с нами, когда мы выбегали из школы.

Как только часы начинали бить четыре, мы, не дожидаясь ни других сигналов, ни разрешения учителя, в большинстве случаев так и не успевавшего договорить фразу, бросались вон из шкалы через двери, окна, щели, — словом, через любое достаточно широкое отверстие.

Нелишним будет заметить, что в школе часы били четыре гораздо раньше, чем в любом другом доме нашей деревни, раскинувшейся на площади в две югады[7]. Это чудо с часами неизменно происходило при участии кого-нибудь из нас, мальчишек: при малейшем недосмотре учителя мы переводили вперёд минутную и часовую стрелки. Но, поскольку в этом мире всё тайное рано или поздно становится явным, наша хитрость раскрылась в один прекрасный день, так что нам пришлось сполна и с большими процентами заплатить учителю за украденное у него время.

За малейшую ошибку мы должны были переписывать целые страницы, а то и просто исчерчивать их рядами палочек, а так как палочки эти не получались прямыми, учитель говорил: «Как жаль, что они не превращаются в настоящие палки — я бы проломил ими ваши головы!»

Тому, кто не мог заучить наизусть заданные нам длинные параграфы катехизиса, дон Матео ловко надевал на голову большие ослиные уши, которые мастерил сам. Он очень гордился своими изделиями и похвалялся, что никто не умеет делать их лучше, чем он. Иногда, не довольствуясь ушами, он заставлял нас для полноты картины кричать по-ослиному. И если мы подражали ослам не так, как ему хотелось, он давал нам пинка и орал:

— Нет, не так, а вот так!

И для наглядности сам принимался реветь, как осёл.

Лучшим учеником этого милого учителя был мой дядя, и его постоянно ставили нам в пример.

По всем этим причинам школа была для нас сущим наказанием. И самое худшее заключалось в том, что искать защиты от столь дикого обращения было негде. Жалуясь родителям, мы слышали в ответ, что как бы нас ни учили уму-разуму, нам, бездельникам, это лишь на пользу; что их самих обучали так же, только в прежнее время наказания были пострашнее нынешних, и что вообще нечего с нами разговаривать, а надо взять нас за руку, отвести в школу да лишний разок напомнить учителю, чтобы колотил учеников почаще, коль хочет добиться от них толку.

Повторяю, я отнюдь не пристрастился к занятиям и если кое-что выучил, так только из страха перед линейкой, а не из любви к науке: в том возрасте, когда природа неизменно улыбается человеку и кажется, что солнце всегда заливает горизонт золотисто-розовым светом, всё, что доставалось ценой боли и страданий, внушало мне крайнее отвращение.

Не знаю, чему выучился в школе мой дядя.

Знаю только одно: ночами меня одолевали ужасные кошмары, моё взбудораженное воображение рисовало мне учителя в виде огромной, принявшей человеческие очертания тени, которая покрывала всё вокруг, держала в руке громадную линейку и с невиданной силой била ею по земному шару, раскалывая его на тысячи кусков. И в тот же миг прекрасная природа становилась грудой бесформенных обломков и осколков, из-под которых доносился ужасный голос:

— Без мученья нет и ученья!

И вот наступала такая минута, когда я, взяв Доминго в компаньоны, решил положить конец этой пытке. Время, полагавшееся на школьные занятия, я стал проводить, развлекаясь за счёт тихих и трудолюбивых жителей нашего селения: мы обстреливали их виноградники и фруктовые сады градом камней, сбивая плоды на землю. Читателю уже известно, как заряд соли из ружья дядюшки Лоренсо прервал наши набеги.

Кстати говоря, мой дядя, с его чрезмерной учёностью, приобретённой им у нашего добряка учителя дона Матео, искоса поглядывал на всех, кто стремился к знанию, и даже зло насмехался над ними.

После устроенного нам экзамена мы ещё битых два часа разговаривали с доном Хенаро. Он наобещал нам столько и был так любезен, что полностью завоевал наши симпатии.

VI. На службе

Наконец-то мы приступили к исполнению служебных обязанностей!

Вероятно, кое-кому любопытно будет узнать, в каком государственном учреждении проходила наша служба. Так вот, мы служили в одном… точнее, в том же самом месте, где и дон Хенаро.

Пребывая в должности практикантов, мы не имели вполне определённых обязанностей. Для начала нас заставили стряхивать пыль с бумаг.

В тот памятный понедельник, когда мы рано утром явились в канцелярию, швейцар, или, как его именовал дон Хенаро, «мой привратник Хуан», в точности выполняя данную ему начальником инструкцию, привёл нас в небольшую комнату; стены её были сплошь, до самого потолка, заставлены штабелями палок. Здесь он сообщил, что нам надлежит перебрать и очистить от пыли весь этот склад бумаги, внимательно и со всем тщанием укладывая на прежнее место каждую снятую кипу. Он вручил нам жалкие останки двух метёлок из прутиков, в своё время, возможно, бывших перьями. Уходя, он оставил нас в состоянии более печальном и подавленном, чем настроение людей, свалившихся в глубокую яму.

Как только привратник повернулся к нам спиной, мы первым делом взглянули друг другу в глаза и опустили метёлки, которые схватили с такой решимостью минуту назад, готовясь к штурму и покорению бумажной крепости.

Мы долго стояли не шевелясь и как дураки смотрели друг на друга.

Первым нарушил молчание я:

— Это и есть самая высокая должность?

Вместо ответа мой дядя протянул руку к первой папке и сделал первый взмах метёлкой. Следуя его примеру, я достал другую папку с другого края и с остервенением взялся за дело.

Дядина метёлка мелькала с такой же быстротой, как и моя. Всякий раз, вытаскивая несколько папок, мы видели в образовавшемся отверстии за первым рядом папок второй, за вторым — третий, за ним следующий, за следующим ещё один, и так далее. Но мы не падали духом и собирались дней за десять — двенадцать управиться с работой. Тогда мы пойдём к дону Хенаро и скажем:

— На бумагах нет больше ни пылинки.

И он, довольный нашей расторопностью, наверняка переведёт нас на более высокую и прибыльную должность.

Тучи пыли заполнили комнату, на полу, уступая натиску наших метёлок, росли кипы бумаг. Между дядей и мною завязалось безмолвное упорное соревнование. Мы то и дело отрывались от работы, чтобы украдкой взглянуть, как продвигаются дела у соперника; отстающий удваивал, рвение, стараясь догнать того, кто оказался впереди. Разыгрался настоящий бой, яростное молчаливое сражение. Мы казались себе по меньшей мере циклопами, которые разрушают огромные стены.

Наступила минута, когда удары метёлок, шуршание бумаги, глухой стук папок, похожий на отдалённую канонаду, паше беспрестанное чихание (пыль, набившаяся в кос, не давала нам, самозабвенно исполнявшим роль практикантов, спокойно сделать хотя бы один вдох) — всё это неописуемое нагромождение звуков составило более чем странную симфонию.

В этот миг в дверях неожиданно появилась фигура весьма пожилого сеньора.

— Что это такое? Что за дьяволы объявились здесь? Кто разрешил вам рыться в моих бумагах?

Он топал и кричал так усердно, что на шум сбежалось множество народу. Дядя задрожал от страха, я тоже, но не так сильно.

— Эй, болваны! Сейчас же отвечайте, кто послал вас сюда.

— Но, сеньор, — ни жив ни мёртв отозвался дядя, — так велел дон Хенаро.

Ответ дяди заметно умерил пыл нетерпеливого старца. Тем не менее он крикнул:

— Эй, Хуан, позовите дона Хенаро! Бегите за ним, летите во весь дух.

Вскоре пришёл дон Хенаро, и с нервного сеньора слетела спесь.

— Ваше превосходительство, — сказал он тоном подчинённого, обращающегося к начальнику. — В установленный час я, как всегда, явился на службу, но не мог приступить к своим обязанностям. Ваша милость видит почему. Всё это натворили вот эти двое, и, как они говорят, с разрешения вашего превосходительства.

Дон Хенаро ответил, что он действительно прислал нас сюда, но мы, вероятно, необычайно тупы, раз не поняли его приказа. Нам было велено почистить здесь, но никто не давал права устраивать подобный кавардак. Поэтому сейчас нам придётся расставить папки в прежнем порядке и подобру-поздорову убраться подальше, так как более неудачного начала практики нельзя и придумать. Крепко пожав старикашке руку, назвав его несколько раз достопочтенным доном Бенигно и уверив, что он — самый любимый из всех его, дона Хенаро, подчинённых, наш родственник удалился.

Он ещё не успел выйти, как старикашка, именуемый доном Бенигно, не замедлил воспользоваться своим положением и принялся распекать нас: он без устали сыпал бранью всё время, пока мы, красные от обиды и злости, укладывали на место треклятый бумажный хлам.

Дядю так и подмывало схватить этого субъекта за шиворот да тряхнуть покрепче, чтобы хоть немного расквитаться с окружающими за скверное обращение, которое он терпел от них с той самой минуты, когда в сочельник сошёл с корабля и отправился на поиски царей-волхвов.

Наконец мы расставили папки и, не попрощавшись ни с кем, выбрались из канцелярии с твёрдым убеждением, что за малое время, проведённое нами на службе, многим причинили беспокойство, многим помешали и не нужны были никому.

Мы отошли уже довольно далеко, когда вдруг замочили бегущего за нами Хуана, привратника дона Хенаро. Он передал нам приказ своего начальника — немедленно вернуться. Это обстоятельство чрезвычайно напугало нас: мы заподозрили дона Хенаро в желании свести с нами счёты. Но едва мы вошли в кабинет сеньора начальника и увидели, что он с распростёртыми объятиями, улыбаясь, идёт нам навстречу, как все наши страхи рассеялись.

— Ну что? — многозначительно спросил дон Хенаро. — Вы, кажется, всерьёз приняли случившееся?

— Ваше превосходительство, сеньор… — начал мой дядя.

— Опять он за своё! — прервал его дон Хенаро. — Ты же знаешь, Висенте, мы с тобой двоюродные братья, поэтому говори со мной на «ты». Я сам виноват, что вам пришлось пережить несколько неприятных минут — мне следовало заранее подготовить вас ко всему. Но и вы хороши — подняли там внизу пылищу и устроили такую неразбериху, что чёрт ногу сломит. Мне, естественно, оставалось только выбранить вас в присутствии дона Бенигно.

Мы с дядей удивлённо переглянулись, словно желая убедиться, что всё происходит наяву.

— Знайте, — продолжал дон Хенаро, — я начал свою карьеру там же, где начинаете её вы. Нужно упорно трудиться. И самое главное, надо научиться молчать о том, о чём следует молчать, и говорить лишь о том, о чём можно говорить. Вот так-то! От этого будет зависеть ваша судьба. На ваше счастье, вы встретились со мной, а я всегда готов научить вас уму-разуму и помочь вам, да, дорогие родственники, помочь…

— О, благодарю, благодарю, — перебил его вконец растроганный дядя.

Дон Хенаро добавил:

— Комнатушка, где вы работали, была первой ступенькой к моему теперешнему положению. Итак… вам теперь всё ясно. Вы должны беспрекословно выполнять любой мой приказ, ни на йоту не отклоняться от начертанного мною пути, и могу предсказать вам заранее; если вы попробуете поступать иначе, удачи вам не будет, а горюшка хлебнёте вдоволь.

Помолчав немного, дон Хенаро продолжал:

— Завтра вы явитесь в архив в то же время, что и сегодня. Снова перетряхивайте папки, но поднимите ещё больше пыли и устройте ещё больший, чем сегодня, шум и беспорядок. Пусть дон Бенигно взвоет от злости, когда придёт. Я снова отчитаю вас. Это единственное, что от вас требуется. Понятно?

Я безмерно радовался возможности вновь позлить дона Бенигно и отомстить ему за выслушанные нами оскорбления. Дядя не знал, куда деться от радости при мысли, что он опять находится под защитой и покровительством своего высокопоставленного кузена дона Хенаро де лос Деес.

На следующий день в тот же час в канцелярии повторилась уже знакомая читателю сцена, с той лишь разницей, что на этот раз мы с дядей, вдохновлённые словами дона Хенаро, и дон Бенигно, воспрянувший духом по той же причине, учинили сущее светопреставление. Дон Бенигно кричал и топал ногами с удвоенной силой, а мы свалили на пол вдвое больше бумаг и подняли в комнате густые облака пыли.

И снова к нам спустился дон Хенаро. На этот раз речь его несколько отличалась от прежней. Подойдя к дону Бенигно, он несколько раз прищёлкнул языком (это была его любимая привычка) и объявил, что он хоть и выгнал нас накануне, но, поостыв да поразмыслив, сменил гнев на милость и сжалился над нами: не по-божески покидать в беде таких несчастных людей, как мы с дядей; в заключение он напомнил дону Бенигно, что все мы, смертные, живём на этом свете, чтобы помогать друг другу, защищать и любить ближнего, а посему нас следует оставить здесь до тех пор, пока мы не очистим бумаги от пыли.

— Эти кипы папок, — добавил дон Хенаро, — просто погибают. Необходимо позаботиться об их сохранности, не так ли? Вы же знаете, что здесь самый важный архив нашего учреждения. Этим двум сеньорам я плачу за их труды из собственного кармана, потому что тот, кому положено делать эту работу, не выполняет её.

Дон Бенигно залился краской.

— Сеньор, — пролепетал он, — ваша милость знает, что никто здесь не относится к своим обязанностям ревностнее, чем я, но у меня не хватает времени на…

— Именно поэтому, — прервал его дон Хенаро, — я с такой охотой плачу деньги этим людям и таким образом освобождаю вас от лишней работы. Поймите, вы сами вынудили меня сказать обо всём: я ведь хотел скрыть это ото всех и тем более от вас.

— О, благодарю, благодарю вас, ваше превосходительство. Простите меня, лишь моя собственная глупость помешала мне сразу понять вашу деликатность.

Дон Хенаро пожал ему руку и, улыбаясь, промолвил:

— Единственно, чего вам недостаёт, дон Бенигно, так это терпения. Уж очень вы вспыльчивы. А в остальном ваша порядочность и аккуратность стяжали вам уважение всех, кто вас знает… и в особенности моё.

После таких речей дон Бенигно дня на два утихомирился, на третий же снова принялся за старое, проклиная тот день и час, когда ноги притащили нас сюда. При этом досталось не только нашим ногам, но и многому другому.

Справедливость требует заметить, что с соизволения дона Хенаро мы изрядно злоупотребляли терпением несчастного старика, в чём позднее я горько раскаивался. Дону Бенигно приходилось работать там же, где мы перетряхивали папки, — у него не было другого места. В комнате стоял большой стол, за ним сидел дон Бенигно и, не разгибая спины, писал и писал до самой последней минуты присутственного дня. Старик будто попал в стан врагов. Шум, пыль и особенно наши издевательства сделали его жизнь невыносимой.

Наша основная и наиболее важная обязанность заключалась в том, чтобы портить ему кровь, и, ей-богу, мы великолепно справлялись со своей задачей. Кое-кто укоризненно спрашивал нас:

— Что вам за охота изводить несчастного старика?

— Сеньор, — отвечали мы в таких случаях, — мы же не заставляем его беситься. Дон Хенаро прислал нас сюда навести порядок. Разве вы не видите, в каком плачевном состоянии здесь дела? Просто у дона Бенигно ужасный характер, поверьте, сеньор, отвратительный!

После подобных ответов все уходили с полным убеждением в нашей правоте. Лишь в редких случаях лицо вопрошателя не смягчалось при первом же упоминании имени дона Хенаро, после чего собеседник немедленно начинал прилагать все усилия к тому, чтобы мы забыли о заданном вопросе. Имя дона Хенаро было не просто убедительным аргументом, а настоящим талисманом.

Так приказал дон Хенаро? Тогда молчок. Дон Хенаро есть дон Хенаро, а мы все — лишь его пророки.

При встрече с нами всемилостивейший сеньор долго пожимал нам руки и с лукавой улыбочкой осведомлялся:

— Ну, как поживает наш старикан?

— Совсем из себя выходит, — отвечал мой дядя.

— Отлично, продолжайте в том же духе, — подбадривал нас добрейший дон Хенаро.

VII. Примерный чиновник

Дону Бенигно было под семьдесят. Среднего роста, с совершенно седой бородой, очень худой и опрятный, всегда в белом — от галстука до носок, — всегда наглаженный.

Щепетильный в вопросах чести, справедливый, добросовестный, неподкупный, он ни разу за всю свою службу не дал повода даже для упрёка. Как не могут самые яростные ураганы вырвать крепко вросшие в землю пальмы, так и дона Бенигно не могли сбросить с его кресла никакие бури, бушующие каждый раз при падении очередного министерства и сметающие всех до единого служащих государственных учреждений. Вот какое редкостное уважение к себе завоевал он своими исключительными достоинствами.

Кроме всего прочего, в учреждениях всегда необходим добросовестный и толковый человек, который обучал бы новичков, поступающих на службу без самого элементарного представления об ожидающей их работе. Для подобных поручений никто не подходил лучше дона Бенигно, тем более что его политические взгляды были никому не известны. Говорил он очень мало, зато в сердцах часто кричал и безумно нервничал, когда ему досаждали.

Все, кому доводилось бывать в канцелярии, с любопытством и уважением взирали на пожилого человека с благородным лицом, который усердно писал, не отрываясь от работы и делая лишь самые необходимые движения: перекладывал документы, сгибал листы бумаги и обмакивал перо в чернила. Он походил на восковую фигуру; в его размеренных движениях было что-то механическое.

Единственным недостатком дона Бенигно была его раздражительность. Бедняга, замурованный в битком набитой бумагами комнатушке, болезненно переживал каждую такую вспышку гнева, ранившую его до глубины души. Поэтому состояние раздражительности стало обычным для нервной системы дона Бенигно: муха, трижды пролетевшая мимо, клякса, посаженная на лист во время писания, отпечаток сальных пальцев на бумажке, — словом, любая мелочь могла привести почтенного старика в сильнейшее возбуждение.

И тогда механизм портился. Государственный служащий принимался выделывать такие жесты и движения, которые, попытайся я описать их, показались бы невероятными каждому, кто знаком с расположением костей в скелете современного человека.

Просидев тридцать лет в одной и той же комнате, дон Бенигно безошибочно знал место каждой из бесчисленных бумажек, заполнявших подвластный ему отдел канцелярии, Как только старик получал распоряжение разыскать одну из них или когда кто-нибудь, желая самолично удостовериться в чёткости его работы, из любопытства просил у него справку, дон Бенигно, даже не заглядывая в имевшийся у него реестр, немедленно снимал с полок целые ряды и огромные кипы толстых папок. Он не раскрывал их, иногда даже не читал надписей на них, а просто вручал нужную папку и объявлял с несокрушимой уверенностью математика, предлагающего простейшее решение задачи:

— Держите, вот она. На странице номер такой-то вы найдёте интересующие вас данные.

Название селения или города, где происходило событие, даты, имена участников, последовавшая развязка, законы, королевские указы, распоряжения и постановления по данному делу — всё это несравненная память дона Бенигно хранила самым поразительным образом.

Вся его гордость и слава, все его самые сокровенные мечты были связаны с этой комнатушкой и заполнявшими её бумагами, к которым он так привязался. Высшим блаженством для дона Бенигно было признание его служебных талантов.

— Ну что вы, дорогой друг! — отвечал он с напускной скромностью, так как в действительности был непоколебимо уверен, что никто не в силах заменить его без ущерба для дела. — Впрочем, тридцать лет практики что-нибудь да значат.

За всё время его ни разу не вознамерились повысить в должности: во-первых, потому, что другие места были более денежными, менее ответственными и требовали меньше знаний и труда; во-вторых, никто не отваживался заменить дона Бенигно на его посту.

За тридцать лет ежедневной работы в своём отделе он лишь дважды позволил чужим рукам коснуться его бумаг и то лишь потому, что был не властен воспрепятствовать такому вмешательству. В первый раз это произошло, когда дон Хенаро начал свою стремительную и блестящую карьеру при поддержке своего влиятельного отца. Во второй раз это случилось во времена, к которым относятся наш рассказ и наше зачисление на должность практикантов; другими словами, на этот раз осквернителями доверенных неподкупному дону Бенигно сокровищ, на которые зарился алчный дон Хенаро, стали мы с дядей.

Легко представить себе, как страдал бедняга дон Бенигно, видя, что его папки летят на пол, где их безжалостно скребут наши куцые метёлки; что его письменный стол покрывается слоем тончайшей пыли, на которой отпечатываются следы любого коснувшегося её предмета, в том числе очертания локтей и кончиков пальцев столь чистоплотного чиновника, как он.

Однажды дон Хенаро позволил себе намекнуть дону Бенигно, что ему следовало бы разрешить нам входить в отдел и вытряхивать папки в его отсутствие, дабы мы не беспокоили почтенного старца в часы работы. На это дон Бенигно с решительностью, на которую он никогда не отваживался при начальстве, объявил, что не допустит подобного, пока состоит на службе.

На следующий день после этого случая по канцелярии распространились два одинаково правдоподобных и противоречивых слуха: одни говорили, что дон Бенигно уволен; другие — что дон Бенигно ушёл в отставку по собственному желанию. Истина так никогда и не выяснилась.

VIII. Высоко взлетел, да где-то сядет

Отставка дона Бенигно и немедленно последовавшее за нею возвышение моего дяди с должности простого уборщика до поста архивариуса повергли канцелярию в полное и всеобщее изумление.

Откуда этому выскочке знать дело? Видано ли подобное нахальство? И такого субъекта назначили на место самого примерного и сведущего чиновника! — так судили о случившемся наиболее кроткие сослуживцы моего дяди.

Одни подходили к дверям архива, где до последнего времени хозяином был дон Бенигно, вытягивали шею, окидывали взглядом комнату и, смущённые, убирались восвояси. Другие заходили в неё, затем останавливались в нерешительности, делая вид, что попали сюда случайно, растерянно озирались вокруг и уходили, бормоча извинения.

А мой дядя?.. Если бы вы видели, с каким самодовольством расхаживал он, какая радость сияла на его лице! Хуан, привратник дона Хенаро, поздоровался с ним в то утро чрезвычайно почтительно, назвав его «доном» и величая «вашей милостью». За несколько часов дядя прямо-таки расцвёл: мгновенно исчезла грусть, туманившая лицо и глаза, словно хмурая тучка, и неестественная скованность движений, придававшая ему сходство с человеком, одетым в слишком тесное платье; теперь взгляд его искрился, а руки непринуждённо двигались в такт шагам.

Он ходил по комнате из угла в угол, с математической точностью пересекая её по диагонали, оглушительно прочищал горло, наугад вытаскивал из архива какую-нибудь папку и быстро просматривал её, что-то бормотал себе под нос, корчил гримасы, улыбался, закладывал руку за ворот рубашки, нетерпеливо топал ногами и возвращался на прежнее место, всем своим видом показывая, что не нашёл в деле того, что искал.

Затем он брал лист бумаги, набрасывал на нём столбцы цифр, складывал их и вычитал, ничуть не заботясь, о правильности своих подсчётов. Исписав лист, он доставал целую тетрадку и начинал заполнять страницу за страницей именем дона Висенте Куэваса, выводя одну подпись за другой; исчертив каракулями всю тетрадь от корки до корки, он вытаскивал новую и принимался за прежний труд.

— Ага! Вижу, вижу — работа подвигается, — сказал дои Хенаро, внезапно появляясь в архиве.

Дядя, застигнутый врасплох за занятием, гораздо менее полезным, чем рассчитывал его покровитель, сделал попытку спрятать исписанные листы.

— Нам нужно о многом переговорить и ещё больше сделать, дружище Висенте, — продолжал дон Хепаро, придвигая стул и усаживаясь подле моего дяди. — Первый шаг оказался гораздо удачнее, чем я предполагал. Это доброе предзнаменование. Но сейчас, дорогой кузен, тебе предстоит выяснить, какие дела закончены, а какие нет. Составь список тех и других. Вот тебе шифр: ты будешь им пользоваться, озаглавливая и нумеруя папки.

С этими словами дон Хенаро вытащил из кармана и вручил дяде лист бумаги, испещрённый непонятными значками. Дядя вперил в письмена вопрошающий взгляд, и чем дольше он смотрел на них, тем унылее становилось его лицо.

Разгадав причину дядиной озабоченности, дон Хенаро заметил:

— Я, разумеется, понимаю, за два-три дня тебе этого не освоить. Но ничего, за неделю ты разберёшься в моей системе. Только смотри — не позднее, договорились?

Дяде стоило большого труда не выпалить дону Хенаро, что подобные занятия ему не по силам и поэтому он отказывается от желанной должности.

— Не робей, Висенте! Уверяю тебя, ты ещё добьёшься своего. И скажу наперёд: если ты будешь расстраиваться из-за всякого вздора, ты — человек пропащий. Когда ты рассматривал бумагу, которую я тебе дал, я заметил уныние на твоём лице. Если не сможешь выучить эти значки наизусть за одну неделю — не беда, даю тебе две. Ну как? Главное, выучи. Тебе придётся писать кое-что такое, чего не должен понимать никто, кроме нас с тобой.

Тут дон Хенаро на мгновение устремил взор в потолок.

Мой дядя не поднимал глаз от бумаги. Он держал её в руках и, по мере того как изучал её содержание, убеждался, что проклятое заучивание займёт времени гораздо больше, чем может ему дать его досточтимый начальник.

Наконец дон Хенаро поднялся и воскликнул:

— Я не люблю никому открывать заранее мои планы. Сейчас самое необходимое — составить опись папок. Итак, за дело, Висенте. Договорились?

И он удалился, не проронив больше ни слова.

У моего дяди пропала всякая охота переводить зря бумагу и делать вид, будто он много и чрезвычайно быстро пишет, чем он с таким усердием и занимался перед приходом своего покровителя. Теперь его пыл сменился полной апатией. Дядя не отводил глаз от вручённого ему листа с дьявольскими закорючками и не делал ни единого движения: казалось, жизнь покинула дядино тело; даже его глаза утратили недавний ликующий блеск.

«Если бы дон Хенаро, — думал он, — позволил привести сюда моего племянника, мы поделили бы работу».

Было около двух часов пополудни. Дядя настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как Хуан, привратник дона Хенаро, с торжественностью облечённого полным доверием стража внёс груду документов и положил их на стол.

Вид кипы бумаг, возвышавшейся в непосредственной близости, так поразил дядю, что лишь через немалый промежуток времени он осмелился перелистать их. На последней странице каждого документа дядя неизменно читал: «Столоначальнику для приобщения к делу…»

«Да ведь это же моя теперешняя должность! — с гордостью сообразил он, увидев название её на стольких листах бумаги, сшитых в большие книги. — Теперь и у меня есть чин, а это уже начало карьеры!»

И дядя принялся строить воздушные замки, считая себя самым удачливым человеком в мире.

Это приятное занятие прервал приход какого-то подканцеляриста, который бесцеремонно встал перед широким письменным столом дяди и объявил:

— Я от начальника четвёртого стола двадцатого отдела, прибыл за документами. Они, должно быть, уже подготовлены?

Голос неожиданного посланца прозвучал в ушах дяди, словно гром небесный. Его лицо покрыла смертельная бледность.

От подканцеляриста, настроенного явно недоброжелательно, не укрылись терзания моего дяди, и он, сочтя момент подходящим, решил помучить его ещё больше.

— Начальник приказал мне принести документы как можно скорее, потому что присутствие скоро закроется.

— Хорошо, — пролепетал мой дядя. — А что я должен делать?

Тон, которым бедняга произнёс эти слова, размягчил бы даже скалы, но пройдоха-подканцелярист, видимо, был твёрже их, потому что без малейшего признака сострадания насмешливо продолжал:

— Помилуйте, сеньор начальник! С вашего позволения, вам это должно быть известно лучше, чем мне.

— Но… — нашёлся, как начать, мой дядя, не зная ещё, однако, способа покончить со столь затруднительным положением.

Подканцелярист, казалось, упивался муками, которые испытывал новоиспечённый начальник.

— Ладно, я скажу, что они ещё не готовы, — объявил он всё с той же невозмутимостью, повернулся на каблуках и уже собирался выйти из кабинета, когда дядюшка потянул его за сюртук.

— Молодой человек, не будьте таким жестоким, не губите меня, подождите немного, — взмолился он дрожащим и еле слышным голосом.

— Что же я могу сделать? Мой начальник, чего доброго, подумает, что я задержался не здесь, а просто отправился выпить стаканчик прохладительного в кафе. В этом отделе подобная вещь случается впервые. Нет, я не могу больше ждать.

— А вы не могли бы помочь мне? Ну, хоть поучить меня? Поверьте, если бы вы хоть раз объяснили мне, что делать, я навсегда запомнил бы ваш урок, — упрашивал дядя.

Плут-подканцелярист стал чуточку любезнее.

— Извольте, сеньор, — сказал он. — Это нелегко, но, конечно, уладить всё можно. В вашем отделе работы гораздо больше, чем в других. Поверьте мне, дела здесь хватит человек на пять-шесть. Не понимаю, как вы отважились принять подобную должность. Хочу вас предупредить: тот, кто поступает сюда, рискует в один прекрасный день протянуть ноги от трудов праведных. С таким непосильным грузом мог справиться только дон Бенигно, — у него за плечами была большая практика. Да и то, как вы знаете, он в конце концов ушёл в отставку.

В эту минуту раздался оглушительный голос Хуана-привратника, взывавшего к подканцеляристу номер нить из отдела номер…

— Ну, до скорой встречи, меня зовут! — крикнул юноша уже на бегу.

Дядю охватило глубокое уныние, и он принялся быстро перелистывать лежавшие на столе папки с делами; словно желая впитать в себя их содержание, дядя вертел и перевёртывал бумаги с такой поспешностью, что не успевал сосредоточиться ни на одной из них.

За этим занятием его и застал вновь подканцелярист, следом за которым в комнату вошёл и сам чиновник, пославший его за документами. Замешательство дяди ещё более возросло.

— Я присылал за бумагами, а мне отвечают, что они ещё не подобраны.

— Нет, подобраны, — чуть слышно отозвался дядя. — Вот они.

И он протянул чиновнику пять или шесть папок.

— Я же говорил, — ворчал чиновник, пробегая глазами страницы, — что дон Хенаро не поставит сюда человека, незнакомого с делом… Но позвольте, я не вижу здесь справки архива.

А её и не могло быть. Просто у дяди на мгновение родилась надежда, что эти двое столь безжалостно наседающих на него пришельцев разбираются в делах не больше, чем он сам, а может быть, и того меньше, и он рискнул подать им папки, недавно положенные Хуаном на стол.

— Нет, так не годится: в этих папках ничего нет. Час уже поздний, и нам придётся доложить дону Хенаро о случившемся, иначе он подумает, что виноваты мы, и задаст нам очередную головомойку, а уж на них он мастак, — заключил чиновник, окончив просмотр папок.

И он принялся насвистывать какой-то мотивчик.

Растерянность дяди достигла предела. Всей душой он желал, чтобы земля разверзлась и поглотила его; в подкрепление своих молитв он с такой силой сжал ногами перекладину стула, что почувствовал боль в икрах.

— Как же теперь быть? — прошептал он.

Подканцелярист и его начальник обменялись понимающим взглядом.

— Мы можем взять на себя обслуживание вашего отдела, пока вы не освоитесь на новом месте, — ответил первый. — Но, без сомнения, нам необходимо заранее условиться о вознаграждении за нашу посильную помощь, — добавил он, улыбаясь и потирая руки. — О, вы даже не представляете себе, насколько трудно вам будет войти в курс дела! Жаль, что дон Бенигно вышел в отставку — это потеря для всех нас!

Дядя не знал, на что решиться.

— Ладно, мы покамест пойдём заканчивать работу, а вы на свободе подумайте, — такие дела сразу не решают.

Оба чиновника ушли, оставив моего дядю в ещё большем смятении: он проклинал тот час, когда ему пришло в голову занять должность, которая уже начала причинять ему столько хлопот.

«Кто же посоветует, как поступить? Что же делать? Ведь дон Хенаро показал мне лишь, как составлять опись дел. Может быть, он считает, что обучать меня новым обязанностям слишком рано? Да и знает ли их он сам? Приходилось ли ему вообще знакомиться с ними?» — тоскливо думал новоиспечённый столоначальник.

Он сидел, погруженный в эти размышления, когда вошёл привратник Хуан и сообщил, что его милость может, если угодно, отправляться домой. Дядя, совершенно ошарашенный, взял шляпу и вышел из канцелярии, не понимая, что же с ним происходит. Больше всего дядю беспокоила мысль о том, что дон Хенаро уволит его за явное несоответствие столь завидной должности.

IX. Критические минуты

И всё-таки дядины страхи были напрасны: дон Хенаро отлично знал, как много времени пройдёт, прежде чем его кузен начнёт справляться с возложенными на него обязанностями.

Высокопоставленный покровитель моего дяди явно хотел всячески услужить ему: к этому дона Хенаро, видимо, побуждали как родственные узы, так и знаки уважения и милости, оказанные сеньором маркизом Каса-Ветуста. Поэтому он приставил к дяде двух молоденьких подканцеляристов; жалованье им выкроили из оклада одного столь же сведущего и не менее добросовестного, чем дон Бенигно, чиновника: подобно почтенному архивариусу, он так же неожиданно и ко всеобщему удивлению недавно вышел в отставку.

Дядя смотрел, что делают, читал, что пишут, и слушал, что говорят злосчастные юнцы, на плечи которых легла вся архивная работа, и благодаря этому начал кое-что смыслить в канцелярских премудростях. Но он не брал в руки пера, не раскрывал папок и постепенно привык часами сидеть, сложа руки, не утруждая себя никакими заботами.

Возвращаясь в «Льва Нации», он тяжело падал в кресло и восклицал:

— Да, сегодня пришлось поработать! Умираю от усталости!

— Валяй дальше, дядя, — отзывался я: согласно распоряжению дона Хенаро, я не ходил в канцелярию, а — тоже по его приказу — сидел дома и ждал приличной вакансии.

Однако я заметил, что прошло уже два месяца, а дядя ни разу не заикнулся о жалованье. На его платье, которое он с примерным трудолюбием чинил сам, появлялось всё больше заштопанных мест; шляпа его, напоминавшая по форме половинку пушечного ядра, потеряла свою былую сферичность и украсилась вмятинами; башмаки требовали новых задников, так как пятки уже вылезали наружу, — словом, все нуждалось в замене, и пора было ему обзавестись другой одеждой и обувью, более соответствовавшими нежданно-негаданно полученной должности. Из деликатности я не осмеливался заговорить с дядей о моих наблюдениях, хотя кое-кто из друзей подстрекал меня к этому.

— Скажи-ка своему дяде, Мануэль, пусть раскошелится да перестанет ходить голодранцем: одно дело носить рванье, когда ты простой практикант без оклада и чина, но сейчас, когда он при должности, разгуливать в таком виде смешно, просто неприлично.

Подобных шуточек отпускалось предостаточно, и я в конце концов набрался смелости и высказал дяде всё, что думал.

— Об этом я и сам уже несколько дней хочу посоветоваться с тобой, племянник, но мне тяжело…

— Тяжело? Почему же, дядя?

— Поговорим начистоту, племянник: я не имею права скрывать от тебя того, что происходит.

Тон, которым были произнесены эти слова, чрезвычайно обеспокоил меня. Я даже отдалённо не представлял себе, что последует за таким предисловием.

— Да, племянник, — продолжал он, — я не знаю, что и думать о нашем кузене доне Хенаро. Я тружусь на службе уже немало времени, но пока не видел ни одной песеты. Я уже лучше, чем имя родного отца, знаю шифр, который он мне приказал выучить, пишу этими значками быстрее, чем обычными буквами, а дон Хенаро и не заикается о жалованье.

— Тогда потребуйте его, дядя.

— Я уже требовал.

— И что же говорит дон Хенаро?

— Уверяет, что делят мой оклад между обоими приставленными ко мне подканцеляристами и что они получают его по справедливости, так как выполняют за меня всю работу.

Изгибаясь и вертясь во все стороны, чтобы осмотреть свою одежду, дядя приговаривал:

— А ведь мой костюм порядком поистрепался, правда?

— Почему же вы ре обратитесь к дону Хенаро? Он бы мог вам одолжить…

— Да ты, парень, совсем рехнулся! Упаси меня бог! Ведь я уже раз попросил у него на башмаки, и что же? Он обозвал меня сумасбродом и сказал, что если я собираюсь стать щёголем, то мне придётся распроститься с местом дона Бенигно, на которое он с таким трудом меня пристроил. Нет, племянник, плохо ты знаешь дона Хенаро: он — хороший человек, пока его не трогают; но как только дело касается его выгоды, он готов и кусаться и лягаться. Уж поверь мне!

В критическую минуту мы прибегли к помощи добряка Доминго, и он ссудил нам небольшую сумму.

Немало огорчений доставлял нам и Гонсалес, хозяин «Льва Нации». День-деньской он громко бурчал, что не хочет прижимать нас, своих земляков, но он — человек бедный, а содержать столько времени постояльцев задаром — значит вредить самому себе; мы уже и без того слишком злоупотребляем его терпением, и так дальше продолжаться не может.

— Я понимаю, сеньор, понимаю, — встряхивая курчавой нечёсаной головой, повторял хозяин гостиницы. — Вам покровительствует дон Хенаро, и потому у вас скоро заведутся деньжата. Если уж тогда вы не вспомните обо мне, это будет совсем чёрная неблагодарность. Но не лучше и то, что сейчас вы живёте у меня и ничего не платите, а едите вдоволь, верно? Вы должны вместе отправиться к дону Хенаро и смело сказать ему, что ассигнация в сто реалов, привезённая доном Висенте в подкладке сюртука, уже давно прожита и проедена. Я пойду с вами к дону Хенаро и помогу вам, понятно? Вот увидите — он не станет скупиться, мы рассчитаемся и заживём мирно. В самом деле, почему бы ему не раскошелиться? Давайте пойдём к нему, чем вы рискуете? Я его хорошо знаю. Он — холостяк, обедает обычно в семейных домах, чтобы не платить за еду, — понятно? А ночует у своего друга в особняке, так что и квартира ему ничего не стоит. У него, наверно, куча денег! А его коммерция? Уж чем-чем, а делами он ворочает, понятно?

Но все старания добряка Гонсалеса были тщетны. Напрасно он, помня о неоплаченном счёте, подбадривал моего дядю: тот скорее дал бы отрубить себе голову, чем последовал бы советам хозяина гостиницы. Перед доном Хенаро он испытывал необъяснимый страх. Дядя слыхал разговоры о том, что дон Хенаро очень вспыльчив, что стоит его разгневать, как он уже считает своё достоинство оскорблённым и может любого упрятать в тюрьму, если ему не придёт в голову наказание пострашнее.

X. Дон Висенте набирается ума-разума

Но все эти огорчения с лихвой искупались той радостью, которую доставляла дяде мысль о его должности.

С тех пор как усердные исполнители воли дона Хенаро приставили к дяде парочку подканцеляристов, ему стоило поудобнее усесться в своём кабинете на своём стуле, казавшемся ему чуть ли не троном, как все его печали мгновенно рассеивались. Ожидания не обманули дядю: его должность была самой лучшей на всём острове.

Новое платье, которое он приобрёл, заняв денег у Доминго, преисполняло его гордостью. Походка его сделалась уверенной, голова поднялась выше, голос стал громче, и дядя, словно генерал солдатами, уже командовал несчастными молоденькими подканцеляристами, а они, чьи лохмотья олицетворяли собой нищету и бессилие, лишь опускали глаза, извинялись и терпели все его выходки, не смея никому пожаловаться.

Даже Доминго почтительно смотрел на моего дядю и с неподдельным восхищением то и дело повторял:

— Ну и везёт же тебе, чёрт подери!

Однажды утром, дня через два или три после того, как мой дядя обновил своё платье, с ним на лестнице столкнулся дон Хенаро, направлявшийся в свой кабинет. Несколько раз удивлённо оглядев дядю с ног до головы, он нахмурил брови и удалился, бормоча себе под нос:

— Вот те на! Тут дело нечисто! Нет, этим канцеляристам нельзя доверять — они тут бог знает чем занимаются. Плуты, пройдохи! Уже успели раскрыть глаза этому дурню! Ну что ж, тем хуже для него. Ей-богу, вся эта страна — сплошные мошенники!

Войдя в кабинет, он уселся в кресло, вперил взор в потолок и шёпотом произнёс:

— Э! Внизу начались какие-то махинации.

Кабинет дона Хенаро размещался на втором этаже, или, как говорят, в бельэтаже, и приходился как раз над архивом. Поэтому, когда в день первого разговора с нами дон Хенаро указывал на пол, он имел в виду будущий отдел моего дяди, где, как вы помните, в ту пору ещё располагался почтенный дон Бенигно.

Дядю весьма поразили выражение лица дона Хенаро и слова, которые тот пробормотал, но чем дольше он ломал над ними голову, пытаясь доискаться смысла, тем большие сомнения охватывали его.

«Разве в здешних краях не принято менять платье, если оно отслужило свой срок?» — спрашивал он себя.

Вскоре дон Хенаро спустился вниз, вошёл в архив, отозвал дядю в сторону и заговорил с ним о разных пустяках, при этом украдкой оглядывая его с головы до ног и всё больше восхищаясь отличным покроем его костюма.

Затем, чтобы убедиться в справедливости своих подозрений, дон Хенаро начал исподволь выспрашивать дядю, но кузен, несмотря на всё своё тщеславие оставшийся наивным простаком, отвечал ему с таким чистосердечием, что совершенно сбил его с толку.

Наконец дон Хенаро, взглянув на дядю в упор, чтобы увидеть, какое действие произведут на собеседника его слова, объявил:

— Висенте, я забираю у тебя твоих помощников-подканцеляристов. Ты уже, несомненно, вошёл в курс дела. Пора тебе начать работать самостоятельно. Ясно? Так будет лучше нам обоим.

Новость не слишком поразила дядю.

— Как будет угодно вашей милости, — только и ответил он, почтительно поклонившись.

Дядя действительно уже кое-чему научился. Он сам восхищался своими успехами. Раньше, раскрывая папку, он видел столько штемпелей, знаков, пометок, столько различных почерков и каракуль, что ему казалось, будто он имеет дело с какой-то головоломкой, которую, даже обладая ангельским терпением, никогда не удастся разгадать. Теперь, понаблюдав за работой двух подканцеляристов и получив от них кое-какие объяснения, он сообразил, что дело у него простое и ясное; читая один документ за другим, дядя радовался своим способностям и уму.

Он так восторгался собой и так горел желанием показать свою учёность, что порою выкладывал её перед теми, кто совсем недавно обучал его самого: он пускался в подробные и рискованные рассуждения о сути дел, изложенных в документах. Слушатели, быстро устававшие от его пустого и неуместного краснобайства, немедленно уходили из архива, ссылаясь на какое-нибудь срочное дело, и оратор за отсутствием публики умолкал.

Впрочем, он нередко выходил следом за беглецами, уносившими под мышкой дела, и, повысив голос, чтобы все слышали его и дивились его учёности, невозмутимо продолжал свои разглагольствования. Когда же рядом не было совсем уж никого» дядя говорил для себя: ему доставляло удовольствие слушать собственный голос. Вот почему для него было не очень-то важно, останутся при нём подканцеляристы или дон Хенаро заберёт их. Кроме того, привычка сидеть за столом у себя в архиве излечила дядю от страхов и отчаяния перед неизвестностью, которые он испытывал в первые дни своей службы, оказавшись словно по мановению волшебной палочки на столь высоком посту.

— Тебе больше не нужны твои менторы, — продолжал дон Хенаро. — Я хочу, чтобы ты был здесь один, и сам стану твоим наставником. Кроме того, пора тебе уже кое-что зарабатывать. Видишь вот это?

С этими словами он вытащил из жилетного кармана несколько новеньких блестящих золотых и потряс ими, наслаждаясь звоном, который они производили, когда ударялись друг о друга.

Дядя не сводил глаз с горстки монет.

— Что смотришь? — спросил дон Хенаро не то с досадой, не то с насмешкой.

— Как они прекрасны! — восхищённо ответил дядя. — Клянусь памятью отца, так хороши — ну просто взял бы да и съел!

— Полно, хвастун! Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь!

— Тогда смотрите, ваше превосходительство.

И, еле успев договорить, дядя схватил монету, поднёс её ко рту и в мгновение ока проглотил, чем настолько ошеломил своего покровителя, что тот с трудом удержался, чтобы не заглянуть дяде в рот и не пересчитать золотые, оставшиеся в руке.

Тут в архив вошло двое чиновников.

И так как дон Хенаро всё ещё не мог поверить, что дядя взаправду проглотил монету, он расхохотался и сквозь смех выдавил:

— Ба! Уж не думаешь ли ты провести меня, как мальчишку?

Подобное сомнение раззадорило дядю: он схватил с ладони дона Хенаро ещё две монеты и отправил их в рот. На этот раз шутка вовсе не понравилась принципалу, и он влепил бы дяде оплеуху, если бы не боялся, что вошедшие усомнятся в его прославленной доброте.

Зато дяде столь лакомые кусочки пришлись весьма по вкусу, и, так как по лицу его было видно, какой у него отменный аппетит, дон Хенаро из предосторожности спрятали карман остальные монеты и, с грехом пополам скрыв досаду, сказал:

— Ну, хватит. Мне пора идти.

И без промедления вышел из архива.

Происшествие стало в канцелярии предметом всеобщего смеха и пересудов; кто-то даже расхрабрился настолько, что стал украшать стены кинтильями, децимами[8] и сонетами, посвящёнными столь рано проявившимся глотательным способностям двоюродного братца дона Хенаро, имя которого сочинитель также не обошёл вниманием. Когда дон Хенаро узнал о стишках, он рвал и метал несколько дней подряд, но так и не выведал, кому же из его неблагодарных подчинённых принадлежат эти произведения.

Но ещё больше беспокоило его другое обстоятельство: он никак не мог сообразить, из какого же, чёрт подери, источника добыл дядя деньги на покупку нового платья.

Не прошло и дня, как дон Хенаро снова спустился в архив, снова отвёл дядю в сторону, положил обе руки ему на плечи и, тряхнув его, с наигранной весёлостью заметил:

— А у тебя превосходный костюм.

— Благодарю, ваша милость, он к вашим услугам.

— Опять за своё! Повторяю тебе, говори со мной на «ты», иначе я рассержусь. Покрой твоего платья мне знаком — оно от хорошего портного, — продолжал дон Хенаро, поглаживая по рукавам и спине дядиного костюма и шутливо выворачивая ему карманы.

Дядя как дурак упивался комплиментами.

— И дорого оно тебе обошлось, братец?

— Дороговато.

— Значит, ты у меня плутуешь понемногу? — лукаво подмигнув, осведомился дон Хенаро.

— Не понимаю вас, — ответил дядя, чувствуя какую-то неловкость.

Дон Хенаро придвинулся к нему ещё ближе и прошептал на ухо:

— Ну-ка, признавайся, ваша троица уже обтяпала какое-нибудь дельце?

— Не понимаю!

— Так ли?

Дядя и в самом деле ничего не понимал, но дон Хенаро сделал такой многозначительный жест и такую наглядную комбинацию из пальцев, что дядя покраснел и воскликнул:

— О, клянусь вам, нет, ваше превосходительство!

— Да полно!.. Я же всё понимаю… Что я тебе говорил? Ты — человек неопытный, и два эти мошенника втянули тебя в историю… Вот пройдохи!

— Да нет же! Будьте покойны — в такие дела меня не впутают.

— Довольно! — потеряв терпение и резко меняя тон, перебил его дон Хенаро и спросил: — Где ты достал деньги на покупку нового платья? Ведь ещё несколько дней назад ты клянчил у меня на пару башмаков.

— Сеньор, мне пришлось занять у лодочника Доминго. И поверьте, ваша милость, кроме этих денег, у нас с племянником нет ни реала. Нечем даже уплатить за постой. Дон Гонсалес, хозяин «Льва Нации», прямо-таки съесть нас готов.

На этот раз уши покраснели уже у дона Хенаро, и он, уставившись в поволок, проворчал:

— Ладно, ладно, я же говорил тебе — здесь не зевай: новичка тут быстро окрутят и облапошат. Тут что ни чиновник, то плут. Пройдохи! Бездельники! А вся вина и худая слава падает на бедного начальника. Будь настороже, братец! И, самое главное, во всём слушайся меня. Когда тебе скажут что-нибудь подозрительное, приди ко мне и посоветуйся, а то пропадёшь ради чужой выгоды: в этой стране едва ли не каждый — мошенник. Так-то, братец!

Прошло ещё несколько дней, и оба несчастных сверхштатных подканцеляриста были уволены. Оставшись один, дядя облегчённо вздохнул, почувствовав, что он стал полновластным хозяином столь важного отдела.

Каждый день в один и тот же час появлялся привратник Хуан, непроницаемый и невозмутимый, словно машина. Он приносил гору пухлых папок и клал её на дядин стол.

Хуан был одной из самых примечательных фигур в канцелярии. Как тень, бродил он из комнаты в комнату; ни один посетитель не попадал к дону Хенаро без его ведома.

В качестве местного чичероне он был источником всяческих сведений для просителей и даже умудрялся давать им советы. Он знал в лицо всех друзей дона Хенаро и только им беспрепятственно разрешал входить к нему в кабинет в неприемные часы; для всех остальных он устанавливал строгую очередь, рассаживая посетителей на длинной деревянной скамье, а затем, подобно тому как учитель вызывает школьников к доске или карте, по порядку впускал в кабинет тех, кто жаждал предстать перед начальством.

Хуан изрядно важничал и, по правде сказать, имел на то все основания. Он ведь был не просто швейцаром, а как-никак носил звание начальника привратницкой. У него была целая дюжина подчинённых: четыре человека и восемь кошек. Как опытный полководец, он умело расставил свои боевые силы: двум подчинённым приказал оставаться непосредственно у него под рукой, наверху, двух других откомандировал в нижние этажи; а кошки, коим было предписано избавлять всех привратников как верхнего, так и нижних этажей от забот по истреблению мышей, образовали некое подобие иррегулярного ополчения, постоянно носившегося вверх и вниз по лестницам. Иной раз кто-нибудь из привратников, увидев это, призывал ополченцев к порядку, вытягивая их по спине палкой или иным попавшимся под руку предметом.

Впрочем, и люди и кошки были обеспечены либо жалованьем, либо денежным довольствием. Надо отдать должное почтенному швейцару, или, другими словами, начальнику привратницкой: он отличался предусмотрительностью и неизменно, хотя и не без боя, добывал у начальства сумму, положенную кортесами[9] на содержание вверенного ему войска. Но, разумеется, он был не настолько глуп, чтобы тратиться на корм кошкам. В оправдание он приводил веские аргументы. Он замечал, например, что, когда у них набито брюхо, они становятся вялыми и ленивыми; при соблюдении строгого поста им не остаётся ничего другого, как добывать себе пропитание в трудах праведных, как и завещал господь.

— Вы не поверите, сеньоры, — любил повторять мудрый начальник привратницкой, — с тех пор как я стал придерживаться подобной системы, в канцелярии не видно ни одного паука, ни единого.

Свалив груду папок на дядин стол, Хуан молча и невозмутимо поворачивался к нему спиной и уходил разносить бумаги по другим отделам. Чиновники окрестили его «инквизитором» и «молчальником», давали ему и другие прозвища, тихонько подсмеивались над ним, но его терпению и невозмутимости позавидовал бы даже святой.

У дяди не хватало сил, чтобы обработать все поступавшие документы. В последнее время он уже несколько раз доказывал дону Хенаро необходимость моего присутствия в архиве — я ведь бездельничаю по целым дням и пора мне наконец приобщаться к делу.

Дон Хенаро разрешил мне ходить в канцелярию, но предупредил, что берёт меня практикантом, ибо для определения мне жалованья необходимо запросить сеньора министра заморских владений, и добавил, что он, наш покровитель, кое-что уже придумал и что мы, без сомнения, будем довольны и счастливы, когда узнаем, в чём состоит его план.

Таким образом, я стад письмоводителем своего дяди. Не успел я устроиться на новом месте, как дядя вытащил из стола толстую потёртую папку, лежавшую отдельно от других, и швырнул мне её со словами:

— А ну, за работу, и чем скорее, тем лучше. Возьми и приведи в порядок.

Я наугад раскрыл папку и уставился на дядю.

Он перелистывал бумаги, читал, писал и делал пометки со всей серьёзностью человека, знающего своё дело.

— Ну, что смотришь? — спросил он через некоторое время. — Уже кончил?

Я улыбнулся, полагая, что он шутит. Дядя же, не обращая на меня внимания, снова углубился в свои занятия.

— Дядя… — расхрабрился я наконец.

— Что тебе?

— Покажите, что я должен делать: ведь я совсем незнаком с работой и даже не знаю, с чего начинать.

Не дослушав меня, дядя вновь принялся писать. Прошло ещё несколько минут.

— Ну, как, сделал? — опять спросил он.

— Но я ведь не знаю, что надо делать! Вы ничего не сказали мне. Растолкуйте же, что к чему.

Он торопливо и сбивчиво объяснил, что надо писать, и невозмутимо продолжал своё дело.

Я принялся исполнять то, что успел понять, но вскоре перо моё вновь и надолго повисло в воздухе. Наконец я прочёл дяде несколько строчек, которые мне удалось сочинить, и попросил продиктовать остальное.

— Племянник, — с улыбкой ответил он, — сейчас я так занят, что меня нельзя отрывать от моих мыслей, иначе я всё позабуду.

Этого было достаточно, чтобы привести в отчаяние даже самого терпеливого человека. Я не смел шелохнуться, чтобы не помешать дяде, но в душе не слишком лестно отзывался о его поведении.

До четырёх часов, когда присутствие закрывалось, я так и не написал больше ни одного слова. Видя, что дядя собирается домой, я объявил:

— Дядя, я ещё не кончил.

Это рассердило его, и, махнув рукой, он отрубил:

— Тогда оставайся, пока не доделаешь: завтра к началу дня документы должны быть готовы. Здешнюю науку по учебникам не выдолбишь! — с видом победителя воскликнул дядя. — Смешно глядеть на тех, кто шляется здесь с учёным видом! Пусть-ка придут сюда, именно сюда! Ничего-то они не поймут, если им не растолкует кто-нибудь из тех, кого они почитают невеждами. Мы вот не торчим здесь целыми днями, уткнув носы в книгу, а всё равно у нас, чёрт побери, каждое слово так в строку ложится, что эти зазнайки вечно будут помирать от зависти и злости.

Наш разговор прервал дон Хенаро, вошедший в комнату с кипой бумаг под мышкой.

— Висенте, — сказал он, — я хочу указать тебе на одну ошибочку, просто так, чтобы ты впредь не допускал подобных.

У дяди зардели уши.

Дон Хенаро перелистал бумаги и, найдя нужное место, ткнул в него пальцем:

— Взгляни. Это здесь.

Дядя придвинулся ближе и пробежал глазами весь лист и каждую строчку в отдельности.

— Я не вижу ошибки, — заметил он.

— Это грубейшая ошибка, понятно? Будь она такой же незначительной, как другие, которые у тебя попадаются на каждом шагу, я бы промолчал. Но её я замечаю уже в четвёртый раз. В первый раз я решил, что она объясняется твоей рассеянностью, и просто исправил её, но начальник…

Словом, начальник усмотрел в ней насмешку. Сегодня он уже рассердился, полагая, что ты делаешь её нарочно, и мне стоило большого труда разубедить его. Я сказал, что ты ещё совсем новичок и ни о каком злом умысле здесь нет и речи.

Дядя то бледнел, то краснел.

Проклятый дон Хенаро, который сам писал отнюдь не яснее и не лучше дяди, откровенно наслаждался растерянностью подчинённого и возможностью отчитать его.

— Взгляни-ка сюда, — предложил он, подчеркнув указательным пальцем два-три места на странице. — Ты написал: «Вашезевательство». «3» вместо «с» — ещё куда ни шло, сокращённое обращение в одно слово вместо полных двух тоже простительно, но вот «ева» вместо «ия», запомни, совершенно недопустимо. Это дорого могло тебе обойтись, Висенте, очень дорого.

И дон Хенаро принялся объяснять дяде правописание этого слова. Затем он вышел из архива. Вслед за ним направился было к дверям и дядя, но я ещё раз настойчиво повторил свой вопрос:

— Что же делать с папкой?

— Тебя только не хватало! — воскликнул дядя, гневно топнув ногой.

— Но, дядя, откуда же мне что-нибудь знать, если вы, Знающий человек, не учите меня?

— Подумаешь, персона! Работай так же, как работал я, учись, листай книгу, которая лежит у меня в сундуке. Я и не собираюсь обучать тебя всему — ты и сам должен соображать. Напиши для начала черновик, покажи мне, потом поговорим. Привыкай сперва думать, а потом уже делать.

Дядя мог бы избавить меня от лишних трудов, затраченных на самостоятельное знакомство с делами, изучение и обдумывание книги, хранившейся у него в бауле. Стоило мне получить самые краткие объяснения, и я вошёл бы в курс дела без пустой траты времени; но, послушно исполняя его волю, я изложил начерно все необходимые, с моей точки зрения, сведения о порученном мне деле и захватил свои записи домой. Работа не возбуждала во мне интереса, и я убил немало часов на то, чтобы просмотреть кипы бумаг, пробиться сквозь дебри неразборчивой писанины, прорваться сквозь заросли орфографических ошибок на испещрённых кляксами листах и затем изложить на бумаге мысли, мелькавшие у меня в голове.

Вечером, вернувшись в гостиницу, я несколько раз пытался прочесть дяде свой черновик, но он делал вид, будто не понимает моих намерений, а под конец раздражённо объявил, что я ему чересчур надоедаю и что служебными делами он занимается только на службе.

XI. Он, несомненно, человек знающий

На следующий день, как только мы вошли в архив, дядя осведомился:

— Ну, что, готова папка, которую я дал тебе вчера?

— Нет, сеньор, но вот справка, если вы, конечно, хотите прочесть её.

— Хорошо, — сказал дядя, — обожди минутку, а пока просмотри бумагу ещё раз, чтобы не было ошибок.

Я ещё раз просмотрел свою справку, остался совершенно ею доволен, закрыл папку и уселся, сложа руки, в ожидании минуты, когда дядя соблаговолит ознакомиться с моим сочинением.

— Ну, что ты уставился? — спросил он секунду спустя.

— Ничего, я жду, дядя.

— Чего?

— Чтобы вы соизволили выслушать меня.

— Ну, ладно, начинай! — воскликнул дядя, раздражённо втыкая перо в стакан с дробинками.

Когда я кончил чтение, он заключил:

— Ты выражаешься так неясно, что чёрт меня подери, если я хоть что-нибудь понял.

Подобный вывод совершенно сбил меня с толку.

— Ну-ка, давай сюда свою писанину. Всё это никуда не годится.

Дядя перелистал злосчастную папку с таким выражением лица и такими жестами, словно каждая страница была красноречивым подтверждением сурового приговора, вынесенного моим трудам.

— Так и есть! Одни сплошные ошибки. Переделай всё как следует.

Услышав такое, я не сдержался и со всей твёрдостью возразил дяде. Он долго разглагольствовал и высказал немало полезных, но не имевших отношения к делу истин. Припёртый к стене доводами, которые я приводил в свою защиту, дядя решил наконец воспользоваться своим положением начальники и заставить меня замолчать.

— Ты здесь второй день, а уже споришь со мной, хоть я опытней и старше тебя. У тебя хватает нахальства учить меня лишь на том основании, что ты когда-то подержал в руках пару книжек?

— Но, дядя…

— Никаких «но»! Делай, что говорят, и помалкивай.

С этими словами он взял перо и принялся писать, не беспокоясь о впечатлении, которое произвели на меня его резкость и несправедливость.

«Опять берись за эту чёртову папку!» — подумал я.

Но тут в архив вошёл малый, чьи засаленные манжеты и воротничок, поношенное платье, нестриженые волосы и ногти, бледное и худое лицо позволяли за милю угадать в нём практиканта или одного из сверхштатных подканцеляристов при помощнике столоначальника.

Дядя осведомился у вошедшего, что ему угодно.

— Папку… — ответил тот.

— Эй, племянник! Она готова?

— Разве вы не приказали мне ещё раз просмотреть её?

— Проклятье! Неужели ты всё ещё не справился с таким ерундовым делом?

Подобное поведение моего дяди так неприятно поразило меня, что я не нашёл слов для ответа и промолчал.

— Вот видите! Он даже не оправдывается! — сказал дядя подканцеляристу. — Ещё вчера я приказал парню закончить работу, но он так ленив или так глуп, что до сих пор не сделал её.

— А нельзя ли доделать сейчас?.. — робко заикнулся пришелец.

— Нет, дружище, у меня сегодня по горло работы, — возразил дядя. — Позови, пожалуйста, твоего начальника и пусть он сам продиктует этому тупице всё, что нужно.

Подканцелярист послушно вышел и вскоре вернулся имеете с лысоватым, толстым и совсем седым сеньором; это и был его начальник.

— Давайте-ка, юноша, посмотрим имеете, — весело сказал мне чиновник. — Ну что, совсем запутались?

И он рассмеялся.

Дядя писал с такой невероятной быстротой, что не отрывал глаз от бумаги. Ещё бы! Ведь он был так занят!

Тучный чиновник вынул из кармана большие очки, просмотрел последнюю страницу папки и начал диктовать мне. Едва он раскрыл рот, как дядя перестал писать. Весь он превратился в слух, видимо, стараясь не пропустить мимо ушей ни одного слова чиновника; тут я заподозрил, что дядя и сам не очень-то разбирается в делах. Я окончательно убедился в этом, когда добродушный старик замолчал, и я обнаружил лишь ничтожные расхождения между тем, что он продиктовал, и тем, что было написано в моём черновике.

И тогда я умышленно показал чиновнику свою справку.

— Так что же вы, юноша, сразу не дали мне эту бумагу? Это почти то же самое, что я вам продиктовал.

У дяди покраснели уши.

— Дядя сказал, что она никуда не годится, — ответил я.

— Что вы! Что вы! Написано превосходно, — уверил меня чиновник.

— Я был очень занят… Не успел как следует просмотреть… — оправдывался дядя. — Но меня радует, что мой племянник так хорошо усвоил инструкции, которые я ему дал.

— Ах, значит, молодой человек — ваш племянник? Выходит, он тоже родственник дону Хенаро? — заинтересовался чиновник.

Не дожидаясь ответа, он несколько раз погладил меня по голове, похлопал по спине, потрепал по подбородку и сказал:

— Послушайте, юноша, держитесь крепче за полы сюртука дона Хенаро и не выпускайте их из рук. Я человек опытный и с полным правом могу вам это посоветовать. Надеюсь, вы когда-нибудь вспомните бедного старика, который помог вам в трудную минуту? Вы ведь не будете неблагодарным, правда?

— Разумеется, вспомню, — отозвался я, от души рассмеявшись при этих напутственных словах.

XII. Доклад чрезвычайной важности

Вскоре после ухода сеньора чиновника и его письмоводителя в архив вошёл дон Хенаро. Дядя почтительно встал, я последовал его примеру.

— Смотрите-ка! — воскликнул дон Хенаро, заметив меня. — Птенчик уже здесь? Похвально, братец, похвально! Садитесь, садитесь, дорогие кузены, здесь мы совершенно одни, в своём семейном кругу.

Я ещё никогда не видел дона Хенаро таким любезным.

— Висенте, дружище, — продолжал дон Хенаро с видом, выражающим самое глубокое огорчение, — а ведь тебе здесь плохо: комната такая тёмная, вся забита бумагами… со временем тут придётся всё переделать, верно? А пока надо устроить так, чтобы архив непосредственно сообщался с моим кабинетом. Как это сделать? А, придумал! Вон в том углу мы поставим винтовую лестницу. Ну как, нравится?

Дядя упивался честью, оказанной ему двоюродным братом, который, очевидно, решил ещё более приблизить его к себе.

Дон Хенаро продолжал:

— Работа этого отдела тесно связана с моей. Расстояние между нами давно следовало бы сократить, но я питал неприязнь к этому чудищу, дону Бенигно, и поэтому всякий раз, когда мне приходила мысль о перестройке, я тут же решал повременить. Теперь иное дело — нынче здесь находитесь вы, мои дорогие родственники, готовые во всем помочь мне. Вот мы и облегчим нашу работу.

— А когда придут ставить лестницу? — спросил дядя.

— Завтра же — я не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик, — ответил дон Хенаро и, желая подтвердить свою решительность, стал оживлённо жестикулировать. — Да что я говорю? Не завтра, а сейчас же. Послушай, парень, — добавил он, обращаясь ко мне, — не теряй времени и беги позови плотника, он живёт за углом.

Ко мне словно перешла строительная лихорадка дона Хенаро, и я, загоревшись желанием развить бурную деятельность, понёсся галопом в плотничью мастерскую, откуда единым духом примчался обратно вместе с мастером.

Дон Хенаро объяснил плотнику, какую перестройку он задумал. Мастеровой что-то измерил, прикинул, подбоченился, покачал головой и стал насвистывать песенку, всем своим видом давая понять, что столкнулся с весьма затруднительным случаем.

— В чём дело? — спросил дон Хенаро.

— Потолок староват. Если в нём прорезать люк для лестницы, он, того и гляди, рухнет.

— Значит, надо обвалить потолок? Велика важность! Ломайте его и не считайтесь с расходами, понятно?

— Да нет, зачем же так? Его, можно укрепить и с той стороны и с этой, — возразил мастеровой, указывая на потолок.

— Ладно, принесите завтра смету, и мы договоримся, — распорядился дон Хенаро.

— Зачем мне смета? Я и без неё могу всё подсчитать хоть сию минуту.

Дон Хенаро отвёл плотника в угол, и я больше не слышал их разговора, но зато видел все жесты нашего достопочтенного начальника, в чём-то убеждавшего мастерового.

— Нет, нет, сеньор! — услышал я вдруг возглас плотника. — Я не из таких.

— Чего вы испугались? — нежно вопрошал его дон Хенаро.

— Слава богу, покамест ничего и никого, потому что я всегда был честным человеком и не хочу связываться с правосудием: откровенно говоря, его я боюсь больше всего на свете.

Дон Хенаро изобразил на лице улыбку и медовым голосом продолжал:

— Ну, что вы! Не думаете же вы, что я собираюсь опозорить себя?

Затем они опять заговорили тихо. Плотник после некоторых колебаний согласился с доном Хенаро и ушёл, причём лицо у бедняги было такое растерянное, что невозможно было угадать, доволен он или опечален.

— Ну и дуралей! — воскликнул дон Хенаро, указывая на дверь, только что закрывшуюся за рабочим. — До чего же он, простак, плохо разбирается в жизни! А?

Мне было не по себе, и я думаю, что и дядя чувствовал себя не лучше.

— Теперь дело за вами, — продолжал дон Хенаро. — С завтрашнего дня вы начнёте составлять доклад министру заморских владений. Во вступлении или в объяснительной записке к докладу вы подчеркнёте важность быстрой и надёжной связи между различными ведомственными отделами, понятно? — особенно если по роду своей деятельности они поддерживают между собою тесные отношения. Тут вы можете разводить раней сколько вам вздумается, но только изящным, изысканным и литературно правильным слогом — это придаёт докладу внушительность. Затем перейдёте к детальному изложению причин, каковые, по вашему мнению, вызывают необходимость непосредственной связи между этим отделом и моим кабинетом. Но имейте в виду, что, описывая взаиморасположение обоих помещений, вы должны быть весьма осторожны, а то там, в Мадриде, ещё, не дай бог, подумают, что речь идёт о постройке моста, шоссе, железной дороги, тоннеля, акведука или иного сооружения в этом роде, и пришлют сюда инспекторов-инженеров. Вот тогда мы сядем в лужу, Висенте, в изрядную лужу, понятно? А в заключение вы почтительно выскажитесь, что, по вашему мнению, наиболее подходящим средством сообщения является небольшая лестница в какую-нибудь дюжину ступенек, установка которой в целом, согласно смете, обойдётся в… ну, подсчётами я займусь сам. Уяснили?

Ещё бы не уяснили! Об этом добрейшему дону Хенаро не стоило и спрашивать. Что касается дяди, то он — хвала господу! — уж так был доволен, так доволен: ведь его труд удостоится чести переплыть Атлантический океан за счёт государства, а затем, возможно, в специальном пакете продолжит путешествие по железной дороге до самого Мадрида.

Дон Хенаро заключил:

— Как только доклад будет составлен, покажите его мне; я выправлю текст и объясню вам, по каким инстанциям он должен пройти.

Не успел дон Хенаро выйти из комнаты, как дядя, засучив рукава, принялся за составление доклада об историческом начинании — постройке лестницы.

— Эй, племянник! — крикнул он, переваливая на мой стол груду документов. — Займись-ка этим, а я примусь за доклад.

— Дядя, — возразил я, ища спасения от обрушившейся на меня бумажной лавины, — у вас же времени хоть отбавляй: почта не уйдёт до пятнадцатого числа, а сегодня только второе.

— Клянусь богом! Не думаешь ли ты, сопляк, что составить доклад подобного характера и важности ни много ни мало для самого министерства заморских владений, в котором и своих щелкопёров хоть пруд пруди, это такое же плёвое дело, как воровать орехи и каштаны у дядюшки Лоренсо?

Дядя энергично взялся за составление доклада, и мне осталось одно — смириться и приняться за кипу бумаг, так и не получив никаких объяснений и не имея иной практики, кроме той, которую мне посчастливилось пройти несколько часов тому назад.

Бедняга! Несмотря на героические усилия, он претерпевал несказанные муки! Едва написав слово, он тотчас же яростно и густо вымарывал его чернилами. Он исчёркал много листов, но в них бесполезно было бы искать хоть одно слово, не разукрашенное подобным образом. Дядя осматривал перо, то и дело менял его, грыз ногти, снова и снова подливал чернил в чернильницу, расхаживал по комнате, кряхтел… К четырём часам он совершенно выдохся. Ему удалось написать всего несколько строк, он прочёл их мне, но остался недоволен своим сочинением, в бешенстве изорвал лист, бросил на пол и стал топтать его ногами.

Дядя был крайне раздосадован.

Его и без того плохое настроение ещё ухудшилось, когда я объявил, что после урока, преподанного мне чиновником, я научился быстро управляться с документами, обработал все сегодняшние дела, а также значительную часть завтрашних.

Вернувшись в гостиницу «Лев Нации», дядя установил стол так, чтобы на него падали все те немногие тусклые лучи света, которые пробивались к нам через разбитое окно. Затем он взял несколько перьев, бумагу и чернила, уселся поудобнее и вновь принялся за доклад. Весь остаток дня он был крайне озабочен, а после наспех съеденного ужина купил две великолепные свечи и снова заперся у себя на чердаке.

Когда после прогулки я поднялся в нашу каморку, собираясь лечь спать, дядя всё ещё сидел с пером в руке. Не могу утверждать, бодрствовал ли он всю ночь напролёт, по с уверенностью скажу, что он не сомкнул глаз до тех пор, пока одна за другой не сгорели обе приобретённые им свечи: утром из горлышек бутылок, заменявших нам подсвечники, еле-еле выглядывали два обугленных фитиля.

Наконец, примерно через неделю и не без моей посильной помощи, доклад приобрёл вид, отвечавший вкусам моего дяди. Он собственноручно переписал бумагу начисто, стараясь не допустить грубых орфографических ошибок, вроде той, на которую не так давно указал ему наш покровитель, и, завершив свой труд, вручил его дону Хенаро.

Дон Хенаро прочёл с величайшим вниманием и сделал вид, что в некоторых словах ставит ударения и меняет буквы, но перо его всё время оставалось сухим, так как, будучи не очень сведущ в правописании, он остерегался исправлять чьи бы то ни было ошибки, чтобы другим не пришлось затем исправлять его собственные.

XIII. Хождение блистательного доклада по инстанциям

— Пусть меня чёрт унесёт, если я понимаю, что со мной творится! — воскликнул дядя, входя однажды в архив.

Он ходил со своим докладом и возвращался теперь в крайнем волнении, потому что вконец запутался в лабиринте всевозможных отделов. Дядя совершенно не мог вспомнить число и последовательность различных инстанций, по которым он носил доклад. Сперва он побывал у сеньора помощника инспектора, затем у сеньора инспектора, досконально выяснившего систему сообщений между кабинетом дона Хенаро и нашей комнатой; потом дядя повернул обратно, и какой-то сеньор отрезал у доклада уголок; в другом месте другой сеньор проделал в докладе дырку, затем доклад подшили к каким-то бумагам, свернули, сняли с него копию, занесли в пять или шесть регистрационных книг… Одним словом, инстанций и мест, где побывал с докладом мой дядя, оказалось столько, что у него закружилась голова и он перестал видеть двери.

Дядя, совершенно одурев, ходил по отделам. Когда ему чудилось, что он вот-вот выйдет в коридор, он вдруг оказывался в маленькой комнатке без вторых дверей и вынужден был поворачивать обратно, с досадой кланяясь тем, кто находился в помещении, и всячески извиняясь. Некоторые шутники, чтобы сбить его с толку, орали: «Сюда! Туда! Направо! Налево!» — сопровождая эти выкрики хохотом, насмешками, прибаутками, от которых смущение дяди только увеличивалось. И чем больше он кружил и вертелся, тем неудержимее становилось общее веселье. Наконец, сам не зная как, он неожиданно ткнулся в дверь нашей комнаты, куда и вошёл с упомянутыми выше словами.

— Что же случилось с вами, дядя? — поинтересовался я.

— Не спрашивай, племянник, — ответил, он утирая обильно катившийся по лицу пот. — В другой раз, когда у нас на руках окажется один из обещанных доном Хенаро докладов, ты пойдёшь вместе со мной, и мы попросим Хуана, который знает все здешние закоулки, проводить нас.

Я от души расхохотался.

— Чего ты смеёшься? Ведь если мы одни рискнём отправиться по всем этим богоспасаемым отделам, племянник, мы наверняка заблудимся, сгинем окончательно и бесповоротно! Разве ты не видел карту, которая висит в кабинете у дона Хенаро?

— Нет, не приметил.

— Так вот, знай — у него есть карта. И на ней обозначены всё отделы, их названия и пути, по которым надо туда добираться. Даже сам дон Хенаро боится, что вызванные им столоначальники не найдут дороги и будут бродить наугад, вроде меня.

В конце концов, разнося доклады по инстанциям, мы всё-таки на практике освоили все пути, ведущие к различным начальникам, и одновременно познакомились с сослуживцами.

Наше положение в канцелярии понемногу упрочилось. Мы научились чётко исполнять свои обязанности. Дядя быстро и легко справлялся с тягостной и трудной работой дона Бенигно. Он получал жалованье, отнюдь не надрываясь за письменным столом, и был очень доволен своей судьбой. Наш хлев во «Льве Нации» изменил свой вид: баул исчез, его место занял превосходный шкаф красного дерева; свечи уже не втыкались в пустые бутылки, а красовались в посеребрённых подсвечниках. Мы больше не, столовались вместе с другими постояльцами, а питались в одной из самых модных та верен. Гонсалес, хозяин «Льва Нации», завидя нас, неизменно снимал шляпу, а Доминго горько сокрушался при воспоминании о том, как бесцеремонно он обнял моего дядю посреди улицы.

Дон Висенте Куэвас, как теперь все именовали дядю, освободился от былой робости и скованности. Ежедневное посещение канцелярии и постоянное общение с сослуживцами развили в нём чувство уверенности в себе и непринуждённость в обращении с ближними.

Хождение по многочисленным отделам, где раньше перед ними мелькало столько насмешливых и незнакомых физиономий, перестало быть для нас мучением. Старые чиновники считали нас новичками, а новички ветеранами, но привычка видеть нас каждый день привила им всем сначала известное безразличие, а затем и полное доверие к нам.

Мы охотно развлекались, слушая шутки местных остряков, которые всегда найдутся там, где собираются вместе несколько человек. Поэтому иной раз мы даже с нетерпением ожидали часа отправления на службу. Мой дядя ждал этого момента ещё и потому, что его самолюбие тешила расточаемая ему лесть. На службе уже всем было известно, что он приходится двоюродным братом дону Хенаро и что их связывают тесные дружеские отношения, которые со временем приобретут особую значительность. Этого было достаточно, чтобы вокруг дяди начала увиваться кучка подхалимов, наперебой старавшихся угодить родственнику начальника и не упускавших случая польстить ему.

Они быстро нащупали слабое место дядюшки. Невероятно, но дядя мнил себя великим знатоком языка и выдающимся поборником его чистоты. Поэтому дядю часто приглашали разрешать жаркие споры, разгоравшиеся между чиновниками по поводу написания какой-нибудь фразы или слова.

То обстоятельство, что мой дядя делал по меньшей мере восемь орфографических ошибок в четырёх строках, не меняло дела, так как у дяди хватало хитрости напускать на себя скромность, прикрывая ею свою безграмотность. Поэтому, когда начинался спор и его призывали в судьи, он отнекивался, уверял, что он вовсе не авторитет в подобных вопросах и что лучше обратиться к тому, кто единственно может разрешить подобные сомнения.

Говоря это, он вытаскивал маленький словарик, который всегда носил в кармане сюртука, и разыскивал нужное слово. Если даже ему попадалось слово, сходное по значению с искомым, но писавшееся по-другому, он всё равно указывал на него.

— Вот, извольте! — убеждённо и торжествующе произносил он.

Впрочем, в канцелярии у него не преминули появиться соперники, также почитавшие себя законченными знатоками словесности. Особенно отличались на этом поприще трое. Они не признавали авторитета дяди и его истрёпанного словаря, что очень часто приводило к расколу аудитории на два лагеря, державшихся противоположных мнений. Одни почитали своим идолом и оракулом моего дядю, другие — троицу оттеснённых на задний план знаменитостей. Диспуты шли яростные и нескончаемые.

Дядя кстати и некстати цитировал протопресвитера Итского, Раймунда Луллия, Фейхоо, Уртадо де Мендосу. Хорхе Питильяса, Малона де Чайде, отца Сигуэнсу;[10] противники же его ставили сто реалов против одного, что мой дядя не имеет никакого представления о ямбах, пиррихиях, спондеях и терцинах[11]. Таким образом, они всячески изощрялись, чтобы поставить друг друга в тупик и принудить к постыдному публичному отречению от своих взглядов.

Лагерь любителей словесности, возглавляемый тремя единомышленниками, был более многочислен, чем тот, который образовался вокруг моего дяди, что было вполне логично. Дядя довольствовался лишь теоретическими выкладками, а трое его противников сочиняли стихи, анекдоты и даже сценки и пьески, сюжетом которых неизменно избирали случаи из жизни канцелярии. Произведения каждого из них дорабатывались, шлифовались и оттачивались сообразно вкусам остальных членов троицы. Иногда это влекло за собою споры, переходившие в размолвку, после которой сочинители с неделю не разговаривали и даже не здоровались друг с другом.

Однако дяде удалось расправиться со своими противниками, когда они однажды восстали против авторитета словаря. Повод к такой расправе дало одно драматическое сочинение, которое наиболее одарённый из любителей словесности поделил на два «апта». Дядя стремительно сунул руку в полу сюртука, вытащил свой словарик и доказал, что пьесы, как написанные, так и ещё не написанные, делятся не на «апты», а на «акты».

Победа его была так неоспорима, он настолько возвысился в глазах всех и прославил себя своей учёностью, что с тех пор каждая обронённая им фраза, даже если она не принадлежала ему, неизменно цитировалась с почтительным добавлением: «как говорит дон Висенте Куэвас».

Славе его способствовало ещё одно обстоятельство — похвалы, которые расточал ему дон Хенаро всякий раз, когда дядя читал свой очередной доклад. Следует заметить, что дядя проводил все дни, составляя для министра заморских владений памятные записки о реформах, которые необходимо провести в видах более успешного выполнения дядей своих служебных обязанностей в его отделе. Всё это делалось под руководством дона Хенаро.

Вскоре мы уже почти не сомневались, что наш отдел полностью изменит свой облик. Громоздкие полуразвалившиеся стеллажи, где на деревянных полках кое-как размещались архивные папки, будут заменены изящными шкафами. Старый ободранный, весь в пятнах стол и колченогие кресла с продавленными сиденьями уступят место современной мебели. Предполагается также создать два вспомогательных отдела с соответствующими денежными фондами и поставить во главе их шурина дона Хенаро и меня.

Дон Хенаро был в восхищении от своего великолепного плана.

— Вот увидите, — твердил он нам, — всё здесь приобретёт более приличный вид, понятно? Мы освободим угол вашей комнаты, разыщем потайную дверь в стене — о ней у меня есть точные сведения, и у нас получится два помещения: одно для Висенте, а другое для его племянника Мануэля Куэваса и для моего шурина. Ну, что скажете?

— О, превосходно, прекрасно! — подхватывал дядя.

— Кроме того, винтовая лестница сократит расстояние между архивом и моим кабинетом. С этой стороны мы поставим скамейки — на них станут дожидаться своей очереди посетители. Ну, как?

— Неужели будет так много народа? — с притворной наивностью спрашивал дядя.

— Конечно! — ответил дои Хенаро. — Нынче сюда не ходят из-за того, что вид помещения и впрямь не привлекает, а отпугивает людей. И потом здесь настоящее сонное царство, а нужно больше движения, больше энергии. Вот погодите, пусть только сеньор министр утвердить мой план! Две недели — и мы всё здесь переделаем!

— А сеньор министр утвердит?

— Без сомнения. Доклады хорошо составлены и содержат уйму убедительных доводов и аргументов; кроме того, у меня в Мадриде есть свои люди — благодаря их влиянию все мои замыслы неизменно осуществлялись.

Затем дон Хенаро повёл разговор, уснащая его таким: множеством намёков и обиняков, что мы изрядно встревожились, хотя толком ничего не поняли.

Когда дон Хенаро вышел, дядя, покачав головой в зная сомнения и беспокойства, вынужден был признаться:

— Дай-то бог, племянник, чтобы этот человек не впутал нас в историю, которая в один прекрасный день обойдётся нам слишком дорого.

— Я давненько опасаюсь того же, — согласился я.

— У нас один выход — не брать ни одного сентаво сверх положенного жалованья.

— А он толкает нас на грех. Уверяет, что брать здесь принято, и даже очень.

— Держи ухо востро: может быть, дон Хенаро нарочно подстраивает нам ловушку, чтобы испытать нашу честность.

— Это мне в голову не приходило, но он может и такую штуку выкинуть.

Через несколько дней дон Хенаро вошёл в архив и объявил, что, как ему стало известно из частных писем, решение по первому докладу прибудет с ближайшей почтой. Его удивило, что мы встретили новость без особого восторга.

— Вот те на! — воскликнул он. — Вас это как будто не интересует?

Мы с дядей обменялись взглядом.

Дон Хенаро заметил это и страшно рассердился.

— Что это за перемигивание? — спросил он.

— Я… Я говорил моему племяннику… — залепетал дядя, — что, по-моему, лучше вернуть остаток сумм, отпущенных на переоборудование… что я не хочу впутываться… если всё раскроется…

— Впутываться?.. Раскроется?.. Вот как мы заговорили! Послушай, братец, я считал тебя более сметливым, а теперь вижу, что зря пёкся о тебе.

Дядя не знал, что ответить. Дон Хенаро заметил его нерешительность.

— Смею тебя уверить: с такими сомнениями ты далеко не уйдёшь и ничего не добьёшься… И потом ты мне мешаешь, да, мешаешь…

Воцарилось глубокое молчание. Дон Хенаро, с трудом сдерживая гнев, расхаживал из угла в угол. Наконец он скроил новую мину в знак того, что к нему вернулось хорошее настроение; он, смеясь, подошёл к дяде, положил руки ему на плечи, пристально, словно собираясь загипнотизировать его, заглянул ему в глаза и произнёс:

— Вот что, брат, совесть нужно было оставить в Кадисе.

Дядя вздрогнул.

— Третьего не дано: либо соглашайся, либо убирайся, потому что ты, повторяю ещё раз, мешаешь мне… — воскликнул дон Хенаро с прежней надменностью. — Ну, не станем терять время! Согласен? Да или нет, без лишних слов.

Меня так и подмывало ответить за дядю:

— Нет, никогда.

Но дядя лишь слегка кивнул головой в знак согласия.

Дон Хенаро потрепал его по плечу и бодро заверил:

— Висенте, ты — настоящий мужчина. Повторяю тебе — ты выйдешь в люди.

С этой минуты мы окончательно утвердились в канцелярии и могли неизменно уповать на могущественное покровительство превосходительного и милостивого сеньора дона Хенаро де лос Деес.

Мы спокойно вверились воле божьей, больше никому не мешая, а дон Хенаро и мой дядя стали неразлучными друзьями как на службе, так и в любом обществе, — разумеется, если в нём не было высокопоставленных лиц: всякий раз, когда дон Хенаро находился среди особ титулованных или денежной знати, у него слабели память и зрение — он забывал о существовании дяди и даже не здоровался с ним при встрече.

XIV. Дядя бездельничает, а я тружусь

— Два плюс два будет пять, да ещё пять — двенадцать, да ещё три — семнадцать…

Так дядя подсчитывал на пальцах расходы на строительство лестницы, облегчавшей сообщение между нашим архивом и кабинетом дона Хенаро.

Путешествие знаменитого доклада, составленного в связи с этим сооружением, оказалось довольно долгим. В конце концов он всё-таки вернулся из Мадрида, раздобрев, посвежев и раздавшись, словно поездка пошла ему на пользу. В самом деле, двенадцать страниц разрослись по меньшей мере до пятидесяти. И нужно было видеть ликование дяди, когда он представил себе, сколько пар глаз прочитали строки, выведенные его рукой!

Не менее доволен своим детищем остался и дон Хенаро, когда он увидел лестницу именно такой, какой она ему рисовалась в воображении.

— Итак, первый шаг сделан, понятно? Остальные доклады с утверждением сумм, запрошенных нами, прибудут позднее. С ближайшей почтой должен поступить один из самых важных, — объявил он и от удовольствия так усердно потёр руки, что чуть-чуть не содрал с них кожу.

Я с сожалением наблюдал за явными изменениями, происходившими в характере моего дяди. С тех пор как дон Хенаро объяснил ему способы, которые позволяют в любом случае выйти сухим из воды, дядя совершенно успокоился и думал только о том, как угодить своему дальновидному покровителю. Это ему ничего не стоило, тогда как ослушание означало бы потерю очень многого. Дядя предался полному безделью. Он даже не удосуживался заглянуть в папки, свалив всю работу на меня: служебные часы он коротал за чтением романов Поль де Кока — наипервейшего, по его мнению, писателя во всём мире.

— Второго Поль де Кока быть не может! — говаривал он. — Нет автора более возвышенного. Оно и понятно — не так-то легко быть остроумным!

Часто он чуть не лопался от смеха, упиваясь самыми непристойными пассажами своего любимого сочинителя.

Дядя сделался ещё заносчивей и чванливей: теперь его раздражало малейшее возражение с моей стороны. На службе он обращался со мной не как с родственником, с которым он делит судьбу, а как с подчинённым. Он давал мне поручения, отнюдь не относившиеся к службе, и утверждал, что это многому меня научит, что благодаря этому я постепенно поднаторею в делах.

Если я не соглашался играть роль шута или — что ещё хуже — соучастника в тёмных делишках дяди и отказывался от какого-нибудь поручения, он восклицал:

— Нет, до чего же он обнаглел! О чём ты думаешь, болван? Вообразил, что так можно далеко пойти?

Порой он посылал меня разузнать то, о чём сам побаивался спросить.

— Но послушайте, дядя, это может навлечь на меня подозрение, — предупреждал я.

— Нет, дружок! — вкрадчиво уговаривал он меня. — Ты же ещё почти ребёнок, и твой вопрос всех только рассмешит, а вот если спрошу я, человек пожилой, то недолго и по шее заработать.

Иногда он поручал мне отыскивать в архивах такие сведения, которые без особого распоряжения не разрешалось давать никому. К счастью, в тех нередких случаях, когда архивариусы заставали меня за подобным занятием, они лишь окидывали нарушителя взглядом и, в испуге покачивая головой, говорили:

— Вы что, с ума сошли? Хотите, чтобы нас с вами посадили в тюрьму?

Ещё чаще дядя посылал меня туда, где ему взбрело в голову назначить с кем-нибудь встречу, и я торчал там, пока не являлся незнакомец, вручавший мне или получавший от меня документ, в который никто, даже я сам, не должен был заглядывать. Иногда я ждал недолго, зато в другой раз я напрасно простаивал целый день, а наутро возвращался на прежнее место и снова томился в ожидании.

Мне доводилось переживать довольно неприятные минуты. Наихудшие из них доставлял мне некий маркиз, живший в огромном доме; с этим сеньором мне приходилось встречаться особенно часто — с доном Хепаро и моим дядей его связывали какие-то дела, касавшиеся задержанных на таможне товаров, снабжения одного из армейских батальонов и статей государственного долга. Маркиза почти никогда не было дома. А если мне везло и меня допускали, к нему, я неизменно заставал этого блаженной памяти сеньора за завтраком, обедом, за бритьём или в ванне, В довершение моих несчастий привратник у него был, как и следовало ожидать, ворчливый и грубый.

— Сеньор маркиз дома? — осведомлялся я.

— По-вашему, у меня такие глаза, что я сквозь стены вижу? — отвечал он.

— Нельзя ли мне подождать здесь сеньора маркиза?

— Ждите сколько влезет, сеньор, пока не устанете.

— Как так?

— Да так, что вы едва ли захватили с собой раскладную кровать, чтобы вздремнуть, — ехидно пояснял привратник.

— Это верно, не захватил. Но вы, конечно, будете настолько любезны, что предложите мне стул, пока…

— Кто? Я? Тра-ла-ла, тра-ла-ла…

И привратник принимался насвистывать какой-то мотив.

— Здесь всего один стул — тот, на котором сижу я, а его, представьте себе, я не отдам и господу богу, даже если он попросит об этом.

— Но…

— Но вам никто не мешает погулять по улице, благо принадлежит она королю, или по двору, или постоять в подъезде. Только вытрите ноги вон о тот коврик, чтобы не наследить, понятно?

Вот так мне всегда приходилось бороться за право предстать, и то по истечении нескольких дней, перед сеньором маркизом.

Но как я ни старался угодить моему дяде, он не давал мне ни единой песеты. Дон Хенаро служил ему примером во всём, и дядя великолепно подражал своему родственнику. Он постоянно твердил мне, что, имея сытный стол, одежду и обувь, будучи его племянником и приходясь двоюродным братом превосходительному дону Хенаро, я давно мог бы зажить припеваючи, если бы не задирал нос и знал своё место, ибо он, мой дядя, неусыпно печётся обо мне.

Если я посредничал в каком-нибудь деле, которое сулило выгоду всем, и клиент неожиданно оказывался несговорчивым, то в жертву приносилась прежде всего моя доля барышен и только после этого — дядина. Дон Хенаро своей долею не жертвовал ни для кого и никогда.

Так мы и делили труд: мне доставалась нелёгкая и рискованная работа, дядя предавался самодовольному безделью, а дон Хенаро забирал себе все барыши. О, страна мошенников!

— Два да два пять, да ещё пять двенадцать…

Подсчёт расходов по этой изобретённой им новой системе был единственным занятием дяди. А дон Хенаро без дальнейших околичностей подводил общий итог. Кроме того, именно я, а не кто-нибудь другой ходил из отдела в отдел, собирая резолюции, подписи, — пометки, разрешения, одобрения, визы, печати, штампы, справки, ходатайства, копии, свидетельства и выполнял прочие необходимые формальности.

Первым лицом, к которому мне надлежало обращаться, был толстенный чиновник, штемпелевавший бумаги и проверявший количество принесённых докладов и справок — к этому сводились все его нехитрые обязанности. Но каких трудов они стоили бедняге! Я неизменно заставал его в плетёном кресле у окна, через которое в здание проникала сладостная прохлада. Он сидел в калошах, в расстёгнутом жилете, без сюртука; шея у него всегда была повязана одним-двумя платками.

— Сделайте одолжение, подойдите сюда, — просил он, заметив, что я принёс бумаги.

Я вручал их ему.

Толстяк пробегал покрасневшими заспанными глазами столбцы цифр и хмыкал:

— Хм-хм-хм.

При этом он так кряхтел, словно малейшее движение причиняло ему мучительные боли. Затем он протягивал руку и брался за штемпель или же заставлял штемпелевать меня самого. Уходя, я слышал за спиной скрип плетёного кресла: вконец обессиленный сверхчеловеческим напряжением, которое ему потребовалось, чтобы чуточку приподняться, чиновник вновь принимал позу поудобней.

В остальных отделах передо мной разыгрывались такие же сцены. Иной раз служащие были поглощены столь оживлённой беседой, что из боязни прервать её я простаивал в отделе часами. В других случаях мне в поисках нужного лица приходилось отправляться в противоположный конец здания. Иногда чиновники просто не являлись в канцелярию, а сослуживцы извинялись и просили меня зайти на следующий день, чтобы начальство не заметило отсутствия их коллеги. Кое-кто наконец вовсе не ходил в присутствие. Труженики последней категории отнимали у меня как раз меньше всего времени; я с успехом обходился и без них, так как они объяснили мне всё, что я должен был делать, и показали ящики, где хранились печати, штемпели и прочие должностные атрибуты.

Мой дядя и дон Хенаро, весьма довольные успешным ходом дел, с нетерпением ждали следующей почты: с ней должны были вернуться паши очередные доклады министру, резолюция которого позволила бы перестроить и расширить наш отдел.

— Ах, племянник, — говорил дядя, — вот было бы хорошо, если бы можно было зажмурить глаза на время перестройки и открыть их снова, когда всё будет уже закончено. Тогда тебе наверняка покажется, что ты переселился со свалки в заколдованный дворец. Весь бумажный хлам перекочует в другую комнату, где поставят два стола — один для тебя, другой для шурина дона Хенаро. Здесь же, вдоль стен, разместятся скамьи, пол настелят деревянный и покроют его линолеумом с рисунком, напоминающим мозаику. Вот тут, с двух сторон, встанут два небольших застеклённых шкафа из красного дерева. Вон там на стене мы повесим карты и картины. Одним словом, скоро всё здесь будет как следует, вот увидишь!

Дядя целыми часами без устали разглагольствовал на эту тему. Все, с кем он водился, уже знали до последней мелочи, как будет выглядеть наше помещение после перестройки. Он так осточертел мне со своими объяснениями, что, если бы в моих силах было поторопить почту, я непременно бы это сделал, лишь бы она прибыла поскорее и дядя оставил меня в покое.

XV. Почта прибыла! Нас переводят на Филиппины!

Было шесть часов вечера. Оглушительный пушечный залп потряс остатки запылённых стёкол в окнах нашей каморки.

— Почта! — воскликнул дядя, срывая с себя шляпу и подбрасывая её вверх. — Вот и прибыла резолюция на наши доклады. Скоро мы начнём перестройку и украсим наш отдел. О, дай мне обнять тебя, племянник!

Дядя сжал меня в объятиях. Из этого я заключил, что он на седьмом небе от радости: я не помнил, чтобы дядя когда-нибудь обнимал меня.

В тот вечер дядя поглощал ужин с невероятной поспешностью. Через каждые три глотка он вскакивал, подходил к соседним столикам, хлопал по спине сидящих за ними знакомых и восторженно пересказывал им добрые вести, прибывшие с почтой. Всё это давало мне основания опасаться, как бы ужин не стал для дяди причиной какой-либо внезапной болезни. По улице он шёл таким торопливым шагом, словно пытался ускорить бег времени. Спал дядя плохо и часто зажигал свечу, чтобы посмотреть, сколько ещё часов осталось до открытия канцелярии; поэтому я не мог сомкнуть глаз и проклинал доклады, канцелярию и почту до тех пор, пока рассвет не заставил меня вскочить с постели.

Наконец желанный час настал. По дороге на службу мы увидели дона Хенаро. Он бежал по улице, размахивая руками; словно безумный.

— А вот и дон Хенаро. До чего же он доволен! Ты только погляди, племянник, как он торопится! Сразу видно, обрадовался вестям.

Но едва мы вошли в канцелярию, как тут же насторожились: со всех сторон нёсся непривычный гомон.

— Что случилось?

— А ты подумай сам. Ну, раз не догадываешься, тогда поднимись наверх и погляди, что там творится, а потом мне расскажешь. Я подожду здесь, — приказал дядя, останавливаясь на середине лестницы.

Я поднялся наверх и, заглянув в одну из больших приёмных, был поражён царившими там беспорядком и сумятицей. Одни чиновники яростно комкали номер газеты, иные неистово топтали его ногами; в группе сослуживцев, стоявших поодаль, ходил по рукам какой-то печатный лист, которого нетерпеливо дожидались в других концах зала; как только он освобождался, все с лихорадочной поспешностью принимались читать его и перечитывать. Ознакомясь с содержащимся в нём известием, лишь немногие возвращались на своё место спокойно, большинство же приходило в ярость и с пеной у рта проклинало эту чёртову жизнь.

— Что случилось? — встревоженно осведомился я.

— Нас переводят! — прорычал в ответ чиновник, нёсшийся словно пуля по нескончаемым залам, где, казалось, вспыхнул форменный мятеж.

Сказать по правде, я малость струхнул. Подумай, что теперь самое время известить о случившемся дядю, я поддался общему смятению, бегом спустился на середину лестницы и, не соображая, что говорю, выпалил:

— Нас переводят!

По правде говоря, дядя воспринял известие так, словно это было нечто подобное грому, молнии или землетрясению: он поспешно нахлобучил шляпу и опрометью бросился вниз по лестнице.

— Эй, постой! — остановил его появившийся в дверях дон Хенаро.

Дядя был не на шутку перепуган. Я тоже, но не так сильно.

— Переводу подлежишь и ты, братец, — сообщил ому дон Хенаро. — Тебя посылают на Филиппины…

— Филиппины! Филиппины! — в испуге пролепетал мой дядя.

— А на твоё место прибудет другой.

— Мы ещё посмотрим, уступлю ли я ему своё место, — возразил дядя, вновь обретая мужество.

— Полегче, Висенте! В таких случаях не годится действовать сгоряча.

— Так что же делать?

— Над этим-то я и ломаю голову.

На минуту воцарилось молчание.

— Нашёл! — внезапно воскликнул дон Хенаро, хлопнув себя по лбу. — Пойдём-ка со мной, братец, я кое-что придумал.

С этими словами он увлёк дядю в свой кабинет.

Войдя, он продолжал:

— Тебе необходимо составить превосходное, блестящее прошение. Главное — чтобы оно вышло попространнее: это послужит подтверждением твоих талантов и красноречия. В начале засвидетельствуй своё почтение сеньору министру, поздравь его с чем попало, а затем распространись о том, как полезно сохранять в мире неизменный порядок вещей. «Но вопреки всем превратностям судьбы с нами всегда пребывает отеческая и любовная забота наших великодушных правителей!» Эту фразу ты напишешь именно так, как я тебе продиктовал: она возымеет нужное действие. Далее изложи то, что сочтёшь необходимым, а в заключение ещё разок нажми на своё уважение и почтительность к вышестоящим особам и попроси сеньора министра, заверив его в вечной и глубокой признательности, оставить тебя на месте и не отсылать на Филиппины. Понятно?

Прежде чем дон Хенаро успел закончить свои наставления, мой дядя, вооружившись пером, уже сражался на подступах к новому труду, доверенному его таланту.

Но как только его опытный наставник вышел из кабинета, дядя прервал своё занятие и незамедлительно обратился ко мне:

— У меня, племянник, сейчас так перепутались все мысли, что я не в состоянии написать ни строчки. Составь прошение и помни, что от его успеха зависит сохранение нашей должности.

— Сколько листов вы желаете получить?

Это был мой любимый вопрос, с которым в подобных случаях я всегда обращался к дяде.

— Думаю, что листов пятнадцать-двадцать будет достаточно.

Спустя четыре дня прошение, отвечающее требованиям моего дяди, было завершено.

— Очень хорошо, — сказал дон Хенаро, прочтя его. — Полагаю, что даже мои влиятельные связи не произвели бы лучшего действия, чем это ходатайство. Я лишь слегка подчищу текст, чтобы убрать кое-какие неточности, и он станет образцом делового письма.

— Как вы считаете, братец, отправят меня на Филиппины? — спросил мой дядя.

— Покамест нет: наше преимущество в том, что ещё не приплыл человек, который должен заменить тебя. Понятно?

— А откуда вы это знаете?

— Нелепый вопрос! Да оттуда, что он до сих пор не объявился. Его появление стало бы для нас непреодолимым препятствием. Полагаю, что, на твоё счастье, на перевод сюда претендует кто-нибудь с Филиппинских островов: оттуда до Кубы не близко. Вот я и надеюсь всё уладить до его прибытия. О, страна мошенников!

— А если бедняга всё-таки приедет и останется без должности? — изобразив на лице сострадание, вставил дядя, хотя в душе он, несомненно, желал, чтобы именно так и случилось.

— Как же нам помочь ему? — отозвался дон Хенаро, делая вид, будто глубоко заинтересован в судьбе несчастного чиновника, который едет сюда в надежде получить место, а найдёт его занятым.

«Неужто меня отправят на Филиппины?» — Эта тягостная мысль изводила моего дядю, лишала его покоя и довольства. По ночам он видел страшные сны и нередко просыпался с воплем:

— Нас переводят! Нас переводят!

Порой он просто соскакивал с постели и бросался бежать с криком:

— Филиппины! Филиппины!

Я даже опасался, как бы такие нервные припадки не свели его с ума.

На службе дядю продолжало одолевать беспокойство: иной раз, посидев с минуту на стуле, он срывался с места и принимался расхаживать по комнате от стены к стене; иногда же, наоборот, целыми часами пребывал в оцепенении, стиснув голову руками, уставившись в потолок и бормоча что-то нечленораздельное.

— Дон Висенте Куэвас, поберегите себя! Вы же, того гляди, захвораете! — предостерегали его сослуживцы. — Не волнуйтесь, дружище, — дон Хенаро здесь полный хозяин.

Но дядя лишь сокрушённо повторял:

— Так-то оно так, и всё-таки неужели меня отправят на Филиппины?

К счастью, страхи его длились недолго. У дона Хенаро в Мадриде были связи, он развил бурную деятельность, чтобы поскорее получить ответ на прошение, и резолюция не заставила себя ждать. Не прошло и полутора месяцев с того дня, когда прозвучал крик: «Нас переводят!» — посеявший смятение всюду, где его услышали, со дня, когда вся канцелярия лихорадочно передавала из рук в руки большой лист с мелкой убористой печатью, который был всего-навсего номером «Правительственного вестника», — и тем же самым путём, что злосчастная новость, прибыла радостная весть об отмене приказа насчёт перевода на Филиппины.

Едва я увидел, что дядя бегает по отделам, показывая всем новый номер «Вестника», и то похлопывает кого-нибудь по спине, то пожимает руки сотоварищам по несостоявшемуся путешествию, как мне тотчас же стало ясно, что ему уже не угрожает плаванье по Тихому океану.

— Племянник… — начал он, показывая мне газету.

Но я не дал ему возможности прочесть.

— Я уже всё знаю: вы не едете ни на какие Филиппины, дядя, — прервал я его.

Тем не менее в проломе, где скоро должна была встать винтовая лестница, появился дон Хенаро. Он сложил руки рупором и прокричал:

— Вот видишь! Ты уже не поедешь на Филиппины.

Не успел дон Хенаро закончить фразу, как в дверях показался швейцар Хуан, или, точнее, начальник привратницкой, и, скорчив самую невероятную гримасу в подтверждение своей радости, произнёс:

— Слава богу, сеньор мой дон Висенте! Мы все уже знаем, что вы не едете на эти самые Филиппины.

— Вы правы, милейший Хуан, — отозвался дядя и тут же дважды или трижды прочёл ему скупые строчки, в которых содержалось последнее решение министерства.

— Теперь никаких сомнений не остаётся! — смеясь, возгласил Хуан и замотал головой из стороны в сторону, словно баран с бубенчиками на шее.

Угроза ссылки на далёкие острова Океании отпугнула от моего дяди хор почитателей, прежде окружавший его. Но как только стало известно, что дон Висенте Куэвас уже не отправляется в столь отдалённые края, весь синклит дядиных поклонников в полном составе ввалился с поздравлениями в нашу комнату.

— О, мои добрые друзья! — восклицал дядя, пожимая руки всем подряд.

И он несколько раз прочёл им заметку в газете.

— Да, да, мы уже знаем, что вы не уедете от нас на Филиппины, — устало отозвались они и удалились.

— В этом, дядя, вам уже не приходится сомневаться, — добавил я.

— Вот именно, вот именно, — отозвался дядя и нервно рассмеялся.

Затем, видимо желая убедиться, что всё происходящее — не сон, а явь, мой родственник несколько раз подпрыгнул, сел на обычное место, открыл ящик письменного стола и вынул из него несколько книг.

— Ах, племянник, — произнёс он, — у меня в столе был припрятан мой бедный Поль де Кок. Посмотри, — добавил дядя, показывая мне пожелтевшую пыльную страницу, — вот Здесь я остановился в тот проклятый час, когда ты так перепугал меня своим криком: «Нас переводят!»

И он снова разразился громким смехом.

Опять всё пошло обычным порядком, дядя снова недвижно восседал на своём стуле, но случай, о котором я только что поведал, преисполнил моего родственника неизбывной тревогой. Всякий раз, когда звук пушечного выстрела сотрясал жалкие остатки стекла, застрявшие в оконной раме нашей берлоги, лицо моего дяди выражало душевное волнение; надо признаться, что и я разделял дядины опасения.

До известия о переводе его на другой край света дядя, Заслышав сигнальный выстрел пушки, неизменно высовывался из дверей нашей комнаты и пронзительным, как звук почтового рожка, голосом кричал:

— Почта!

Но после рассказанного случая, который заставил его прожить столько дней в неизвестности и тоскливом ожидании, дядя, услышав гул орудия, возвещавшего о прибытии корабля, неизменно становился серьёзен, сердце его начинало учащённо биться, и голосом сиплым, как звук старой лопнувшей трубы, он глухо и испуганно возвещал:

— Почта!

XVI. Прекрасное утро и прекраснейшая девушка

Однажды ранним утром дон Хенаро и мой дядя, нежно державший его под руку, прогуливались по бульвару Аламеда де Паула.

Солнце, вот-вот готовое появиться из-за зелёных холмов, возвышавшихся на противоположной стороне порта, окрашивало в алый цвет и золотило края больших тяжёлых серых туч, нависших над холмами. Стоял редкий туман, и все предметы издалека казались окутанными лёгкой газовой вуалью. На фоне этой опаловой недвижной пелены чернели беспокойные клубы дыма, который выбрасывали трубы пароходов. В широких горловинах труб дым закручивался в бесконечные спирали и, расплываясь грязными пятнами, то тут, то там пачкал чисто умытое голубовато-розовое небо, где боязливо мерцали одинокие звёзды. Шумное дыхание паровых машин, верещание блоков, монотонные песни, в такт которым моряки смолили канаты и развешивали для просушки брезенты, чтобы первый утренний бриз унёс ещё хранимое тканью влажное дыхание ночи; яркая, блестевшая капельками росы листва лавров, росших вдоль бульвара; неутомимо щебечущие пичужки, нашедшие себе приют в их ветвях, — всё это прекрасное, полное жизни зрелище целиком поглотило внимание обоих приятелей.

Так, не проронив ни слова, они долго прохаживались из конца в конец аллеи. Вдруг дон Хенаро остановился, выпустил руку дяди, пристально посмотрел на него и объявил:

— Послушай, Висенте, тебе следует жениться.

Мой дядя в полной растерянности огляделся вокруг.

Из-за холмов выходил край солнечного диска, бросая на Землю сноп лучей, словно затем, чтобы зажечь позолоченные шарики, украшавшие верхушки мачт на кораблях, стоявших на якоре в гавани; бриз начинал рябить спокойную морскую гладь, шевелить паруса и рассеивать лёгкую дымку тумана; колёса пароходов оставляли за собой на волнах широкие белые полосы; ветви пальм, по которым непрерывно порхали птицы, лениво колыхались от ветерка, и с листка на листок катились капельки росы; стаи домашних голубей, купаясь в лучах утреннего света, стремительно кружились в небе. В этот ликующий день всё вокруг было так полно жизнью и красотой, всё так радовало, умиляло и успокаивало душу, что мой дядя, услыхав, как спутник заговорил с ним о любви, почувствовал неизъяснимое блаженство.

— Что ж ты молчишь? — спросил дон Хенаро.

— На ком же я должен жениться? — вопросом на вопрос ответил дядя.

— Нашёл, о чём спрашивать! Женщин хоть отбавляй.

Оба замолчали.

Наконец дон Хенаро заговорил снова:

— Висенте, тебе обязательно нужно жениться.

Дядя услышал, как стучит его сердце. Может быть, в этот миг он вспомнил о Луисе, хорошенькой крестьяночке; когда-то, в такое же радостное утро, он поклялся ей в вечной любви; они стояли тогда под вековым дубом, чьи огромные ветви нависали над прозрачным и чистым источником, куда девушки из нашего селения ходили с кувшинами за водой.

Дон Хенаро продолжал своё;

— Женись на девице, да на такой, чтоб была хороша собою и богата.

— Хороша и богата? — вздохнул дядюшка.

— А как же иначе! Жалованье у тебя маленькое, едва на твои собственные расходы хватает, а ведь женщина расточительнее мужчины, да к тому же у тебя могут появиться многочисленные наследники. Поразмысли-ка обо всём и скажи, верно ли я говорю.

— Верно.

— Вернее и быть не может.

— У вас есть на примете какая-нибудь девушка?..

— Как раз поэтому я с тобой и заговорил. Я тут знаю одну — ей идёт пятнадцатая весна; глаза у неё яркие, большие, прямо-таки молнии мечут; волосы шелковистые и как смоль чёрные; талия в рюмочку. Девица она образованная и к тому же дочь миллионера.

У дяди потемнело в глазах.

— Как бы на неё посмотреть? — полюбопытствовал он.

— Если придёшь вечером в «Лувр», я тебе её покажу.

И с этими словами любители моциона расстались.

Весь день дядя томился в ожидании назначенного часа.

Ах, бедняжка Луиса, самая милая и прелестная из девушек нашего селения! Теперь я вижу — недаром, когда мой дядя признался тебе в любви и дал клятву, разбогатев в Америке, торжественно испросить твоей руки, недаром тогда две слезинки скатились по твоим розовым щёчкам и упали в кристальные воды родника, которые вздрогнули, — должно быть, от радости, — приняв их в своё лоно.

Когда закончился день, показавшийся дяде особенно длинным, он отправился на место свидания, в «Лувр», где должен был встретиться со своим высокопоставленным покровителем. Дон Хенаро не заставил себя ждать и, появившись, сразу же сказал:

— Ага! Тебя, как я погляжу, заинтересовала голубка, хотя ты на них раньше и не глядел, верно?

Дядя покраснел и, чтобы скрыть смущение, заговорил о разных пустяках.

Через минуту у сквера остановилась великолепная коляска.

— Вот и они! — воскликнул дон Хенаро, указывая на только что подъехавший экипаж, схватил дядю за руку и потащил его за собой. Приблизившись к коляске, он любезно раскланялся с сидевшими в ней старцем почтенного вида и юной девицей. Первый был дон Фульхенсио, вторая — его прелестная дочь Аврора.

Дон Хенаро без лишних церемоний тут же представил отцу и дочери своего двоюродного брата дона Висенте Куэваса. Дядюшка при этом так смутился, что еле-еле сумел пролепетать подобающие приветствия, принятые весьма холодно.

Дон Хенаро, которому положение позволяло бывать в высшем свете, полагал, что бесконечные и ничего не значащие разговоры, столь часто создающие репутацию ветреным салонным шаркунам, позволят и ему сойти за образец галантности. Поэтому, когда ему хотелось произвести впечатление на собеседника, он принимался тараторить, выпаливая тысячу глупостей в минуту, и, словно заведённая шарманка, не останавливался до тех пор, пока оглушённые нескончаемым потоком слов слушатели не прерывали его:

— Конечно, конечно, сеньор… Но нам пора уходить. Да хранит вас бог!

Дон Фульхенсио, собиравшийся в тот вечер в театр, чтобы послушать понравившийся ему акт оперы, в душе посылал ко всем чертям неуместное пустословие дона Хенаро.

Мой дядя изображал часового подле Авроры. А дон Хенаро, стоя у противоположной дверцы экипажа, знаками подстрекал дядю сказать девушке хоть несколько слов, но тот, будучи не в силах выдавить из себя ни единого звука, довольствовался тем, что украдкой бросал взгляды на плечи красавицы Авроры.

Прогуливаясь с дядей по Аламеда де Паула и рассказывая ему о девушке, дон Хенаро ничего не преувеличивал: она действительно была прекрасна, более того — восхитительна.

Наконец дон Фульхенсио, утомлённый бесконечными речами дона Хенаро, приказал кучеру трогать. Экипаж удалился, а дяде казалось, что он видит, как из глаз прекрасной девушки льются потоки ослепительного, неземного света.

— Эй, Висенте, одурел ты, что ли? Разве не видишь — на тебя сейчас наедет карста? — закричал дон Хенаро, оттаскивая дядю за руку от надвигавшейся на него опасности.

Дядя вздохнул.

— А девушка-то поглядывала на тебя одобрительно, — заверил его дон Хенаро.

— Правда? Из чего вы это заключили?

— Послушай, повторяю тебе ещё раз» по обращайся ко мне на «вы». Разве мы не двоюродные братья?

— Извини… Я просто был рассеян.

— Да, девушка глядела на тебя отнюдь не безразлично, — повторил дон Хенаро. — Поверь мне, Висенте, — ведь я уже не молод, и у меня есть некоторый опыт в подобных делах.

Дядя расцвёл от радости.

— Теперь тебе следует написать ей, — продолжал дон Хенаро.

— А кто же передаст ей моё письмо?

— А вот кто, понятно? — ответил дон Хенаро и, сложив указательный и большой пальцы, потёр их друг о друга.

— Понятно, — пробормотал мой дядя, уразумев выразительный жест своего покровителя. — Если всё дело только в деньгах, можешь считать его уже сделанным.

— Каков! Ну, разве я был не прав, говоря, что ты скоро выбьешься в люди? Так вот, советую тебе: когда женишься, постарайся жить своим домом, самостоятельно, дон Фульхенсио наверняка воспротивится и захочет, чтобы вы жили вместе с ним, но ты откажись наотрез и ни в коем случае не уступай, так будет лучше. Предупреждаю тебя: дон Фульхенсио — насмешник, каких мало, хоть с виду стар и серьёзен. Характер у него язвительный, а уж когда он рассердится, так становится просто бешеным. Если тебе удастся жениться на прекрасной Авроре, тебе обеспечены четыре — пять тысяч песо в месяц. Что они для дона Фульхенсио? Сущий пустяк. Что же ты будешь делать с этакими деньжищами? Я бы на твоём месте прежде всего подыскал хорошего повара. Не будем обманывать себя, любезный братец: без сытого желудка нет ни здоровья, ни счастья. Без денег я как-нибудь ещё проживу, но без плотного обеда мне и дня не протянуть. Надеюсь, хитрец, ты не забудешь обо мне? Ты же знаешь, я всегда готов дать тебе бескорыстный совет: ведь ты мой двоюродный брат! Не так ли?

— Забыть о тебе? Но мне всё ещё кажется, что ты просто смеёшься надо мной!

— С деньгами и хорошенькой женой ты, Висенте, станешь влиятельным человеком, очень влиятельным. Меня зависть разбирает, когда я начинаю думать о твоей удаче. Один день в неделю ты отведёшь для приёма друзей, а уж я сам позабочусь, чтобы у тебя в доме бывало всё здешнее начальство. Я представлю тебе прокурора А…, моего близкого друга; судью Н…, самого остроумного и находчивого человека на свете. Когда ты услышишь от него, какие с ним приключались истории, и увидишь, как ловко он делает фокусы, то со смеху лопнешь. Я познакомлю тебя с маркизом Ф…, выдающимся человеком и учёным. Он не из тех развязных болтунов, которые всюду суются со своими речами, лишь бы потешить собственное тщеславие. Нет, он не из таких, он так скромен, что никто и не подозревает, как много он знает. Я приведу к тебе также каноника И…, святого человека. Словом, твой дом станет местом, где будут собираться самые известные и знатные люди Гаваны.

Короче говоря, дон Хенаро сулил моему дяде такое радужное и счастливое будущее, что тот почти уверовал в своё высокое предназначение.

Вечером, вернувшись на наш чердак, дядя крепко пожал мне руки и объявил:

— Я женюсь!

— Что?

— То, что слышишь: я женюсь. Это решено и подписано.

— Нельзя ли узнать — на ком?

— Твоё желание вполне естественно, ты — мой родственник, и это тебя должно интересовать. Моя будущая супруга — завлекательная женщина: красивая и при больших деньгах, она миллионерша, да, племянник, настоящая миллионерша.

— И когда же вы женитесь, дядя?

— Зачем тянуть! Чем быстрее, тем лучше. Завтра же напишу ей письмо, ты мне поможешь его составить. Мы постараемся сочинить неотразимое признание в любви.

Тут я понял, что, несмотря на своё твёрдое и бесповоротное заявление о женитьбе, дядя не сделал ещё и первого шага на избранном пути, и улёгся спать, заверив его, что утром приложу все силы и умение, чтобы сочинить любовное послание. И действительно, на следующий день к десяти часам утра, изведя полстопы бумаги, я — таки написал письмо, пришедшееся дяде по вкусу. Он буквально обезумел от радости и принял послание с тысячью благодарностей.

Явившись в присутствие, он немедленно поднялся к дону Хенаро и показал ему письмо. Тот нашёл его превосходным.

— Действуй, любезный братец! Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, так ведь?

Когда Доминго услышал о происходящем, он произнёс свою неизменную фразу:

— Ну и везёт же тебе, чёрт подери!

XVII. Песеты и любовь

— Мне пришлось истратить целый дублон, — хвастался дядя на следующий день. — Чёртов негритёнок не соглашался отнести письмо за меньшую цену.

Дядя осаждал прекрасную Аврору и целыми днями слонялся у её дома. Дон Хенаро внушил кузену, что первое условие победы — щедрость, и дядя сорил деньгами направо и налево. Он обзавёлся абонементом в оперу и, сидя на представлении, бесцеремонно разглядывал девушку в бинокль, а в антрактах отправлялся к ней в ложу. По воскресеньям дядя ходил к мессе в те же церкви, где обычно бывала Аврора. На прогулках он верхом или в лёгкой коляске следовал за экипажем девушки.

Иногда дон Фульхенсио начинал ворчать:

— Видывал ли свет подобного идиота!

— Что за несносный человек! — вторила ему Аврора.

Как и следует предполагать, в такие дни мой дядя часто отсутствовал в канцелярии: его замещал я.

Достойны описания также сцены, происходившие на улице между дядей и его поверенным в любовных делах — оборванным поварёнком с кухни дона Фульхенсио: кроме этого шалопая, ни один из слуг Авроры не захотел связываться с моим родственником. Дядя, одетый по самой распоследней моде, напудренный, сильно надушённый, при голубом узорчатом шёлковом платке, уголок которого был выставлен напоказ из нагрудного карманчика, и босой поварёнок в засаленных лохмотьях являли собой нелепое зрелище в те минуты, когда они с видом закадычных приятелей совещались друг с другом.

Если кто-либо смеялся над дядей по этому поводу, он отвечал:

— Неужели вы полагаете, что в старину пажи и прочие вестники любви всегда были непременно разодеты так, как их изображают на картинах и в книжках?

Негритёнок, оказавшийся отменным проказником и плутом, без устали потешался над моим дядей, однако последний с ангельским терпением сносил всё в ожидании того дня, когда он сможет подзатыльниками и пипками рассчитаться с озорником за его проделки.

А покамест дядя принимал все выходки поварёнка как должное, лишь бы не ссориться с ним. Он сумел задобрить его, пообещав парнишке после женитьбы на Авроре сделать его грумом, которого он всюду будет брать с собой, посадит на козлы кареты, оденет в зелёную, расшитую золотом ливрею с великолепным широким галстуком, а также даст пару новых и непременно лакированных туфель.

Однажды под вечер, когда дядя, опечаленный отсутствием вестей от Авроры, уже собирался домой, к нему галопом подбежал поварёнок и объявил, показывая письмо:

— Господин Висенте, вот уже несколько дней я от вас ничего не получаю. Зелёную ливрею купите потом, а сейчас дайте хоть несколько реалов — они позарез нужны. У меня для вас письмо от Авроры.

— А ты не выдумываешь? Если соврал — берегись!

— Да нет же, сеньор. Хотите, побьёмся об заклад? Сколько вы мне дадите, если письмо действительно от госпожи Авроры?

Радостное известие пришпорило щедрость моего дяди:

— Целый эскудо, по сначала покажи письмо!

— Вот оно, — ответил негритёнок, вытаскивая розовый конверт.

Дядя с наслаждением вдыхал тонкий аромат, исходивший от письма. Первый ответ на столько посланий! На конверте были изящно выведены инициалы девушки, а внутри его, в самом низу вложенного туда листочка, дядя увидел чёткие круглые буквы, из которых слагалось прекрасное имя — Аврора.

Негритёнок выиграл пари и, разумеется, ушёл не раньше, чем получил причитавшуюся ему мзду.

Дядя решил не знакомиться с содержанием письма, пока не доберётся до нашего жилища в «Льве Нации», ему хотелось продлить чувство странного, мальчишеского любопытства, которое охватило его и доставляло ему необычайное наслаждение. Но когда он развернул и прочёл листок, лицо его исказилось, брови поползли вверх, он дважды сильно ударил себя кулаком в подбородок, хотя письма всё-таки не порвал.

В своём послании Аврора покорнейше просила впредь не беспокоить её, так как она ещё очень молода и пребывает в возрасте, более подходящем для пополнения и завершения образования.

Дядя долго сидел, опершись локтями на стол, обхватив голову руками и почти уткнувшись носом в письмо: слово за словом, буква за буквой он разгадывал тайный смысл неожиданного послания. Итог молчаливого размышления и усердного изучения оказался удивительно благоприятным. Дядя истолковал содержание письма на свой собственный лад и снова дважды стукнул себя кулаком по голове за то, что не уразумел его раньше.

— Ну и дурак же я! То, что пишет Аврора, — яснее ясного. Именно так, сеньор! Да и может ли быть иначе? Разве я не завидная партия, я, кузен дона Хенаро, родственник сеньора маркиза Каса-Ветуста, потомок знатных предков и обладатель превосходной должности?

Девушка пишет, что собирается заняться образованием и что она ещё очень молода. Ох уж эти скромницы! Да ведь она просто хочет сказать, что когда станет постарше, то полюбит его ещё больше. Или другое — он должен убедить её в том, что она уже стала женщиной, и этого будет достаточно, чтобы добиться от неё чистосердечного признания в любви.

Тем не менее дядя всё-таки прочёл послание дону Хенаро. Кузен не усмотрел в письме причин для радости, но так как дядя упорствовал в своём желании видеть в словах Авроры смысл, совершенно противоположный истинному; дону Хенаро пришлось уступить дяде и посоветовать ему Запастись хитростью и благоразумием, чтобы не упустить такую блестящую партию, как дочь дона Фульхенсио.

На следующий день дядя объявил:

— Сегодня, племянник, я не пойду на службу.

Неслыханное дело! Он и раньше частенько не являлся в присутствие, но ни разу не предупреждал меня об этом. Нет сомнения, он собирается предпринять какой-то важный или рискованный шаг.

Я долго смотрел, как он вытаскивает из шкафа свои лучшие туалеты, внимательно и придирчиво примеряет их. Наконец он выбрал костюм себе по вкусу и удовлетворённо улыбнулся. После бритья дядя так сильно напудрил лицо, что стал похож на клоуна из пантомимы: на нём больше не видно было ни усов, ни бровей; затем он надушился, напомадил брильянтином шевелюру и нафабрил лаком кончики усов.

Теперь мой дядя ничем не напоминал измученного бледного пассажира с исхудалым лицом и запавшими глазами, который в поношенном мешковатом платье стоял когда-то на борту брига «Толоса». Праздная жизнь и костюмы, сшитые по последней моде у знаменитого портного, сделали его другим человеком. Передо мною стоял безукоризненно одетый молодой щёголь.

Дядя ходил по улице с гордо поднятой головой; возомнив, что рост у него высокий, он лишь изредка поглядывал через плечо на встречных. Он чрезмерно заносился, и его самодовольное высокомерие тем более изумляло окружающих, что было лишено всяких оснований. Он упивался собственным величием и чем больше любовался собой, тем поразумнее и самонадеяннее становился.

Его нёс ветер удачи, поэтому с дядиного лица не сходило блаженное выражение человека, которому дано наслаждаться всеми мирскими благами. Ему и теперь жилось неплохо, а надежды на ещё более блестящее будущее вызывали в нём сладостный трепет.

С другой стороны, дядино чванство было совершенно безобидным, так как в силу своей нелепости вызывало лишь смех и служило постоянным поводом для шуток. В глубине души дядя оставался тем же добрым и беспредельно наивным простаком, которого каждый мог обвести вокруг пальца. Любому дурню ничего не стоило сбить его с толку — нужно было только коснуться его слабых струнок, и дядей овладевала подлинно донкихотская восторженность.

В тот день, о котором я веду речь, его самодовольство и надменность становились тем явственнее, чем дольше он стоял перед зеркалом, созерцая своё лицо и любуясь правильными очертаниями своей фигуры.

Завершив туалет, он раза четыре выходил из комнаты я вновь возвращался: в первый раз — чтобы сменить бамбуковую трость на тонкую тросточку с позолоченным набалдашником и искусной насечкой; во второй — чтобы надушить платок; в третий и четвёртый — чтобы ещё раз поправить усы, узел галстука, лацканы сюртука, причёску и покрасоваться перед зеркалом во всевозможных соблазнительных и чарующих позах.

Он сошёл по лестнице твёрдым и чётким шагом, пересёк улицу, неизменно сохраняя военную выправку, и, негромко насвистывая мелодию дерзкой песенки «Глотай, собака», в самом безмятежном расположении духа добрался до дома Авроры с твёрдой решимостью ни на йоту не отступать от своих намерений и довести до конца дело первостепенной важности. Он шёл свататься к дочери миллионера дона Фульхенсио.

XVIII. Сезам, отворись вновь

Тем временем в канцелярии происходили события, о которых нельзя умолчать.

Доклады и прошения, написанные дядей по совету дона Хенаро, поочерёдно возвращались обратно с положительными резолюциями.

До чего же были довольны мой дядя и его покровитель!

— Понятно? — ликовал дон Хенаро. — Надо только иметь связи в Мадриде! Мы отправили бумаги каких-нибудь два месяца тому назад, а они уже вернулись к нам. Уверен, там в первую очередь рассматривают дела, представляемые мною.

И он не преувеличивал. Вместе с нашими прошениями прибывали бумаги, отосланные в метрополию ещё предшественником дона Бенигно, а дон Бенигно, как читатель помнит, начал службу в канцелярии лет за тридцать до нас.

Наш архив, согласно пожеланию и указаниям дона Хенаро, было решено расширить за счёт смежной комнаты, куда вела дверца, скрытая за рядами папок, которые образовывали стену толщиной в добрых полторы вары[12]. Я и мой дядя приметили эту дверцу, ещё когда выбивали пыль из папок; дверца была заперта, а на замочной скважине красовалась сургучная печать с четырьмя шнурками. У дверцы была своя история — её нам поведал Хуан.

Лет сорок пять тому назад, не меньше, за этой таинственной дверцей находилось служебное помещение. В те времена Хуан был не почтенным швейцаром или начальником привратницкой, а всего-навсего мальчиком на побегушках у привратника. Ему надлежало мести полы и вытирать пыль на одной половине канцелярии, другую подметал и убирал отец дона Хенаро. Дон Хенаро в ту пору был шаловливым, непоседливым ребёнком: он целыми днями играл за стеной из папок и бумаг, строил из них дома и башни и без устали гонялся за кошками. Некоторое время Хуан водил его в школу, помещавшуюся в большом монастыре; учителями там были толстые монахи. Юный шалопай приглянулся им, и они, заручившись согласием его родителей, отправили мальчугана в Испанию. По прошествии нескольких лет он вернулся оттуда уже доном Хенаро — взрослым мужчиной, которому усиленно покровительствовали священнослужители. Им-то, после бога, отца и маркиза Каса-Ветуста, он и обязан всем, чего достиг в жизни.

Хуан рассказывал свою историю очень живо и с чувством:

— Начальником отдела, помещавшегося за дверцей, в те времена был дон Родригес, а письмоводителем — дон Лопес. Они и сейчас, как живые, стоят передо мной. Они ни с кем не водились, и сослуживцы их ненавидели. Но так как у начальника и его друга были покровители, то в глаза им говорили только приятные вещи, хотя за глаза сулили всяческие несчастья.

В их кабинете всегда торчало больше всего просителей. В дождливые дни посетители приносили на ногах кучи грязи, и мне приходилось по два раза окатывать полы водой. Ох, и задавали же они мне работы! Любой на моём месте не выдержал бы и ушёл. Дон Родригес и дон Лопес делали большие деньги, но ни разу не бросили мне ни единой песеты. Боже мой, я до сих пор вижу, как они с вожделением запускают лапы в груды звонких золотых монет, которыми были завалены их столы! Но они побаивались, как бы кто-нибудь не пронюхал, что тут водятся денежки. На случай, если кто станет выспрашивать, мне было приказано отвечать отрицательно. К слову сказать, их счастье, что у меня никто ничего не выведывал — я не из тех, кто любит держать язык за зубами.

Боже милостивый! Комната всегда была набита людьми. Между посетителями и архивариусами разыгрывались такие трагедии, что я постоянно опасался, как бы не вышло беды. Нечего сказать, изрядные были пройдохи! Провалиться мне на этом месте, если я понимал, что за дела творили здесь дон Родригес и дон Лопес. Однажды они не явились на службу, и это поразило меня, так как подобного за ними по водилось. Я спросил, что с ними, и услышал в ответ, что обоих посадили. Да-да, вы не ослышались — обоих посадили. Вскоре к нам сюда наехали какие-то сеньоры, которых я после никогда уже не видел. Они составили опись бумаг и ушли. А ещё через несколько дней появились другие сеньоры, долго что-то писали и расспрашивали сначала меня, а потом остальных привратников о таких вещах, которых мы не понимали; потому мы им ничего и не ответили. Затем они заперли дверцу, приладили четыре шнурка, накапали сверху сургуч, приложили печать и без дальнейших церемоний удалились тем же путём, что и пришли. Наконец, год спустя, когда мы уже успели порядком позабыть обо всей этой истории, сюда однажды прикатил в великолепной коляске какой-то господин, по меньшей мере граф или маркиз — у его кучеров шляпы были сплошь в золотом шитье. Сеньор отозвал меня в сторону и приказал провести его в злополучную комнату. Боже милосердный, мне так и кажется, что всё, о чём я вам рассказываю, произошло только вчера, а ведь с тех пор минуло целых сорок семь лет! Подойдя к дверце, сеньор задумался и стал советоваться со мной, как бы её скрыть. Наконец он несколько раз стукнул себя по лбу, улыбнулся и кликнул своих слуг. По его указаниям мы выложили настоящую стену из папок перед дверью, и её стало совсем не видно. Когда всё было сделано, господин дал мне целую золотую унцию и прибавил, что, если я разболтаю о только что исчезнувшей двери, он прикажет выколоть мне глаза и вырвать язык. В тот же день я узнал о бегстве дона Родригеса и дона Лопеса из тюрьмы. Боже милостивый, что за мерзкие люди! Я не был свидетелем их побега, но лица, достойные доверия, рассказывали мне, что преступники сделали из простынь верёвку, перепилили решётку и удрали на волю. Года через два-три до меня дошли слухи, что из Испании был запрос о папках, счетах и о самом помещении, где они хранились. Но никто ничего не знал: у всех словно мозги перевернулись, пока шли розыски исчезнувшей комнаты. Поднялся невообразимый переполох. Я молчал как убитый, но перетрусил изрядно. К счастью, меня опять никто ни о чём не спросил.

Я много раз слышал от Хуана эту историю. Привратник рассказывал её всегда одинаково, без малейших изменений: он заучил её наизусть, словно стихи.

Как только вернулось прошение, в котором дон Хенаро добивался передачи архиву соседнего с нашим помещения, мы тотчас принялись за дело. Бумажная стена, закрывавшая вход, была немедленно разобрана, без лишних церемоний сорваны шнурки и сургучная печать, дверь помещения, запертого почти полвека назад, вскрыта двумя ударами молотка. В лицо нам ударила струя холодного и очень затхлого воздуха.

Мы вошли. Присутствовавший здесь же Хуан в сотый раз поведал нам историю таинственной комнаты и с большим трудом зажёг спичку, слабо осветившую промозглый сырой мрак этой забытой всеми дыры.

На столах виднелись следы, оставленные разными насекомыми, которые, видимо, задохнулись в тончайшей серой пыли — она, словно густая пелена, покрывала карандаши, чернильницы, папки, катушки с нитками, перья, пребывавшие в том же положении, что и в день, когда закрылась дверь отдела.

Дон Хенаро взял с одного из столов какой-то предмет цилиндрической формы, стряхнул с него пыль, и мы разглядели в его руках свечу. Хуан зажёг вторую спичку, поднёс её к запылённому фитилю, который издал жалобный короткий стон, а потом яростно и часто затрещал, словно негодуя на тех, кто потревожил его полувековой покой.

По стенам комнаты поползли крупные науки и забегали ящерицы, напуганные слабым голубоватым пламенем свечи.

В углах и на грубо обструганных тёмных потолочных балках огромными лохмотьями висела пропылённая паутина. В одном месте от стены оставалось только некое подобие кружев с прихотливым узором — там потрудились прожорливые и быстрые термиты. Груды старых папок были изъедены молью, повсюду валялись растащенные крысами обрывки исписанной бумаги. Потолок был в бесчисленных потёках, пол выщерблен.

Заброшенная, забытая всеми тёмная и сырая комната, в которую не проникало извне ни единого звука, хотя она была расположена в самом центре кипевшего лихорадочной деятельностью здания, напоминала собой мрачную пещеру, особенно потому, что снаружи, совсем рядом с нею, всё было полно шума, движения и света.

Приметив высоко под потолком маленькое оконце, дон Хенаро схватил конец грязного шнурка и с силой дёрнул его. Ставень открылся, поток ярких солнечных лучей ворвался в комнату, и мириады пылинок закружились в сверкающих полосах света, заполнившего помещение и затмившего робкое пламя свечи.

Затем дон Хенаро приказал Хуану позаботиться о тщательной уборке.

— Бумаги останутся здесь? — полюбопытствовал Хуан.

— Нет. За пятьдесят лет их никто ни разу не запросил. Никто не вспомнил даже, где находился этот отдел. Только однажды высшее начальство осведомилось у меня, не поглотила ли земля во время частых землетрясений, терзающих наш остров, все эти папки, чиновников и сам архив. Понятно?

— И что же вы ответили, ваше превосходительство? — осмелился задать вопрос Хуан.

— А как ответил бы ты, Хуан?

— Я? Никак. Но ведь тот сеньор в карете сначала пообещал мне вырвать язык и выколоть глаза, а потом дал целую унцию; поэтому с моей стороны было бы непорядочно…

— Ясно! А мне вот никто ничего не обещал, и всё-таки я последовал твоему примеру, Хуан, — объявил дон Хенаро, многозначительно подмигивая нам.

Мы рассмеялись, воздавая должное остроумию дона Хенаро.

— Отлично, — продолжал он. — Так вот, Хуан, эти бумаги нам мешают, и самое лучшее выкинуть их на помойку.

— А если спросят?..

— Понимаешь, если сделать всё по-умному, то никто ничего не узнает и нас ни о чём не спросят. Сегодня вечером утащишь сотню папок, завтра другую, а затем помаленьку и все остальные.

Получив от дона Хенаро столь категорические указания, мы вышли из заброшенной комнаты.

XIX. Новый отдел

Прошло несколько месяцев, и комната, найденная, так сказать, после археологических раскопок, была полностью возвращена к жизни.

Чёрная, плававшая в воздухе паутина, похожая на пепел пыль, которая, словно саван, покрывала стены, столы и лежавшие на них предметы, — всё это бесследно исчезло. Стены оделись серовато-голубыми обоями, на которых, отливая металлическим блеском, красовались цветы и гирлянды; просевшие, плохо обструганные сучковатые балки прикрыла ровная штукатурка потолка, украшенного резьбой и лепкой; истоптанный бесчисленными ногами пол был застлан линолеумом, рисунок которого напоминал мозаику; тяжёлую зелёную дверь, соединявшую вновь отделанное помещение и комнату, где некогда трудился дон Бенигно, а теперь подвизался мой дядя, заменили другой, более лёгкой, крашенной под дуб дверью.

По обе стороны двери встали два стола красного дерева с тёмно-зелёными вышитыми скатертями, концы которых свисали до полу. Два больших шкафа — на верху их красовалось выведенное золотыми буквами название нашего отдела — хранили в своих недрах ровные ряды белых папок.

Всё это великолепие освещало огромное окно, в которое превратилось прежнее убогое оконце; шторы из голубой камки, непрестанно колеблемые ветерком, смиряли ярость солнечных лучей. Вот как красиво выглядел теперь отдел, во главе которого по приказу дона Хенаро и ради его же собственной выгоды были поставлены уже упоминавшийся мною его родственник и я. Чтобы обеспечить работой этого родственника, дон Хенаро добился создания нового отдела.

Помещение, где сидел дядя, тоже преобразилось. Если бы дон Бенигно увидел теперь архив, он был бы поражён. Куда девались папки, над которыми он трудился с такой любовью? Но лишь дон Хенаро, решивший судьбу документов, да Хуан, выполнивший его распоряжение, могли бы ответить, где находится большая часть их. Да, именно большая, потому что выброшены были не все папки. Дон Хенаро сам занялся ими и рассортировал их, разложив на три весьма объёмистые кучи. Бумаги, попавшие в первую, самую солидную, были признаны бесполезными; во второй очутились документы сомнительной ценности; зато папки третьей были перенесены на полки, ибо, по мнению дона Хенаро, в них-то и находилась самая богатая жила вновь открытого золотого прииска.

После тягостного многодневного труда оба шкафа, заставленные рядами папок, стали походить на два огромных органа.

Закончив эти предварительные преобразования, дон Хенаро и мой дядя предались чувству законного удовлетворения. Дядя ликовал особенно бурно. Казалось, он вот-вот свихнётся от радости. Он силой затаскивал друзей и знакомых поглядеть на его кабинет и тут же предлагал им свои услуги. Целыми днями он любовался потолком, созерцал стены, открывал и закрывал шкафы.

Какой приятный запах исходил от новых вещей — лака, линолеума, краски, смолистых досок, ещё влажных, только что наклеенных на стены обоев! Дядя с наслаждением вдыхал все эти ароматы.

С изящным убранством обеих комнат не гармонировали только три старых кресла с продавленными сиденьями — на них восседали родственник дона Хенаро, мой дядя и я. Как уверял Хуан, два из этих кресел принадлежали ещё архивариусу дону Родригесу и письмоводителю дону Лопесу, а третье служило дону Бенигно.

В том, что нам приходилось сидеть на такой рухляди, виновато было одно из злополучных ходатайств, отклонённое министерством.

Впрочем, если смотреть на вещи беспристрастно, то виновато было не ходатайство, а дон Хенаро и мой дядя, которые плохо составили докладную записку. Для чего им понадобилось просить четыре стула? Вы только подумайте, сеньоры, какая расточительность! Конечно, соответствующий отдел министерства быстро установил, что трём чиновникам нет надобности иметь четыре стула. Исходя из того, что человеческая природа не так уж разительно меняется в зависимости от географической широты и что, следовательно, вопреки разыгравшимся аппетитам огорчённых просителей, один человек не может сидеть сразу на двух стульях, а также основываясь на таких-то декретах, королевских указах, уложениях и прочих постановлениях, имеющих касательство к данному вопросу, вышеназванный отдел отказал просителям в ходатайстве, оставив за ними право добиваться следующего и окончательного решения в высших инстанциях.

В связи с этим дядя и дон Хенаро не нашли ничего лучшего, как сочинить ещё одно прошение; в нём говорилось, что в новом отделе служащих действительно всего трое, что необходимо им только три стула и что в предыдущем прошении оказалась погрешность в расчётах, допущенная из-за чрезмерного обилия дел и слишком большого скопления посетителей в приёмные часы.

Удовлетворительный ответ на нашу просьбу прибыл со следующей же почтой, что весьма нас обрадовало, так как мы уже устали от шуток и саркастических улыбок всех, кто заставал нас сидящими в огромных, вконец продавленных кожаных креслах.

Расчёты дона Хенаро оказались верными: как только преобразования в отделе закончились, дядя вытащил на свет божий несколько забытых папок, и к нам повалили сотни посетителей.

Первое время почти все приходившие были чрезвычайно напуганы и сгорали желанием поскорее узнать причину вызова, напечатанного в «Вестнике» или переданного им с курьером. Переговоров с ними я не слышал, и не потому, что сидел довольно далеко от дяди, в другой комнате, а, главным образом, потому, что он, слепо подражая дону Хенаро, пристрастился вести дела в строжайшем секрете. Просителей он заставлял пригибаться к столу и говорить шёпотом. Мне удавалось лишь заметить, что некоторые из них улыбались, спорили, покачивали головой то вверх, то вниз, то из стороны в сторону; не раз я видел, как посетитель и дядя похлопывали друг друга по плечу или спине и обменивались рукопожатиями; как губы одного словно прилипали к уху другого, а нос приклеивался к носу собеседника; я видел радостные улыбки, гримасы еле сдерживаемой ярости, слышал удары кулаком по столу. А когда посетители наконец откланивались, до меня доносились слова дяди, уверявшего их:

— Да-да, всецело положитесь на меня и не беспокойтесь — через пару дней ваше дело будет улажено.

Дядин кабинет смахивал теперь скорее на исповедальню, чем на служебное помещение, — недаром все приходившие шептались с дядей на ухо бог весть о чём и разговоры прерывались лишь тогда, когда он отправлялся по винтовой лесенке советоваться с доном Хенаро. Случались дни, когда скамейки, поставленные у входа в отдел по приказу дона Хенаро, заранее предугадавшего, что ответ на трансатлантическое прошение будет благоприятным, прогибались под тяжестью посетителей.

В дверях отдела, как на экране волшебного фонаря, то и дело появлялись и исчезали самые разные люди.

Целыми часами я развлекался, глядя на эту дверь. Вот высоченный верзила, наклоняющий голову, перед тем как войти; а вот и карлик ростом чуть поболее трёх футов. Следом за простодушным и неуклюжим здоровяком сеньором плетётся какой-то бледный нелюдим с глубоко запавшими глазами. Вслед за красивой, разряженной в пух и прах дамой просовывает в дверь свою физиономию несчастный, одетый в лохмотья чужестранец. Словом, через эту дверь входили и выходили испанцы, метисы, негры, китайцы, люди обоих полов, всех возрастов и разновидностей человеческого рода, возникших благодаря сложным и необъяснимым процессам скрещивания.

Не знаю уж, к каким уловкам и ухищрениям прибегал мой дядя, чтобы заставить выходящих из кабинета посетителей изрыгать проклятья, хотя входили они туда со спокойной и благодушной улыбкой, пребывая в том безмятежном состоянии духа, которое присуще лишь человеку, свободному от страха и долгов. Не знаю также, какими приёмами пользовался дядя, чтобы успокоить, обнадёжить и выпроводить довольными тех, кто являлся к нему с угрюмым взором, в самом воинственном настроении, угрожающе размахивая руками и всячески выказывая своё возмущение и нетерпение.

Временами я начинал опасаться, что скандалы, учиняемые посетителями, приведут к серьёзным последствиям. Наиболее действенным средством, к которому прибегал дядя, чтобы утихомирить и урезонить чересчур обнаглевших посетителей, были произносимые с таинственным видом слова о том, что наверху находится сам дон Хенаро, который может всё услышать и рассердиться…

Но иногда не действовало даже и это.

— Убирайтесь вы к чёрту с вашим доном Хенаро! — вопили самые отчаянные и упрямые. — Чихать я хотел на вашего дона Хенаро! Что вы меня им пугаете, словно он меня съест? Пусть-ка спустится сюда — уж я ему растолкую, кто он такой. Будете дальше водить меня за пос — дело ваше, но вот посмотрите — я пойду к генерал-губернатору и расскажу, что у вас здесь творится. Видали мы таких!

Дядя молчал как убитый, а дон Хенаро не спускался вниз, невзирая ни на какие крики, угрозы и оскорбления. Когда его спрашивали, почему он не вышел, он только пожимал плечами или нагло утверждал, что ничего не слышал. Когда же в газетах появлялись намёки на злоупотребления, творящиеся в руководимом им учреждении при его попустительстве, дон Хенаро заявлял, что не читает газет и не интересуется тем, что в них пишут. Скоро он уедет отсюда, а посему плевать ему на всё! Ба! Знает он все эти газетные россказни! Страна мошенников, понятно? Да, именно мошенников.

Но пусть читатель не думает, что подобные сцены случались ежедневно. Нет, они происходили только тогда, когда дядя считал уместным явиться в присутствие, иными словами, когда служба не мешала ему осаждать красавицу дочь миллионера дона Фульхенсио.

Мне было велено отвечать всем, кто справлялся о дяде во время его частых отлучек, что он находится в отъезде по служебным делам или отпущен сегодня домой и что посетителей убедительно просят соблаговолить зайти завтра. Однако частенько в эти переговоры вмешивался родственник дона Хенаро и вставлял такие неуместные и бессмысленные замечания, что, слушая их, люди немели от изумления; и всё это он предпринимал лишь для того, чтобы посетители считали его человеком, более сведущим в делах, чем я.

Впрочем, меня мало беспокоили подобные выходки моего коллеги: я не уходил из канцелярии, дабы не перечить дяде и дону Хенаро, а так как я вовсе не собирался преуспевать на этом поприще, то и не старался завоевать угодливостью расположение наших клиентов.

XX. Любовные злоключения

Ободрённый успешным ходом дел в канцелярии, а также своим растущим влиянием и завидным положением на службе, дядя начал обдумывать план искусной операции, которая бы ещё на несколько ступенек возвысила его в глазах дона Хенаро и снискала бы ему восхищение всех знакомых. Вот почему, никому не открыв своих намерений, он уверенным шагом направился к дому прекрасной Авроры, напевая для поднятия духа всё ту же песню «Глотай, собака».

Привратник, увидев столь молодого и нарядного сеньора, приблизился к нему и осведомился:

— Как прикажете — позвонить в колокольчик или подняться и доложить дону Фульхенсио?

Столь простого вопроса оказалось вполне достаточно, чтобы лишить дядю уверенности: подобной церемонии он просто не предвидел.

— Ну, что ж… позвоните, — машинально ответил он.

Привратник протянул руку к шнурку и уже хотел с силой дёрнуть его, но дядя остановил слугу:

— Нет, не надо шума. Будет лучше, если вы доложите дону Фульхенсио, что с ним желает говорить двоюродный брат его превосходительства высокочтимого и светлейшего сеньора дона Хенаро де лос Деес.

Привратник, услышав такой набор титулов, торопливо снял шляпу и сделался ещё почтительнее.

Когда слуга исчез за одним из поворотов лестницы, дядя почувствовал, что сердце его сильно забилось.

Облокотившись на перила, он любовался вестибюлем, отделанным изысканно и просто. Вдоль белённых известью стен примерно на высоте человеческого роста тянулся широкий фриз из белых облицовочных плиток. В них, словно в кривом зеркале, отражался мой дядя; вся его фигура, ноги, руки, лицо были искажены до неузнаваемости.

Этот проклятый блестящий кафель тоже изрядно поколебал самоуверенность, которую обрёл дядя, созерцая свою стройную фигуру и нарядный костюм. Чтобы отделаться от навязчивых мыслей, он вновь принялся напевать «Глотай, собака» и обмахиваться платком.

Привратник вернулся и с высоты лестницы возвестил:

— Соблаговолите подняться. Я доложил о вас дону Фульхенсио, и он просит вас минутку подождать в зале.

— О, если дон Фульхенсио занят, я приду в другой раз: для меня это не составляет труда.

Как дорого дал бы дядя, чтобы дон Фульхенсио и впрямь оказался занят! Но привратник лишил его всякой возможности уклониться от встречи, почтительно, вежливо, вместе с тем настойчиво пригласив подняться наверх.

Дяде казалось, что с каждой новой ступенькой сердце его ползёт всё выше и выше, и, очутившись на площадке, дядя почувствовал, как оно комом встало у него в горле.

Дядя задыхался.

В довершение несчастий навстречу ему вышла прекрасная Аврора.

Какой удобный случай сообщить девушке о том, что привело его к дону Фульхенсио! Дядя попытался заговорить, ему хотелось сказать ей тысячи фраз, по он так и не выдавил из себя ни слова, будто внезапный паралич сковал ему язык.

— Входите, пожалуйста, — любезно пригласила девушка, делая вид, что не узнаёт посетителя.

Дядя вновь испытал неудержимое желание скатиться вниз по ступенькам и пуститься наутёк. Но Аврора тут же отрезала ему путь к отступлению: с обворожительной улыбкой она попросила оказать ей милость — присесть и подождать, пока выйдет папа.

Дядя опустился на широкий диван, стоявший в конце зала.

Комната была великолепна: белый, превосходно отполированный мраморный пол казался озером с опаловыми водами, в которых тускло отражались позолоченные ножки кресел и стульев, их спинки и сиденья, обитые зелёной камкой. Над алебастровыми консолями, поддерживавшими большие фарфоровые вазы с букетами и гирляндами искусственных цветов, висели два зеркала редкой красоты и цены. И всё это было озарено мягким светом солнечных лучей, проникавших в зал сквозь жалюзи и затейливые полукружья разноцветных витражей.

По углам зала возвышались четыре бронзовых воина в полном вооружении и ростом чуть поменьше человеческого; на острие своих блестящих алебард они держали изящные светильники весьма искусной работы. Посередине висела огромная люстра с прозрачными хрустальными подвесками в форме многогранников и призм, на фасетках которых играли солнечные лучи, проникавшие в зал сквозь разноцветные стёкла витражей. С карнизов из чёрного дерева на двери ниспадали занавеси из легчайшей ткани, наверху раскинутые в форме шатра, внизу изящно стянутые голубыми атласными бантами.

Под люстрой был прикреплён большой хрустальный шар, на поверхности которого дядя мельком увидел своё отражение: голова и руки его чудовищно распухли, а щёки округлились до того, что, казалось, коснись их пальцем, и она тотчас лопнут.

Дядя взирал на окружавшую его роскошь не с удовольствием, испытываемым, обычно при виде прекрасных произведений искусства и ремесла, а с благоговением, смахивавшим на идолопоклонство. Он и без того чувствовал себя скованно. А тут ещё этот проклятый подвешенный к люстре шар, уродующий его лицо!

В другом конце зала около закрытого фортепьяно разговаривали и смеялись две прелестные девушки, к которым и присоединилась Аврора, оказав дяде полагающееся в таких случаях внимание. Девицы вели оживлённую беседу. Их брошенные украдкой взгляды, улыбки и шёпот были так красноречивы, что, несмотря на всю осторожность собеседниц, дядя к ужасу своему понял, что разговор идёт именно о нём.

Дядя с силой прижал ноги к ребру дивана: ему хотелось съёжиться, стать совсем незаметным, он не знал, что делать, куда спрятаться.

Но вот открылась стеклянная с позолотой дверь, и в зал вошёл дон Фульхенсио. Впереди него бежала юркая лохматая собачонка. Увидев дядю, она яростно залаяла.

Дон Фульхенсио сначала поздоровался с подругами дочери, ласково поговорил с ними минутку и лишь потом направился к дивану, где сидел дядя. Хозяин, как и его дочь, всем своим видом давал понять, что не знает нежданного гостя, и старался скрыть досаду, вызванную его появлением.

Дядя пребывал в весьма подавленном состоянии духа: он начал понимать, что всё получается не так, как ему хотелось. Сомнений больше не было — он плохо рассчитал шаг, на который отважился. Ах, если бы что-нибудь придумать, соврать что-нибудь!.. Нет, ничего не идёт в голову, поздно! Дон Фульхенсио уже стоит перед ним и с радушным видом протягивает ему руку.

— Смею ли узнать, чем могу быть вам полезен?

Отправляясь с визитом, дядя подготовил небольшую речь, начинавшуюся приблизительно так:

— Супружество — это святой союз, который гарантирует счастье у домашнего очага и обеспечивает вечный мир в семье, эта основа всякого общества…

И ещё кое-что в том же роде, казавшееся дяде весьма красноречивым и уместным началом разговора. Однако у него не хватило духа произнести заученную речь. Вместо неё у него получилась настоящая импровизация:

— Я, сеньор дон Фульхенсио, принадлежу к весьма именитой семье, имеющей несколько титулованных ветвей. Мы, Куэвас, находимся в родстве с семейством маркиза Каса-Ветуста, одним из наидревнейших и чистокровнейших родов Испании. О нём вы не услышите ничего такого, что болтают о других знатных домах. Я лично человек работящий и честный: я не ввязываюсь в разные сомнительные дела, которые могут скомпрометировать меня и запятнать репутацию. Получаемое мною жалованье позволяет мне жить со всеми удобствами — можно справиться об этом у моего двоюродного брата дона Хенаро де лос Деес.

— Прекрасно, молодой человек, но я не понимаю, к чему вы клоните. Я не любитель обиняков, говорите начистоту, — ободряюще улыбаясь, прервал дядю дон Фульхенсио.

Дядя молчал, он усиленно теребил свою бородку и попеременно прижимал к дивану то одну, то другую ногу, что несколько умаляло охватившую его растерянность. Наконец он ответил:

— Я вступил в любовные отношения с вашей дочерью.

— Любовные отношения с моей дочерью? — перебил его с неподдельным изумлением дон Фульхенсио.

— Да, сеньор, — ответил дядя, несколько приободрившись. — Приношу тысячу извинений, но вы же понимаете — между молодыми людьми это обычное дело. Я люблю её, а она любит меня.

Дон Фульхенсио больше не слушал моего дядю. Он лихорадочно соображал и никак не мог взять в толк, когда, при каких обстоятельствах и с помощью каких уловок сумел этот человек тайно завязать отношения с его дочерью, которую он постоянно отвлекал и отдалял от всяких знакомств, грозивших помешать её воспитанию и учению, и ревниво оберегал ещё и потому, что больше всего на свете боялся, как бы у него не отняли предмет его отцовской любви.

Дядя, не обращая внимания на внезапную задумчивость дона Фульхенсио, продолжал:

— Никто так не любит и никогда не полюбит крошку Аврору, как я, сеньор дон Фульхенсио, клянусь вам в этом самим господом богом. Если мы поженимся, то будем очень счастливы.

— Не торопитесь, сеньор, — прервал его дон Фульхенсио, приходя в себя. — Я не верю, что моя дочь ответила на вашу любовь и вступила в отношения с вами, не посоветовавшись со мной: с тех пор как умерла её мать, я для неё не просто отец, но подлинный друг и наставник.

Дон Фульхенсио вопреки своему желанию говорил слишком взволнованно.

— Прежде всего, — продолжал он, — я попрошу вас повторить моей дочери всё только что сказанное вами.

Он повысил голос, позвал Аврору, и несколько обеспокоенная девушка прервала разговор с подругами.

Мой дядя собрал всё своё мужество.

Аврора подошла к отцу, увидела его суровое лицо и решила, что в чём-то серьёзно провинилась. Воцарилась гнетущая тишина. Подруги Авроры замолчали и с нескрываемым любопытством следили за сценой, происходившей на другом конце зала.

— Итак, кавальеро, не сообщите ли вы моей дочери причину вашего появления здесь?

Дядя повиновался.

— У меня были любовные отношения с этой сеньоритой. Я люблю её, и она меня тоже. Я человек честный, работящий и осчастливлю ту, которая…

— Аврора, правда ли то, что говорит сеньор? — спросил дон Фульхенсио.

Девушка не шевельнулась. Она стояла, глядя вниз, не разжимая губ, и на глаза у неё навернулись слёзы.

— Отвечай мне, дочь. Сегодня я должен узнать то, чего не знал раньше. Ты слышала, что сказал сеньор? Это правда?

Девушка, придя в полное смятение, испытывала такую несказанную муку, что у неё не хватало сил ни возражать, ни соглашаться. Дон Фульхенсио опустил локоть на ручку кресла, подпёр подбородок ладонью и застыл в такой позе, внимательно и строго глядя на дочь. Аврора не выдержала, всхлипнула и разрыдалась.

Дон Фульхенсио ласково обнял её за талию и повёл к стеклянной с позолотой двери, которая тут же закрылась за ними.

Мой дядя сидел в просторном зале и ждал возвращения дона Фульхенсио. Теперь он воспрянул духом и был горд тем, что преодолел свою проклятую робость. Дядя восхищался собственной смелостью.

«Вот так сюрприз для дона Хенаро! Ловким же малым посчитают меня коллеги, узнав, какой шаг я предпринял!»

Стеклянная дверь вновь пропустила в зал дона Фульхенсио. Дядя удовлетворённо улыбнулся. Но дон Фульхенсио не сел на прежнее место, а вплотную подошёл к дяде, бесцеремонно положил руку ему на плечо и спросил:

— Итак, милейший, вы твёрдо убеждены во всём том, что сообщили мне?

Этот простой вопрос полностью изменил ход дядиных мыслей. Он даже не отважился поднять глаза на дона Фульхенсио.

— Вы не отвечаете? — спросил хозяин дома.

— Нет, отвечаю, — возразил дядя с напускным спокойствием. — Ваша дочь любит меня, я люблю её, и никто никогда не полюбит её больше, чем я.

— Допустим… И она ответила на ваши чувства? — ехидно продолжал дон Фульхенсио.

— Да, сеньор.

— Ну что же, тогда разберёмся по порядку. К этому вынуждают нас обстоятельства — дело-то ведь очень серьёзное, — объявил дон Фульхенсио, усаживаясь напротив моего дяди. — Сколько вам лет, молодой человек?

— Двадцать пять.

Дон Фульхенсио сочувственно посмотрел на явные признаки лысины, обозначившейся на дядином лбу. Лысина, бесспорно, была преждевременной, по лишь для человека названных выше лет, а не для дяди, которому на самом деле стукнуло уже тридцать три года.

Дон Фульхенсио на минуту задумался, затем сказал: Авроре пятнадцать, она моложе вас на десять лет, разница немалая, но ничего! Итак, к какому же семейству вы принадлежите? Как вы понимаете, выяснить все эти вопросы совершенно необходимо.

— Я принадлежу к одному из самых знатных семейств селения К… В моём роду несколько титулованных ветвей, и сам маркиз Каса-Ветуста доводится мне родственником.

— А как ваша фамилия?

— Куэвас.

— Действительно, я знаю довольно много семейств с фамилией Куэвас.

Непринуждённые и, можно сказать, благожелательные слова дона Фульхенсио так не вязались с саркастическим выражением его лица, что дядя временами совершенно терялся и не знал, как отвечать — съязвить или быть любезным. Последнее своё замечание дон Фульхенсио отпустил с убийственной усмешкой.

В душе у дяди всё клокотало от ярости; как он ни прижимал ноги к ребру дивана, это уже не помогало.

— Вы, кажется, упомянули, что дон Хенаро — ваш кузен? — продолжал дон Фульхенсио.

— Да, сеньор, его превосходительство светлейший сеньор дон Хепаро де лос Деес доводится мне двоюродным братом. Он необычайно благоволит ко мне, но, правду сказать, и я люблю его не меньше.

— Надеюсь, вы располагаете кое-какими средствами? Вам, вероятно, известно, что одной любовью не проживёшь.

— Я уже сказал, сеньор дон Фульхенсио, что я честный человек. Я получаю жалованье. Правда, сейчас его хватает только на то, чтобы прожить безбедно, но на будущий год я стану получать больше, так как меня назначат на более высокую должность, в чём меня заверили дон Хенаро и сеньор маркиз Каса-Ветуста.

— Отлично, но лучше поговорим о настоящем, молодой человек: будущее — вещь всегда очень сомнительная.

— В настоящее время, сеньор дон Фульхенсио, я могу предоставить вашей дочери столько же удобств, сколько их есть в этом доме. Кроме того, она богата и имеет…

— Позвольте, молодой человек, не будем торопиться. Обсудим всё по порядку. В своих расчётах вы принимали во внимание и средства моей дочери?

Дон Фульхенсио подчеркнул слово «расчётах».

Дядя понял, куда метит собеседник.

— Я не делал никаких расчётов — с необычным для него мужеством возразил дядя. — Я думал только о своей любви.

В этот миг дядя испытывал страстное желание схватить шляпу и откланяться, только бы не видеть насмешливой улыбки и сердитых глаз хозяина дома.

Однако новые вопросы несколько успокоили дядю и даже пробудили в нём некоторые надежды.

— По правде говоря, мне до сих пор неизвестно, достаточным ли состоянием вы располагаете, чтобы жениться на моей дочери.

Какая у вас должность, какие перспективы, какой, наконец, доход? Я люблю говорить начистоту.

— Повторяю, сеньор дон Фульхенсио: я чиновник, у меня хорошее жалованье и лишь случайно нет звания бакалавра — ведь я ученик дона Матео. Вы, наверно, о нём слышали: он очень знаменит. Кроме того, в скором времени я ожидаю назначения на отличную должность — так мне пообещали весьма влиятельные люди в Мадриде.

— Осмелюсь заметить вам, милейший, что положение чиновника — очень непрочно: вас в любую минуту могут уволить.

— Но ведь Аврора богата, а о себе я не беспокоюсь: я с удовольствием соглашусь на любое место, лишь бы ей всегда жилось лучше, чем принцессе.

— Запомните, молодой человек, — прежним саркастическим тоном заговорил дон Фульхенсио, — никогда не следует рассчитывать на богатство, которое может принести вам брак. Вот я, например, женился лишь тогда, когда у меня появились собственные средства, капитал, который всегда обеспечит пропитание моей семье. Кроме того, есть ещё одно немаловажное обстоятельство, с коим необходимо считаться, а именно — согласие женщины, которую собираешься взять в жёны. Им следует заручиться прежде всего, а вы, милейший, упустили его из вида. Дочь моя уверяет, что в ответ на многочисленные послания, которыми вы осмелились беспокоить её, она написала вам одно-единственное письмо, умоляя вас отказаться от ваших намерений.

Дядя не мог больше выносить иронический топ собеседника. Он поднялся с дивана и наверняка ушёл бы, но дон Фульхенсио вовремя угадал намерения гостя и удержал его.

— Минуточку, молодой человек. Я привык доводить начатое до конца, — сказал он и, подойдя к стеклянной с позолотой двери, позвал дочь.

Повинуясь отцу, прекрасная Аврора опустилась в кресло напротив моего дяди.

— Повтори этому господину то, что ты сейчас сказала мне, дочка.

Аврора, не поднимая глаз, пролепетала еле слышным голосом:

— Этот кавальеро написал мне несколько писем, но я не отвечала на них… Только раз я послала ему письмо… И я написала, что не собираюсь отвечать на его любовь, а хочу учиться.

В этот миг дядя почувствовал искушение оскорбить дона Фульхенсио и его дочь и учинить грандиозный скандал, лишь бы с достоинством выпутаться из истории, в которую он попал. В ушах его уже звучали шуточки, которые коллеги начнут отпускать по его адресу, когда пронюхают о пережитых им тягостных минутах.

— Так мне и надо! Не следовало связываться с младенцем, — произнёс дядя с театральным жестом, изображавшим оскорблённую добродетель.

Дон Фульхенсио от души расхохотался. Тут дядя не вытерпел и вскочил на ноги с такой стремительностью и невежливостью, что благодушное настроение дона Фульхенсио разом исчезло.

— А, вот оно как! Уж не полагаете ли вы, что любой может безнаказанно вломиться в порядочный дом и беспокоить людей своими глупостями? В какой стране вы живёте, любезный?

— Хорошо, на этом и покончим, — ответил дядя.

И, нахлобучив шляпу, двинулся вниз по лестнице, дон Фульхенсио с негодованием последовал за дядей, продолжая отчитывать его. По мере того как гость удалялся, хозяин постепенно повышал голос, и до дяди отчётливо донеслись следующие слова:

— Что только не лезет в голову этим голодранцам! Вымолят себе должностишку на три песо, напялят на себя модный костюм, побывают разок в театре и, видите ли, уже воображают, что могут соблазнять наших дочерей и дерзко разговаривать с нами, родителями. Куда, однако, занёсся этот выскочка! Мне и в голову не пришло, когда я увидел этого расфранчённого хлыща, с какой целью он сюда пожаловал.

Получив столь жестокий удар по самолюбию, дядя остановился посередине лестницы и яростно прорычал:

— Я пришёл к вам в дом не затем, чтобы кому-то досадить: у меня были честные намерения.

Но дон Фульхенсио уже так разошёлся, что ничего не слышал.

— Разве мы с вами знакомы? Кто вы такой? Какое право имели являться сюда и беспокоить меня? Разве моя дочь ответила на любовь, которую вы ей предлагали? Могу поклясться — нет! Уходите!.. Убирайтесь!.. Чтобы ноги вашей тут не было!

Слова эти сопровождались лаем маленькой лохматой собачонки: увидев, как взбешённый дон Фульхенсио размахивает руками, она тоже принялась изливать свой гнев на незваного гостя. Когда же собачонка чересчур близко подбежала к ступеньке, на которой остановился мой дядя, он попытался незаметно ткнуть её тростью, по животное увернулось.

Вновь увидев в вестибюле своё искажённое отражение на блестящей поверхности глазурованных плиток, дядя почувствовал нечто вроде угрызения совести или раскаяния.

Нет, не надо было ему переступать порог этого жилища, где белые плитки и проклятый красный шар, подвешенный к люстре в зале наверху, так изуродовали его фигуру!

Отойдя от дома на два или три шага и почувствовав на своём пылающем лице свежее дыхание ветерка, дядя улыбнулся и принялся напевать всё ту же песенку «Глотай, собака», которая совсем подавно придали ому столько душевной бодрости. Затем пожал плечами, расхохотался и подумал: «Если бы выгорело — хорошо, не выгорело — тоже неплохо».

Уверенной поступью бывалого солдата он взобрался на пашу мансарду и долго стоял у окошка, созерцая мелкие листочки папоротников, выросших между кирпичами тёмно-зелёной от плесени стены, которая, словно плотный занавес, не пропускала к нам на чердак солнечный свет.

Когда часов около четырёх я вернулся из канцелярии, дядя, не опустив ни малейшей подробности, поведал мне обо всех событиях этого достопамятного дни. Он пересыпал свой рассказ насмешками над Авророй и ловко передразнивал дона Фульхенсио, изображая жесты и поведение любезного хозяина, когда тот встречал гостя, а затем, разъярённый донельзя, выпроваживал его.

Вечером дядя направился в роскошную гостиницу, где жил дон Хенаро. Дядя хаживал туда не часто, ибо нашему превосходительному родственнику не хотелось, а может быть, и не приличествовало выставлять напоказ свою близость с нами. Поэтому, увидев своего простоватого кузена и подопечного, дон Хенаро не скрыл неудовольствия.

— Вот как? Значит, ты уже получил официальное уведомление? — спросил дон Хенаро.

Дядя не понял вопроса. Дои Хенаро, видимо, сообразил, что брякнул лишнее.

— Выходит, ты ещё ничего не знаешь? Очень приятно! — воскликнул он с напускной весёлостью.

Затем дон Хенаро уселся в кресло и вперил глаза в потолок — это была его обычная поза в критические минуты.

— Дорогой братец, — несмело начал дядя, — дон Фульхенсио не позволяет своей дочери выйти за меня.

— Понятное дело! Я не раз предупреждал тебя об этом, — ответил дон Хенаро, не отрывая взгляда от потолка. — Но женитьба зависит не от старика, а от Авроры и от нас с тобой; значит, ничего страшного не произошло.

Дядя понял, что начал не с того конца и что если разговор пойдёт по такому руслу, то ему, вопреки предположениям, не удастся легко и быстро договориться с кузеном. Поэтому он продолжал так:

— Но Аврора тоже не хочет идти за меня… Я это знаю…

Дон Хенаро вскочил, впился глазами в дядю и, ударив кулаком по подлокотнику кресла, вскричал:

— Вот как! Значит, ты отмочил очередную глупость, Висенте?

— Глупость? Скажи лучше «идиотство», — поправил мой дядя и деланно засмеялся, чтобы рассеять неблагоприятное впечатление, которое слова его могли произвести на дона Хенаро.

— Поговорим серьёзно, Висенте. Дело это очень деликатное, и нам следует вести себя с большой осторожностью. Оставь свои вокруг да около и говори напрямик: ты же знаешь — я человек откровенный и ни от кого ничего не таю. Понятно?

Ободрённый подобными речами своего великодушного покровителя, дядя без утайки рассказал ему всё, что произошло в доме дона Фульхенсио.

Дон Хенаро слушал с большим вниманием и кажущимся спокойствием, но в тот вечер он пребывал в скверном настроении по причине полученных им дурных вестей, и ему необходимо было сорвать на ком-нибудь свою злость. Поэтому, сделав нетерпеливый жест, он в конце концов напустился на дядю с бессвязными обвинениями:

— Ты погубил себя, погубил меня… Нет, только себя… Какое мне дело, женишься ты или нет? Ты оказался растяпой, не послушался моих советов… Где ты найдёшь теперь другую такую Аврору? Есть ли девушка богаче её? А что скажет дон Фульхенсио? Ты говорил с ним обо мне? Ну, разумеется! Ты тут каждому орёшь во всю глотку, что я, твой двоюродный брат. Говори же… Отвечай…

— Да, — согласился дядя. — Он потребовал, чтобы я сказал, к какому семейству принадлежу, ну я и назвал тебя, братец; конечно, я не знаю, что за счёты у вас с доном Фульхенсио; но я увидел, как был он недоволен, когда услышал твоё имя.

— Ей-богу. Висенте, ты — форменный болван. Если дон Фульхенсио проявил недовольство, так не из-за меня, а из-за тебя: он сразу раскусил, что ты круглый идиот. И наверняка был поражён терпением, с каким я до сих пор держу подле себя такого олуха. Мы с доном Фульхенсио старые добрые друзья. Он мне многим обязан: я всегда бескорыстно старался угодить и оказать ему услугу. Понятно? Я сам пойду к нему, поговорю и всё выясню. Я не допущу, чтобы твои глупости вредили мне.

Дядя был ошеломлён обрушившимся на него потоком бессвязных фраз.

Между тем утомлённый дон Хенаро — со время разговора он сделал слишком много неистовых жестов — молча ходил по комнате, изредка покачивая головой. Вскоре он совершенно забыл о присутствии дяди; его гораздо больше занимало дело совсем иного свойства, о чём и свидетельствовала выразительная мимика, сопровождавшая его безмолвный диалог с самим собой.

Когда мой дядя прощался с ним, надеясь, что буря вскоре утихнет и на следующий день, в канцелярии, ему удастся умилостивить своего благодетеля, дон Хенаро даже не расслышал его слов и не заметил его ухода. Он был всецело поглощён своими мыслями.

XXI. Всеобщее сокращение

Когда наутро дядя входил в канцелярию, у него уже был в подробностях разработан и подготовлен план, как задобрить своего обожаемого покровителя. Однако по пути к своему кабинету дядя в изумлении остановился: он подумал, что ошибся дорогой. Все вокруг неузнаваемо изменилось: всё было, казалось, переставлено, перевёрнуто, перепутано. Ни один предмет не находился на своём привычном месте. Столы, стулья, люди — всё являло собой полный хаос и походило на огромный разворошённый муравейник. В одном отделе чиновники перебирали старый хлам и составляли описи, в другом — пребывали в безделье, так как не находили ключей от дверей и шкафов.

Потолочные балки, пол, окна, мебель, казалось бы, убеждали моего дядю, что он находится в той же самой канцелярии, но он не понимал, что творится в ней и что так изменило её обычный вид. Можно было подумать, что в канцелярии чихнул мощным чихом какой-то великан и воздух, вырвавшийся из его ноздрей, сдвинул с места всё, что в ней находилось.

Я пришёл вместе с дядей и тоже был совершенно сбит с толку. Мы направились к нашему отделу и растерялись ещё больше. На наших обычных местах, насмешливо поглядывая на нас, расселись незнакомые люди. Они шарили в наших ящиках, обыскивая даже самые дальние их уголки.

Пришельцы словно желали убедить нас, что хозяева здесь теперь они и нам тут нечего больше делать.

Но особенно нас поразило разрушение винтовой лестницы, стоившей дону Хенаро стольких размышлений, а дяде стольких реляций. Человек шесть рабочих заканчивали расправу с ней: один рубил топором вертикальную опору; другой складывал ступеньки стопкой, а потом взваливал их себе на голову; третий собирал в охапку балясины от перил, и все вместе самым кощунственным образом сокрушали великое творение, предмет гордости дона Хенаро и моего дяди. Затем свирепые разрушители, унося останки лестницы, вышли из комнаты, словно цепочка огромных муравьёв, занятых заготовкой съестных припасов.

На глаза дяди навернулись слёзы. Я же недоумевал, что явилось причиной столь беспощадной экзекуции.

Мы поднялись к дону Хенаро, потам нас ожидал новый и тоже неприятный сюрприз. На месте дона Хенаро восседал какой-то сеньор, более суровый, более важный и более высокомерный, чем наш именитый покровитель. Мы не знали, что делать. Вокруг не было ни одного знакомого лица — все чужие. И тут дяде пришла в голову блестящая мысль.

— Давай спустимся и расспросим Хуана, — предложил он.

Так мы и сделали. Спустились вниз, вошли в комнату бывшего привратника и увидели, что лицо у него точь-в-точь как у генерала, потерпевшего накануне постыдное поражение.

Бедняга Хуан увязывал какие-то баулы и узлы с одеждой и относил их в извозчичью повозку, нанятую им. Первым делом он уложил поперёк этой колымаги складную кровать, на ней разместил баулы и узлы с таким расчётом, чтобы усесться прямо на вещи.

Когда Хуан увидел нас, глаза его наполнились слезами, он повис на шее у моего дяди, с трудом подавил рыдания и лишь после этого произнёс следующие слова:

— Нас выгоняют, сеньор Висенте, нас выгоняют!

— Да что же такое здесь происходит, Хуан? — с треногой воскликнул дядя.

— Ничего особенного, сеньор. Просто надо министерство.

В одном из углов привратницкой сидело несколько кошек. Они не спускали с Хуана своих прозрачно зелёных глаз, похожих на куски толстого, освещённого изнутри стекла.

— Какое ужасное потрясение! — сокрушённо продолжал Хуан. — Клянусь своей матерью, за пятьдесят с лишним лет, проведённых здесь, я не помню ни одного государственного переворота, который повлёк бы за собой столь значительные последствия. Уж меня-то и дона Бенигно никогда не трогали. О нас, казалось, все позабыли: не было случая, чтобы наши имена упоминались в «Вестнике». Вот поглядим, станет ли новый начальник привратницкой надрываться так, как надрывался я, будет ли он заботиться о бумагах и кошках столько же, сколько я, и соблаговолит ли следить, чтобы канцелярию каждую субботу мыли по вечерам, как это делал я, не пропустив ни единой субботы за всё время службы здесь.

Так, всхлипывая, сетовал старый Хуан. Вдруг он, заметив, что кошки спокойно взирают на его страдания и не выказывают ни малейшего сочувствия, схватил большой порожний ящик, с яростью запустил им в животных и закричал:

— Здесь только эта поганая тварь и остаётся! Чего вы на меня уставились? У меня мыши бегают по лицу, что ли? Брысь отсюда! Теперь-то вы узнаете, что значит подыхать с голоду!

Бедные зверьки испуганно бросились наутёк, и Хуану оставалось лишь пожалеть, что он не успел перебить им хребты.

Когда он немного поутих, дядя спросил его:

— Скажите, Хуан, почему ломают нашу винтовую лестницу?

— Потому что, говорят, хоть я не особенно-то верю слухам, повое министерство отвергает и переделывает всё, что сделано при старом.

В это мгновение в канцелярию вошёл дон Хенаро, о чём то тихо поговорил с отставным начальником привратницкой Хуаном и пошёл дальше. Проходя мимо нас с дядей, он сделал вид, что не заметил нас и вообще не знаком с нами.

Тем не менее дядя осмелился поздороваться. Дон Хенаро ответил на приветствие презрительной усмешкой и повернулся к родственнику спиной. Это обстоятельство повергло дядю в уныние и убедило его в том, что гнев покровителя не прошёл.

Хотя, по общему мнению, падение министерства было страшным несчастьем (сам дядя, по правде говоря, не очень-то понимал, что означает падение министерства), оно показалось дяде менее важным и прискорбным событием, чем утрата покровительства и помощи именитого дона Хенаро.

В своего «Льва Нации» мы возвращались настолько удручённые, что внушали жалость всем, кто видел нас.

В любом другом случае я обрадовался бы возможности расстаться с должностью, к которой питал скорее отвращение, чем склонность, но сейчас увольнение было более чем несвоевременным — мы располагали крайне скудными сбережениями. Всё своё жалованье и даже кое-что сверх него дядя растранжирил на ароматические притирания, костюмы, баночки с помадой, духи, прогулки в экипаже, абонементы в театр, на обеды и банкеты в честь своих друзей и почитателей; он делал всё это для того, чтобы занять и сохранить в обществе положение, которое не очень соответствовало его возможностям.

Судя по слухам, ходившим в канцелярии и среди просителей дела, которые дядя обделывал с доном Хенаро, должны были приносить ему изрядную прибыль, однако в действительности если не все барыши, то львиную долю их наверняка забирал сам дон Хенаро.

— Что же нам теперь делать, племянник? — спросил меня дядя.

— Как что? Работать.

— Где? У кого?

Дядин вопрос поставил меня в тупик.

— Я гожусь только в чиновники, — продолжал дядя. — Уволить меня сейчас, когда я меньше всего этого ожидал, лишить единственного источника средств, которым я располагаю, — да ведь это же несправедливо, это жестоко! Ах, если бы я знал заранее!

XXII. Родственнички ссорятся

Остаток дня дядя провёл в молчании, а с наступлением сумерек велел мне собираться, и мы отправились к дону Хенаро.

Явившись в гостиницу, где квартировал наш покровитель, мы застали его ещё за столом вместе с несколькими друзьями. Они курили душистые сигары и маленькими глотками неспешно потягивали из чашечек превосходный кофе: отужинав, они развлекали друг друга пикантными историями. Компания встречала каждый очередной анекдот громким и дружным хохотом, ничуть не беспокоясь, не мешает ли он тем, кто сидит за другими столами, дон Хенаро заметил нас ещё в дверях, но засунул руки в карманы и отвернулся, давая понять, что он раздосадовал нашим появлением. Поэтому мы отправились наверх и в ожидании кузена уселись на скамеечку, стоявшую около двери его номера. Может быть, здесь, без свидетелей, он будет памятливее и любезнее с нами.

— Дядя, зачем мы пришли сюда? — спросил я, так как побаивался предстоящей встречи.

— Зачем? А вот увидишь! — отозвался он с видом, не предвещавшим ничего хорошего.

Вскоре дон Хенаро прошествовал мимо нас и скрылся у себя в комнате. Дядя вошёл следом за ним и поздоровался. Дон Хенаро опять не заметил нашего присутствия, но дядя снова повторил слова приветствия, и нашему кузену не осталось ничего другого, как удостоить нас вниманием.

— Это ещё что такое? Что за комедия? — осведомился он.

— Спокойнее, братец: сейчас мы обо всём потолкуем, — с явной иронией отозвался дядя.

— Запомните: мне не до шуток, и я не намерен выслушивать ваши жалобы, — предупредил дон Хенаро.

— Мы явились сюда не шутить и не жаловаться, — с решительным жестом ответил дядя.

Дон Хенаро пришёл в такую ярость, что сразу не смог толком выразить свои мысли и судорожно дёргал головой и руками.

— Вот оно что! Нет, я не сяду, потому что не желаю разговаривать с вами. Я требую, чтобы вы убрались отсюда — вы и без того мне слишком надоели. Проваливайте! О, страна мошенников!

— Да, мы уйдём, но не прежде, чем разочтёмся за кое-какие дела, которые устроили для вас в канцелярии.

— Мне не за что рассчитываться с вами, понятно? Никаких дел у меня с вами не было, понятно?

— Неужто? Вы что-то слишком быстро забыли об отчётах!

— Вы мелете вздор, понятно? Какие ещё отчёты? Вы, верно, явились испытывать моё терпение? Клянусь жизнью, я этого не допущу!

— Есть люди, которые могут кое-что вспомнить…

Дон Хенаро внимательнее, чем раньше, выслушал эти слова и уставился на дядю испытующим взором.

— Да, я знаю людей, которые при необходимости пойдут в свидетели, поэтому нам лучше всё уладить полюбовно.

Дон Хенаро был изумлён. Я в не меньшей степени дивился дядиным речам и твёрдости, с какой он вёл разговор.

Чтобы скрыть своё замешательство, дон Хенаро заходил взад и вперёд по комнате.

Наконец он пробормотал:

— Хорошо, хорошо, Висенте. Приходи в другой раз — теперь мне надо уйти. Ты ни в чём не виноват — вся вина на мне: ведь это я столько времени опекал такого бессовестного человека. А значит, мне и расплачиваться.

— Считай как хочешь. Но всё-таки я желал бы непременно сегодня закончить дело, чтобы не надоедать тебе ещё раз своими претензиями.

— В таком случае я готов, — согласился дон Хенаро, усаживаясь и указывая нам — дяде и мне — на два стула.

Мы с дядей сели против дона Хенаро.

— Я буду краток, — начал дядя. — Я хотел бы получить долю, причитающуюся мне за хлопоты по делам, которые мы устраивали вместе. Я никогда бы её не потребовал, но у меня нет средств, а вы бросаете меня на произвол судьбы.

Эти слова произвели на дона Хенаро то же действие, что удар хлыстом, и, чтобы скрыть это, он насмешливо поглядывал на дядю, время от времени повторяя:

— Да неужели?

— Да, сеньор, вы прекрасно всё знаете, — отвечал дядя. Он то обращался к дону Хенаро на «ты», то вновь переходил на почтительное «вы».

— Сколько же я тебе должен? — спросил дон Хенаро.

Теперь уж дядя не нашёлся, что ответить: он был твёрдо убеждён, что дон Хенаро ему должен, но как и сколько — этого он не знал. Дон Хенаро заметил нерешительность дяди и, так как немногие могли бы потягаться с ним в изворотливости, сразу сообразил, что сказать:

— Как только тебе закроют кредит, приходи ко мне за деньгами, хоть я толком и не знаю, должен я тебе или ист. По рукам?

— Но неужели вы никогда не думали о том, что меня следует как-то вознаградить за мою самоотверженность?

— Самоотверженность? Ха-ха-ха! Не смеши меня, Висенте, — с деланной весёлостью прервал его дон Хенаро.

— Да, это была самоотверженность, — настаивал дядя. — Вы не раз заставляли меня рисковать. Я, может быть, дурак, но не настолько, чтобы не понять ваших махинаций.

— А разве ты ничего не выгадывал на них? — спросил дон Хенаро.

— И это говорите мне вы!

— А кому же ты обязан всем, что ты есть и что у тебя есть? Разве не я пригрел тебя, глупец, когда ты приехал на остров, даже не зная, куда податься? Разве не ты обещал целиком и полностью довериться моему руководству, неблагодарный? Кто подыскал тебе должность, которая до сих пор давала хорошее жалованье… и кое-что ещё, бездельник? Ну, кто?

— Всё это я понимаю и за всё признателен вам, но сейчас я хочу получить то, что мне причитается, и… будем квиты.

— Да бывал ли на свете пустомеля наглее! — закричал дон Хенаро, яростно топнув ногой.

Дядя спокойно изрёк:

— Я прошу только то, что мне причитается, и шуметь тут нечего — деньги мои.

— Послушай. Висенте, оставим это, — воскликнул дон Хенаро, бледнея от бешенства. — Если я что тебе должен, требуй через суд. А теперь убирайся.

Дядя не соизволил даже пошевельнуться.

— Чего же ты ждёшь?

— Денег! — ответил дядя таким тоном, что у дона Хенаро помутилось в глазах от злобы.

— Уйдёшь ты или нет? — заорал он, хватая стул и грозя раскроить дяде череп.

Однако дядя не дрогнул и лишь приговаривал:

— Ну, ударь, дружище, ударь, попробуй…

— Ладно, — заключил дон Хенаро, ставя стул на место. — Закончим миром наше веселье. Будь добр, Висенте, выйди из комнаты.

На этот раз дядя встал, направился к двери, но на пороге обернулся и спросил:

— Значит, полюбовно дело не уладить?

— Мне улаживать нечего. Если я тебе должен, ты знаешь, куда обратиться, понятно? Кто уверен в своих правах, тот сумеет отстоять их перед судом. Страна мошенников!

— Ну, хорошо, однако вам не поздоровится!

— Дружище, не смеши меня! — процедил дон Хенаро, почти не разжимая губ, на которых теперь не играла усмешка, а скорее кипела разлившаяся желчь.

— Итак, до скорого свидания, превосходительный и сиятельный сеньор дон Хенаро де лос Деес.

— Провались ты в тартарары!

— Спасибо.

— Неблагодарный!

— Жулик!

— Дубина!

— Каналья!

С этими любезностями расстались в тот вечер два старых приятеля.

XXIII. Дон Хенаро капитулирует

Рассвет следующего дня мы встретили в тюремной камере.

Почему? Сие нам было неизвестно. Непредвиденные события, разыгравшиеся ночью, повергли нас в состояние полной подавленности.

Однако наша взбудораженная память с неукоснительной точностью воспроизводила все подробности происшедшего. Началось с того, что в полночь нас разбудил громкий стук: кто-то колотил в дверь нашего жилища толстой палкой.

К нам в каморку вломились три человека. Один из них отрекомендовался надзирателем городской тюрьмы и объявил, что намерен отвести нас туда и посадить в камеру. Второй держал в руках палку с острым железным наконечником и большой фонарь, свет которого ударил нам в лицо и ослепил нас на некоторое время. Третий принялся обыскивать комнату и подгонять нас, требуя, чтобы мы оделись как можно скорее. Мы с дядей были настолько ошеломлены, что повиновались без малейшего возражения. Когда мы спускались вниз, в свете фонаря, на мгновение рассеявшем мрак, нам почудилось, что между лестничными балясинами мы видим фигуру дона Хенаро и что он пытается спрятаться в тёмном углу. Однако мы так никогда достоверно и не узнали, был ли это действительно он.

Нас втолкнули в наёмную карету, и в течение четверти часа мы слышали только однообразный стук колёс нашего экипажа по булыжнику пустынных и мрачных улиц. Наконец он остановился перед огромным зданием, куда нас и заставили войти. Четыре массивных железных двери, заскрежетав ржавыми петлями, поочерёдно затворились за памп. Мы пересекли просторный квадратный двор. В конце его лунный свет нарисовал на земле два больших ярких треугольника. Мы прошли мимо камер с крепкими решётками, за которыми время от времени мелькали измождённые бледные лица. При свете фонаря, который держал в руке наш проводник, глаза узников как-то странно блестели. Нас остановили у дверей узкой камеры. Оттуда пахнуло сыростью, словно из затхлого подземелья, куда долгое время не проникали ни солнце, ни свежий воздух.

Провожатые втолкнули нас в этот погреб, с грохотом заперли тяжёлую железную дверь и ушли.

По мере того как удалялся свет фонаря, тени от прутьев решётки, увеличившись до огромных размеров, двинулись, как некие странные фигуры в фантастическом шествии, по стенам нашей вонючей камеры, пока не достигли края решётки, где слились друг с другом и исчезли совсем.

Всё погрузилось в безмолвие и мрак.

Я стал ощупью искать противоположный угол камеры и добрался до него гораздо быстрее, чем предполагал: наша ужасная темница была настолько мала, что, сделав два-три шага, человек уже наталкивался на решётку или на одну из стен.

Я уселся в углу и несколько часов подряд дрожал от пронизывающего холода, причиной которого была страшная сырость. Во рту у меня всё пересохло и ощущалась горечь, в висках стучало. Так я и сидел, не в силах отдать себе отчёт, что же со мной происходит.

Часов в семь утра в камере забрезжил рассвет. В окошко, расположенное пол самым потолком и забранное железными прутьями, которые были выкрашены чёрной, краской и усажены шипами, неторопливо заглянуло солнце. Оно вычертило на полу большой квадрат, осветивший темницу желтоватым светом и вселивший мне в душу неизбывную тоску. Какую глубокую печаль нёс с собой этот свет! Казалось, он рождён не солнцем, а умирающим пламенем гаснущей свечи.

Время от времени тишину нарушал звон кандалов, взрывы хохота, угрозы и голоса людей, говоривших на странном жаргоне и изрыгавших самые страшные богохульства.

Часов в девять я услышал звук шагов. Казалось, кто-то идёт по длинной сводчатой галерее.

Шаги приближались.

Человек подошёл к решётке нашей камеры, и по очертаниям его фигуры я узнал пришельца: это был дон Хенаро. Прикрыв рукой глаза, чтобы его не слепили солнечные блики, и прижавшись лицом к прутьям, он долго стоял, вглядываясь во мрак камеры.

Когда я увидел дона Хенаро, меня словно обдало холодом. Я подумал о том, как подло он отомстил нам.

— Эй! Вы тут? — спросил дон Хенаро.

Мы не могли вымолвить ни слова.

— Ба, да здесь, кажется, никого нет! Эй, Висенте, ты где? А ну, вставай! Что? Закрыто?

Ключ в замке повернулся, и дверь нашей тесной камеры отворилась.

— Э, да вы неплохо устроились, хотя тут, конечно, скучновато и света мало! Не правда ли, друзья мои? — шутливым тоном произнёс дон Хенаро, входя в нашу темницу.

Мы с дядей благоразумно помалкивали.

— Да что же это такое? Уже загрустили? Напрасно — вам нечего бояться! Сразу видно, что вы — новички в таких делах ничего не смыслите.

Весёлость дона Хенаро была нам крайне неприятна как по причине положения, в котором мы находились, так и потому, что нам редко доводилось видеть нашего родственника таким разговорчивым и весёлым.

— Судья ещё не заходил к вам? — спросил он нас.

Мы с дядей вздрогнули. «Судья! Как! К нам должен зайти судья? Значит, мы столкнёмся лицом к лицу с представителем земного правосудия?» — подавленно думали мы.

— Мой вопрос огорчил вас? — прервал наши размышления дон Хенаро.

— Значит, нам придётся разговаривать с судьёй? — пролепетал дядя.

— Да, дружище. А что? Не бойся ничего — я здесь и, как всегда, помогу тебе, хотя ты и показал себя столь неблагодарным.

Эти слова дон Хенаро произнёс с такой неподдельной искренностью, что дядю охватило желание пасть к ногам своего покровителя и попросить у него прощения. Сказать по правде, я и сам отчасти испытывал подобное стремление. Мы чувствовали себя столь несчастными и беззащитными, что, если бы в ту минуту нам предложил свою слабую поддержку малый ребёнок, мы, не колеблясь, приняли бы и её.

— Повторяю: вам нечего бояться — всё будет только чистой формальностью. Понятно? — говорил дон Хенаро, всячески успокаивая нас и ободряюще похлопывая по спине.

Затем он подмигнул нам:

— Я всё улажу, понятно? Но смотрите, ни на шаг не отступайте от моих указаний, иначе вы погибли.

Мой дядя раз сто клятвенно заверил его, что в точности повторит всё, чему его научит наипревосходительный и высокороднейший сеньор. (В эти тяжёлые минуты мой дядя забывал, что доводится дону Хенаро двоюродным братом, и благоразумно остерегался обращаться к нему на «ты».)

Дон Хенаро вынул часы, взглянул на них и продолжал:

— Через несколько минут сюда явится судья и допросит вас. Вы обвиняетесь в подделке счетов, описей… и ещё в какой-то ерунде. Но всё это одна видимость. Другие вытворяли дела похлеще, а их даже не потревожили… Но кто-то должен был полететь со своего места, — понятно? — и этими горемыками оказались вы. Всё довольно просто. Понятно? Весьма просто.

Несмотря на кажущееся спокойствие и хладнокровие, о каким говорил дон Хенаро, пытаясь ободрить нас, мы с дядей отнюдь не перестали дрожать от страха. Последние слова дона Хенаро прозвучали для нас словно гром среди ясного неба: уже и раньше нас не раз мучила совесть, несмотря на успокоительные заверения дона Хенаро, неизменно старавшегося развеять наши сомнения.

— Когда судья станет задавать вам вопросы, отвечайте с величайшей осмотрительностью и не впутывайте в дело никого другого, понятно? Уразумели? Никого!

— Но… — пробормотал мой дядя.

Дон Хенаро сделал нетерпеливый жест.

— Висенте, — холодно сказал он, — не спорь, потому что на сей раз упрямство тебя погубит. Поговорим начистоту, но не думай, что я чего-то боюсь. Я просто предупреждаю тебя — лучше всё предусмотреть заранее. Если тебя спросят, участвовал ли я в этих делах, отрицай категорически и полностью. Уразумел? Понял?

Как же было дяде не уразуметь и не понять? Ведь если бы дон Хенаро приказал ему проломить головой стену, он и тогда не поколебался бы.

— Не забывай, что я тебе сказал, понятно? Запомни всё до последнего слова — ведь это касается тебя не меньше, чем меня, — повторил дон Хенаро, берясь за ручку двери.

Дядя рассыпался в заверениях.

— Хорошо, хорошо. А пока что мне придётся снова запереть вас в этой дыре. Я попал сюда лишь благодаря особому разрешению, которое удалось получить только мне. Да вот ещё что, Висенте: ни ты, ни твой племянник не должны даже словом обмолвиться о том, что вы с кем-либо разговаривали, с тех пор как вас заперли за решётку. Надеюсь, понятно?

И дон Хенаро вышел. Его уверенные шаги прозвучали по длинному коридору и постепенно затихли вдали. Вновь воцарилась глубокая тишина.

Прошло немало времени, прежде чем мы опять услышали тяжкую поступь целой группы людей, приближавшихся к дверям камеры. В тишине звучали их голоса — голоса счастливцев, которым неведомо, что такое беда. Двери нашей темницы распахнулись, и к нам вошли три человека. Один с важным видом остановился у двери и гнусавым голосом, от которого у меня внутри всё задрожало, возвестил:

— Сеньор судья!

Судья! Вот и настал страшный миг — передо мной стоял представитель закона и правосудия!

Однако со мной произошло то, что часто случается в жизни: когда я наконец оказался перед судьёй, весь мой страх рассеялся. Я почувствовал себя так, словно с плеч у меня нежданно свалился тяжёлый груз.

Ах, моё воображение нарисовало мне образ идеального судьи. — сеньора высокого роста, с благородной и важной осанкой и суровым лицом. Но когда я увидел перед собой живого судью и сопровождавших его особ, все прежние представления, заставлявшие учащённо биться моё сердце, разом вылетели у меня из головы.

Судье потребовалось всего полчаса, чтобы выведать у меня и дяди всё, что ему хотелось узнать. Он подзадоривал нас, вызывая на спор друг с другом, но о доне Хенаро не обмолвился ни словом. Затем он, любезно улыбаясь, распрощался с нами, и мы с дядей почувствовали себя предовольными, словно мальчишки, увидевшие долго болевший зуб в щипцах врача.

— Однако всё это не так уж страшно, как нам казалось, — решили мы.

В полдень нас перевели в более просторное и удобное помещение, где было почти достаточно воздуха; окна камеры выходили на большой двор, выложенный в некоторых местах мраморными плитами.

Здесь, к немалому нашему удивлению, мы встретились о некоторыми сослуживцами.

— И вы тоже здесь? — спросили мы.

— А как же иначе! — услышали мы в ответ.

— Но почему?

— Нет, вы только посмотрите на них! — воскликнули они, разразившись хохотом. — Да потому, что свалили наших начальничков.

XXIV. Интермеццо

Прошло немало дней. Жизнь наша между тем протекала гораздо приятнее, чем до переселения сюда. Дон Хенаро всячески радел о наших удобствах. Он лично оплачивал все расходы и, надо отдать ему должное, показал себя очень щедрым. Завтра кали и обедали мы роскошно, и почти всегда с нами за столом сидел сам дои Хенаро. Он был душой общества и зачинщиком всех проделок, которые мы устраивали, чтобы скрасить тяготы заключения. Он вёл себя как любящий отец, готовый выполнить малейший наш каприз. Он проявлял к нам величайший интерес и обходился с нами так любезно и деликатно, что самой тяжёлой для нас была минута, когда дон Хенаро собирался уходить, хотя он неизменно обещал нам при этом вернуться через несколько часов.

Но в одно прекрасное утро узники проявили нечто вроде всеобщего неповиновения дону Хенаро. Сперва они только роптали, но под конец решили пригрозить дону Хенаро, что выведут его на чистую воду, если он в самом скором времени не вызволит их всех из тюрьмы.

— Нам не следует так поступать, — отважился возразить один из наших сотоварищей, мужественно восстав против мнения всей камеры.

— Это почему же?

— Всё-таки он вёл себя по отношению к нам вполне прилично.

— Мы торчим здесь по его милости! — закричали некоторые.

— Вот именно — только из-за него! — яростно завопили другие.

Беседа начинала смахивать на бунт: над некоторыми головами уже взметнулись кулаки.

— Сеньоры, вы что, одурели? — вдохновенно заорал мой дядя. — Взгляните, что нас ждёт, если у нас хватит глупости передраться.

С этими словами он указал на двух надзирателей, которые, казалось, были целиком поглощены разговором, но на самом деле искоса поглядывали в нашу сторону, крепко сжимая в руках дубинки. Так удалось успокоить брожение умов.

Едва дон Хенаро увидел нас в то утро, как он с необычайной проницательностью угадал, что произошло нечто серьёзное; хотя он и пытался скрыть волнение под напускной весёлостью, побледневшее лицо выдавало беспокойство, закравшееся в его душу.

— Сеньоры, у меня добрые вести, — объявил он. — Такие, что лучше и не придумаешь. Очень скоро всё уладится. Я завёл влиятельные знакомства. Конечно, потребовались кое-какие жертвы… понятно? Но я считаю, что сколько бы я для вас ни сделал, друзья мои, всё это будет лишь ничтожной платой за ваши заслуги.

Никто не ответил, никто даже лёгким кивком головы не одобрил речь дона Хенаро: одни и то же слова, ежедневно повторяясь, перестали оказывать желаемое действие.

Дон Хенаро, стараясь изобразить улыбку, осведомился:

— В чём дело? Случилось что-нибудь неприятное? Так расскажите поскорее, понятно? Вы же знаете — я весь в пашем распоряжении.

— Сеньор дон Хенаро, — сурово начал, выступая вперёд, тот, кто явился зачинщиком утренних беспорядков. — Так дольше продолжаться не может. Мы полагаем, что если нас хотят наказать, то мы уже достаточно наказаны, тем более что, кроме нас, виноваты ещё и другие. Их место — рядом с нами, но они живут в своё удовольствие и в ус не дуют.

— Полно ребячиться… понятно? — прервал его дон Хенаро. — Трудно поверить, что вы хотите причинить зло другим лишь потому, что сами не сумели вывернуться. Вам станет легче, если сюда попадут и те, кому удалось спастись? Разве это великодушно с вашей стороны? Разве, будь они на вашем месте, вы похвалили бы их за намерение сделать и вас несчастными? Кому бы это помогло? Неужели вам хочется, чтобы и другие терпели то же, что вы? Вам от этого будет лучше, а?

Никто не возражал.

Однако дон Хенаро был ещё далеко не уверен, что его речи оказали должное действие на аудиторию; поэтому он продолжал увещевать нас, придавая голосу самые медоточивые интонации. Затем он принялся водить нас поодиночке в дальний угол тюремного двора, где пытался убедить и растрогать каждого собеседника просьбами, обещаниями и красочным описанием его, дона Хенаро, забот о нас, неблагодарных, да, неблагодарных, ради которых он принёс столько жертв и провёл столько бессонных ночей.

Последними он отозвал дядю и меня.

— Видали! — воскликнул он, изображая самое искреннее негодование. — Эти дураки решили погубить меня. И это теперь, когда дней через десять они выберутся отсюда!

При этом известии мой дядя не смог скрыть своего ликования: ведь если нам жилось так недурно даже в тюрьме, то уж на воле мы и подавно заживём лучше, хотя бы потому, что сможем наслаждаться полной свободой.

— Вы тоже выйдете отсюда, понятно? Я сам всё устрою. Дело за малым — я жду удобного случая. Поэтому постарайтесь убедить этих болванов, что их непослушание принесёт всем огромный вред.

Битый час увещевал нас дон Хенаро подобным образом, а мы вновь и вновь клялись исполнить все его желания.

Не преувеличу, сказав, что обед в тот день стал настоящим праздником примирения. Все мы были так довольны новостями, принесёнными доном Хенаро, и так раскаивались в своём поведении, что каждый лез из кожи, лишь бы загладить свою вину перед нашим покровителем.

А он был так оживлён, так сыпал шутками и остротами, что даже мы, узники, на какой-то миг забыли о своей горькой доле и сочли себя счастливейшими в мире людьми. Остаток дня он провёл с нами, зорко следя, чтобы воодушевление, которое он вселил в нас за обедом, не исчезало ни на минуту. Наконец настал вечер, и дон Хенаро распрощался с нами.

Мы были совершенно восхищены им, чувствовали необычайный прилив сил, и если утром были готовы призвать на его голову все беды и причинить ему любое зло, то вечером с радостью ринулись бы защищать его от целого войска, если бы таковое осмелилось напасть на нашего кумира. С уст почти всех узников поочерёдно срывалась одна и та же фраза:

— О, какой добрый, прекрасный человек дон Хенаро!

XXV. Заключительный аккорд

Снова прошла почти педеля. Вечер был холодный, дождливый, ненастный, и мы улеглись спать раньше обычного.

Грозные и частые раскаты грома гулко раздавались под сводами тюрьмы. Двор то погружался в полную темноту, то озарялся вспышками молнии, и в эти секунды на полу и на стенах с невероятной быстротой мелькали очертания толстых тюремных решёток. Всё вокруг было пропитано сыростью, и людей пробирал озноб. Гроза всегда представляет собой внушительное зрелище; нам же, сидевшим в тюрьме, всё казалось особенно мрачным и зловещим. Никто не спал; мы лежали на койках, с головой укрывшись одеялами, и не осмеливались заговорить. Казалось, что могучий грохот грома заставил умолкнуть наши слабые голоса. Мы были объяты каким-то суеверным всеподавляющим страхом. Дождь лил как из ведра, и его однообразный шум ещё больше усиливал нашу тоску.

На миг молнии погасли, но сразу же вслед за тем нас ослепила необычайно яркая вспышка и, казалось, прямо на наши головы обрушился страшный раскат грома, от которого все мы невольно вздрогнули.

При свете оглушительного залпа небесной артиллерии за квадратным окном нашей камеры, сплошь забранным железными прутьями, нам почудилась тёмная человеческая фигура. Видение, словно зловещий чёртик в языках пламени, ещё долго плясало перед нашими ослеплёнными взорами. Но прежде чем мы пришли в себя после этого ни с чем не сравнимого грохота, до нас отчётливо донёсся чей-то повелительный голос:

— Вставайте! Но только тихо!

Голос показался нам знакомым.

— Эй! Вы что, оглохли? Ещё раз говорю: вставайте и быстро одевайтесь! Не теряйте времени! Всё улажено! Пошевеливайтесь!

Эти короткие приказания, отданные быстрым шёпотом, вселили в нас надежду, и сердца наши исполнились радостью.

— Эй! Это я! — снова раздался голос.

Больше повторять ему не пришлось. Мы поняли всё. Дон Хенаро — вот кто говорил с нами. Все мигом вскочили на ноги и через несколько секунд были уже готовы.

— В оконной решётке нужно отогнуть два-три прута. Вот подпилки и молоток.

— За работу!

Минут через десять в окне было проделано отверстие: оно должно было изображать лаз, через который мы якобы совершили побег. Когда последний из нас покинул камеру, дон Хенаро преспокойно запер дверь и отдал связку ключей человеку, сопровождавшему его. Пока мы возились с решёткой, незнакомец всё время стоял на страже в коридоре, чтобы предупредить нас о малейшей опасности.

Дон Хенаро почти на ощупь повёл нас по тёмным коридорам и отделениям тюрьмы и вскоре остановился перед маленькой деревянной дверью. Здесь он распрощался со своим спутником, и мы услышали звон монет, передаваемых из рук в руки.

Дверь выпустила нас на волю и затворилась за нами. Несмотря на непогоду, мы с безмерным наслаждением вдыхали воздух свободы, которого были лишены уже несколько месяцев. Как он был приятен после зловония параши и грязной тюремной больницы, размещённой на верхнем этаже здания.

Дон Хенаро приказал нам двигаться вдоль стены, соблюдая полное молчание, и несколько минут мы шли под проливным дождём, шлёпая башмаками по грязи.

Наконец мы оказались за кучей толстых досок, сваленных на краю какого-то пустыря, и дон Хенаро велел нам остановиться. Он довольно долго говорил с нашими товарищами по камере, а затем подошёл к нам с дядей и объявил:

— Эти двое пойдут со мной — их я не могу оставить. Вы же отправляйтесь с богом, и доброго вам пути! Самое главное — осторожность, понятно?

Мы услышали, как удаляются наши сотоварищи, ступая по грязи и лужам. Когда их шаги затихли, дон Хенаро приказал:

— Теперь следуйте за мной и во избежание неприятностей держитесь на некотором расстоянии: группа людей может вызвать подозрения.

Сделав несколько шагов, мы очутились у прибрежных скал, о которые с глухим рёвом разбивались морские волны, оставляя на них длинную светящуюся полосу, дон Хенаро присоединился к нам.

Дождь и ветер слегка утихли. Удары грома уже не раскатывались с таким оглушительным треском, как раньше, но от стремительных молний было всё ещё светло, как днём. Мы шли с трудом: неровности почвы и острые выступы скал рвали вашу изношенную обувь.

Наконец, насквозь промокнув под дождём и брызгами разбушевавшегося моря, мы добрались до наполовину разобранных купален, голые подпорки и покосившиеся навесы которых мы приметили ещё по дороге, когда они при вспышках молний появлялись на секунду на фоне моря, похожего на огромный котёл с расплавленным оловом.

Всякий раз, когда молнии прорезали небо, дон Хенаро шёпотом приказывал:

— Пригнитесь!

И мы ложились в расщелины скал. Мы двигались вперёд, а сердца паши, охваченные невыразимой тревогой, бешено бились.

Отойдя на несколько шагов от купален, дон Хенаро дважды свистнул, и тотчас со стороны моря, словно эхо, раздался дважды повторенный свист.

— Ни слова! — шепнул нам на ухо дон Хенаро. — Будьте осторожнее, или мы погибли.

Мы сделали ещё несколько шагов.

— Готово? — спросил дон Хенаро.

— Да, — отозвался чей-то голос. — Давайте их быстрее, чёрт побери!

— Да куда же ты девался, дьявол? Где ты? — закричал дон Хенаро.

— Здесь я, — снова послышался тот же голос.

Мы пошли на зов.

— Ну, а теперь вам придётся превратиться в тюки с контрабандным тряпьём, — предупредил нас дон Хепаро.

— Как это? — с тревогой осведомились мы.

Но дон Хенаро не успел дать исчерпывающие объяснения: незнакомец, откликавшийся на свист и вопросы нашего кузена, находился уже совсем близко.

— Где же тюки? — спросил он.

— Здесь, — ответил дон Хенаро.

— Помочь вам погрузить их в лодку?

— Нет, они не тяжёлые. Справлюсь одни, раз уж до пёс до места. Ступай к лодке и держи её наготове. Сколько у тебя пар вёсел?

— Четыре, как вы велели.

Незнакомец ухватился за конец верёвки, привязанной к прибрежным камням, и подтащил лодку к берегу.

— Готово!

— Да тебе просто цены нет! А если бы тебя увидели?

— Пустяки! Сказал бы, что ловил акул.

Дон Хенаро крепко стиснул паши руки, и этого было достаточно — мы его поняли.

Одним прыжком махнули мы следом за ним в маленькое судёнышко. В лодке мы сразу постарались превратиться в настоящие тюки или узлы, в чём нам помогла не столько наша готовность проделать эту операцию, сколько кромешная тьма грозовой ночи. Мы скрючились на дне лодки и затаились, не смея шелохнуться.

— Давай! — закричал дон Хенаро. Незнакомец, видимо, какой-то бедный рыбак или лодочник, прыгнул в шлюпку, уселся на переднюю банку и навалился на вёсла. Молнии, потухшие на минуту, словно для того чтобы помочь нашему бегству, засверкали ещё яростнее.

— Пресвятая Мария! Проклятая гроза! С тех пор как у меня пробились усы, я не помню такой дьявольской непогоды! — ворчал лодочник. — Если так будет продолжаться, когда пойдём мимо крепости Морро, нас наверняка приберёт нечистый.

— А ты не подходи к ней близко, — посоветовал дон Хенаро.

— Понятное дело, попытаюсь её обогнуть.

На несколько минут воцарилась тишина. Не слышно было ни размеренных всплесков вёсел, ни рёва волн.

Не в силах превозмочь любопытства, которое в немалой степени увеличивал страх перед близкой опасностью, мы боязливо приподняли головы и разглядели величественный мол перед крепостью. Через равные промежутки времени над нею вспыхивал мигающий маяк, который, медленно вращаясь, вонзал в непроглядную тьму, окутывавшую всё вокруг, свой луч, похожий на острый блестящий клин.

О подножье утёса, на котором возвышалась крепость, с грохотом разбивались волны. Они взметали к небу столбы пены, горевшие беловатым пламенем, и казалось, что это призраки пляшут на скалистом берегу.

Шлюпка плыла, едва-едва не задевая бортом прибрежные утёсы, а высоко над нею, прорезая мрак, металось светящееся лезвие — луч маяка. В небе вспыхнула молния и ярко осветила морской простор.

— Стой! — раздался с крепостной стены крик часового.

Лодочник злобно выругался и в ужасе задрожал.

— Молчать! Понятно? — рявкнул дон Хенаро, рукой зажимая лодочнику рот.

Тот попытался протестовать.

— Где другие вёсла? — бешено прошипел дон Хенаро.

— Вон они.

— Все на вёсла!

— Что вы задумали?

— Все на вёсла!..

— Но ведь нас только двое!

— Молчи, болван! Пошевеливайся! — властно бросил дон Хенаро.

Лодочник достал вёсла.

Дон Хенаро, угостив нас парой пинков, приказал:

— Эй! Поднимайтесь! Висенте, бери эти вёсла, а ту пару дай своему племяннику.

— Проклятье! — завопил лодочник.

— Да замолчишь ли ты, скотина? — гаркнул дон Хенаро; затем, обращаясь к нам, спросил: — Грести умеете?

— Нет, — ответили мы.

На этот раз яростно выругался уже дон Хенаро.

— Тогда учитесь. Смотрите, как это делается: вот так, так… Наши головы в опасности… Смотрите, как гребут… Надо скорей удирать отсюда… понятно?

Всё это было сказано и сделано быстрее, чем прочтёт об этом читатель.

Часовой повторил оклик три раза, после чего, заглушая шум дождя, далёкие раскаты грома и гул неспокойных волн, загрохотали ружейные выстрелы.

При свете новой молнии мы заметили, что к нам приближается шлюпка, набитая солдатами; в их руках мрачно поблёскивали ружья с примкнутыми штыками. К счастью, в шлюпке гребло лишь двое, она не была такой маленькой и лёгкой, как наша, и сидело в ней слишком много народу. Всё это замедляло её ход.

У нас в лодке слышно было только частое дыхание испуганных и усталых людей. Вёсла бесшумно опускались в воду.

В те времена, к которым относится наш рассказ, многие кубинцы тайно покидали остров — то ли по причине недовольства существующими порядками, то ли из отвращения к подлой политике властей, для которых достаточно было малейшего подозрения или корыстного доноса, чтобы любой человек стал жертвой чудовищного произвола. Береговая стража, особенно в окрестностях Гаваны, была усилена. Часовым на фортах у входа в порт были даны самые строгие инструкции. Каждого, кто не подчинялся чрезвычайным мерам, наказывали со всей суровостью и неукоснительностью; поэтому, захвати солдаты нашу шлюпку, нам не помогло бы даже влияние дона Хенаро.

Когда мы увидели, что преследователи, потеряв надежду догнать нашу лодку, повернули обратно, нас охватило ликование. Видимо, наша смелость окончательно сбила их с толку.

Почувствовав себя в безопасности, лодочник опять возроптал:

— Это обман! Вы же говорили, что нужно переправить два тюка…

— А разве это не так? Разве на вёслах сидели не два тюка? — шутливо прервал его дон Хенаро.

— Какие тюки? Это же два человека. Клянусь пресвятой Марией, с тех пор как у меня пробились усы, я никому не спускал таких шуточек. Знай я наперёд, я ни за какие деньги не согласился бы ехать с вами. Ведь если бы нас заарканила стража, нам бы не сойти живыми на берег. Ну и дела, чёрт подери!

Луч маяка всё ещё освещал преследовавшую нас шлюпку, но мы уже едва различали её вдали.

Дон Хенаро, раньше налегавший на вёсла старательнее всех нас, вскочил теперь на ноги. Он пристально вглядывался во мрак.

— Чёрт возьми! Темно, хоть глаз выколи, а на шхуне ни огонька, — заметил лодочник.

— Глупец! Зачем им огонёк? Они ведь не такие болваны, как ты, — отозвался дон Хенаро.

Голос лодочника с самого начала показался мне знакомым, теперь же я с полной уверенностью мог утверждать, что он принадлежит Доминго.

Сколь непохожа была наша нынешняя встреча с ним на ту, первую, когда он с таким радушием бросился к нам на шею!

Тогда дядя стеснялся, видя, как непринуждённо обращается к нему на улице человек из народа, народа той страны, где дядя намеревался занять самую лучшую должность. Теперь краснеть пришлось бы Доминго, если бы он узнал нас с дядей.

Мы глядели туда же, куда не отрываясь смотрел дон Хенаро.

— Суши вёсла! — скомандовал он. — Держи левей! Подгребай медленно!

Наконец мы разглядели большой корабль, чей чёрный силуэт неясно вырисовывался на фоне моря.

— Вот мы и прибыли! — воскликнул дон Хенаро.

Эти слова, произнесённые с каким-то странным дьявольским ликованием, вселили в нас ужас. Мы прибыли! Куда? Зачем? Что он задумал сделать с нами? Сомнения не давали нам покоя, мы испытывали страстное желание спросить дона Хенаро, чтобы рассеять их, но не решались рта раскрыть, помня о предостережениях, которые нам сделал наш спаситель. Жаловаться мы тоже не смели. Наконец шлюпка подошла к кораблю и раза три стукнулась о борт.

Дон Хенаро снова дважды свистнул. С палубы тотчас же послышался ответный свист.

Лодочник бросил вёсла и, упираясь руками в борт шхуны, подвёл шлюпку, почти касавшуюся корабельной обшивки, к середине судна, где уже была спущена верёвочная лестница.

— Следуйте за мной, — приказал нам дон Хенаро, ставя ногу на первую ступеньку.

Мы подчинились, не проронив ни слова.

— А ты, — обратился он к лодочнику, — жди и не бойся. Пока я здесь, ничего с тобой не случится.

Оказавшись на борту шхуны, мы по голосам узнали почти всех наших сотоварищей по заключению, а теперь по свободе, с которыми, как помнит читатель, мы расстались совсем недавно.

— Ну как, все здесь? — спросил дон Хенаро.

— Да, все, — ответили ему.

— Хорошо. А я привёз последних.

Пошептавшись кое с кем из недавних узников, дон Хенаро отвёл нас на корму шхуны и, убедившись, что никто посторонний его не услышит, сказал нам с тоской в голосе:

— Вот вы и в безопасности. Теперь вы можете оценить, что я сделал для вас: только что, дорогие кузены, я поставил ради вас на карту свою репутацию и даже голову. Эта шхуна доставит вас в Мексику. Будьте благоразумны в пути, а высадившись на берег, доверьтесь судьбе: Мексика страна богатая и процветающая, а вы люди трудолюбивые и настойчивые и потому скоро добьётесь удачи, я в этом не сомневаюсь. Будь это не так, я постарался бы удалить вас из Гаваны, не ввязываясь в дело сам. Не возвращайтесь сюда никогда или, по крайней мере, до тех пор, пока вы не будете полностью уверены, что вас никто не станет беспокоить. Я сделал для вас, друзья, всё, что было в моих силах, понятно? Но счастливая звезда, светившая нам, закатилась, едва взойдя. Будь мы похожи на стольких людей, у которых нет совести, мы могли бы изрядно поживиться. Я не виноват — никто не может побороть судьбу, если счастье отвернулось от него, понятно? Уезжайте с миром, дорогие кузены. Прощайте. Даст бог, мы ещё встретимся, понятно? О, страна мошенников!

Дон Хенаро закончил речь, чуть ли не рыдая. Мы тоже до того растрогались, что по щекам у нас потекли слёзы. Наш достойный покровитель прочувствованно пожал нам руки и исчез.

Шхуна подняла паруса, ветер тотчас надул их, и киль корабля взбороздил волны, оставляя за собой длинную полосу белой пены. Молнии, которые, как нарочно, потухли в нужный момент и помогли нашему бегству, засверкали снова, и все вокруг опять осветилось.

А мы словно приросли к тому месту, где оставил нас дон Хенаро, и смотрели на город, озарённый ослепительными вспышками. Мы вновь увидели стёкла, сверкавшие в окнах домов, отполированные временем зубцы крепостных стен, острые шпили церквей, скалистые берега, массивные стены фортов; мокрые от дождя крыши, на поверхности которых отражались изогнутые бока черепичных водосточных желобов, походивших на блестящие, словно начищенные наждаком, металлические трубы. В последний раз взглянули мы на узкий вход в порт: по мере того как судно удалялось, он с каждой минутой сужался.

Вспыхнула ещё одна молния, такая длинная и яркая, что нам показалось, будто вся Гавана вздрогнула под хлынувшим на неё потоком света. Затем всё погрузилось в глубокий мрак. Город исчез.

Я услышал, как дядя несколько раз ударил кулаком по массивному борту корабля и сильно топнул ногой; звук разнёсся по пустынной палубе, затих, и тогда мой спутник воскликнул:

— Бесчестный дон Хенаро!.. Будь ты проклят, подлец!..

По странному совпадению в тот же самый миг шлюпка, в которой плыл наш славный покровитель, превосходительный и высокородный дон Хенаро де лос Деес, пристала к суровым прибрежным утёсам. Сей великий муж протянул лодочнику горсть монет и ликующе произнёс:

— На, держи, хозяин, коли жив остался. А вот тебе ещё — выпей за моё здоровье. Теперь я ничего не боюсь — даже дюжины архангелов из крепости Морро!

— Пресвятая дева! А как же ваши друзья?

— Пошли они все к чёрту! Что мне до них! — бросил дон Хенаро, пожав плечами. — Ну, мне пора! Будь здоров!

— Вот как! Благодарю покорно. Прощайте!

Лодочник отвалил от берега и снова ушёл в море. А наш влиятельный покровитель, избавившись от двух тюков, обременявших его совесть, облегчённо вздохнул и быстро исчез во мраке кривых улочек города.

Поистине добрым, прекрасным человеком был столь деятельный дон Хенаро!

Часть вторая

О том, как мой дядя покинул Кубу

Аристократы по рождению — люди обходительные; однако кто же станет терпеть знакомых, которые сперва слыли за вполне порядочных людей и от всех слышали обращение «ваша милость», а затем вдруг пристрастились составлять поддельные родословные и присваивать себе звучные титулы, словно желая скрыться под маской, дабы не быть узнанными своими же собственными родичами?

Хуан Мартинес Вильергас. Забияки, т. 1, стр. 28.

I. По городу

Лет через шесть после событий, описанных в первой части нашего повествования, в один из тех тихих вечеров, когда северо-восточный ветер, охлаждённый водами океана и напоенный его пряным дыханием, непрестанно освежает воздух Гаваны и приносит в город приятную ласкающую прохладу; когда небо становится тёмно-синим, а звёзды, усеявшие его, ярко горят и свет их не затмевает даже лёгкое облачко, — в один из таких вечеров, в половине седьмого, по улице Муралья спускалась роскошная коляска. Весь её вид говорил о том, что она лишь совсем недавно впервые покинула каретную мастерскую, — доказательством тому были блестящие спицы колёс, ослепительные лакированные бока, где, словно в зеркале, отражалось сияние огней, потоками лившихся из глубины нарядных магазинов и щедро освещённых, изящных, со вкусом убранных витрин.

В коляску, привлекавшую почтительные взоры прохожих, были впряжены две стройные горячие холёные лошади золотистой масти с блестящей, как атлас, шерстью.

Не менее великолепно выглядели кучер и грум. Они были в цилиндрах, украшенных широкой золотой тесьмой, и в зелёных ливреях со шпуром из золотой канители, на концах которого качались металлические висюльки и несколько массивных брелоков, тоненько и мелодично позванивавших при каждом толчке.

Все встречные экипажи съезжали на обочину и уступали дорогу коляске, а она гордо катилась вперёд, поскрипывая упругими рессорами и напоминая тех деревенских щеголих, которые нарочно шелестят шелками богатых нарядов всякий раз, когда им случается проходить по танцевальному залу или другому людному месту.

В коляске, удобно развалясь и держа в руках бамбуковую трость с набалдашником в виде огромной графской короны, изысканно украшенной резьбой и эмалью, ехал толстый, благообразный, тщательно выбритый человек в безукоризненном чёрном костюме. Он вдыхал свежий вечерний воздух с тем спокойствием и удовлетворением, которые порождает лишь долгое благополучие.

Достопочтенный сеньор излучал радость жизни, здоровье, достаток и свысока поглядывал на всех и вся. Если кто-нибудь из знакомых намеревался поздороваться с ним, величавый седок с самым непринуждённым видом отворачивался, не желая утруждать себя даже столь незначительным знаком вежливости.

Роскошный экипаж проехал уже более половины улицы, когда наконец толстяк дважды ткнул кучера в плечо своей дорогой бамбуковой тростью и приказал ему остановиться перед большим ювелирным магазином.

Двое приказчиков поспешно бросились к коляске, но наш герой остановил их выразительным жестом, а затем неторопливо, с достоинством вылез из экипажа и проследовал в магазин.

После того как солидный сеньор покинул коляску, грум с минуту постоял в почтительной неподвижности, держа одной рукой цилиндр, а другой — ручку дверцы; потом он с силой захлопнул её, испугав лошадей, которые ещё долго били о мостовую восемью подкованными железом копытами.

— Ваше превосходительство! — с любезной улыбкой приветствовал гостя хозяин магазина.

По его превосходительство не удостоил ювелира ответом. Вместо этого, заложив руки за спину и покачивая трость, словно маятник, он принялся разглядывать драгоценности, выставленные в открытых футлярах под стеклом прилавка.

Он осмотрел каждую по многу раз, не обращая ни малейшего внимания на объяснения, которые порывались ему дать ювелир и его служащие. Он то почти прижимался лицом к толстому стеклу витрины, то отодвигался от неё подальше, то с превеликим трудом склонял голову набок, прищуривая сначала правый, потом левый глаз, то бросал внимательный взгляд на свою белую накрахмаленную манишку, потом с ещё большим интересом опять устремлял взор на какую-нибудь драгоценность.

Наконец он, видимо, нашёл то, что искал, так как медленно повернулся к хозяину, который стоял на почтительном расстоянии за его спиной, и приказал:

— Покажите этот красный футляр!

Ювелир сделал знак рукой, и приказчик подал коробку.

Толстяк скроил недовольную мину и с негодованием спросил:

— Разве это красный?

Ювелир ещё более возмущённым тоном подхватил:

— Разве это красный футляр? Не понимаю, где у этих людей глаза и уши!

Сконфуженный приказчик достал другой футляр, в котором, словно капли росы, искрились три чудесных, превосходно отшлифованных бриллианта.

Толстяк расстегнул жилет, выставив объёмистый круглый живот, затем приподнял белый галстук к накрахмаленным уголкам широкого воротничка, извлёк бриллианты из футляра и один за другим приколол их к манишке.

В глазах ювелира сиял овладевший им восторженный и почтительный экстаз.

— Сколько стоят эти камушки?

— Поскольку они для вашего превосходительства, я отдам их… — начал торговец и, понизив голос, с присвистом выпалил: — очень дёшево, всего за тридцать унций.

— Хе-хе! — насмешливо хмыкнул покупатель. — Тридцать унций, потому что для меня, а? Ну что ж, хорошо. Унцией больше или меньше — это роли не играет. А моя цепочка для часов?

— О, простите! Как я мог забыть! Я так… я так ждал вашу милость… Сию минуту! — залебезил, почтительно кланяясь, ювелир. И, раздавив по дороге несколько лежавших на полу картонных коробок, он нырнул через небольшую дверцу в заднее помещение магазина и тут же вернулся с восхитительной золотой цепочкой, старательно вытирая её на ходу куском замши.

Богатый клиент извлёк из кармана огромные золотые часы, усыпанные рубинами и сапфирами, прикрепил к ним цепочку и опустил их в кармашек щегольского жилета. Бриллианты и полированные звенья цепочки ярко искрились, отражая всеми своими гранями лучи света.

Дородный сеньор величественно пересёк магазин, подошёл к большому зеркалу, чтобы полюбоваться эффектом, который производят его драгоценности, и зеркало по меньшей мере пять минут отражало округлые и объёмистые формы почтенного господина.

Затем, не вымолвив больше ни слова и не попрощавшись, он вышел на улицу и сел в экипаж. Трогаясь с места, лошади вначале царапнули железными подковами по мостовой и высекли сноп искр, а затем, ступив в небольшую лужицу, обдали грязью хозяина ювелирной лавки, выскочившего проводить клиента.

— Проклятые клячи! Они вас обрызгали? — осведомился покупатель, восседавший в коляске. Торговец, сохраняя полное спокойствие, вынул из кармана платок, вытер лицо и ответил:

— Ничего. Пустяки, сущие пустяки.

Экипаж покатился дальше. Проезжая по просторной площади Урсулинок, в глубине которой возвышалось странное кирпичное сооружение в форме арки, неизвестно почему названное Пуэрта-дель-Соль и выстроенное, чтобы увековечить место, где некогда стояли защипавшие город стены, человек в коляске, видимо, вспомнил что-то не очень приятное, так как нетерпеливо ударил тростью о стенку коляски и зло закусил губу. Затем он взглянул на звёзды, успокоенно подумал, что эти свидетели немы, и вновь принялся с наслаждением наполнять свои лёгкие свежим дыханием ветерка, гулявшего по площади.

Экипаж обогнул справа парк Изабеллы Католической, проехав вдоль почти засыпанных рвов, и остановился перед колоннами театра «Такон». Из-под ярко освещённых арок подъезда лился свет на подметённую мостовую.

II. В театре

Портик театра кишел военными в мундирах и штатскими во фраках; кое у кого на отворотах щегольских костюмов красовались алые розетки или маленькие крестики орденов.

Военные изо всех сил старались, чтобы у них на руках перчатки сидели без единой морщинки; мужчины во фраках не меньше пеклись о том, чтобы их жилеты не изменили своему назначению — скрывать и поддерживать объёмистое брюшко: жилет ведь, того и гляди, соберётся в складки, приоткрыв белую рубашку и образовав светлую расщелину на животе. Поэтому руки то и дело тревожно и сильно обдёргивали уголки жилетов, натягивая их туже, чем кожу на барабан.

Среди людей, толпившихся под портиком, выделялся своим высоким ростом некий тощий сеньор с лицом цвета пергамента, орлиным носом и глубоко запавшими глазами. Он обмахивался шляпой, как веером, и, поспешно переходя от одной группы к другой, несколькими высокопарными словами разрешал любой обсуждавшийся вопрос. Покидая собеседников, он уходил с напыщенным и важным видом, который доказывал, что этот господин мнил себя вождём или первосвященником собравшейся в театре толпы. К удивительное дело — все почтительно выслушивали замечания тощего сеньора и даже не пытались возражать ему.

Этот странный человек с покровительственной улыбкой подходил к какой-нибудь ожесточённо спорившей группе, бросал несколько слов, и всё замолкало, как по мановению волшебной палочки. Затем он удалялся, довольный тем, что посеял несколько зёрен своей мудрости, а оставшиеся начинали шептаться:

— Какая крупная личность этот дон Матео! Что делал бы без него граф! — замечал один…

— Послушайте, сеньор граф что-то запаздывает. Может, что-нибудь случилось? — спрашивал другой.

— Не думаю. Вероятно, просто дела, — добавлял третий.

— Весьма возможно, — вставлял четвёртый.

— Вот он!.. Вот он!.. Граф приехал!.. — послышались вдруг голоса. Всё пришло в движение. Стоявшие отдельными группами люди единым потоком хлынули под центральную арку портика.

Именно в этот момент перед театром остановилась коляска толстяка, которого мы видели, когда он проезжал по улице Муралья, входил в ювелирный магазин, любовался звёздами и аркой, именуемой Пуэрта-дель-Соль, и продолжал свой путь вдоль рвов, огибая парк Изабеллы Католической.

Высокий сеньор, уже известный под именем дона Матео, без труда — перед ним все почтительно расступились — прошёл сквозь густую толпу, встал в первые ряды её и, словно ослеплённый, застыл при виде толстяка, выходившего из своей коляски, лакированные бока которой, золочёные украшения, фонари, кучер, грум и упряжь были залиты светом и сверкали, словно объятые пламенем.

Под восхищённый ропот толпы толстяк вылез из экипажа с таким видом, словно спустился с трона. Через мгновение ему уже не хватало рук, чтобы ответить на пожатия всех, кто к нему тянулся; не хватало ушей, чтобы выслушать поток приветствий; не хватало глаз, чтобы смотреть на бесчисленные поклоны. Все обращались к нему с крайней почтительностью, он же бросал одно-два слова и рассыпал улыбки, выражавшие безграничное удовлетворение.

Дон Матео, не в пример остальным, фамильярно подошёл к толстяку, который, как уже известно читателю, был не кто иной, как сам сеньор граф, сунул руку в жилетный карман, извлёк оттуда огромные серебряные часы, показал их прибывшему и сказал так, чтобы могли слышать все собравшиеся:

— Ты сильно запоздал, мой дорогой ученик!

— Да, вы правы. Я заехал к ювелиру купить вот эти безделушки и задержался… Но сеньорам не следовало дожидаться меня.

— Как! Разве могли мы не подождать вас, сеньор граф? Ведь вы же должны председательствовать и…

— Да, конечно… Но ведь здесь был мой секретарь…

— Что вы, что вы, сеньор граф! Одно дело ваш секретарь, а другое — вы.

Граф напыжился ещё больше. А дон Матео, шествовавший рядом с ним, бросил такой убийственный взгляд на человека, который произнёс столь необдуманные слова, что бедняга, поняв непоправимость содеянной им ошибки, потупил взор, почувствовал, что горло ему сдавило словно петлёй, и со всей поспешностью, на какую был способен, растворился в окружающей толпе.

Тем временем граф, его секретарь и сопровождавшие их лица уже подошли к самому входу в партер. И тут они словно приросли к месту — так приятно поразило их зрелище, открывшееся их глазам.

В партере, устланном коврами и поднятом вровень со сценой, были установлены два длинных узких стола, на которых, в строгом порядке, стояли блюда с красной каймой, наполненные аппетитными яствами, и батареи бутылок, напоминавших огромные рубины и янтари — такими прозрачными казались они в лучах, которые исходили от бесчисленных, вставленных в чеканные серебряные канделябры свечей.

На столах красовались гигантские рыбины в венках из светло-зелёного салата, жёлтого, ароматного, ещё дымящегося соуса и алого гарнира из помидоров и свёклы; розовые лососи, опоясанные цепочкой корнишонов и маслин; мясо всех сортов с подливкой, источавшей лёгкий пряный аромат горчицы и перца, дразнивший обоняние и вызывающий обильное слюноотделение; жирные с округлыми грудками куропатки, индейки и цесарки, вымоченные в хересе и начинённые трюфелями; отбивные, покоившиеся на пышном картофельном пюре; золотистые, усеянные изюмом марципаны, сахарная глазурь которых отражала падавший на них свет; груши, гроздья зелёного и тёмно-лилового винограда, персики, бананы, ананасы и апельсины, искусно уложенные в колоссальных вазах из матового стекла: букеты цветов; готические башни и зубчатые стены крепостей, сделанных из сдобного теста и печенья, с изображёнными на нём белыми фигурками и разноцветными флажками; бесконечные шеренги сверкающих рюмок, тарелок и ножей; ровная линия салфеток, сложенных в виде цветов, шляп и вееров и перевязанных жёлтыми и пунцовыми лентами, к концам которых были прикреплены карточки с именами приглашённых, выведенными золотыми готическими буквами. Надо всем этим великолепием возвышались ложи — ярко освещённые, нарядно задрапированные, украшенные венками, флагами, гербами и гирляндами цветов; их занимали дамы и сеньоры, восседавшие с таким благоговейным видом, словно они находились в храме. И наконец, посреди зала разливала целое море света огромная и величественная красавица люстра с тремя рядами свечей. В этот вечер театр поистине являл собой восхитительное и весьма аппетитное зрелище.

Невольная заминка у входа в зал длилась недолго, и вскоре расфранчённая толпа наводнила партер и приблизилась к столам, уходившим в самую глубину сцены.

По указанию дона Матео, который держался как заправский церемониймейстер, граф, иными словами знакомый читателю толстяк, занял место во главе стола. Карточку, прикреплённую к ленте, которая опоясывала его салфетку, украшала большая корона; под нею золотыми, вернее, огненными — такую яркость сообщало им сияние свечей — буквами было начертано: «Его превосходительство сеньор граф Ковео». Рядом лежала другая карточка, гласившая: «Сеньор секретарь его превосходительства сеньора графа Ковео».

Дон Матео занял это кресло, встал, водрузил на нос необычайных размеров очки в черепаховой оправе, стёкла которых заметно увеличили его маленькие запавшие глазки, слегка вытянул шею, разом оказавшись выше всех гостей, и с высоты своего величия оглядел зал. Одним он кивнул, другим подмигнул, третьих одарил улыбкой, четвёртых приветствовал жестом, исполненным, но его мнению, изящества.

Его сосед слева, то есть, как возвещала карточка, граф Ковео, стоял величественно и спокойно; лицо его было серьёзным и строгим, с тщеславным самодовольством взирал он со своего председательского места на бесконечный ряд фраков и мундиров, который терялся в глубине театра и как бы растворялся в золотистом, залившем зал свете.

Графа переполняли чувства удовлетворения и гордости. Он председательствует на этом великолепном банкете в честь… в честь бог знает чего! Он возглавляет это собрание банкиров, крупных коммерсантов и их более мелких коллег! Он занимает почётное место на церемонии, где представлен оплот государства — магистратура, армия, духовенство, пресса!..

Но что это? Граф поднял глаза, и ему показалось, что в сумеречной тени дальнего верхнего яруса, куда не доходил ослепительный свет люстры, он видит самого себя, что это он прижался там к парапету галёрки, размахивая руками и повторяя со скрежетом зубовным:

— О, клянусь, клянусь, я ещё покажу себя!

Эта мысль, молнией промелькнувшая в его мозгу, на мгновение омрачила взгляд и лицо графа Ковео, дотоле излучавшие откровенное ликование.

Затем он улыбнулся, пробормотал что-то нечленораздельное и сел на своё место. Все последовали его примеру, и в ту же секунду оркестр, расположившийся в центральной ложе второго яруса, грянул воинственный марш.

В зале вдруг появилось более пятидесяти лакеев, которые принялись обносить гостей супом. Минуло ещё несколько мгновений, и блюда на столах подверглись сокрушительному натиску.

Дон Матео, почти уткнувшись носом в тарелку, большими кусками отправлял в рот великолепную, белую, как слоновая кость, рыбу парго. А рядом стояла тарелка, где смиренно ожидали своей участи два голубя со скрещёнными лапками и мясистой грудкой.

Граф, наоборот, сидел совершенно прямо, держась как можно дальше от тарелки, словно ему хотелось, чтобы путь ото рта к желудку проходил строго перпендикулярно столу, и дюжинами поглощал поджаренные котлетки, заедая каждую из них кусочком хлеба, который он разжёвывал с шумом, напоминавшим глухой скрип пилы, и запивал несколькими глотками превосходного бордо. Не успевал он покончить с одним блюдом, как ему подставляли другое. Он брал новый прибор, придвигал к себе бокал и хлеб и опять налегал на еду, но проделывал всё это с таким невозмутимым спокойствием, что, взглянув на него, любой пришёл бы к убеждению, что граф ещё и крошки не съел. Казалось, он не жуёт и не глотает; тем не менее бутылки и блюда, появлявшиеся перед ним, опустошались почти мгновенно. Смотреть, как ели эти два человека, было истинным наслаждением.

Остальные — каждый по-своему — не отставали от них. Одни деликатно обкусывали птичью ножку и при каждом глотке закатывали глаза; другие истребляли спаржу, заглатывая разом дюжины по две побегов. У третьих устрашающе двигались челюсти и ходила кожа на висках: у четвёртых пылали щёки; пятые давились, краснели, как варёные креветки, и, поперхнувшись, пытались заглушить кашель, зажимая себе рот смятыми в ком салфетками.

Встречались и такие, — правда, их было мало, — кто по застенчивости или незнакомству с порядками, принятыми на банкете, терялся при виде бесчисленного множества блюд и переводил взор с одного яства на другое, едва осмеливаясь притронуться к ним и боясь лишний раз шевельнуться; они то и дело опрокидывали рюмки, роняли ложки или салфетки и, пробуя поднять их, в довершение несчастья производили ещё большие разрушения.

Тем не менее должное роскошному пиру воздавали все: одни на практике, другие — мысленно.

Оркестр умолк. Зрителей, любовавшихся из лож тем, что происходило в партере, начала терзать другая музыка — симфония ножей и вилок, единственные звуки, оглашавшие теперь зал. Немало страданий доставляли наблюдателям и аппетитные запахи, которыми был пропитан воздух в театре.

Когда наступил черёд десерта, оглушительный звон приборов слегка утих, послышался сдержанный ропот застольной беседы и один за другим стали исчезать букеты цветов, опустошаться корзинки с фруктами, рушиться замки и храмы из сдобного теста.

Когда из первой бутылки шампанского с треском вылетела пробка, непрерывно нараставший шум разговоров достиг апогея.

Граф Ковео, с самого начала трапезы не отличавшийся словоохотливостью, стал ещё молчаливее: его мучила какая-то тревога. Он несколько раз брался за бокал с пенистым шампанским и порывался встать, но какой-то неприятный холодок леденил ему пальцы, сковывал язык, и граф в полной растерянности опускался на стул.

Дон Матео, напротив, сохранял непоколебимое спокойствие. Убеждённый в своих ораторских талантах, он полагал, что его в любом случае будут слушать с восхищением. Наконец он медленно встал и окинул взглядом собравшихся. Со всех сторон послышалось негромкое «тс-с!» — и зал постепенно смолк. В театре воцарилась глубокая тишина.

— Несгибаемые патриоты! — воззвал дон Матео, и взоры всех собравшихся впились в него.

Граф Ковео не удержался от гневного жеста. И это было вполне понятно: граф долго и упорно зубрил великолепную речь, приготовленную им для сегодняшнего торжества, и не рассчитывал, что кто-нибудь перебежит ему дорогу. «Прощай, моя речь! Проклятый страх! И почему я не встал, дурак этакий, когда в первый раз взялся за рюмку?» — мысленно выругал он себя.

Между тем дон Матео вытащил из-под фалды фрака пачку свёрнутых в трубку листков, поправил огромные черепаховые очки и гнусавым голосом начал читать бесконечную, наводящую сон речь. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух, те немногие, кто его слушал, неистово аплодировали, а он в знак благодарности раскланивался во все стороны. Наконец он опустился на своё место, и раздались громкие продолжительные рукоплескания, огласившие все углы и закоулки великолепного театра.

На противоположном конце стола поднялся другой оратор, и граф Ковео, видя, что публика в ложах готова перевалиться через барьер, лишь бы услышать спич, со злостью ударил кулаком по столу. Речь очередного Цицерона долетала до графа лишь в виде отдельных разрозненных восклицаний. Хитрый дон Матео, притворяясь, будто он всё прекрасно слышит, вторил его словам столь выразительными жестами одобрения, что вызывал смех у каждого, кто за ним наблюдал.

Но вот долгие аплодисменты возвестили о том, что и второй оратор высказался до конца. Тогда, отважно схватив бокал с искромётным шампанским, граф Ковео вскочил с места.

— Я пью за то, сеньоры… — крикнул он таким громовым голосом, что заглушил шум аплодисментов, и на одно мгновение губы его перестали дрожать.

— Тише! Тише! — благоговейно зашикали друг на друга приглашённые. — Сеньор граф будет говорить.

Но сеньор граф, как ни старался, не мог выдавить из себя ни слова. Он изо всех сил сжимал бокал, так что тот даже хрустнул, проводил рукой по животу, который своим весом, казалось, тянул его к стулу, и до боли кусал губы, потому что они дрожали, не давая ему говорить.

Ужасное состояние! Граф чувствовал, что кровь стучит в висках, рот пересох, а несколько волосков на обширной лысине встали дыбом… Зал замер в ожидании. Кое-кто от души сочувствовал графу, другие с трудом сдерживали смех.

Наконец сеньор граф поборол мальчишескую слабость и нерешительность, закрыл глаза, и из его уст стремительно, как водопад, вырвалось начало речи, которую накануне наедине с самим собой он декламировал с таким изяществом и лёгкостью. Затем, перепуганный потоком собственного красноречия, он открыл глаза и снова замолчал. Потом он ещё долго что-то лепетал, заикался, потел и давился словами; они, словно чугунные ядра, перекатывались у него в груди, неизменно застревая в горле.

— Смелее, мой дорогой ученик! — покровительственным тоном бросил дон Матео. — Ваш тост — образец красноречия!

И дон Матео захлопал в ладоши. Остальные, подражая ему, также принялись рукоплескать.

И тут графа Ковео осенила счастливая идея, истинный проблеск вдохновения, который, несомненно, должен был вывести его из тупика. Он вскочил на стул, высоко поднял над головою бокал, сделав это так стремительно, что чуть было не облил дона Матео, и во всю глотку, словно для того, чтобы прочистить её, выкрикнул с полдюжины «да здравствует» и столько же «долой», встреченных всеобщим одобрением и аплодисментами.

— Превосходно! Замечательно! — летели возгласы восторга.

Со всех концов зала гости бросились поздравлять оратора, а он, задыхаясь, вытирал пот с лысины и шеи. Одни обнимали его, другие с силой трясли ему руку, третьи, на зависть всем прочим, фамильярно похлопывали его по спине и плечам, трогали за локоть и шутили с ним, а четвёртые издали созерцали тех, кого великий человек удостаивал подобной близости.

— Изумительно!.. Сегодня вы превзошли себя, сеньор граф! Поздравляю вас, дружище!.. А я и не знал, что вы обладаете таким даром красноречия!.. — раздавались вокруг графа нескончаемые похвалы. А он, лопаясь от самодовольства, отвечал:

— Да, пожалуй! Но задуманная мною речь была гораздо лучше. Всё, что я сказал, — лишь бледная тень её: ведь мне пришлось бороться с тяжёлой болезнью горла, которой я уже давно страдаю.

— Ах, как я вам сочувствую, сеньор граф; страшно сожалею, но я же не знал этого.

— Да-да, мне и самому жаль, — продолжал граф. — В конце моей речи было несколько мыслей, которые привели бы в трепет всех этих мошенников…

И тут язык графа настолько развязался, что его превосходительство произнёс речь, полную проклятий и угроз. Услышав её, те, кто был потрусливее, незаметно растворились в толпе, а потом и вовсе улизнули из зала; лишь у выхода они успокоились и с облегчённом вдохнули свежий воздух чудесного вечера.

На улице беглецы поздравляли друг друга:

— Вы хорошо сделали, что ушли: там сегодня без скандала не обойдётся.

Банкет закончился. В зале удушливым сизым облаком повис табачный дым. Ложи опустели. Гирлянды и букеты увяли, занавеси были измяты, на перепачканной скатерти в беспорядке стояли опустошённые блюда и осушенные до дна бутылки с можжевёловой водкой — по форме эти сосуды напоминали пушки на лафетах.

Наконец соизволил удалиться граф, а вслед за ним разошлись и последние гости.

В ту самую минуту, когда рессоры повой блестящей коляски скрипнули под изрядно увеличившимся в весе графским телом, в театре потухли газовые светильники, и теперь лишь догоравшие свечи озаряли два длинных стола с беспорядочно разбросанными по ним остатками торжественной трапезы.

Верхняя часть зала погрузилась во мрак. На конце одного из столов, где недавно восседали граф, дои Матео и ближайшие их сподвижники, разместилась многочисленная прислуга, собрав туда всё, чем ещё можно было воспользоваться.

Одного из лакеев осенила блестящая мысль: он вырезал из бумаги очки, водрузил их себе на нос и уткнулся в тарелку. Другой схватил бутылку, чмокнул губами, подражая звуку выскакивающей пробки, сделал вид, будто наливает вино в бокал, поднял его, развёл руки, изо всех сил выпятил живот, зажмурил глаза и скороговоркой замолол что-то непонятное. Потом он остановился, постучал себя куском хлеба по животу и затылку, опёрся о стол, выкрикнул несколько громовых здравиц и опрокинул бокал над головой того, кто нацепил бумажные очки. Остальные разразились хохотом и, чтобы не лопнуть, схватились за бока.

В это время в зал, опираясь на толстую суковатую палку, вошёл оборванный нищий. В отблесках догоравших свечей тень его казалась такой сказочно огромной, что временами чудилось, будто он идёт на ходулях. Нищий залез под стол, собрал валявшиеся там объедки и крошки, сложил их в жестяную банку, висевшую у него на поясе, впился зубами в кусок хлеба и молча удалился.

III. Дома

На следующий день граф Ковео, почивавший на широкой кровати под роскошным пологом, проснулся довольно поздно. Он протёр глаза, потянулся, и лицо его озарилось улыбкой человека, который располагает полным достатком, наслаждается всевозможными радостями и которому, где бы он ни очутился, доступны любые житейские блага.

Полуденное солнце, проникая сквозь жалюзи, заливало комнату ярким светом. В спальне, уставленной новой сверкающей мебелью, источавшей приятный запах свежего лака, всё дышало миром и спокойствием; тёплый влажный воздух, освежаемый время от времени порывами лёгкого бриза, расслаблял тело и душу сеньора графа, который нежился в постели.

Заспанное, слегка порозовевшее широкое лицо, толстая шея, чуть выкаченные глаза, припухшие от глубокого долгого сна, и детская улыбка, блуждавшая на губах графа, производили странное впечатление: покрытая редкими волосами голова, утопавшая в больших мягких подушках среди скомканных, отделанных дорогими кружевами батистовых простынь, напоминала голову какого-то новорождённого чудовища.

Из уст графа вырывались гортанные звуки, походившие не то на хрюканье, не то на хрип, не то на скрежет, который издают пришвартованные рядом суда, когда трутся бортами друг о друга. Наконец дон Ковео оставил мягкую постель, хотя это стоило ему немалых усилий.

Пока граф одевается и приводит себя в порядок, скажем несколько слов о его пышном ложе. Оно возвышалось на ножках ионического стиля и выглядело весьма внушительно. Каждый, кто перешагивал порог спальни, незамедлительно убеждался, что владелец ложа имеет в обществе такой вес и располагает такими средствами, которые позволяют ему наслаждаться праздностью.

У подъезда, облицованного метра на два в высоту сверкающими белыми плитами, стояла коляска; её старательно чистил молодой негр с лукавыми глазами и плутоватым лицом; рядом с коляской красовался лёгкий фаэтон; чуть поодаль восседал бородатый детина-привратник, пышущий здоровьем и силой; он коротал время, свёртывая сигареты и что-то напевая себе под нос.

В прихожей, выкрашенной в белый цвет, красовались консоль с двумя большими цветочными вазами, расставленные в строгом порядке венские стулья, горка со сверкающими кувшинами и стаканами из тончайшего, искусно обработанного хрусталя, великолепные часы, большой, сделанный из стали и меди маятник которых размеренно покачивался в стеклянном футляре, стол с ещё не развёрнутыми и не измятыми свежими газетами и, наконец, в самой середине, аквариум, заслуживающий особого описания.

Гостиная, где пол был выстлан линолеумом и массивная резная палисандровая мебель соседствовала с картинами в широких рамах, с великолепным роялем и портьерами из голубого шёлка, наполовину раздвинутыми и приоткрывавшими доступ в комнату, являла собой в этот час довольно унылое зрелище: она была как бы придавлена тяжестью стольких иноземных вещей.

Тоненький солнечный луч, проникая сквозь узкую щель в оконной занавеси, освещал часть превосходного венецианского зеркала, стоявшего на консоли, на которой в окружении двух больших алебастровых ваз с лепными украшениями и других дорогостоящих вещей возвышался на некоем подобии алтаря или трона золотой телец.

Однако вечерами, когда ярко горела большая люстра с хрустальными подвесками и свет её, играя всеми цветами радуги, отражался в зеркале, на поверхности лакированной мебели, на резьбе и позолоте и озарял с головы до ног четыре стоявшие по углам комнаты гипсовые скульптуры, чьи очертания выделялись в полумраке, гостиная блистала во всём своём великолепии, и золотой телец, словно объятый пламенем, ослепительно сверкал с высоты мраморного пьедестала.

Дверь из матовых стёкол, в центре которых на полупрозрачной поверхности были вытравлены радующие взор пейзажи, открывала доступ в кабинет, оклеенный серыми обоями с рисунком, изображавшим гирлянды цветов. Здесь на разных полках и столиках в причудливом беспорядке размещалось множество драгоценных произведений искусства. В застеклённом шкафу горой лежали футляры из русской дублёной кожи, мундштуки из янтаря и слоновой кости; великолепные альбомы с золочёным обрезом, обтянутые бархатом или отделанные перламутром и рельефным рисунком; часы, кольца, трости, фигурки из фарфора, бронзы, слоновой кости, меди, серебра, глины; сотни курьёзных и изящных безделушек, каждая из которых, если её продать, могла бы составить счастье какого-нибудь бедняка. Некоторые из этих предметов хозяин дома купил, по большинство из них были ему подарены.

Одевшись, граф распахнул дверь кабинета, украшенную по краям резьбой, и крикнул:

— Виктор!

Привратник, напевавший себе под нос и старательно завёртывавший мелко нарезанный табак в аккуратные белые бумажки, на мгновение смолк, оторвался от своих занятий и повторил:

— Виктор!

Негр, чистивший коляску, бросил метёлку и поспешно направился на зов. Подойдя к двери, он не поздоровался с хозяином, а сразу же осведомился:

— Чего изволите, ваша милость?

— Который час? — спросил граф.

— Четверть первого.

— Вот разоспался!.. Счастье, что сегодня день неприсутственный.

— Прошу прощения, сеньор, завтра день свободный, это точно, а сегодня нет, — поправил Виктор.

— Да-да, верно. Но идти в канцелярию уже поздно, так что лучше я денёк не поприсутствую… Сбегай-ка туда и скажи секретарю, чтобы он принёс мне бумаги на подпись или прислал их с тобой, если не может прийти сам.

— Слушаюсь, — ответил Виктор и, взяв шляпу, отправился выполнять поручение хозяина.

Тем временем граф вышел в прихожую, поудобнее раскинулся в кресле, так, чтобы оно могло заменить ему кровать, взял со стола газеты, развернул их и принялся читать.

Какой мягкий свет льётся сквозь небольшие окошечки, пробитые в стене прихожей под самым потолком! Как здесь светло, какой блаженный покой царит! На полу ни соринки, ни бумажки; всё вокруг чистое, новое, сверкающее, изысканное; лишь изредка тишину нарушает чириканье воробьёв на ветвях смоковницы, посаженной посредине дворика и окружённой большими глиняными горшками, в которых растёт множество экзотических растений и цветов.

Сеньор граф, развалясь в большом кресле, наслаждался всей этой благодатью. Одетый в белый полотняный костюм и тщательно выглаженную сорочку с туго накрахмаленными блестящими манжетами и воротничком, безукоризненно выбритый, упрятав свой живот в широкий жилет, он сидел и читал газету, посасывая превосходную сигару, дымок которой расплывался большими голубоватыми кругами и, словно фимиам из кадильницы, наполнял воздух ароматом.

Аквариум, стоявший посреди прихожей, был великолепен. Этот восьмиугольный сосуд возвышался на изящных бронзовых колонках, чьи каннелюры и резные капители сверкали полировкой. Одна сторона их была тщательно отшлифована, а другая покрыта слоем тёмно-зелёной окиси, придававшей им сходство с изъеденными влагой и временем медалями, амфорами, античными статуями и другими предметами, столь ценными в глазах собирателей древностей.

Сквозь стенки из толстого и прозрачного стекла видны были низкорослые водоросли, напоминавшие по форме то мотки перепутанной пряжи или метёлки, то тонкие прямые нити или расчёсанную бороду. Водоросли размеренно колыхались на дне, повинуясь медленному движению воды, постоянно обновлявшейся кристальными струнками фонтанчика, искусно вделанного в аквариум.

На полу вокруг аквариума в глиняных, фаянсовых и фарфоровых горшках, расставленных в художественном беспорядке, росли живописные лотосы; тростник, стебли которого были усыпаны небольшими алыми колючками и украшены белыми, как слоновая кость, полосками; бегония с тяжёлыми мясистыми черенками и блестящими шероховатыми листочками, словно вычеканенными из металлических пластин; поднимались вверх или склонялись вниз, сгибаясь в красивую дугу, папоротники с молодыми побегами, свёрнутыми спиралью, и веточками, расходящимися лучами из одного центра; словно окаменевшие тёмно-зелёные змеи, переплетались между собою усеянные шипами липкие от сока кактусы; лезли вверх вьющиеся растения с крохотными, соединёнными попарно листочками — они обвивались вокруг стеблей других растений, ползли по колонкам и граням восьмиугольного стеклянного аквариума и бесстрашно переваливались через его края, так что усики их погружались в воду или плавали на поверхности.

Серые, красные, голубые рыбки, казавшиеся огромными благодаря той чистейшей линзе, которую образовали стёкла и вода, беспрестанно шевелили своими прозрачными хвостами и плавничками, жадно заглатывали корм и поблёскивали большими чёрными глазами. Они плыли то стремительно, то медленно, то догоняли друг друга, то поднимались и временами высовывались из воды, то опускались и держались несколько мгновений неподвижно, словно подвешенные на невидимой нити.

Большие стеклянные горки и резные шкафы, стоявшие в прихожей, ломились от серебряной столовой посуды; они казались совсем маленькими, отражаясь в стёклах аквариума, на которых играли лучи света. Освещённая ими вода, подводные растения, образовавшие арки и рощицы, пещеры, сделанные из ноздреватых камней, веточек кораллов и витых перламутровых раковин, являли собой на редкость красивое зрелище.

По утрам аквариум и окружавшие его растения заливал дерзкий поток солнечных лучей, пробивавшийся сквозь жалюзи и цветные витражи прихожей, и тогда всё вокруг дышало какой-то особенной радостью жизни. На беломраморном полу, среди непрерывно вспыхивавших радуг и ослепительных бликов, возникали отчётливые очертания водоёма и причудливые тени рыбок, плававших в аквариуме.

В постоянно менявшемся освещении аквариум производил такое неизъяснимо сказочное впечатление, что прихожая казалась уже не помещением, предназначенным для жилья человека, а приёмным залом во дворце прекрасной морской богини; стоявшие вокруг водоёма растения становились изумрудно-прозрачными; вода блестела, как расплавленное серебро, а рыбки, скользившие в ней, словно одевались в панцирь из пурпура и золота.

Однако в описываемую нами минуту сеньор граф был не слишком расположен любоваться всей этой красотой. Не успел он встать с постели, взять в руки газету и раскурить ароматную сигару, как веки его вновь отяжелели и полузакрылись: он ведь почти всегда пребывал в сладкой дремоте, спутнице исполненных желаний и ласкового ветерка удами.

Блаженное забытьё сибарита-графа прервал швейцар, который принёс на серебряном подносе кучу визитных карточек и объявил:

— Рад видеть, что сеньор граф проводит день своего торжества, наслаждаясь всей полнотой счастья; дай вам бог ещё сто лет такого же благополучия и здравия.

— Как? — удивился граф. — Это всё мне? Но это ошибка — мои именины не сегодня.

И, чтобы окончательно убедиться, не ошибся ли он, граф развернул газету и прочёл там имя святого, чей праздник приходился на этот день; затем презрительно пожал плечами и изрёк:

— Хорошо, оставь эти карточки на столе… Как всё это смешно!

Когда привратник вышел, граф дал себе волю и с горделивой улыбкой взглянул на поднос и лежавшие там послания, которые свидетельствовали о том, как много друзей у его сиятельства. Он запустил руку в груду карточек, и всякий раз, когда граф видел крест или корону, отпечатанную над чьим-нибудь именем, взгляд его оживлялся. Перевернув одну из карточек, он заметил несколько написанных от руки строк, машинально поднёс карточку к глазам и прочёл:

«Сердечно поздравляю Вас, Превосходительнейший и Сиятельный сеньор Граф Ковео, с замечательной речью, которую Вы произнесли вчера вечером, и желаю Вам других подобных же триумфов. Всегда к Вашим услугам. Ваш горячо любящий и преданный друг Маркиз А.».

— Чёрт возьми, теперь мне всё ясно! Ну и осёл же я, право! Как это я сразу не сообразил? — Именно так подумал вслух граф и затем шёпотом добавил: — А ведь нужно, пожалуй, отослать пустой поднос обратно.

Действительно, подносу следовало оставаться у дверей, ибо привратник уже принёс новую охапку карточек.

— Там пришли два каких-то человека. Они желают переговорить с вами, — доложил он, вручая хозяину белые кусочки картона.

— Вечно ты со своими глупостями! Новости в газете и те прочесть некогда! Ступай скажи, пусть войдут.

Привратник, взял поднос и ушёл. А в комнату с благоговением, с каким вступают в храм, вошли два толстощёких и красных от смущения парня; они жались друг к другу, словно ища в соседе опоры или желая набраться от него мужества. Они принесли рекомендательное письмо, которое вручили графу после неуклюжих поклонов и бесчисленных приветствий, произнесённых еле слышным голосом.

Граф углубился в письмо, а закончив чтение, спросил у пришельцев:

— Итак, вы тоже мои племянники?

— Да, сеньор, ваш батюшка приходился двоюродным братом…

— Так, так. За полгода мне представилось по меньшей мере тридцать племянников. Вот уж не думал, что у меня такая многочисленная родня.

Смущённые парни собрались было подробнее описать родственные узы, соединявшие их с графом, но тот, слегка посмеиваясь, прервал их:

— Ладно, ладно. Но сначала я должен устроить ранее прибывших племянников, так что вам придётся подождать, пока я не выполню уже данных мною обещаний. Однако вы можете быть вполне уверены, что я о вас не забуду.

Опечаленные молодые люди удалились, а граф, яростно выпустив клуб дыма, воскликнул:

— Чёрт подери, что за удел быть американским дядюшкой! Племянники прямо косяком идут!

Немного погодя явился Виктор, негр-кучер, и доложил, что он передал распоряжение графа сеньору секретарю канцелярии.

— Отлично, парень, отлично! Тебе прямо цены нет.

Плутоватый кучер ухмыльнулся.

— Теперь, — продолжал граф, — ступай и узнай, как там с завтраком.

Виктор отправился в столовую и вскоре вернулся с известием, что завтрак подан. Граф отшвырнул газету, которую, не читая, держал перед глазами, и пошёл в столовую.

Было около двух часов дня — время, когда граф обычно завтракал. Столовая представляла собой просторную, роскошно обставленную комнату и была в этот час залита светом, весело игравшим на белой тиснёной скатерти стола, на котором красовались блюда с аппетитными яствами, искусно приправленными зеленью, овощами и ароматными соусами.

На стенах висели дорогие, написанные маслом натюрморты с изображением различных фруктов; за стёклами двух буфетов ровными рядами стояли рюмки, блюда, серебряная и фарфоровая посуда — вся эта утварь была сделана мастерски и стоила немалых денег.

Сеньор граф сел перед единственным на столе прибором, поудобнее расположил свой животик, развернул сложенную салфетку, сунул кончик её за ворот сорочки, чтобы не испачкаться, отломил кусочек хлеба, отправил его в рот и принялся жевать.

В тот же миг появился привратник и скорее поклонами и почтительными жестами, чем словами, сообщил сеньору графу, что какой-то человек жаждет с ним поговорить.

— Господи Иисусе! Позавтракать и то спокойно не дадут! Скажи ему, чтобы обождал!

— Слушаюсь, слушаюсь, — пробормотал привратник извиняющимся тоном: он понимал, как несвоевременен его приход.

— Виктор! — позвал граф.

Явился кучер.

— Спроси у того, кто меня дожидается, что ему нужно.

Виктор пересёк дворик и направился в прихожую. Вернувшись в столовую, он доложил:

— Пришли из канцелярии.

— Нет, моё терпение скоро лопнет! Когда же наконец поумнеет этот болван привратник! Не знаю, как ему ещё объяснять! Беги скорее и скажи тому, кто пришёл, пусть войдёт.

Виктор выполнил поручение и возвратился в столовую в сопровождении какого-то несчастного письмоводителя.

Графа это несколько удивило.

— А я думал, что пришёл сам дон Матео.

— Нет, сеньор, — ответил смущённый канцелярист. — Он никак не мог прийти и поэтому послал меня.

— Ну, ничего, садитесь, — сказал граф, указывая гостю на стул.

Бедняк, донельзя растерянный, спотыкаясь, добрался до ближайшего стула и сел. Затем он положил под сиденье кипу бумаг, которую принёс под мышкой, потушил сигару о подошву ботинка и бережно засунул окурок за подкладку шляпы.

Сидеть в такой просторной и чистой комнате, перед самим сеньором графом, столь выхоленным, надменным и представительным, было для бедного письмоводителя настоящей пыткой, которая становилась ещё невыносимей, когда несчастный смотрел на свою заношенную, перепачканную одежду и рваную, покрытую грязью обувь. Бедняга не осмеливался поднять глаз, чувствовал себя униженным и словно скованным цепями и то поднимал воротник сюртука, чтобы прикрыть давно не мытую шею, то расчёсывал длинными грязными ногтями нестриженую бороду, то заталкивал в рукава засаленные манжеты рубашки, на которой не хватало пуговиц. Ему захотелось плюнуть, но, взглянув на чистые блестящие плиты пола, он только проглотил слюну.

Тем временем дон Ковео в полном молчании свирепо расправлялся с завтраком. Шум, который производил граф, кусая подрумяненные хлебцы, звон бутылки о бокал и аппетитные запахи, исходившие от пищи, — всё это доставляло канцеляристу неописуемые страдания.

Он боялся, как бы властный инстинкт голодного человека не лишил его на миг рассудка и обычной выдержки: ему так хотелось схватить какое-нибудь блюдо, убежать с ним в угол и разом проглотить всё содержимое.

В эту минуту граф весело осведомился:

— Не составите ли мне компанию?

— Нет, нет, благодарю, — упавшим голосом отозвался бедняк. И он растянул в улыбку бледные губы, обнажив три одиноких чёрных зуба.

Нищета несчастного канцеляриста чувствовалась во всём.

Граф кончил завтракать и в ожидании кофе ковырял зубочисткой в зубах, рассеянно покачивая тарелочку округлыми, залитыми сиропом помадками.

— Ну и жара! — воскликнул он.

— Да, сеньор, сегодня очень жарко, — поддакнул письмоводитель.

Сеньор граф утирал пот, обильно струившийся по лицу и лысине, — следствие усиленной работы здорового и сильного организма.

— Вы, кажется, симпатичный малый, — сказал вдруг граф, одаривая подчинённого разнеженным от выпитого вина взглядом.

Канцелярист грустно улыбнулся.

— Как вас зовут? — продолжал граф. — По-моему, я вас где-то видел, но вот не припоминаю…

— Да, сеньор граф, вы правы. Я очень дружил с вашим племянником. Я часто давал ему книги и советовал учиться: у него была светлая голова. Тогда вы жили в «Льве Нации» вместе с сеньором капелланом Пересом…

У графа зарделись уши, и он уже готов был переменить разговор, но в это время на стол поставили ароматный кофе. Собрав всё своё мужество, канцелярист вдохнул душистый дымок, поднимавшийся из тонкой прозрачной фарфоровой чашки, и дал себе слово не отказываться от кофе, если граф предложит ему чашечку. Но дон Ковео был занят тем, что вглядывался во вкусную чёрную жидкость, на поверхности которой, словно в тёмном зеркале, он, казалось, видел потолочные балки мансарды; поэтому он не заметил, как жадно смотрит гость на кофе, и даже не предложил ему одну из сигар, целую коробку которых Виктор подал хозяину на серебряном подносе.

Граф приказал слуге снять скатерть и принести чернила и перья. Затем он принялся одну за другой подмахивать бумаги, доставленные из канцелярии.

— Ох, — простонал, словно почувствовав внезапную боль, дон Ковео и, поставив подпись на последнем документе, добавил: — Слава богу, кончил!

Не успел канцелярист выйти, унося с собой кипу подписанных бумаг, как в дверях столовой опять появился привратник и, с трудом сдерживая мальчишескую радость при мысли о том, что он удостоился чести служить столь знаменитому, богатому и учёному человеку, как сеньор граф, в ком постоянно кто-либо нуждается, объявил:

— Тут пришло с полдюжины хорошо одетых господ, они спрашивают сеньора графа.

Дон Ковео заставил привратника дважды повторить сказанное и, воздев к небу жирные руки в знак охватившего его отчаяния, изрёк:

— Господи, ну и денёк! Ни минуты покоя! Государственным мужам, которые пользуются таким всеобщим уважением, как я, живётся труднее, чем обыкновенным людям: им не дают отдохнуть даже после еды.

— О, это не так плохо, сеньор, не так уж плохо! — утешающим тоном вставил привратник.

— Оставь! Мы — рабы общества: к нам обращаются в любое время суток. Ну, да что поделаешь! Скажи сеньорам, чтобы они подождали в гостиной, — я сейчас выйду.

Привратник со всем усердием поспешил выполнить приказ хозяина.

Посетители расселись в гостиной, куда, намеренно выждав несколько минут, направился и граф.

Когда он медленным, спокойным шагом величественно шествовал к середине нарядно убранного, но несколько мрачного помещения, посетители, словно подброшенные пружиной, дружно вскочили с мест и почтительно поздоровались. Один из них, отделившись от группы, принялся громко и напыщенно читать длинную оду в одиннадцатисложных стихах, в которых воспевалась речь, произнесённую накануне вечером сеньором графом. Граф слушал нескончаемый поток стихов, опустив голову и разыгрывая скромность, хотя на самом деле лопался от тщеславия.

Наконец поэт завершил чтение, и вперёд выступили два господина с длинным футляром из ярко-красного бархата. Один из них, заикаясь от волнения, преподнёс графу футляр, где покоилась тросточка из слоновой кости с ручкой, усыпанной аметистами и рубинами. От имени бесчисленных почитателей графа он попросил его принять этот скромный дар в знак любви и уважения.

Трость была великолепная, очень дорогая, но церемония отнюдь не привела дона Ковео в особый восторг: он уже привык получать в подарок трости.

Граф с наивозможной учтивостью поблагодарил за подношение; изъявления признательности были встречены протестующими возгласами разодетых гостей, и торжественный акт вручения трости завершился. Затем дон Ковео предложил сеньорам выпить чашечку шоколада.

— Шоколад?.. В такой час? — удивились гости.

— А почему бы и нет, сеньоры? Я готов пить его в любое время, — игриво возразил граф.

И гости, пачкая лицо и руки густым и вкусным напитком, сбросили с себя маску серьёзности и принялись наперебой выкладывать все остроты, какие знали или могли выдумать. Граф с довольным видом и благосклонной улыбкой выслушивал их, одобрительно покачивая головой.

Часа через два гости ушли. Граф проводил их до выхода и, возвратившись в прихожую, задержался перед подносом, снова заваленным визитными карточками; он запустил руку в груду сверкающих глянцем кусочков картона и, вороша их, предался размышлениям:

«Вот что значит хорошо говорить перед публикой! Вчерашняя речь помогла мне завоевать такой авторитет, какой мне и не снился! Только моя нерешительность и робость виноваты в том, что я до сих не произнёс целой дюжины подобных речей. А ведь я давно уже догадывался, что не лишён ораторских способностей».

— Эй, привратник! — громко позвал граф.

Бородач не замедлил явиться.

— Если меня станут спрашивать, отвечай всем, что меня нет дома, — пусть приходят завтра.

— Слушаюсь, слушаюсь, — отозвался страж.

— Виктор! — снова закричал граф.

Вошёл кучер.

— Воду в ванне охладил?

— Да, сеньор.

— Хорошо. Я больше никого не принимаю: посмотрим, дадут ли мне спокойно выкупаться.

IV. Необъяснимая тоска

Наступил вечер. Был час, когда солнце прячется за холмом, на котором высится замок Принсипе, и так ослепительно озаряет возвышенность, что кажется, будто из недр её стремительно вырываются огромные снопы света и медленно гаснут на самой середине небосвода, словно боясь затмить робкий блеск какой-нибудь звезды, незаметно вспыхнувшей на противоположной, уже потемневшей чёрно-синей стороне горизонта; час, когда птицы, укрывшиеся в густой листве тополей на бульваре Карла III, поднимают оглушительный гомон, защищая от соперников ветку, где они собрались провести ночь; когда гуляющие, устав разъезжать взад и вперёд по бульвару, уже рассеянно посматривают по сторонам утомлёнными сонными глазами и поудобнее разваливаются в экипажах.

Графу Ковео, который тоже совершал прогулку в своей новенькой, сверкающей лаком коляске, уже порядком надоело вертеть головой из стороны в сторону и снимать шляпу, отвечая на бесконечные поклоны. Ему было не по себе, хотя он и не понимал, чем это вызвано; случайно взглянув на пустовавшее слева от него место на сиденье, он уныло пробормотал:

— Мне чего-то не хватает!

Затем он поднял глаза. Вдалеке, на фоне облаков, окрашенных последними лучами заходящего солнца, темнели очертания королевских и кокосовых пальм и других деревьев.

«Такого же цветения, как у этих деревьев, — вот, пожалуй, чего мне не хватает», — подумал граф.

Коляска повернулась, и пейзаж изменился. Мрак, словно тяжёлый чёрный туман, заволакивал дальний конец бульвара, и взгляд уже с трудом различал Марсово поле. Во тьме один за другим вспыхивали огни, придававшие сказочно огромные размеры стволам и кронам деревьев: это зажигались уличные фонари, которые постепенно образовали бесконечное двойное кольцо переливающегося огненного ожерелья.

«Настоящего естественного света — вот чего мне, может быть, не хватает?» — вновь спросил себя задумчивый и грустный ездок. Но его настойчивые вопросы остались без ответа. Он вернулся домой в глубокой тоске.

Когда цокот копыт и глухой стук колее по наклонной деревянной эстакаде, пристроенной к тротуару, чтобы облегчить въезд экипажам, прогремел в прихожей и затих в глубине дома, отдавшись эхом чуть ли не в каждой комнате, графу почудилось, что он очутился в мрачном склепе — таким пустынным, холодным и тёмным показался дону Ковео его прекрасный дом! Он ходил по комнатам и осматривал их, бормоча сквозь зубы:

— Да, определённо чего-то не хватает!

Граф приказал привратнику зажечь все огни. Дом озарился ярким светом: богатая мебель, занавеси и ковры предстали во всём великолепии, но даже это не избавило графа от назойливой мысли:

«О да, чего-то не хватает!» В гостиной он присел и попробовал развлечься, просматривая визитные карточки, переполнявшие поднос, по и это не помогло: непонятная тоска по-прежнему мучила графа. Внезапно он встал, словно приняв окончательное решение, и крикнул:

— Виктор, заложи фаэтон, а я пока оденусь. Хочу на воздух — тут слишком душно.

Через несколько минут граф влез в лёгкую элегантную коляску. Он был одет в чёрный костюм, на жилете красовалась большая цепочка от часов, которую он купил вчера вечером, на манишке белой, тщательно отглаженной сорочки поблёскивали крупные бриллианты.

— Сделаем круг по Прадо, а потом поезжай по улице Обиспо, — усаживаясь, приказал кучеру граф.

Лошади размеренно зацокали подковами по камням мостовой, и лёгкий экипаж быстро отъехал от дома. Граф с наслаждением вдыхал свежий вечерний воздух. Он был, видимо, очень озабочен, так как не замечал поклонов, которыми его приветствовали седоки других экипажей при встрече с фаэтоном.

Как и велел граф, коляска ехала вниз по улице Обиспо. У парфюмерного магазина она остановилась.

Дон Ковео встал с удобного сиденья, неторопливо и спокойно вылез из коляски, вошёл в лавку и прошествовал вдоль прилавков, задерживаясь у некоторых из них. И всё это он проделал такими заученными движениями, словно хотел сказать: «Эй, сеньоры, посмотрите-ка, кто приехал в фаэтоне. Это сам граф Ковео. Поглядите, как он поднимается с сиденья, как спускается на землю, и знайте, что он намерен выбрать и купить здесь различные духи и помады. Теперь вам понятно, не так ли? Ну, вот и отлично».

Однако минут через пять сеньор граф пришёл в полное замешательство: он не знал, какую пудру, духи и помаду ему следовало выбрать среди бесчисленного множества изделий, лежавших перед ним в стеклянных флакончиках, разноцветных коробках из картона, дерева и в фаянсовых баночках. Не менее достоин внимания был вид хозяина и продавцов, которые с необычайным старанием сообщали графу, какие из ароматных товаров будут для него наиболее приятными и подходящими.

Наконец высокородный сеньор решил отобрать дюжину баночек, коробочек, щёточек и пуховочек и строго наказал, чтобы на следующий день часам к одиннадцати, к тому времени, когда он уже проснётся, всё это доставили ему домой.

— Поезжай, — громко приказал кучеру граф, снова садясь в фаэтон. Экипаж покатился дальше по улице Обиспо и наконец остановился на площади Пласа-де-Армас. Граф вошёл в большое здание, но быстро возвратился, так как не застал дома нужного ему человека.

— Это странно: мы всегда подолгу беседовали с ним именно в эти часы. Поезжай дальше! — снова приказал он кучеру.

И фаэтон выехал на улицу О'Рейли.

Граф задумался о том, где ему провести вечер, и в этот миг взгляд его упал на большие афиши, расклеенные на стене и возвещавшие о спектаклях.

Озарённые огнями витрины магазинов, ломившиеся от товаров и мелькавшие по обеим сторонам фаэтона, отражались в глазах вельможи двумя узкими блестящими полосками. Всё это было графу слишком знакомо и потому безразлично: такое зрелище ничего для него не значило, он презирал его, так как в мечтах уже любовался гораздо более прекрасными вещами, которые он увидит, когда отправится в Лондон, Париж, Нью-Йорк.

Экипаж выехал на просторную, хотя и небольшую, площадь Монсеррате. Дон Ковео протянул бамбуковую трость, ткнул ручкой, изображавшей графский герб, в плечо кучера и приказал:

— В «Такон».

И через несколько минут лёгкая коляска остановилась перед портиком театра.

Публика расступалась перед сеньором графом, друзья с почтительного расстояния кланялись ему. Одни лишь мальчишки — продавцы цветов, сладостей, вееров и газет — отважились подойти поближе, но он отогнал их, подняв трость и грозно повертев ею в воздухе.

— Мне ничего не надо, мошенники!

Ещё немного, и он принялся бы колотить тростью этих несчастных оборвышей.

В тот вечер сбор от представления должен был пойти на какие-то благотворительные нужды. В вестибюле театра на столике, покрытом красным сукном, стоял поднос, полный золотых и серебряных монет; вокруг столика сидели дамы из самых знатных семей Гаваны.

Дон Ковео был застигнут врасплох: ему ничего не было известно. Если бы он знал заранее! Но отступать было уже поздно: красавицы с улыбкой смотрели на него, и графу осталось лишь сунуть руку в карман жилета, вытащить шесть золотых унций и бросить их одну за другой на зазвеневший поднос.

Однако дона Ковео ожидало нечто худшее: один из мальчуганов, которых сеньор граф отогнал гневным жестом, предстал перед ним с корзиной, полной цветов, и вельможе поневоле пришлось купить по букетику для каждой сеньоры. О, граф Ковео так галантен!.. Но, несмотря на эти комплименты, он большую часть представления посвятил обдумыванию способа, как избавиться от назойливых мальчишек, продающих цветы у подъездов театров.

Время до начала спектакля он посвятил весёлой болтовне с элегантными дамами-сборщицами, которые всячески старались показать входившим зрителям, с какой фамильярностью и непринуждённостью они общаются со столь высокопоставленным лицом.

Затем граф занял кресло в первом ряду и стал наводить свой лорнет на ложи, повернувшись спиной к сцене, расточая улыбки и отдавая поклоны. Отовсюду на него указывали и смотрели, везде упоминалось его имя. Кто же в Гаване не знал сеньора графа!

Пока дон Ковео сидел в театре, печаль его немного утихла; но когда спектакль кончился и он опять сел в фаэтон, покатившийся по узким, тёмным и пустынным улицам города, который уже два часа пребывал во власти сна, графа снова охватила тоска. «Чего-то мне не хватает!» — думал он, и к горлу подкатывался горький комок.

Граф лёг в постель и тут же словно упал в глубокий, мрачный и холодный колодец, куда не доходил ни один звук из внешнего мира и где полностью исчезало ощущение бытия.

V. Матримониальные заботы

Сеньор граф проснулся, когда большие часы в столовой звонко и размеренно пробили двенадцать ударов.

Вечно одна и та же картина, одни и те же ощущения! Сквозь жалюзи струится солнце, в спальне тёплый и немного влажный воздух, во всём доме тишина, спокойствие, безмятежность. Ни шороха.

Граф уставился на складки тонкого полотняного полога и с минуту пребывал в раздумье. Он чувствовал себя так, словно ему на грудь положили огромный тяжёлый камень. Наконец он облегчённо вздохнул.

«Да, да, женюсь! Вот чего мне не хватает — красавицы жены, чью улыбку я видел бы, просыпаясь; чьи глаза озаряли бы комнату светом, более ласковым, чем сияние солнца; от чьего дыхания становился бы благоуханным и лёгким томительно тяжёлый воздух спальни! Мне недостаёт прекрасной женщины, которая, словно канарейка в золотой клетке, оживляла бы этот пустынный дом своими лёгкими шагами и звонким серебряным голосом. Ах, именно этого — света, воздуха, радости у меня и нет! К чему мне все блага, если ими вместе со мною не наслаждается любимое существо, прелестный ангел, чьё лицо я буду видеть под этим пологом в миг пробуждения, чей взгляд будет исполнен глубокой и целомудренной любви…»

Вот какие приятные, хоть и не совсем ещё ясные грёзы тревожили нашего героя. Но вдруг предательская мысль прервала мечтания графа и, словно чёрная туча, затмила розовые горизонты его фантазии. На миг взгляд его исполнился нерешительности и сомнений, однако дон Ковео тут же лукаво рассмеялся и вскочил с постели.

— Да, только богатая — это непременно!

Вошёл Виктор, неся огромную чашку шоколада, стакан молока и бисквиты.

— Слушай, Виктор, — ликующе объявил граф. — Я надумал жениться. Неплохая идея, а?

— О да, сеньор, великолепная, — поспешил уверить хозяина Виктор.

Но Виктор лгал: такая мысль казалась очень плохой ему, второму лицу в доме после графа. Хозяин не слишком утомлял его работой и за те немногие услуги, которые Виктор оказывал ему, платил с исключительной щедростью, обычно графу не свойственной и преисполнявшей Виктора безмерной гордостью. Естественно, что любая перемена вызывала беспокойство у слуги, находившегося в столь привилегированном положении.

Сеньор граф женится! Значит, в дом войдёт женщина. И между ним, Виктором, и сеньором графом встанет новая сила. А как же будет с откровенными излияниями графа, с рассказами о любовных похождениях, которыми он удостаивал своего слугу, с долгими беседами о весёлых предметах, которые хозяин столь оживлённо и увлекательно вёл с ним, пока одевался и приводил себя в порядок? Нет, женившись, он перестанет отличать его, Виктора! И уж не подарит ничего!

Вот о чём думал Виктор, расставляя на круглом столе о трёх ножках завтрак для сеньора графа.

— Слушай, — приказал ему хозяин. — Вычисти-ка мою одежду и подай мне костюм на сегодня.

Виктор направился к шкафу, набитому щегольским платьем, и принялся орудовать щёткой. Через несколько минут он возвратился, неся в руках совершенно новый костюм.

— Сюртук поистрепался… — начал он.

Граф, держа в руке кусочек коричневого бисквита, который он предварительно обмакнул в шоколад, а теперь собирался отправить в рот, пощупал принесённую Виктором одежду и возразил:

— Однако я надевал его раза три, не больше!

— Но…

Граф рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Да ты, я вижу, самый тщеславный негр в Гаване! Что ты сделал с костюмом, который я подарил тебе позавчера?

— Я ходил в нём на танцы…

— Ну ладно, парень, ладно, бери и этот.

Плут, сияя от радости, в один миг свернул превосходный костюм и сунул его под мышку.

— Только не износи и этот также быстро! — предостерёг граф.

— Нет, сеньор! Не беспокойтесь, ваша милость.

Затем каждый опять занялся своим делом: Виктор принялся чистить одежду, а граф жевать бисквит и потягивать шоколад. Внезапно он пристально уставился на край чашки, затем тряхнул головой и воскликнул:

— Виктор, не знаешь ли ты какой-нибудь богатой вдовы?

Виктор поскрёб затылок и ответил:

— Я? Как же, как же, сеньор, знаю. Да вы и сами с ней знакомы.

— Что-то не помню, — задумчиво произнёс граф.

— Донья Сусанна, — подсказал негр.

Слова Виктора так рассмешили графа, что на глазах его выступили слёзы. С трудом подавив смех, он наконец сказал:

— Нет, парень, нет: она слишком стара и уж больно уродлива. Если бы не было других, сошла бы, конечно, и эта. Но ведь они есть, парень… есть…

Виктор был несколько сбит с толку, но утешился тем, что его предложение привело графа в такую весёлость.

— Ваша милость предпочла бы молоденькую и хорошенькую девушку? — осведомился он, набравшись смелости.

— Вот слушай, я сейчас тебе всё растолкую. Иллюзий я никаких не питаю; я знаю, что далеко уж не мальчик. Мне лучше всего подойдёт вдова, потому что у неё будет некоторый необходимый опыт. Я хочу вступить в брак, но не потерплю, чтобы мой дом заполнили разные тёщи, зятья, свояченицы и племянники.

— У меня, сеньор граф, никто в дом не проскользнёт, — негромко вставил Виктор, крайне польщённый откровенностью хозяина.

Граф допил последний глоток шоколада и одним духом осушил большой стакан молока.

— Уф, — вздохнул он, почувствовав, что насытился, и продолжал: — С сегодняшнего дня ты будешь сообщать мне о каждой красивой и богатой вдове, которая тебе попадётся.

— Слушаюсь.

— Посмотрим, сумеешь ли ты и на этот раз оказаться молодцом!

— Положитесь на меня, ваша милость! Я думаю, любой младенец в городе знает, что в таких делах за мной никто не угонится.

— Что правда, то правда: тут тебе просто цены нет, Виктор.

Граф подмигнул слуге, и оба заговорщика громко рассмеялись.

Затем Виктор ушёл, унося чашку и стакан, опорожнённые графом. Тот проводил его взглядом и, когда негр скрылся за дверью, сделал выразительный жест, как бы желая сказать: «Ну и бестия же этот черномазый!»

Граф несколько минут с наслаждением попыхивал сигарой и время от времени бормотал вполголоса:

— Женюсь… Мне чего-то не хватает… Наверняка красивой женщины… Она будет ходить со мной в театр, будет сидеть справа от меня в коляске, фаэтоне, за столом. Меня станут уважать ещё больше… Да, мне нужна богатая и красивая жена!

Дойдя до этого места своего монолога, дон Ковео с силой ударил кулаком по столу и вздохнул:

— Ах, Аврора, красавица Аврора!.. Впрочем, что я? Это могло произойти с каким-нибудь доном Висенте Куэвасом, но не с превосходительным сеньором графом Ковео, занимающим столь завидное положение в обществе…

Затем граф прошёл в зал, открыл великолепный рояль и, тыкая в клавиши одним пальцем, стал подбирать мотив ригодона, который ему предстояло танцевать во Дворце вместе с другими важными особами. Мелодия получилась довольно обезображенной, но граф, обладавший не слишком тонким слухом, был совершенно восхищён своими способностями.

Тем временем плут-кучер протирал замшей позолоченные фонари экипажа и громко спорил с привратником:

— Ну, что я вам говорил, дон Всезнайка? Сеньор граф очень хорошо умеет играть на рояле.

— И ты рассказываешь это мне, черномазый? Я же тебе сам про это твердил, так как обо всем знал раньше тебя, — ответствовал швейцар, чуть ли не крича: он тоже хотел, чтобы его услышал хозяин.

— Послушайте, дон Всезнайка, а ведь сеньор-то играет, не зная нот. Представляете себе, что было бы, если бы он их знал, а?

Граф, улыбаясь, слушал разговор слуг; однако ему не очень понравилось замечание о том, что он не знает нот. И дон Ковео невозмутимо продолжал извлекать из клавиш грохочущий, но жалкий намёк на ригодон, мелодию которого он переделал на свой собственный лад.

Вечером, во время прогулки, кучер, завиден богатый экипаж, всякий раз пытался осторожно пристроить рядом с ним свою коляску, чтобы граф мог тщательно рассмотреть всех, кто сидел в экипаже.

Услышав стук трости в стенку коляски, Виктор снова пускал лошадей рысью, заботясь лишь о том, как бы нагнать новый роскошный экипаж, появившийся на мостовой.

Стук был условным сигналом, означавшим: «Она мне не нравится; поезжай дальше». И блестящая коляска величественно продолжала свой путь. И сколько ни старался Виктор, подъезжая к другим экипажам, граф неумолимо продолжал стучать тростью в знак разочарования и нетерпения. Наконец хозяин и слуга, недовольные друг другом, возвратились домой. Граф был в высшей степени раздосадован, он давно уже привык к тому, что у него всё выходило так, как ему хотелось. Виктор был подавлен: впервые его хлопоты не увенчались успехом. Когда он проходил по двору, ведя под уздцы выпряженных лошадей, ему в голову пришла мысль, несколько утешившая его: «Но ведь граф первый раз приказал мне найти женщину, чтобы на ней жениться!»

VI. Кабинет превосходительнейшего сеньора графа Ковео

На следующий день сеньор граф всё ещё пребывал в отвратительном расположении духа. Войдя к себе в канцелярию, он не удосужился ответить ни на один из многочисленных и наипочтительнейших поклонов встречавшихся ему чиновников. Быстрым шагом, словно стараясь избежать каких-либо непредвиденных задержек, он проследовал к себе в кабинет; войдя, швырнул в сторону зонтик, шляпу, сюртук, нетерпеливо надел лёгкую курточку и шляпу из топкой ткани, с шумом распахнул окно, позвонил в серебряный колокольчик и закричал:

— Секретарь!

Едва высокий тощий человек, что-то писавший в соседнем помещении, услышал этот призыв и звон колокольчика, как он чуть ли не одним прыжком преодолел довольно изрядное расстояние, разделявшее обе комнаты, и предстал перед своим начальником.

— Готово? — осведомился граф.

— Мы столкнулись с одной трудностью… — любезно улыбаясь, ответил секретарь, которым был не кто иной, как сам дон Матео.

— Как, и здесь тоже препятствия? Или это лишь предлог, чтобы оправдать своё безделье?

— Но…

— Полно, не возражайте. Как обстоит дело? Готово или нет?

— Не могло оно быть готовым.

Граф топнул ногой, толстая шея ого сиятельства покраснела, а взгляд, слегка помутневший от чрезмерного сна и сытой жизни, внезапно обрёл живость.

— Какое дурное настроение у вас сегодня, мои дорогой ученик! Будьте благоразумны и, прежде чем давать волю гневу, узнайте доводы того, кого объявляете виновными, не соизволив даже выслушать, — воззвал бывший учитель латыни.

— Опять вы со своими философствованиями!..

— Ах, сын мой, ты же не даёшь мне закончить! — воскликнул дон Матео, тоже теряя терпение.

Граф опустил голову и принялся крутить ручку одного из ящиков стола, словно желая чем-то развлечься в то время, пока на него будет низвергать поток нравоучений бывший школьный учитель из родной деревни дона Ковео.

После длинного и, как показалось дону Матео, необычайно вдохновенного предисловия оратор изрёк:

— Параграф восьмой устава гласит, что к компетенции начальника не относятся…

При этих словах граф, будучи не в силах дольше сдерживаться, вскочил, словно ужаленный змеёй, изо всех сил грохнул кулаком по столу и завопил:

— Кто это выдумал, дон Матео? Вы что, с ума спятили? Я вам покажу!..

— Но, сеньор граф, устав гласит именно так, — забормотал дон Матео, крайне изумлённый тем, что советы его не возымели ожидаемого действия.

— Несите-ка сюда этот устав.

Дон Матео выскочил из кабинета и быстро вернулся, перелистывая на ходу небольшую книжечку. Он нашёл нужную страницу и показал её графу.

Дон Ковео положил устав перед собой, опёрся локтями на стол, обхватил голову руками и принялся внимательнейшим образом изучать книжечку.

Так он просидел несколько минут. С каждым мгновением гнев всё более явственно преображал его лицо. Наконец, притворно рассмеявшись, граф хриплым голосом спросил:

— Скажите, дон Матео, разве вам не известно, что у каждого закона есть свой дух?

Секретарь остолбенел, как человек, который увидел призраков.

— Да, сеньор, знайте: у закона есть свой дух и во многих случаях нужно придерживаться именно духа закона, а не его буквы, — закончил граф.

Однако подобные доводы не удовлетворили ни начальника, ни его секретаря, и вновь наступило молчание.

Граф по-прежнему сидел, подперев голову руками и вчитываясь в страницы устава, а дон Матео стоял перед письменным столом, заложив руки в карманы жилета.

Прошло несколько минут. Граф грыз один ноготь за другим, словно это могло помочь ему. Дон Матео елейно улыбался.

— Вот вам устав, — приказал дон Ковео. — Прочтите-ка эту злосчастную статью, и посмотрим, не удастся ли нам истолковать её более правильно.

— Стоит ли возвращаться к этому, мой дорогой ученик? Там написано именно так, как я говорил.

— Помолчите и делайте то, что вам приказывают.

Дон Матео прочёл:

— «К компетенции начальника не относятся…»

— Довольно! — перебил его граф. — Дайте-ка сюда эту книженцию.

Дон Матео повиновался. Граф схватил одно из лежавших на столе перьев, быстро обмакнул его в чернила и жирно зачеркнул что-то на странице устава. Затем с победоносным видом он протянул книжечку дону Матео и распорядился:

— Читайте, и посмотрим, что теперь гласит устав.

— «К компетенции начальника относятся…»

— Ну, что скажете?

— Что с каждым днём я всё более утверждаюсь во мнении, которое составил о тебе ещё в ту пору, когда ты бегал ко мне в школу, — ответил дон Матео.

Но в ту же минуту его охватило новое сомнение:

— А как быть с другими статьями?

— А разве оговорка повторяется и в них?

— Да.

— Ну, это проще простого: достаточно везде зачеркнуть лишнее «не». Одной типографской опечаткой меньше, и только!

И, подмигнув друг другу, начальник и секретарь расхохотались, словно два завзятых мошенника.

Дон Матео собрался было уйти, когда граф жестом приказал ему сесть.

— У меня много работы, — заметил секретарь.

— Велика важность!

— Кроме того, в приёмной сидит человек двенадцать.

— Пусть ждут или убираются.

Хитрый отставной латинист хотел, чтобы его ещё раз попросили, но граф властно бросил:

— Идите сюда и слушайте — вам будет интересно.

На этот раз дон Матео сел без возражений.

— Вам, должно быть, известно… А если неизвестно, то знайте: я женюсь.

Дон Матео рассмеялся.

— Нет, это не шутка, и я объявляю вам это со всей официальностью.

Лицо секретаря приняло серьёзное выражение: по правде говоря, известие произвело на него то же действие, что и на кучера Виктора. Лукавый дон Матео мгновенно сообразил, какое сильное влияние окажет женщина на его любимого и столь послушного ученика. Она в какой-то степени непременно умалит авторитет ментора и секретаря его превосходительства графа Ковео.

— О чём вы задумались, дон Матео?

— Да так — ни о чём… Мне кажется, вы поступаете правильно.

— Но вы ещё не знаете самого главного.

Дон Матео побледнел. Он вообразил, что граф уже женился и теперь просто подсмеивается над ним.

— А что же самое главное? — пробормотал он.

— А то, что у меня ещё нет невесты.

Это признание не слишком утешило дона Матео: он превосходно знал, что стоит сеньору графу Ковео всерьёз высказать желание жениться, как он, благодаря своему высокому положению и богатству, тотчас же найдёт себе самую выгодную партию.

— Ну, что скажете? Я вижу, вы о чём-то усиленно размышляете, дон Матео, — вновь заговорил граф. — Бьюсь об заклад, что вы уже прикидываете, какая невеста подошла бы мне лучше всего.

То был луч света, блеснувший для добрейшего секретаря; в тот же миг в его уме возникли тысячи соображений, преисполнивших дона Матео гордости за свою проницательность и хитрость; глаза его засверкали, как у кота в темноте.

— Красивая… Даже очень красивая… С деньгами… Много денег… — пробормотал архиплут, притворяясь, будто по рассеянности заговорил сам с собой.

— Что вы сказали, дон Матео? Вот такая, именно такая невеста мне и подходит.

— Да, но… — замялся секретарь, словно спохватившись.

— Что «но»?

— Но, может быть, ты, дорогой мой, ей не подойдёшь.

— Это почему же?

— Потому что я-то ей не подошёл!

— Послушайте, дои Матео! — громко расхохотался граф. — И вы не шутите?

— Конечно!

Граф снова безудержно рассмеялся и продолжал:

— Ах, дон Матео, да ведь вы уже совсем старик и к тому же некрасивы. Будьте же поскромнее! Не понимаю, как это вы можете серьёзно предполагать, что девушка не полюбит меня, раз она не ответила на вашу любовь.

— Довольно, сеньор граф! Я вижу, что сегодня с вами невозможно разговаривать, а у меня дела, — пробормотал уязвлённый дон Матео, порываясь уйти.

Граф измерил взглядом нескладную долговязую фигуру своего секретаря и, с трудом сдерживая смех, попросил его не сердиться и сесть на место.

Дон Матео подчинился и опять заговорил с графом на «ты». Следует заметить, что дон Матео не отваживался сказать «ты» своему прежнему ученику и нынешнему вельможному начальнику, когда видел, что тот хмурит брови. Граф со своей стороны, никогда не обращался к Матео на «ты», но, несмотря на это, позволял себе шутить с ним, пожалуй, гораздо фамильярнее, чем шутят с человеком, с которым говорят на «ты».

— Вот что, дон Матео, расскажите-ка мне, как всё происходило — это, должно быть, очень интересная история.

— Хорошо, мой дорогой ученик, но в другой раз, а сейчас лучше переменить тему, — отвечал дон Матео.

— Ну, нет! Рассказывайте, да откровенно, а я обещаю вам выслушать вас со всей серьёзностью.

Едва речь заходила о любовных похождениях дона Матео, как он начисто лишался всей своей хитрости, тщеславия и гордости. Когда бывший учитель рассказывал о проделках и уловках, к которым он прибегал, обольщая девушек, его гримасы, наполовину беззубый, шамкающий рот и слезящиеся, окружённые морщинами глаза производили на редкость комическое впечатление.

Душа его при этом молодела, а кожа оставалась прежней; поэтому несоответствие между воображаемыми победами и реальной возможностью добиться их слишком бросалось в глаза. Дон Матео напоминал в таких случаях старую обезьяну, пытающуюся расколоть твёрдый орех: он изгибался, прыгал, втягивал голову в плечи, размахивал руками, а по его манишке и жилету то и дело стекали капли густой слюны. Тем не менее он поведал графу о своих похождениях с такой непринуждённостью, словно разговаривал сам с собой.

— С тех пор как я приехал на остров, — начал он, — я пытался найти себе подходящую девушку, то есть красивую и при деньгах: такой брак непременно будет счастливым… При моём положении, с моими знакомствами, связями и характером женщина, вышедшая за меня замуж, играла бы заметную роль в обществе. Во мне она нашла бы супруга, какого не часто встретишь: рассудительного, опытного, серьёзного, уважаемого и к тому же истинно талантливого, что особенно редко в этих краях, где полным-полно пустоголовых фантазёров. По-моему, я рассуждаю правильно?

— Безусловно, — чистосердечно подтвердил граф.

Дон Матео продолжал:

— Но я не женился… Вот сейчас ты поймёшь, как оно бывает! Я отверг много отличных партий, потому что хочу сломить гордыню неблагодарного и кокетливого существа, за которым я сейчас ухаживаю. Я возбудил жестокую ревность у многих других девушек и внушил немалую зависть мужчинам, но не об этом сейчас речь. Эта женщина изящна, красива, образованна, скромна и очень богата, — словом, создана для меня.

Граф сгорал от нетерпения, слушая, как дон Матео перечисляет достоинства красавицы, чьё сердце он собирался покорить.

— Впрочем, — продолжал секретарь, — мне уже не так важно добиться благосклонности этой девчонки. Довольно и того, что она меня отвергла: когда-нибудь она об этом пожалеет. Вместе с тем мне кажется, что я краду у других женщин и у самого себя то время, которое трачу на ухаживание за ней.

— А как её зовут? — спросил граф.

— Разве в имени дело! Поверишь ли, мне никогда и в голову не приходило узнать, как её зовут.

— А не обманываетесь ли вы, дон Матео?

— Не понимаю. В чём обманываюсь?

— В том, что эта девушка вообще обратила на вас внимание.

Дон Матео скова встал на ноги, и на этот раз его решение уйти было бесповоротным.

— Когда тебе хочется посмеяться, дорогой ученик, ты становишься невыносимым. Счастливо оставаться! — бросил он, скрываясь за дверью, соединявшей оба кабинета.

Быстрое исчезновение дона Матео чрезвычайно развеселило графа: он прямо давился от смеха. Не успела спина высокомерного латиниста в отставке скрыться, как дон Ковео разразился долгим и звучным хохотом.

Затем он позвонил в колокольчик, и в кабинете появился швейцар, облечённый званием начальника привратницкой, преемник старого Хуана — того здесь давно уже не было, ибо, потеряв всякую надежду вернуть свою прежнюю должность, от которой его отставили после шумного и доставившего столько неприятностей падения министерства, он уехал в провинцию Ориенте, где мирно доживал свои дни.

Граф приказал привратнику:

— Попроси сеньоров войти.

Страж отправился выполнять приказ, и вскоре в кабинет вошли три господина в строгих чёрных костюмах.

— Ах, сеньоры! Неужели это вас я заставил ждать? — осведомился граф и рассыпался в извинениях, хотя в душе был рад, что посетители не отважились войти к нему в кабинет без вызова.

— Да, да, дорогой граф, — сухо и несколько раздосадовано отозвался один из них, — именно нас.

— Пожалуйста, сеньоры, в другой раз, прошу вас, отбросьте всякие церемонии. Будьте добры, садитесь.

Посетители сели.

— Ну, какие новости, маркиз? — спросил граф и так сильно сжал рукой колено одного из вошедших сеньоров, что тот поморщился от боли.

— Оставь, сегодня нам не до шуток, — отозвался пострадавший.

— Да, мы очень спешим, — подтвердили остальные.

— Ну, тогда начнём, если вам угодно, сеньоры. Вы же знаете, я всегда к вашим услугам, — ответил граф, отпустив колено маркиза и садясь в своё кресло.

— Как подвигается наше дело?

— Превосходно! Я о нём нисколько не тревожусь. Председатель общества взаимного кредита даёт нам пять тысяч акций, а банкир — ещё столько же.

— Этого мало, — прервал его маркиз, закинув нога на ногу, и закурил сигару, выпустив клуб ароматного дыма.

— Мало? — удивились остальные.

— Мало? — изумлённо воскликнул граф.

— Конечно. По две тысячи пятьсот акций на брата — это же всё равно что ничего, нищенская доля.

— Послушай, маркиз, я предпочёл бы, чтобы ты сам взялся за дело, потому что, по правде говоря, я…

— Ну, не сердись, я, право, не хотел тебя обидеть и беру обратно свои слова, если сказал что-нибудь необдуманное. Ты же знаешь, что между нами не может быть никаких разногласий.

— Согласен — тебе незачем соваться куда не следует. Ты не в меру прыток и вечно думаешь, что всё решается просто и походя.

На минуту воцарилось тягостное молчание: несмотря на приятельские отношения и напускную прямоту, эти люди не слишком доверяли друг другу.

— Очень хорошо! — воскликнул наконец граф, обращаясь к маркизу. — А здесь ты уже уладил дело?

— О здешнем деле, пожалуйста, не беспокойся: мы уже условились, что это наша забота, а ты уж занимайся там своим.

— Тамошнее дело попроще, — заметил граф. — Известно ли вам, что там находится дон Хенаро де лос Деес, мой кузен, человек в Мадриде необычайно влиятельный, а также маркиз Каса-Ветуста, чья воля — закон для всех.

— Ну, тогда всё в порядке! — закричал, не выдержав, маркиз. — Колоссальное предприятие, смелое, почти невероятное!

— Тс! — не сговариваясь, зашикали остальные.

— Газеты… — продолжал неосторожный молодой аристократ.

— Тс! Тс! Тс! — уже испуганно оборвали его присутствующие. — Пусть пресса вопит сколько ей влезет, а ты помалкивай.

Затем гости поговорили о ничего не значащих вещах, крепко пожали графу руку и, загадочно улыбаясь, удалились. Граф проводил их взглядом и, дав посетителям уйти на достаточное расстояние, позвал:

— Дон Матео!

Почти немедленно в дверях кабинета появился секретарь.

— Видели вы этих только что вышедших отсюда сеньоров? — спросил его граф.

— Да.

— Это те самые, что участвуют в большом деле. Знаете, в каком? Тогда садитесь и слушайте. Ну и люди, дорогой мой секретарь, ну и люди! Поверите ли, им показалось мало десяти тысяч акций, обещанных нам при условии, что мы получим концессию?

— Они требуют больше? Какая глупость! Ведь банкир откажет.

Дон Матео рьяно отстаивал интересы банкира потому, что тот, приняв во внимание роль секретаря, сделал и ему небезвыгодное предложение.

— Ещё бы! — согласился граф. — К тому же рискуют-то не они, а мы.

Дон Матео обвёл глазами кабинет и, удостоверясь, что в нём нет ни души, кроме него самого и графа, низким, дрожащим голосом воскликнул:

— Да, мы, одни лишь мы, дорогой мой ученик! Только мы!

— Без сомнения.

— Нет, дорогой мой ученик, нет, сделай одолжение, не впутывай меня в эти махинации.

— Как это понимать, дон Матео?

— Ничего… Я только хочу сказать, сеньор граф, что вы не должны толкать меня на гибель.

— Полно, полно. Неужели вы думаете, что я взялся бы за дело, если бы оно могло причинить мне хоть малейший вред? Никогда, дорогой дон Матео, никогда.

Перепуганный секретарь несколько успокоился, и граф переменил тему разговора:

— Знаете, меня очень заинтересовал рассказ о той молодой девушке, которая отвергает вашу любовь.

— Ещё не легче! Ты всё шутишь? Я уж раскаиваюсь, что сказал тебе об этом.

— Не будьте столь щепетильны, друг мой, — посоветовал граф. — Клянусь вам, я говорю совершенно серьёзно. Не могли бы вы представить меня этой девушке, дон Матео?

— Выслушай до конца, и ты убедишься, что это невозможно, — ответил раздосадованный дон Матео.

— Странно! Я не понимаю…

— Сейчас поймёшь, — продолжал отставной учитель. — Я уже сказал тебе, что человеку с моими достоинствами нетрудно найти себе подходящую пару. Повторяю, мне подвёртывались великолепные партии, но что ты хочешь? Таковы уж мы, мужчины! Страстное желание покорить эту упрямую кокетку помешало мне вступить в выгодный союз. Теперь я собираюсь забыть её, и когда-нибудь она ещё пожалеет обо мне.

— Это самое лучшее, что вы можете сделать, дон Матео.

— Согласен. Поэтому я и тебе не желаю зла.

Графа очень радовал оборот, который принял: разговор. Дело в том, что дон Ковео пребывал в некоем восторженном самосозерцании и упивался сладкими мечтами.

— И где же вы откопали такое сокровище, дон Матео? — полюбопытствовал он.

— На улице.

— Как так?

— Очень просто, — ответил отставной латинист, лукаво подмигнув графу слезящимся глазом и вновь принимаясь гримасничать и кривляться, словно старая обезьяна. — Дело было так: я наряжался, наводил на себя лоск на углу в цирюльне и сразу становился недурён. Так? Затем я отправлялся пройтись по улицам Обиспо и О’Рейли, Лос-Паркес, Эль-Прадо, Сан-Рафаэль и Рейна, то есть там, где чаще всего проезжают самые роскошные экипажи и бывают самые состоятельные семейства Гаваны. О, сколько красивых девушек, дорогой мой ученик, какие глазки, какие лица, что за улыбки, а ручки — какая прелесть! На иных красоток я, признаюсь, поглядывал, другим, само собой разумеется, улыбался, но уж если говорить всю правду, то чаще они сами смотрели на меня и улыбались мне.

— Скажите на милость! А я и не думал, что вы такой коварный соблазнитель, дон Матео!

— Ещё бы! — в крайнем возбуждении воскликнул секретарь, усиленно гримасничая и жестикулируя. — В юности я был настоящий лев: ни одна женщина не могла устоять передо мною.

Тут уж граф не сдержался и залился таким смехом, что вконец смутил дона Матео.

Чтобы смягчить дурное впечатление, произведённое его весёлостью на секретаря, граф виновато сказал:

— Причина моею смеха не вы, дон Матео, а легкомыслие девушек и остроумие, с которым вы умеете рассказывать о подобных вещах.

Удовлетворённый объяснением, старик продолжал:

— Да, я уже в летах и малость поизносился, но раньше, поверь, дорогой, стоило мне взглянуть на женщину, и я видел её насквозь, сразу разгадывал её игру и ловко обходил её сети. Так вот, в один прекрасный день я встретил на Прадо эту неблагодарную особу. Я не привык к презрительному отношению со стороны женщин, но тут уж ничего не поделаешь — я для неё пустое место. Потом я не раз ходил за нею по пятам и сумел разузнать, кто она и где обитает.

— А она до сих пор живёт всё в том же доме?

— Да, в великолепном, роскошном доме; внутри это, наверное, настоящий дворец.

— Дон Матео, — произнёс граф льстивым тоном, — если вы отказываетесь от такой выгодной партии, почему бы вам не уступить её мне?

— Предупреждаю вас, она горда и неприступна, — с важным видом изрёк престарелый фат.

— Но вы же меня с ней познакомите…

Дон Матео снова оказался в затруднении.

— Я же тебе сказал, мы почти рассорились и я решил больше не разговаривать с нею, — поспешно вывернулся он.

— Неужели вы, дон Матео, не откажетесь от своего, пусть даже серьёзного решения, ради блага вашего ученика?

— Как же быть? Чистосердечно прошу — не ставь меня в затруднительное и неприятное положение.

— Извольте. Но тогда вы мне просто покажете её нынче же вечером, договорились?

— Это пожалуйста — здесь нет ничего неудобного. Надеюсь, ты понимаешь, что дело не к ревности: я всегда остаюсь твоим любящим наставником. Словом, я покажу её тебе и буду рад, если ты окажешься более удачлив, чем я.

Столь приятная и полезная беседа была прервана вошедшим привратником, который объявил, что несколько сеньоров нетерпеливо ждут, когда граф примет их.

Дон Матео, удалился. А граф, нахмурив брови, властно бросил привратнику:

— Впускай по очереди!

В кабинет незамедлительно вошёл неопределённого возраста сеньор, появление которого ошеломило дона Ковео.

Будь ящик письменного стола побольше размером, граф непременно спрятался бы в него: посетителем оказался дон Фульхенсио, отец красавицы Авроры. К счастью, дон Фульхенсио или притворился, что не знаком с графом, или действительно не узнал его. Да и почему он должен был его узнать?

Поняв это, граф успокоился, предложил дону Фульхенсио стул и, старательно изменив голос, вежливо осведомился, чем он может служить посетителю.

— Я взял на себя смелость побеспокоить ваше превосходительство в связи с тем, что в вашей канцелярии уже довольно долгое время находится одно дело. Я, разумеется, никого не обвиняю, но, по правде сказать, у меня уже лопается терпение — так мне надоела эта непонятная проволочка.

— О, вы поступили очень правильно! Выслушивать жалобы — мой долг, и я делаю всё возможное, чтобы не допустить злоупотреблений — это моя обязанность, сеньор. Не откажите назвать номер вашего дела.

— Сто тысяч восемьсот четыре.

— Посмотрим! Секретарь, немедленно принесите дело номер сто тысяч восемьсот четыре! — преувеличенно громко закричал граф.

Прошло несколько тягостных для деятельного начальника минут. Дон Ковео чувствовал на себе взгляд посетителя, словно обжигавший его огнём. Наконец явился секретарь и подал ему дело.

— Это? — спросил граф у дона Фульхенсио.

— Да, сеньор.

— Секретарь, отнесите обратно это дело столоначальнику Гарсии и скажите ему от моего имени, что ему следует прилежнее исполнять свои служебные обязанности, не то, видит бог… я его переведу.

И подкрепил свои слова двумя ударами кулака по столу.

Дон Фульхенсио, вполне удовлетворённый, распрощался с графом. Но не успел он скрыться за дверью, как граф закричал:

— Дон Матео, никуда вы не ходите и с Гарсией не разговаривайте, а забросьте это дело подальше в угол. Пусть шутник дон Фульхенсио, когда-то издевавшийся надо мною, посмеётся теперь над собой!

Затем в кабинет вошло шесть человек, отрекомендовавшихся коммерсантами. Граф знаком велел дону Матео выйти и старательно запер за ним дверь. О чём шла речь в кабинете, никто, кроме находившихся там, не знает. Известно только, что, когда граф открыл дверь и распрощался с посетителями, по его лицу и дрожавшим губам можно было догадаться, что ему пришлось участвовать в жестоком и жарком споре.

— Вижу, что нам не понять друг друга. Раз вы не идёте на уступки, мы будем действовать на свой страх и риск — что ещё остаётся делать? — проворчал один из посетителей, прощаясь с графом.

— Ну, что же, поступайте как знаете, — взволнованно бросил в ответ дон Ковео. — Это уж слишком! Это, говоря без обиняков, просто обман!

И пока коммерсанты спускались по лестнице, граф из окна кабинета провожал их негодующими взглядами и жестами. У подножия лестницы несговорчивые посетители остановились и стали тихо совещаться. Граф кусал кулаки, чтобы унять волнение.

Наконец один из сеньоров отделился от группы и с видом парламентёра снова пошёл вверх по лестнице. Граф, который жадно следил за происходящим, отскочил от окна, схватил газету и сделал вид, что спокойно читает её, хотя до спокойствия ему было далеко: сердце его стучало так сильно, словно готово было выскочить из груди.

Когда посланец коммерсантов показался в дверях, граф вежливо поднялся и тщательно осмотрел кабинет, словно ища взглядом трость или шляпу.

— Что-нибудь забыли? — с удивлённым видом спросил он.

— Нет, сеньор, — ответил посетитель. — Я вернулся, чтобы добавить несколько слов к тому, о чём мы только что беседовали с вами.

— Хорошо. Прошу присесть.

И они заговорили вполголоса, покачивая головой, размахивая руками и улыбаясь, а на прощанье ласково похлопали друг друга по спине.

— Вы — сущие пройдохи, — смеясь, заметил граф.

— А сеньор граф, простите за откровенность, редкий выжига, — подхватил коммерсант.

Когда посланец присоединился к приятелям, ожидавшим его внизу, дон Ковео позвал:

— Секретарь!

Тот не замедлил появиться.

— Ох, дон Матео! — воскликнул граф, хватаясь за голову. — Ну и народ! Ни одного порядочного человека!

Дон Матео выслушал начальника, не разжимая губ, затем повернулся и вышел, повторяя вполголоса:

— Да, ни одного порядочного человека!

VII. В погоне за невестой

В тот вечер по улице О’Рейли под руку, словно два закадычных друга-одногодка, шли дон Матео и граф, лелеявший самые радужные надежды. Оба шествовали по-праздничному расфранчённые, надменные, чванные, гордые тем, что идут рядом друг с другом, и глубоко убеждённые в том, что они по меньшей мере фута на три выше всех, кто попадается им навстречу.

Всякий раз, когда на мостовой раздавался гулкий размеренный цокот, производимый копытами великолепных лошадей и столь отличный от беспорядочного и немощного стука копыт наёмных извозчичьих кляч, ученик и учитель быстро поворачивали головы, улыбались, останавливались на тротуаре и рассматривали лица людей, сидевших в экипажах.

Графу казалось, что в каждом из них должна была ехать красавица, столь расхваленная доном Матео. Однако секретарь, как только экипаж обгонял их, неизменно говорил:

— Нет, и здесь её нет.

Терпение графа было на исходе, он то и дело скрипел зубами и негромко чертыхался: ведь они уже по меньшей мере раза три прошлись взад и вперёд по злополучной улице.

Вконец усталые (особенно сеньор граф, привыкший избавляться от затруднений, не затрачивая на это никаких усилий), они решили пройтись по скверам. И тут среди гуляющих дон Матео заметил, причём настолько неожиданно, что он сперва не поверил своим глазам, молодую красавицу, которая заставила их три раза подряд измерить шагами улицу О’Рейли.

Дон Матео остановился в центре небольшого сквера подле статуи Нептуна, возвышавшегося на высоком мраморном пьедестале среди крохотного пыльного и пустого бассейна, где резвились детишки.

— Дорогой ученик… — вполголоса начал дон Матео, указывая на девушку.

— Да, лакомый кусочек, — недовольным тоном прервал его граф. — А та, которую мы ищем, всё не появляется?

— Как не появляется? Я же говорю тебе, что это она и есть.

Решив, что дон Матео подшучивает над ним, граф злобно уставился на него.

— Не понимаю, что с тобой, дорогой ученик.

— Ещё меньше я понимаю вас, дон Матео.

Оба помолчали, весьма недовольные друг другом и не зная, что сказать. Дон Матео заговорил первым:

— Мы потеряли из виду девушку и не заметили, куда она пошла, — вот единственный результат нашего спора.

— А что нам до этой девушки?

— Как что? Мы нарочно пришли сюда искать её, и нам нет до неё дела? Не знай я тебя со школьных лет, я усомнился бы в твоих талантах, как и каждый на моём месте! — проворчал дон Матео, пожимая плечами.

— А вы не шутите? Это именно та девушка?

— Конечно! Разве могу я спутать её с какой-нибудь другой! Да, это она, именно она: её прекрасные глаза, прелестные руки, гибкая талия, губы, изогнутые в презрительной улыбке. Здесь, на песке, ещё видны следы её маленьких ножек.

Слова и жесты, которыми сопровождал их дон Матео, несмотря на всю его респектабельность и серьёзность, убедили графа в том, что промелькнувшая красавица была именно той, кого они искали. Но разве дон Матео не говорил ему, что она богата и разъезжает в роскошном экипаже?

— О чём ты задумался? — спросил дон Матео.

Граф очнулся:

— А где же её экипаж?

Отставной латинист ответил такой язвительной улыбкой, что дон Ковео невольно смутился.

В эту минуту из-за кустов вновь появилась прекрасная девушка, опиравшаяся на руку пожилого господина, видимо, её отца. По крайней мере, так утверждал дон Матео. Фонари, окружавшие памятник, ярко осветили лицо этого поистине прелестнейшего создания.

Граф шагнул в сторону, галантно уступив ей дорогу, но, как настойчиво он ни пытался привлечь внимание незнакомки, она не удостоила его даже самого беглого взгляда.

Детишки, такие маленькие, что головки их едва виднелись из-за краёв пустого бассейна, играли по-прежнему. Няни, присматривавшие за детьми и убеждённые в том, что малышам самим не выбраться наружу, болтали в своё удовольствие. Дон Матео замер на месте. Граф жадным взглядом следил за грациозными движениями удалявшейся девушки.

Окружённый покорными дельфинами Нептун, небрежно перекинув мантию через плечо, левую руку положив на бедро, а правой держа трезубец, казалось, не без удовольствия наблюдал за различными сценами, которые разыгрывались у его мраморного пьедестала.

Но отходя от фонтана, дон Матео и его спутник провожали взглядом юную красавицу: она удалялась по одной из четырёх улочек, сходившихся к скверу. На этот раз контуры её безупречной фигуры ясно вырисовывались вдалеке на тёмном фоне, образованном развалинами стены и пустырём, на месте которого когда-то тянулись рвы.

Граф был вне себя от восторга: девушка действительно отличалась редкой красотой. Он хватался за сердце и ловил ртом воздух, он чуть не задохнулся от восхищения. С глубоким уважением взглянув на своего учителя, он стиснул ему руку и воскликнул:

— Дон Матео, вы настоящий мужчина!..

— Согласен, но не жмите так сильно, — недовольно отозвался дон Матео, ощущая боль в руке.

— Что же мы стоим как истуканы? Пошли за ними, — воскликнул граф и, не ожидая согласия своего добрейшего секретаря, поспешил вслед красавице и сопровождавшему её господину.

Дон Матео с превеликой охотой отказался бы от роли, которую навязал ему граф. Каждый раз, когда девушка, прогуливаясь, проходила мимо двух новоиспечённых покорителей женских сердец, граф делал дону Матео выразительные знаки; притворялся, будто шепчет ему что-то на ухо, хотя на самом деле не говорил ничего; улыбался, покручивал усики большим и указательным пальцами; играл огромным брелоком, висевшим на цепочке от часов, делал самые соблазнительные жесты и принимал самые изящные позы.

А дон Матео, прямой как палка, посылал в душе ко всем чертям и самого себя, и графа, обрёкшего его на роль статиста в этой комедии. Разумеется, несмотря на свою досаду, благоразумный секретарь отнюдь не выказывал её, а, напротив, улыбался, покачивал головой и тоже притворялся, что оживлённо переговаривается с графом.

Если бы в нескольких шагах от них поставить наблюдателя, он бы поклялся, что они обменивались такими восклицаниями: «Что за красотка! Как она хороша! Другой такой не сыщешь! Ах, если бы она меня полюбила!» — и подобными фразами в том же роде. Однако, несмотря на столь выразительную пантомиму, им не удалось привлечь к себе внимание девушки.

Граф не понимал, радоваться ему или сердиться на столь холодное и надменное поведение. «Хорошо, когда женщина не обращает внимания на первого попавшегося мужчину, который вздумает волочиться за ней, — это, конечно, бесценное качество, но добиться её взаимности будет нелегко, а задержка не входит и мои расчёты», — думал граф.

Дона Матео занимали другие мысли. «Раз эта красивая и богатая девушка не пошла за меня, — рассуждал он про себя, — то пусть уж достаётся моему дорогому ученику. Лучшей невесты ему не сыскать. Кстати, очень приятно, что она и на него обращает не больше внимания, чем на меня когда-то. Будет знать, нахал, как смеяться над другими!»

Подобные размышлении занимали обоих приятелей всё то время, пока они преследовали девушку и при каждом удобном случае пускали в ход все свои ужимки, чтобы она посмотрела на них.

Они были столь настойчивы, что в конце концов привлекли к себе внимание, но не девушки, а господина, шедшего рядом с ней. Он несколько раз оборачивался и оглядывал сверху донизу неотступно следовавших за ними мужчин. Остался он доволен или испуган этим осмотром — неизвестно. Достоверно лишь то, что до конца прогулки он больше ни разу не посмотрел на назойливых кавалеров, которые расхрабрились и шли теперь уже в двух шагах от преследуемых.

— Старик всё время поглядывает на нас, — заметил граф.

— Это большая удача, — отозвался дон Матео.

— Удача?

— Да, он, видимо, убедился, что мы с вами порядочные люди с солидным положением, а не парочка франтов-сосунков, этих всезнаек, у которых в кармане и трёх реалов не наскребёшь.

Это лестное предположение дона Матео было так приятно графу, что, желая продолжить разговор на ту же тему, он спросил:

— А почему вы так думаете?

— Хм! Да всё об этом говорит: наш вид, наши манеры, наши речи и особенно та благопристойность и серьёзность, тот отпечаток превосходства, которые даёт лишь привычка занимать в обществе положение, подобное нашему. Все эти качества во многом способствуют тому, что наше отличие от простого люда сразу же бросается в глаза.

В эту минуту девушка и сопровождавший её господин в десятый раз дошли до конца сквера, по не повернули назад, а остановились на тротуаре с таким видом, словно ждали кого-то.

К ним сразу же подъехал экипаж.

Граф смотрел во все глаза: хотя он и поверил дону Матео, рассказывавшему, что у красавицы отличный выезд и что она богата, но ему хотелось самому воочию убедиться в первом обстоятельстве, а позже разузнать и о втором.

— Великолепные кони!.. Кучер… Грум… Превосходная коляска, — шептал граф, внимательно осматривая экипаж.

— Ну как? — осведомился дон Матео. — Эта девушка — неплохая партия?

Граф вспомнил, что его спутник был его же соперником, и поинтересовался:

— И вы до сих пор мечтаете о ней, дон Матео?

Отставной латинист об этом и не думал, но проклятое тщеславие подсказало ему столь двусмысленный ответ, что граф не знал, как ему поступать дальше.

Когда экипаж увёз красавицу, дону Ковео показалось, что он остался совершенно один. Пустырь и разрушенная крепостная стена потемнели ещё больше. Няньки вытаскивали расшалившихся детей из чаши фонтана, словно из ванны после купания, и расходились по домам, унося озорников или ведя их за руку. А мраморный Нептун, залитый светом окружавших его фонарей, стоял, опираясь на трезубец, полусогнув ногу и вперив незрячие глаза в достославного графа и его великолепного секретаря.

VIII. Стратегия любви

Когда на следующий день сеньор граф проснулся и глянул на жалюзи, мир показался ему более прекрасным, светлым и чистым, хотя солнце сияло так же, как прежде, и в комнате ничего не изменилось. Ему почудилось, будто сама природа хлопочет о его счастье. Он нашёл то, что так томительно искал!

Он нашёл женщину, чей силуэт мерещился ому в сквере среди тёмной листвы кустарников. Воображение его разыгралось: он уже представлял себе, как она величественно, словно королева, поднимается в роскошную коляску и садится рядом с ним; он уже видел её здесь, подле себя, — она томно улыбается, смотрит на него страстным взглядом и разделяет с ним сладостные утехи. Но всю эту радостную картину омрачала одна тёмная тучка: где-то далеко в тумане прошлого граф различал отвергшую его красавицу Аврору и дона Фульхенсио с его неизменной язвительной улыбкой на губах.

Почему? Какая связь была между этими двумя видениями?

Два часа спустя граф вошёл к себе в кабинет, приказав никого не пускать: он будет очень занят. Ему нужно было остаться наедине с самим собой. Он должен был решить свою судьбу, а чтобы серьёзно обдумать столь важное дело, нужна спокойная обстановка.

Получив нынешнюю должность, граф не пожалел сил и добился своего — он окружил себя такими людьми, от которых в благодарность за услуги, оказанные им прежде и оказываемые ныне, требовал повиновения или, лучше сказать, рабской преданности и покорности.

Наибольшим расположением графа пользовались два наших старых знакомых — лодочник Доминго и хозяин гостиницы «Лев Нации» Гонсалес. Они не забывали графских милостей и потому занимали очень высоко оплачиваемые должности у него на службе.

Граф называл Доминго своим верным «Сторожевым Псом», и прозвище это вполне ему подходило. Как же он стяжал столь высокий титул? Объяснить это нетрудно.

В один прекрасный день честный лодочник возымел желание попытать счастья. Не полагаясь ни на бога, ни на дьявола, он явился в кабинет к графу и, соблюдая все необходимые, по его мнению, церемонии, хотя мало надеясь на удачу, попросил у него должность. Каково же было удивление добряка Доминго, когда он из уст самого графа услышал, что тот уже довольно давно сам разыскивал его с той же целью!

Вначале бедняк решил, что над ним смеются, а затем встал перед графом на колени и поклялся ему в нерушимой верности. Тотчас же Доминго продал лодку, сменил полосатую шерстяную рубаху на кургузый сюртучишко, готовый вот-вот лопнуть по швам; вместо серого суконного кепи водрузил на голову шляпу, которая не слетала с него лишь благодаря чудесам эквилибристики, сбросил с ног альпаргаты[13] и напялил лакированные ботинки. Все эти метаморфозы придали новоиспечённому чиновнику весьма экстравагантный вид.

Бывший лодочник, до глубины души признательный графу, считал своим долгом сообщать дону Ковео о всех пересудах на его счёт, становившихся ему, Доминго, известными. С завидной непосредственностью он пересказывал графу слово в слово как похвалы, так и нарекания. Лодочник, натура совершенно или почти беззлобная, полагал, что все хулы, возводимые на графа, были попросту досужими выдумками или же проявлением чёрной зависти. Он нередко приходил в бешенство и до хрипоты спорил, защищая графа, после чего, не теряя ни секунды, мчался к своему покровителю и необычайно подробно, с горячностью, граничившей с неистовством, передавал ему весь спор. Другой на месте Доминго давно заработал бы от дона Ковео пару затрещин, но граф не мог сомневаться в искренности простодушного лодочника: достаточно было взглянуть на его опалённое солнцем, бесхитростное, открытое, преданное лицо, чтобы любое подозрение тут же рассеялось.

Бывало, однако, и так, что, если много дней подряд до ушей Доминго не доходило слухов, которые он считал наглой ложью, он сам придумывал сплетню и немедленно отправлялся с ней к своему покровителю. Делалось это отчасти для того, чтобы не нарушать установившийся обычай, отчасти для того, чтобы сеньор граф не вообразил, будто Доминго охладел в своей признательности, следствием чего могло бы явиться оскудение графских милостей. И странное дело! Именно такие выдумки побуждали уважаемого начальника особенно горько сетовать на происки врагов.

— Мошенники, бездельники!.. Ну, погодите!.. — яростно угрожал он.

О Гонсалесе, хозяине захудалой гостиницы, вернее, постоялого двора, где столь долго находили себе приют дои Висенте Куэвас и его племянник, следует сказать, что и он в один прекрасный день явился к сеньору графу, напомнил о его давнишних обещаниях и оказанных ему некогда услугах и выхлопотал себе вполне приличную должность, — правда, не без труда и после неоднократных протестов бывшего постояльца против столь безоговорочных требований.

Поскольку графу заблагорассудилось окрестить Доминго Сторожевым Псом, то и второго своего старого знакомца он не называл по имени, а величал «Львом». Гонсалес и вправду был сущий лев: хозяйничая в «Льве Нации», он привык, подобно деспотичному царьку, командовать слугами, а заодно и постояльцами. Он не был похож на покорного, терпеливого, смиренного Доминго: в его присутствии никто не отваживался хотя бы единым словом порочить доброе имя графа, так как Лев в тот же миг засучивал рукава рубашки, сжимал кулаки и становился в позицию, готовый собственной грудью защищать репутацию своего благодетеля.

Под защитой Сторожевого Пса Доминго, Льва с постоялого двора и хитрого лиса Матео, как иногда в шутку называл своего учителя сеньор граф, последний избавил себя от страха перед своими коварными врагами, которые, как ему казалось, не дремлют и лишь ждут удобного случая, чтобы завладеть плодами его сомнительных деяний.

Затевая какое-либо рискованное или же очень важное предприятие, граф неизменно вспоминал об этой троице. Двумя своими приближёнными он распоряжался без всяких затруднений, и лишь дон Матео составлял исключение: он был как бы руками сеньора Ковео, причём руками, не всегда послушными воле хозяина. Доминго же и Гонсалес были слепыми орудиями графских прихотей: он умел приводить их к повиновению различными уловками и громкими фразами, разжигавшими и без того восторженные патриотические чувства этих людей.

В описываемое нами время граф, как уже известно читателю, собирался сделать исключительно важный в житейском смысле шаг; естественно, что он не мог обойтись без умелой и мощной поддержки своих верных слуг.

Так оно в тот день и случилось: едва граф вошёл к себе в кабинет и распорядился никого не впускать, дабы ему не мешали, он тотчас же позвал дона Матео и взволнованно, торжественным голосом объявил:

— Вам уже известно, дон Матео, что я собираюсь предпринять шаг, вполне естественный и в высшей степени нравственный. Мысль о том, что у моего очага не сидит ангел, способный озарить его улыбкой и радостями счастливой любви, что я вынужден жить в одиночестве и без друга, стала для меня совершенно невыносимой и вот уже много дней вызывает во мне уныние и тоску. Сознавать, что в смертный час нежные, как лепестки розы, пальцы не закроют тебе веки, что слеза любви не упадёт на твою могилу, — это ужасно, это нестерпимо, дон Матео!

Бывший учитель был растроган речами своего ученика.

— Да, дорогой дон Матео! Я читаю ваши мысли, я знаю, что вы одобряете моё решение жениться. Вы сами во многом явились причиной этому, указав на прекрасного ангела, который призван скрасить моё существование, изобилующее удовольствиями и потому уже начавшее докучать мне.

Граф преображался на глазах — не столько из-за желания убедить дона Матео, сколько благодаря различным позам, которые он принимал, стремясь подчеркнуть свои ораторские способности: наслушавшись, как другие превозносят его таланты, он почитал себя настоящим златоустом.

Граф молчал довольно долго, ожидая ответа дона Матео, но тот оставался нем и неподвижен, словно изваяние, и, засунув руки в карманы, упрямо глядел себе под ноги.

— Дон Матео! — воскликнул наконец граф, теряя терпение. — Вам отлично известно, что я человек дела и уж если что-либо начал, то довожу до конца. Готовы ли вы мне помочь?

— О, всегда и во всём, дорогой ученик! Приказывай!

— Браво, дон Матео! — обрадовался граф, сердечно пожимая руку своему бывшему учителю. — Так вот, на первый случай мне нужно знать, где живёт девушка, которую вчера вечером мы видели в сквере.

Дон Матео назвал адрес. Граф записал его и объявил:

— Этого достаточно.

Затем он поблагодарил своего секретаря, и тот ушёл.

Дон Ковео кликнул привратника и распорядился разыскать Доминго. Он не замедлил явиться. За ушами у него было заложено по перу.

Ношение перьев за ушами было давнишней и неизменной слабостью отставного лодочника. Делал он это из мальчишеского тщеславия: пристроив перья подобным образом, Доминго показывал всем и каждому, что он — обладатель должности, занимая которую приходится много писать. Однако самое любопытное заключалось в том, что Доминго никогда ничего не писал: стоило ему нацарапать дюжину строк, как рука у него начинала ныть от боли.

— Пресвятая Мария! — восклицал он в таких случаях и прекращал писание. — Вёслами куда легче ворочать! Ну и тяжелы же эти пёрышки!

И он с досадой швырял перья на пол.

Когда Доминго вошёл в кабинет, граф вручил ему адрес, полученный от дона Матео, и приказал:

— Поинтересуйся, Доминго, кто живёт в доме, богаты ли его владельцы и как зовут дочь хозяина. Понятно?

Доминго с радостью выполнял подобные поручения графа: при своей наивной и простоватой внешности он ни у кого не вызывал подозрений и с поразительной лёгкостью выведывал всё, что надо; поэтому он немало дивился, с какой это стати граф благодарит его и даёт ему новые доказательства своего расположения за столь нетрудные и необременительные услуги.

Нетерпеливому влюблённому не пришлось долго ждать необходимых сведений. В тот же вечер Доминго прямо посреди улицы остановил коляску графа, и начальник с подчинённым вступили в непринуждённый разговор на глазах у всех прохожих. Оба были весьма довольны, что эта приятная беседа ведётся именно на публике. Доминго преувеличенно жестикулировал и более обычного повышал голос, а граф изображал на лице благосклонную снисходительность, что придавало ему вид великодушнейшего в мире человека.

Бывший лодочник действительно на славу справился с порученным делом. Всё, что надлежало узнать, он выведал у привратника, оказавшегося его земляком. Доминго быстро завязал с ним самую тесную дружбу, и они тут же уговорились отправиться по этому случаю в соседнее кафе и пропустить по рюмочке.

Беседа их велась с глазу на глаз с откровенностью и воодушевлением двух друзей, не видевшихся долгие годы и теперь, при встрече, испытывающих то радостное волнение, при котором развязываются языки, поверяются секреты и передаются сплетни, — одним словом, вытаскивается из-под спуда богатый архив, питающий необходимыми сведениями красноречие простых, невежественных людей.

Однако к чести Доминго следует сказать, что если бы не приказ графа, то он, выйдя из таверны, постарался бы забыть или по меньшей мере сохранить в тайне всё слышанное.

Доминго узнал, что девушку зовут Клотильдой. Отец её, дон Диего Армандес, умер несколько лет назад, а пожилой господин, сопровождавший её, носил имя дона Тибурсио и был всего лишь дворецким у матери девушки. Эта сеньора, страдавшая тяжёлым недугом, который приковал её к постели, была богачкой и принадлежала к одной из самых старинных и родовитых семей в Гаване.

Когда Доминго выложил все добытые им сведения, элегантная коляска графа величественно и неторопливо покатилась дальше. Давно уже дон Ковео не был так доволен.

Фортуна по-прежнему потворствовала его капризам и баловала его своим вниманием. О, она достаточно долго стояла к нему спиной! Но недаром ещё в те времена, когда он прогуливался по этим местам и находился во власти самодовольного дона Хенаро, задиравшего нос перед всяким и каждым, он, Висенте Куэвас, предчувствовал, что его ждёт большое будущее. Не раз ему рисовалось в мечтах, — да, именно так и было, — что он полулежит именно в такой вот коляске, запряжённой именно такими лошадьми, и привлекает внимание всех прохожих, которые почтительно глазеют на него. Он видел себя за столом лучшего ресторана, где, заткнув за воротник салфетку, он сидит у окна, глядя на улицу, сидит именно так, как люди, вызывавшие у него в былые времена яростную зависть. А теперь пройдёт ещё немного времени, и Клотильда займёт пустующее пока что сиденье в коляске справа от него. Он уже представлял себе, как он едет подле прекрасной, нарядной, благоухающей и увешанной драгоценностями молодой женщины. Его желания, его мечты о счастье сбывались с поразительной точностью.

Теперь он кое-что значит!

Жизненный путь рисовался графу ещё более широким и гладким, лёгким и радостным. И всё-таки даже сейчас некая маленькая тучка омрачала ясные горизонты: может быть, в ней скрыты беды. Графа беспокоило то обстоятельство, что у матери Клотильды есть дворецкий, который повсюду сопровождает юную красавицу и отечески читает ей наставления. Дон Ковео опасался, как бы страж девушки не оказался слишком бескорыстен. Это и было причиной появления вышеупомянутой тучки.

Однако графа осенила счастливая мысль: «Завоюем-ка сначала любовь дворецкого, а уж потом и Клотильды!» — несколько раз повторил он про себя.

Дон Ковео не меткая приступил к осуществлению своего замысла. Ведь только так можно было рассеять подозрительную тучку, чтобы будущее стало безоблачным и светлым.

Граф приказал Виктору ехать по улицам, где, по обыкновению, каталась Клотильда. Расчёт оказался верен: не прошло и получаса, как сияющая коляска графа встретилась с экипажем Клотильды.

Наступил момент, когда граф открыл военные действия. До сих пор он вёл лишь рекогносцировку. Началось невиданное, безмолвное, почти незаметное со стороны сражение.

Граф был не из тех, кто попусту тратит время, и к тому же считал себя не новичком в стратегии войн подобного рода. Он обстреливал девушку настойчивыми взглядами, а Виктор, в свой черёд, стараясь сохранять необходимую дистанцию, вёл коляску, почти касаясь экипажа противника.

Клотильда, уже кое-что смыслившая в хитростях, с помощью которых многочисленные воздыхатели старались привлечь её внимание, не могла не заметить выразительных взглядов графа, слишком часто попадавшегося ей навстречу в последнее время.

Надменная, самоуверенная, знавшая о своей красоте и привыкшая к лести, девушка не без тщеславного, хотя в известной мере простительного, удовлетворения выставляла напоказ свои прелести и великолепные модные туалеты. Взгляд Клотильды обычно не задерживался долго ни на одном из поклонников. Ей доставляло невыразимое удовольствие слушать, как превозносят её красоту, по когда комплименты иссякали, она тотчас же забывала о тех, кто так старательно их расточал: она всегда помнила слова и почти никогда того, кто их произносил.

Она была неизменной участницей всех светских развлечений, танцевала на всех балах, но никто никогда не видел, чтобы она кому-нибудь отдавала предпочтение. Она была занята лишь собой. Ближние её не интересовали. Как многие красивые женщины, Клотильда питала глубокую уверенность в том, что все окружающие без малейших усилий с её стороны должны неизменно приносить ей дань восхищения.

Дворецкий, повсюду сопровождавший девушку, был человек неприступный. Он внушал к себе уважение и даже страх с помощью дьявольски ловкого приёма: он старался ни с кем не разговаривать, а уж если его вынуждали открыть рот, отвечал всего двумя-тремя словами, к тому же произнося их скороговоркой.

Граф довольно быстро разгадал характер дворецкого и не усмотрел в нём непреодолимого препятствия; поэтому будущий жених, не привыкший отказываться от своих намерений, принялся изыскивать лекарство, которое излечило бы дона Тибурсио от столь неудобной немоты.

Поскольку граф объявил себя на военном положении, он ежедневно оставлял своё ложе раньше обычного и в лёгком фаэтоне отправлялся нести дозор у дома Клотильды. Он уже не раз встречался с доном Тибурсио, но, сколько ни старался, не сумел привлечь его внимание.

И всё же на этом театре военных действий он добился значительных успехов: дону Тибурсио уже примелькался граф, этот полный, пригожий, жизнерадостный, нарядный, любезный господин, и к тому же, несомненно, состоятельный человек, судя по роскоши, которую он себе позволял. В конце концов дон Тибурсио вынужден был признать, что видит незнакомца слишком часто, и это привело его к следующим размышлениям: «Кто же этот сеньор? Мне кажется, я встречаю его повсюду. В городе его все знают и здороваются с ним почтительно». Такие мысли, как назойливые мухи, преследовали молчаливого дворецкого.

Однажды вечером в театре он вновь увидел этого дородного приятного господина, который, непринуждённо облокотись на барьер ложи, разглядывал публику в бинокль. Чуть ли не каждый усердно здоровался с ним, махал ему шляпой, платочком и просто рукой, а он непрерывно кивал головою во все стороны, отвечая на приветствия.

Дон Тибурсио, сам не зная как, спросил Клотильду:

— Вы не знаете, кто этот сеньор? Я сталкиваюсь с ним на каждом шагу.

Клотильда направила бинокль на господина в ложе и вполголоса ответила:

— Припоминаю, что тоже видела его, но где и когда — затрудняюсь сказать.

В эту минуту в ложу Клотильды зашёл один из её знакомых, и девушка, не устояв перед демоном любопытства, воспользовалась случаем, чтобы рассеять свои сомнения:

— Не знаете ли вы, кто вон тот полный сеньор в ложе, который сейчас наводит на всех бинокль и улыбается?

Описание было как нельзя более точным. Полный господин действительно наводил в этот миг на публику бинокль и плутовато улыбался. Знакомый Клотильды лишь усмехнулся и не проронил ни слова.

— Как! Вы тоже его не знаете? — не унималась Клотильда.

— Скажите, Клотильда, вы сегодня в весёлом расположении духа? — в свою очередь осведомился её собеседник.

— Не понимаю вас.

— Я вижу, вы сегодня склонны шутить.

— С чего вы взяли?

— Значит, вы и вправду не знаете этого сеньора?

— Честное слово, не знаю.

— А дон Тибурсио?

Дворецкий отрицательно покачал головой.

— Как же так? Его вся Гавана знает!

— А я, повторяю вам, не имею чести знать его, — отвечала несколько уязвлённая Клотильда.

— Этот сеньор — сам дон Ковео, — сообщил наконец молодой человек, понизив голос.

— Ах, так это и есть граф Ковео! — воскликнули разом Клотильда и дон Тибурсио, вновь обратив взгляд на полного сеньора, взялись за бинокли и принялись рассматривать его, словно какую-то диковину.

Дворецкий был огорчён, что так поздно узнал, как зовут представительного незнакомца. Он с сожалением припомнил, что граф Ковео несколько раз пытался заговорить с ним, но он отвечал ему столь же лаконично, как всем остальным: дон Тибурсио терзался сознанием своего промаха.

После окончания спектакля, ожидая свои экипажи у подъезда театра, граф и дон Тибурсио случайно столкнулись нос к носу. Клотильда немедленно уронила веер, который сеньор граф с проворством, почти невероятным при его комплекции, поднял с земли и вручил прекрасной девушке, успев при этом улыбнуться и мимоходом отпустить самый утончённый комплимент.

Подобная услужливость совершенно смутила дона Тибурсио: он просто не знал, что делать и что сказать. Его растерянность усугублялась ещё и тем, что он стоял вплотную к графу. Стоило столпившимся в подъезде зрителям сделать малейшее движение, уступая дорогу какой-нибудь сеньоре, которая спешила к поданному экипажу, как домоправитель Клотильды неизбежно надавливал на круглое брюшко сеньора графа. Бедный дои Тибурсио пережил в тот вечер несколько ужасных минут. Несчастный силился пробормотать хоть самое банальное извинение, но непослушный язык не хотел или не мог произнести ни слова.

Наконец, закусив удила, роняя пену с губ, чуть ли не вставая на дыбы и звеня богатой упряжью, у центральной арки подъезда остановились лошади графа.

Граф отвесил низкий поклон в сторону Клотильды и дона Тибурсио и тут же уселся в экипаж.

Однако ни девушка, ни дворецкий не ответили на поклон: они просто не поняли, кому он предназначался.

Вслед за коляской графа подали карсту Клотильды, девушка торопливо села в неё, и дон Тибурсио последовал за хозяйкой. Заняв свои места, они увидели опустевший подъезд театра и лишь тогда сообразили, что поклон графа мог предназначаться только им.

Высокая решётка у входа в театр была уже заперта, и сквозь её прутья можно было с трудом разглядеть вестибюль, где гасли последние огни.

— Мы не ответили на поклон сеньора графа Ковео. Что он о нас подумает? — пробормотал дон Тибурсио.

Клотильда ничего не сказала, чуть-чуть повела плечами и презрительно поджала нижнюю губку.

IX. Счастье вновь улыбается под проливным дождём

С этого дня дон Тибурсио не пропускал ни одного случая самым почтительным образом поздороваться с графом, которого, как и прежде, встречал три, а то и четыре раза на дню.

Дон Тибурсио был безупречно порядочным человеком. Когда он служил простым лакеем у отца Клотильды, он своим умом, преданностью и расторопностью снискал любовь хозяина, который доверил ему все дела и ни разу не имел повода жаловаться на своего верного слугу. Напротив, он часто и с удовольствием превозносил бескорыстие дона Тибурсио, к тому времени уже возведённого в ранг домоправителя. После смерти отца Клотильды дон Тибурсио продолжал выполнять прежние обязанности, распоряжаясь капиталом и делами доньи Луисы и её дочери, словно своими собственными.

Разумеется, пока недуг не приковал донью Луису к постели, она сама повсюду сопровождала дочь, но когда болезнь начала по целым месяцам удерживать её дома, она стала усиленно приискивать дли Клотильды всевозможные развлечения, чтобы хоть немного рассеять девушку, которая невольно начинала грустить при виде тяжело больной матери. Вот тогда-то Тибурсио, почтенный дворецкий, безукоризненно исполнявший свои долг и при жизни супруга доньи Луисы, и после его смерти, был удостоен чести сопровождать Клотильду на балы, прогулки и в театры.

Девушка привыкла постоянно видеть дона Тибурсио рядом с собой и с самого раннего детства относилась к нему с таким уважением и вниманием, словно он был членом семьи.

Почтенный дворецкий был действительно вполне достоин милостей доньи Луисы. Он ни разу не возгордился своим положением. Когда дон Тибурсио считал уместным дать совет или высказать своё мнение по денежным или другим чисто житейским делам, он позволял себе это не для того, чтобы показать, каким влиянием он пользуется, а лишь из желания услужить семейству Армандес. Одним словом, несмотря на свои не очень изящные речь и манеры, дон Тибурсио был человеком разумным, преданным и питал к своим хозяевам искреннюю и глубокую привязанность.

Господское добро он оберегал настолько рьяно, что приобрёл один недостаток — стал чересчур недоверчив. Едва он замечал, что кто-нибудь пытается привлечь благосклонность доньи Луисы или симпатии Клотильды, как он засовывал одну руку в карман, другую запускал в бороду и ворчливо бросал:

— Хм! А ведь этот малый ищет кусок пожирнее!

И, мгновенно проникаясь враждой к очередному искателю, он встречал его так сурово, что даже самому непонятливому человеку в одну минуту всё становилось ясно. По этой причине дона Тибурсио ненавидели все родственники доньи Луисы, включая самых дальних; тем не менее они не отваживались порицать поведение дворецкого в её присутствии, так как она в ответ только сердилась и объясняла всё ревностью и завистью.

Теперь, вероятно, читатель оценит удивительную дальновидность сеньора графа Ковео, который, составляя план боевых действий, решил прежде всего завоевать сердце дона Тибурсио и лишь потом начать покорение Клотильды. Надо признаться, шёл он к цели весьма напористо и в первые дни сосредоточил все свои усилия на том, чтобы завязать дружественные отношения с не в меру подозрительным домоправителем.

Как уже было сказало, граф намеренно попадался ему на глаза раза по четыре на дню. При каждой встрече он улыбался и кланялся, и дон Тибурсио охотно отвечал на столь изысканную учтивость. Ещё не обменявшись ни словом, эти два человека уже прониклись симпатией друг к другу.

Дон Тибурсио без устали расписывал донье Луисе и Клотильде любезность графа Ковео, о ком весь город говорил с похвалой, а нередко и с осуждением. Бедный домоправитель, видимо, полагал, что совершил изрядный и огорчительный промах, не познакомившись своевременно со столь важным господином, который так жаловал его своим вниманием.

Для полного выполнения первой и наиболее существенной части намеченного плана графу оставалось лишь заговорить с доном Тибурсио. И вот случай представил ему возможность, о которой он даже не мечтал.

Однажды вечером, желая укрепить здоровье моционом, предписанным врачом, прекрасная Клотильда вместе с доном Тибурсио вышли из экипажа в сквере Нептуна, находившемся в те времена рядом со сквером Изабеллы II. Они отпустили кучера, намереваясь вернуться домой пешком.

Граф Ковео, у которого появилась привычка ходить в сквер, где он впервые увидел Клотильду, и в этот вечер прохаживался там под руку с доном Матео. Во время прогулки не произошло ничего примечательного, если не считать почтительных поклонов, которыми дон Тибурсио обменялся с графом, и весьма выразительных взглядов, которые последний адресовал прекрасной, но, по обыкновению, безразличной и надменной Клотильде.

— Ты многого добился, дорогой ученик, — заметил дон Матео. — Тебе удалось привлечь внимание отца этой недотроги.

Услышав замечание самоуверенного латиниста, граф с трудом удержался от смеха и ответил:

— О, я добился гораздо большего, чем вы можете предположить… Ах, дон Матео, волочась за этой юной красавицей, вы упустили из виду самое главное.

— Что именно? — несколько сконфуженно отозвался дон Матео.

— Я хочу сказать, — продолжал граф, — что вы не очень-то показывали перед девушкой свою любовь к её семье, если даже не попытались разузнать, кто её родственники.

— Теперь уж я совсем не понимаю тебя, дорогой ученик.

— Вы, кажется, сказали, что сеньор, сопровождающий девушку, её отец?

— Да, конечно.

— Так вот, вы плохо осведомлены, дон Матео: он ей не отец.

— Изволите шутить, сеньор граф? — промямлил дон Матео, ибо ему нечего было возразить.

— Нет, я говорю совершенно серьёзно. Он ей не отец.

— А кто же?

— Домоправитель, которого всегда высоко ценило семейство Армандес.

Дон Матео сунул в рот указательный палец, сильно укусил его и решил, что граф справедливо изобличает его в невежестве: знай он раньше, что человек, сопровождающий красавицу, всего-навсего дворецкий, он вёл бы себя куда менее робко.

В это мгновение хлынул дождь, один из тех неожиданных и коварных летних ливней, во время которых по-прежнему ярко светят звёзды и вам кажется, что тучи просто решили сыграть с вами злую шутку.

Гуляющие повскакали с мест, бросились врассыпную, и через секунду в сквере, где люди спокойно наслаждались прохладой, не осталось ни души. Военный оркестр, расположившийся у подножия статуи, смолк; наёмные экипажи были вмиг разобраны — сбежавшиеся со всех сторон сеньоры так ожесточённо оспаривали их друг у друга, что лишь самым ловким и нахальным удалось отвоевать себе место; большинство же публики укрылось в подъездах домов, в кафе, под навесами поблизости от сквера.

Дон Тибурсио и Клотильда тоже поспешили оставить сквер.

Дворецкий ворчал сквозь зубы:

— Ну и неудача! Как назло, именно сегодня мы надумали отпустить карету!

Для Клотильды же всё происходящее было просто развлечением. Но не успели они пробежать и двадцати шагов, как граф вежливо остановил их:

— Сеньорита, сеньор, я не могу допустить, чтобы вы промокли. Вот мой экипаж. Прошу вас, садитесь!

Дон Тибурсио, который до сих пор не избавился от своих простонародных манер, а в этот миг был к тому же весьма раздосадован предательским ливнем и тем, что так опрометчиво отпустил экипаж, крайне нелюбезно буркнул:

— Посторонитесь-ка лучше и дайте нам дорогу!

Дон Матео выручил графа, приказав Виктору подать карету. Догадливый слуга немедленно повиновался. Коляска встала поперёк улицы в двух шагах от дона Тибурсио и Клотильды, преградив путь беглецам.

— Садитесь, садитесь, — твердил граф, а дон Матео так ловко подтолкнул дона Тибурсио, что тот, совершенно растерявшись, против своей воли вдруг очутился в экипаже; вслед за ним поднялась и Клотильда.

Коляска тронулась.

— Нет, нет, ни в коем случае! — завопил дон Тибурсио, распахнув дверцу и высунувшись чуть ли не до половины. — Садитесь и вы, сеньоры.

На этот раз уже дон Тибурсио выскочил из коляски и силой впихнул в неё графа и дона Матео, которые героически стояли посреди улицы под ливнем.

Всё произошло очень быстро, почти мгновенно, во всяком случае заняло гораздо меньше времени, чем наше описание. После того как все, не успев опомниться, оказались в коляске, где им уже больше не угрожали обильные потоки воды, начались шутки и смех, под аккомпанемент которых каждый, как мог, отряхивал свою промокшую одежду.

— Ей-богу, это просто невероятно! — повторял бедняга дон Тибурсио. — Подумать только, стоило нам в кои-то веки отпустить кучера, как тут же начался ливень, словно кто-то нарочно всё подстроил!

Граф усиленно распространялся насчёт количества излившейся на него воды, чувствуя, что таким образом смешит Клотильду. Дон Матео водил взад и вперёд по вороту рубашки большим белым в красную клетку платком и объяснял, как всё произошло:

— Мы сидели вон под теми деревьями, на углу. Вдруг видим, что вы и все, кто был на другом конце сквера, пустились бежать. Мы встали, сделали несколько шагов и только тогда поняли причину суматохи, из-за которой и я чуть было не потерял свой цилиндр. А ведь он у меня новёшенький! Я даже ещё не рассчитался за него. Придётся теперь вернуть его шляпнику — он уже никуда не годится!

Это нелепое замечание дона Матео вызвало такой взрыв смеха, что после него никому уже не хотелось больше смеяться, и весёлость разом исчезла, хотя шутки всё ещё продолжали сыпаться. Затем на минуту воцарилась тишина. Слышна была только частая дробь капель по верху коляски.

Граф сидел рядом с Клотильдой. Она была одета в дорогое платье из бледно-голубого шёлка. Ко стройная фигура отчётливо выделялась на фоне тёмно-зелёной обивки кареты.

Время от времени в щелях поднятого верха мелькали огни проносившихся мимо магазинов и городских фонарей, чей свет на миг озарял седоков. В такие мгновения граф отчётливо видел прекрасное лицо девушки, сидевшей около него, её точёные руки и две золотистые косы, которые обрамляли белую шею, облегали высоко вздымавшуюся грудь и ниспадали до самых бёдер.

Клотильде доставляла смутное и непонятное наслаждение мысль, что совсем близко от неё, в той же самой карете, сидит человек, столько раз привлекавший её внимание, тот, о ком всюду говорили, кого везде встречали приветливо и почтительно, кому некоторые льстили и перед кем почти все трепетали.

Граф, опьянённый удачей, всё же понимал, что его спутники чувствуют себя несколько неловко; поэтому, выбрав момент, когда внутрь коляски не проникал свет витрин и фонарей, он ткнул локтем дона Матео и, почти прильнув губами к уху своего секретаря, прошептал:

— Да говорите же что-нибудь!

Дон Матео понял и громовым голосом немедленно понёс всякую околесицу. Тем не менее дон Тибурсио внимал ему, словно оракулу, и, преисполненный почтения, не осмеливался ни отвечать, ни возражать бывшему учителю.

Граф не сводил глаз с Клотильды. Она, словно волшебное видение, то появлялась перед ним, то исчезала по прихоти стремительных огней, на миг освещавших карету. Его печалила мысль, что поездка неизбежно и скоро кончится, как ни старался хитрец Виктор по возможности сдерживать лошадей.

Когда ещё представится такой великолепный случай! А он никак не может воспользоваться своей удачей! Всё произошло так неожиданно, так странно! О, если бы он мог предвидеть эту возможность заранее, всё было бы по-другому!.. Сидеть рядом с Клотильдой! Ощущать дуновение её веера, которым она обмахивается с таким неповторимым изяществом! Слышать шелест её шёлков! Невзначай касаться её кружев! И может быть, дотронуться даже до кончика её маленькой ножки, чей крошечный след он столько раз видел на песчаных дорожках сквера! Так думал граф, с невыразимым наслаждением вдыхая тончайший аромат, окружавший красавицу.

Наконец коляска остановилась. Дверца с той стороны, где сидел граф, оказалась как раз напротив подъезда дома Армандесов. Граф выскочил из экипажа и галантно протянул девушке руку. Она проворно спрыгнула на землю, едва коснувшись своей белой, тонкой и нежной ручкой пальцев графа.

В прихожей началась церемония прощания, дон Тибурсио и Клотильда никак не хотели отпускать своих любезных провожатых и просили их остаться хотя бы на несколько минут.

— Мы вам премного благодарны, — неловко оправдывался бывший латинист, — но мы слишком жалко выглядим в своей промокшей одежде. Как-нибудь в другой раз мы с удовольствием нанесём вам визит. Ведь сегодня мы, надеюсь, не в последний раз имеем счастье наслаждаться столь приятным обществом.

Граф в свою очередь с поклонами и улыбками убеждал Клотильду:

— Невозможно, сеньорита! В другой раз, в другой раз! Я хорошо знавал вашего батюшку. Он был моим большим другом, и я всегда с удовольствием вспоминаю время, проведённое вместе с ним. Это был прекрасный, образованный человек, светлая голова. Знаю я и вашу матушку, хоть она за давностью лет, пожалуй, забыла меня. Но вы всё-таки непременно напомните ей обо мне и передайте от имени её старинного друга графа Ковео уверения в самых искренних и почтительных чувствах.

Наконец они расстались, донельзя довольные друг другом.

На пути к дому граф и дон Матео обменивались впечатлениями.

При мысли об успехах, достигнутых его бывшим учеником за столь короткий срок, дон Матео чувствовал себя несколько униженным. Ведь он-то сам в точение такого долгого времени лишь лелеял надежду на счастливый роман с прекрасной Клотильдой! «Вот уж поистине баловень судьбы! Ну и везёт же этому графу! Но… ведь я могу гордиться, что он — мой ученик!» Последнее соображение отчасти утешило опечаленного секретаря.

Мысли графа были более радужными:

«Здесь, около меня, только что сидела Клотильда! Эта обивка ещё хранит тепло её тела, нежный аромат её дыхания! Ах, как я буду счастлив! Жаль только, что я не до конца воспользовался представившимся случаем. Ну и глупец же я: можно было поговорить с нею, показать себя более галантным, обходительным, любезным! Нужно было самому это делать, а не позволять дону Матео нести чепуху. Что она обо мне подумает? Она наверняка сочла меня дураком. Ах, когда свет на мгновение проникал через вон ту щель, освещая лицо и фигуру Клотильды, мне казалось, что передо мной небесное создание, которое я уже когда-то видел во сне. Временами мне чудилось, будто я во власти обманчивого миража. Тогда я закрывал глаза и сейчас же вновь открывал их. Её сапфировые серьги сверкали синими искрами, золотые браслеты горели ярким пламенем, а бриллиантовое ожерелье метало ослепительные молнии. Как она, должно быть, богата! Какие на ней драгоценности!»

Пока ехавшие в коляске были заняты столь несхожими размышлениями, на другом конце города дон Тибурсио и Клотильда, захлёбываясь от восторга, нахваливали друг другу новых знакомых.

Дворецкий, который из-за своей нелюдимости почти ни с кем не поддерживал знакомства, давным-давно не встречал никого, кто был бы так внимателен к его скромной особе. На глаза его навёртывались слёзы умиления и радости, от волнения захватывало дух, и он прерывал на миг свои восторги, а чтобы скрыть причину вынужденной заминки, делал вид, будто запыхался, поднимаясь по лестнице, и не успел отдышаться.

Клотильда рассказывала матери:

— Граф Ковео уверял меня, что очень хорошо знает тебя, мама.

И хотя сеньора Луиса, сколько ни силилась, никак не могла вспомнить, кто же такой этот граф, она, заразившись восторженностью дочери и своего дворецкого, подтвердила:

— О да, конечно, знаю. По-моему, мы с ним танцевали ригодон во Дворце.

Помимо всего прочего, старой сеньоре даже казалось признаком дурного тона не иметь в кругу своих знакомых столь известного человека, имя которого было у всех на устах.

Когда граф перешагнул порог своего дома, он почувствовал себя так, словно у него прибавилось сил и здоровья; ему даже почудилось, что он стал ещё солидней и выше ростом. Он с удовлетворением осматривал всё вокруг. Дом, казавшийся ему ещё несколько дней назад таким пустынным и одиноким, теперь был весь словно заполнен Клотильдой. На гладкой спине стоявшего в зале забавного золотого тельца ярко поблёскивали отсветы огней.

Проходя по кабинету, дон Ковео на мгновение задержался перед венецианским зеркалом и самодовольно залюбовался собой. Он переменил несколько соблазнительных поз, улыбнулся и промолвил:

— Она моя! Её-то мне и недоставало! Да, только её!

X. Пролог

В городе уже шептались по поводу долгих разговоров графа Ковео с прекрасной дочерью доньи Луисы. Граф наконец добился того, что Клотильда стала принимать его ухаживания и подарки более любезно, чем знаки внимания со стороны других её поклонников. У графа был козырь, дававший ему преимущество перед всеми искателями руки богатой девушки: при нём дон Тибурсио никогда не скупился на слова и не хмурил бровей.

Более того, дон Тибурсио уступал сеньору графу руку Клотильды при возвращении с балов или из театров, а нередко и в том самом сквере, в центре которого на высоком мраморном постаменте стоял Нептун, опершись одной рукой о трезубец, а другую положив на бедро и по-прежнему наблюдая за всем происходящим. Славный домоправитель, сдвинув шляпу на затылок и заложив руки под фалды расстёгнутого сюртука, с блаженной улыбкой следовал в нескольких шагах позади молодой пары и негромко беседовал с доном Матео, который стал его неразлучным спутником.

Так и шествовала эта процессия: впереди влюблённые, за ними два важных сеньора. Они приковывали к себе взгляды всех гуляющих, вызывая у иных шёпот восхищения, у других — насмешливые улыбки.

— Вам, ваша светлость, следовало бы сдержать данное вами слово, — громко, чтобы слышали все вокруг, сказал как-то вечером при выходе из театра дон Тибурсио.

— А что за слово я вам дал, дорогой дон Тибурсио? — отозвался граф.

— Разве вы не помните, что однажды пообещали навестить нас?

— Вы правы, дружище, — с добродушной улыбкой согласился граф и стукнул себя рукой по лбу, как бы намереваясь наказать истинного виновника такого упущения. — Но я постоянно занят, дела отнимают у меня столько времени, а у моего секретаря просто девичья память!.. Не сердитесь — я зайду на днях.

Разумеется, граф постарался выполнить обещание как можно скорее, и несколько дней спустя у подъезда дома Клотильды остановилась сверкающая коляска дона Ковео с лакеями в украшенных галунами шляпах и расшитых золотом ливреях.

Граф во фраке, в белых лайковых перчатках, в сорочке с богато вышитой манишкой, где сверкали три великолепных бриллианта, вылез из экипажа и в сопровождении дона Матео направился к лестнице. Эскортируемый секретарём, на лице которого застыло выражение почтительности и сокрушения, он шествовал столь величественно, что его легко было принять по меньшей мере за посла какой-нибудь иностранной державы. Даже дон Тибурсио, уже знакомый с графом, проникся благоговейным трепетом, когда, услышав звук колокольчика и выйдя на лестницу встречать гостя, увидел сеньора графа Ковео, одетого по всем правилам этикета и с огромным орденским крестом на груди.

Клотильда в длинном, падавшем лёгкими складками, белом платье, похожем на лёгкую тунику, с волосами, схваченными красной бархаткой, казалась ещё прекраснее, чем в роскошных вечерних туалетах, усыпанных драгоценными украшениями.

Граф заранее известил о своём визите, поэтому донья Луиса, сгоравшая желанием увидеть его, распорядилась, чтобы её перевезли в удобном кресле на колёсах из спальни в другую комнату, где она могла бы принять столь известного аристократа. Материнское чутьё подсказало ей такие мысли, что, едва отдав себе в них отчёт, она заулыбалась, словно перед её взором предстало заманчивое будущее.

В своё время донья Луиса была большой любительницей светских развлечений; поэтому сейчас, лишась возможности бывать в обществе, она считала, что ей недостаёт одного из важнейших элементов существования, и жадно ловила все доходившие до неё новости жизни света, с которым у неё было связано столько воспоминаний о приятных и счастливых мгновениях, теперь уже канувших для неё в вечность.

Донья Луиса знала графа Ковео не только по рассказам дочери и дона Тибурсио: от многих знакомых она слышала о важной роли, которую он играет в высших сферах. Воображение уже рисовало ей элегантного и учтивого молодого человека, постоянно преследуемого многообещающими взглядами женщин и ревнивыми взорами мужчин. Однако эти мечты несколько поблекли, когда в дверях её комнаты появился грузный, круглощёкий, лысоватый человек с внушительным брюшком; следом за незнакомцем вошёл другой мужчина, который, в отличие от первого, был высок, тощ и прям как палка.

Донья Луиса перевела глаза на дочь и горделиво улыбнулась. Девушка сидела подле неё такая же прекрасная и холодная, как всегда.

Граф низко поклонился дамам и по приглашению молодой хозяйки уселся в широкое кресло. Дон Тибурсио представил донье Луисе своего благородного и верного друга дона Матео, личного секретаря светлейшего сеньора графа Ковео. И оба приятеля, не теряя ни секунды, уселись поближе друг к другу.

Донья Луиса, разумеется, никогда не видела графа, но по странной особенности, часто свойственной нашей памяти, мать Клотильды немедленно убедила себя в том, что уже не раз встречала нашего героя, хотя сеньор граф отличался весьма характерной внешностью, бросавшейся в глаза и навсегда запоминавшейся с первой же минуты знакомства. Его крупные и грубые формы упрямо противоречили изящным манерам, которыми он так усердно щеголял, а крепкие мускулы, стиснутые элегантным фраком, казалось, терпели в таком наряде постоянную и жестокую пытку. А вообще граф Ковео являл собой довольно гротескное зрелище для любого проницательного и постоянного завсегдатая салонов, где собиралось самое изысканное общество Гаваны.

Но эти размышления доньи Луисы длились не дольше мгновения. Глядя со своего кресла на этого толстого, круглощёкого, лысоватого, пышущего здоровьем мужчину, который сидел перед ней с утомлённым, пресыщенным видом, больная по счастливой для гостя неожиданности растрогалась и прониклась к нему симпатией. Первое неблагоприятное впечатление вскоре рассеялось, и грубоватая фигура сеньора графа перестала шокировать светскую даму.

Тем не менее ни донья Луиса, ни её дочь не решались начать разговор. Дон Матео, не заботясь о своём ученике, вёл оживлённую дискуссию с доном Тибурсио о видах на урожай сахарного тростника.

Положение графа становилось затруднительным. Яркая лампа заливала его таким потоком света, что гостя несколько смущал ослепительный блеск бриллиантов на манишке и креста на тесном фраке. В довершение всех бед он поймал на себе пристальный взгляд доньи Луисы, и ему показалось, что она слишком внимательно рассматривает его.

— Ух, какая жара! — изрёк бедняга, лишь бы не молчать, и вытер платком блестящую от пота и жира лысину.

— О да, — отозвалась мать Клотильды, — по вы не посетуете, если мы не откроем окна: я боюсь, как бы это мне не повредило.

Граф рассыпался в извинениях.

— О, я сказал не для этого… Мне уже совсем не жарко, напротив, я чувствую здесь живительную прохладу!..

Но, несмотря на все свои объяснения, граф отлично понимал, что крайне неудачно начал беседу; поэтому замешательство его возросло ещё больше.

Видя, что дон Матео болтает в своё удовольствие и вовсе не думает о том, нужна ли помощь его ученику, граф разгневался сверх всякой меры, не сдержался и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Этого оказалось достаточно: дон Матео понял свою оплошность и тут же принялся исправлять её, брякнув первое, что ему пришло в голову.

— Ваше лицо мне очень знакомо, сеньора, — начал он, обращаясь к донье Луисе.

— Именно об этом подумал сейчас и я, — торопливо вмешался граф, чтобы не упустить случая сказать хоть что-нибудь.

— Это не удивительно, — подхватила донья Луиса. — В свете по пальцам можно пересчитать тех, с кем у меня не было самых тесных дружеских отношений. Но именно из-за обилия знакомых теперь, когда уже прошло столько времени, я забыла даже имена некоторых из них.

— Да, так действительно случается очень часто, сеньора. Нечто подобное и я замечал: со мной здоровается множество людей, а я порой не знаю, чью руку жму, перед кем снимаю шляпу и на чей поклон отвечаю. Быть может, сеньора, мы с вами уже не раз встречались, беседовали и даже танцевали и тем не менее не помним этого.

— Разумеется, это вполне возможно. Подобные вещи происходят со мной, не впервые. Я почти уверена, что видела вас раньше, но не помню, где и когда. Вы ведь бываете всюду?

— Именно так, сеньора! Представьте себе, я иногда сам удивляюсь, как это я успеваю. И ведь у меня, кроме визитов, много дел!

Долгое время разговор вертелся около этой темы. Шла речь и о других материях, но приводить здесь всю беседу не стоит труда: она была начисто лишена смысла.

Донья Луиса окончательно убедила себя в том, что не впервые разговаривает с графом и что их знакомство состоялось гораздо раньше. Её симпатии к графу всё возрастали: он казался ей человеком грубоватой внешности, но простой души и доброго сердца. Сразу видно, что он ещё не привык к хорошему обществу, но это не помешает ей оценить его достоинства. Таково было мнение, которое донья Луиса составила себе о претенденте на руку её дочери.

В тот вечер, прощаясь, граф и донья Луиса, словно старые друзья, обменялись сердечным рукопожатием.

Дон Тибурсио походил на одержимого: он вставал на цыпочки, возбуждённо махал руками, похлопывал по спине дона Матео, который поминутно отпускал довольно сомнительные остроты; тем не менее, слушая его, почтенный домоправитель прямо-таки помирал со смеху.

Даже Клотильда, сперва безразличная ко всему, стала под конец общительней и приветливей.

Когда граф и его секретарь покинули дом, хозяевам которого их присутствие доставило немало приятных минут, больная вновь задумалась над своим плачевным состоянием и с болью в душе пришла к выводу, что после ухода них двух здоровых, жизнерадостных мужчин в гостиной образовалась какая-то пустота.

— Хорошо, если б они опять пришли, — заметил дон Тибурсио. — Их визит немного развлёк больную — ведь они такие разговорчивые и любезные люди!

Когда оба визитёра остановились у дверцы экипажа, которую распахнул перед ними грум, державший шляпу в руке, граф крепко стиснул локоть своего приятеля, нагнулся и шепнул ему на ухо:

— Мы только что совершили важный шаг, дорогой дон Матео, поистине великий шаг!

Секретарь, садившийся в коляску, хитро улыбнулся и в знак согласия кивнул головой. Экипаж тронулся.

XI. Дело движется

Дня через три-четыре роскошная коляска графа Ковео вновь остановилась у подъезда дома Армандесов. С тех пор её каждый вечер неизменно видели здесь. Редко, крайне редко случалось так, что из экипажа выходил один сеньор граф: почти всегда дона Ковео сопровождал его неразлучный секретарь. Клотильда была довольна, но… не слишком: её трудно было чем-нибудь особенно увлечь.

Граф так непохож на других, говорит ей приятные вещи! Правда, иногда ему не хватает такта, но это можно и простить такому высокопоставленному человеку.

Дон Тибурсио теперь не мог для прожить без дона Матео.

Он убедился в этом на опыте.

В те вечера, когда секретарь увиливал от обязанности сопровождать начальника, добряк домоправитель до самой ночи пребывал в дурном расположении духа, хмурился и без конца задавал один и тот же вопрос:

— Послушайте, сеньор граф, почему вы не взяли с собой дона Матео?

Донья Луиса блаженным и довольным взором смотрела на ухаживания графа за её дочерью. Она тоже строила планы на будущее, правда, пока ещё очень смутные. Раньше о графе, об этом столь известном человеке, которого они повсюду встречали, рассказывали донье Луисе Клотильда и дон Тибурсио; теперь она сама делилась с ними своим откровенным и безапелляционным мнением, так как получила возможность лично убедиться в достоинствах графа Ковео.

Дон Тибурсио выслушивал замечания хозяйки с плохо скрытой досадой. Иногда он даже испытывал непреодолимое желание сделать что-нибудь, лишь бы посеять вражду между двумя этими женщинами, которых он так любил, и их непрошеными друзьями, лишавшими его внимания тех, к кому он был больше всего привязан.

Терзаемый подобными мыслями, домоправитель в рассеянности часто произносил негромкие, но довольно внятные монологи:

— Я схожу с ума… Разве можно так думать о его превосходительстве сеньоре графе Ковео! Какой я эгоист! Я дурной, злой человек! Что сделали мне эти два сеньора? И особенно дон Матео, мой добрый друг дон Матео? Нет, я вижу, как глубоко я заблуждаюсь, дон Матео всегда так деликатен, так любезен… Экая я скотина! Ну можно ли так дурно думать об этих славных людях?

И, желая загладить свою вину, бедный дон Тибурсио становился тем приветливее с гостями, чем предосудительнее были мысли, приходившие ему на ум.

Дон Матео пребывал в эти дни на вершине счастья. Он тысячу раз благословлял Клотильду за то, что она отвергла его любовь и предпочла ему графа: благодаря этому он приобрёл ещё большее влияние на своего бывшего ученика и уважение к себе многих других людей. Каждый, кто видел, как надменно дон Матео сидит в коляске, едва поворачивая голову, чтобы удостоить ответом своего прежнего ученика, а иногда и просто глядя в другую сторону во время разговора с ним, каждый, кто замечал, как сосредоточенно и чуть ли не с видом кающегося грешника граф внимает советам дона Матео, каждый мог легко ошибиться и перепутать роли двух этих сеньоров, приняв Матео за графа, а того за секретаря.

Отовсюду на графа дождём сыпались поздравления и добрые пожелания.

— Итак, сеньор граф, вы скоро вступаете в брак с прекрасной наследницей Армандесов? — часто спрашивали его друзья. И дон Ковео, изображая смущение, отвечал так, словно его застали врасплох и узнали тайну, которую он всячески старался сохранить.

Прежнего учителя графа тоже поздравляли, и он с ещё более важным и напыщенным видом, чем обычно, отвечал:

— Да, так я ему посоветовал. С одной стороны, человек его положения, будучи холост, служит дурным примером для общества. С другой, я питаю истинно отеческую любовь как к графу, так и к Клотильде. Вы же понимаете: я помню их с тех времён, когда они были от полу два вершка. Я знаю их лучше, чем они сами знают себя, и неколебимо убеждён, что они будут счастливы; все мои советы, помыслы и усилия именно к тому и направлены, чтобы составить счастье этой пары. Клотильда такая хорошая, да и граф прекрасный человек!

А так как каждое слово дона Матео, то ли случайно, то ли не случайно, доходило рано или поздно до доньи Луисы, она сочла за благо покрепче сдружиться с человеком, который имел столь большое влияние на графа, расточала отставному латинисту множество улыбок и жаловала его своей откровенностью.

И хотя влияние дона Матео было чистейшей видимостью, так как объяснялось не духовным превосходством бывшего учителя над своим учеником, а ловким манёвром притворщика-графа, латинист, сам того не ведая, превосходно играл свою роль. Во всём, даже в самых обычных житейских мелочах, он старался показать свою заботливость и предусмотрительность. Если граф поворачивал вправо, дон Матео тянул его влево, уверяя, что так лучше; если граф говорил, что уже поздно, дон Матео утверждал, что ещё рано. То же самое происходило и в остальных случаях. Таким образом, каждый имел возможность убедиться в том, какое влияние оказывает на дона Ковео его секретарь. Иногда граф возмущался чрезмерной назойливостью дона Матео и даже испытывал горячее желание поставить педанта на место, публично подвергнув его какому-нибудь унижению; однако случая прибегнуть к такой крайней мере не представлялось, потому что учитель, инстинктивно чувствуя неблагоприятные симптомы, мгновенно умерял свои заботы и попечение, вследствие чего сердечное согласие между двумя хитрецами восстанавливалось самым наилучшим образом, и посторонние не замечали, ценою какой эквилибристики достойный начальник и его рачительный секретарь умудряются избегать окончательного разрыва.

Однажды вечером, — к этому времени донья Луиса уже стала лучшим другом: дона Матео, который позволял ей баловать себя вниманием и отвечал на расположение матери Клотильды безграничной любезностью, — они долго рассуждали о браках и свадьбах и в шутку переженили некоторых друзей и знакомых, чтобы посмеяться над странностью этих вымышленных союзов. Наконец, словно это впервые пришло ей в голову, донья Луиса осведомилась:

— Скажите, дон Матео, но только совершенно серьёзно, хорошей ли парой были бы граф и моя дочь?

Дон Матео бросил выразительный взгляд в другой конец гостиной, где граф созерцал прекрасную Клотильду, которая со скучающим видом играла на фортепьяно одну из самых нежных мелодий итальянца Беллини.

— Ах, сеньора! — с притворной суровостью воскликнул секретарь. — До таких крайностей не следует доходить даже в шутках.

— Но это не шутка!

— Ба, сеньора, я вижу, вы сегодня в весёлом расположении духа!

Однако донья Луиса оказалась настойчива, так как всерьёз решила выпытать мнение дона Матео и убедить ого в том, что она вовсе не шутит.

Дон Матео не знал, как ему поступить, ибо граф, наверняка догадавшийся, что речь идёт о нём, внимательно смотрел на секретаря. Этот взгляд заставлял отставного латиниста беспокойно ёрзать на стуле. Он чувствовал угрызения совести: в тот вечер он много смеялся и шутил с хозяйкой дома и боялся, как бы граф не истолковал это превратно.

В довершение несчастья донья Луиса не оставляла его в покое.

— Сеньора, — взволнованно начал он, — над этим следует серьёзно подумать.

— Но, деточка, о чём же тут думать?

Как! Она называет «деточкой» его, дона Матео, секретаря превосходительного сеньора графа Ковео? Нет, это уж, право, чересчур! Латинист почувствовал, что в своих шутках зашёл слишком далеко. А тут ещё граф не спускает с него глаз. Положение стало настолько невыносимым, что дона Матео уже несколько раз подмывало изобразить внезапное недомогание, взять шляпу и откланяться.

Клотильда кончила играть, и в гостиную вошёл дон Тибурсио. До этого он долго метался взад и вперёд по прихожей, кипя негодованием против пришельцев, которые мало-помалу отдаляли его от семьи Армандес, ставшей для него родной. Теперь он направился к графу и молодой красавице и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, с саркастической улыбкой выпалил:

— Как вы похожи на двух влюблённых голубков!

Услышав неожиданный выпад всегда такого сдержанного и учтивого дворецкого, Клотильда решила, что он сошёл с ума. Граф был изумлён не меньше.

Мгновенно смекнув, что его слова произвели дурное впечатление, дон Тибурсио постарался загладить свой проступок; лицо его приняло самое благодушное выражение, он лёгким шагом направился к донье Луисе и дону Матео и, приблизясь, сказал:

— Ха-ха-ха! Не кажется ли вам, что графу и Клотильде следует пожениться?

Донья Луиса, не решив, радоваться ли ей выходке добряка домоправителя или досадовать на неё, наудачу выбрала последнее. Однако всё кончилось хорошо, ибо и те, кто был задет неуместными шутками дона Тибурсио, и те, кто был удивлён ими, чрезвычайно обрадовались тому, что нужные слова были наконец сказаны. Дон Матео был, правда, доволен меньше других, потому что не знал, как воспринял всё происходящее его начальник, но именно он стал разглагольствовать больше всех и громче всех, заметив, что граф с удивительным тактом и ловкостью продолжает шутку дона Тибурсио.

Клотильда думала о том, что когда-нибудь ей всё равно придётся выйти замуж и что для неё совершенно безразлично, кого выбрать — графа или другого; поэтому ей, может быть, следует предпочесть именно дона Ковео, которого она, в конце концов, стала отличать среди остальных ухаживателей.

Со своей стороны донья Луиса полагала, что граф — наилучшая партия для её дочери: он занимает завидное положение в обществе и обладает приятным характером, к чему ещё добавляются солидное состояние и звучный титул.

Дон Тибурсио тоже понял, что Клотильде не век оставаться в девушках, что желание выйти замуж может прийти ей, равно как и любой из её сверстниц, в самый неожиданный момент и что лучше уж сделаться супругой графа Ковео, человека весьма достойного, который к тому же очень богат и, следовательно, не стал бы обивать пороги дома Армандесов с корыстной целью, чем выскочить за какого-нибудь шалопая или нищего.

Шутки явились поводом для сердечной беседы, и никогда ещё разговор не был столь приятным и оживлённым, как в тот вечер; во всех словах и взглядах сквозило глубокое удовлетворение. Когда настало время прощаться, все сбились в такой тесный кружок и двигались к лестнице так медленно, что казалось, собравшимся стоит огромного труда расстаться.

— До завтра, граф, и посмейте только не прийти, — пригрозила Клотильда.

— И вы, дон Матео, непременно приходите, — добавил дворецкий, с такой силой пожимая руку секретарю, что у того по коже побежали мурашки.

На прощанье было отпущено немало шуточек, вызвавших взрывы смеха, и высказано множество добрых пожеланий.

Донья Луиса сама, без помощи слуг, отправилась к себе в спальню, вспоминая те остроты графа, над которыми она смеялась больше всего; с трудом волоча ноги, она повторяла:

— Ах, этот граф! Он такой весельчак, что даже меня расшевелил. Ведь я из-за болезни так давно не выходила из своей комнаты!

Между тем дон Матео и граф уже сидели в коляске, глядя друг на друга, похлопывая друг друга по плечу и приговаривая:

— Дорогой учитель!..

— Дорогой ученик!..

— Вот дело и решилось!

— О да, всё в порядке. Поздравляю тебя, плут!

И они засмеялись.

XII. Ещё один брак по расчёту

Что же происходило месяц спустя в богатом доме Армандесов?

Этот дом, уже много дней такой унылый, притихший и почти наглухо закрытый, словно он скорбел о болезни хозяйки, в тот вечер, о котором пойдёт рассказ, выглядел празднично и сияюще. Высокие окна фасада были распахнуты настежь, и из них вырывались потоки света, падавшие на стены соседних домов и мрачные их кровли из крупных тёмных черепиц.

На протянувшемся вдоль всего дома, высоко по фасаду, балконе, перила и балясины которого там, где на них падал свет из квадратных окон здания, были ярко освещены, стояли группы нарядных женщин; рискованные декольте их бархатных, атласных и шёлковых платьев всех цветов выставляли напоказ нежные шейки и плечики этой слабой половины человеческого рода; там же были и мужчины, по случаю предстоящей церемонии одетые по всем правилам этикета и не менее тщательно, чем дамы.

К дому непрерывно подъезжали роскошные экипажи, вереницей выстраиваясь вдоль тротуара и загромождая улицу. Но вот вдалеке показалась красивая коляска. Она надвигалась, словно некая величественная громада; свет её высоких фонарей падал на мостовую, образуя круг, похожий на большой нимб; прекрасные лошади оглушили улицу цокотом своих копыт. Внимание пешеходов привлекали также двое разукрашенных золотыми галунами лакеев, которые величественно восседали на козлах, словно короли на троне; — прямо и почти неподвижно.

— Он! Он!.. Едет!.. Он уже здесь! — зашумели стоявшие на балконе люди. Их громкие голоса привлекли из комнат других гостей, которые, перегнувшись через перила и окидывая взглядом улицу из конца в конец, радостно подхватили:

— Да, это он!.. Едет, едет… Это он!..

С трудом лавируя среди экипажей, роскошная коляска остановилась у дома Армандесов, ломившегося от гостей. Из неё вылезли два господина.

Балкон мгновенно опустел: гости ринулись в прихожую, а многие спустились к самому подножию лестницы. Расположившись с такой правильностью, словно они стояли в строю, собравшиеся ждали, когда же в дом войдут два новоприбывших сеньора.

Наконец они появились. То были граф и дон Матео.

Сначала в дверях показалась широкая простоватая раскрасневшаяся физиономия графа; она по-прежнему, несмотря на лёгкие тени, которые протянулись от висков к подбородку, свидетельствуя о том, что совсем недавно по жёсткой графской щетине прошлась бритва, весьма напоминала лицо большого плаксивого ребёнка.

Дон Матео выступал ещё более величественно и гордо, а взгляд его сделался презрительнее обычного.

Едва граф поставил ногу на первую ступеньку лестницы, как какой-то хилый старикашка, простерев к нему свои дрожащие руки, бросился дону Ковео на шею и воскликнул сдавленным от волнения голосом:

— Дайте обнять вас-я пришёл лишь затем, чтобы насладиться этой радостью.

Смущённый и в то же время признательный граф ответил на порывистое объятие старика с такой сердечностью, что тот на миг повис в воздухе.

Эта сцена послужила сигналом: другие гости не пожелали, чтобы их сочли менее приветливыми, и никто из них не захотел отстать в изъявлении своей любви к сеньору графу, которого, передавая из объятий в объятия, чуть ли не на руках внесли на самый верх лестницы.

На площадке, тесня друг друга, толпились остальные гости. Крепкие рукопожатия участились, а некоторые из собравшихся, не довольствуясь одним объятием, бросались на графскую шеф по нескольку раз.

— Поздравляю!.. Добро пожаловать!.. Друг мой, желаю долгих лет счастья!.. Пусть тебе во всём сопутствует удача!.. Ты получил в жёны самую прекрасную женщину Гаваны!.. И к тому же самую добрую!.. И самую богатую!..

На эти и подобные им восклицания граф, в зависимости от того, с кем он разговаривал, отвечал то лукавой улыбкой, то церемонным поклоном, то понимающим подмигиванием. Но он уже задыхался, ему всё время приходилось одёргивать воротничок и манжеты рубашки, на которых после каждого очередного объятия появлялись складки, и утирать платком: лысину, чтобы капли пота не скатывались на лицо. Ах, когда же наконец его оставят в покое!..

Дон Матео невозмутимо и неотступно следовал за графом. Он тоже пожимал нетерпеливо протянутые ему руки, падал в объятия, которые открывались не ему, а его обожаемому сотоварищу, отвечал на приветствия, предназначавшиеся также не ему, однако, несмотря на это, его галстук и воротничок почти не измялись — так тощ и высок был их обладатель.

Когда мужчины излили, свои дружеские чувства и расступились перед графом, начался второй акт поздравительно-приветственной церемонии: действующими лицами выступили теперь женщины, находившиеся дотоле на втором плане, причиной чему явилось лишь одно — принадлежность их к слабому полу. Они хотели первыми встретить графа, но мужчины, будучи более сильными, заняли самые выгодные позиции!

Дамы расточали счастливому вельможе милые комплименты, кокетливые ужимки, слегка похлопывали его веерами и довольно часто дёргали за рукав сюртука, а граф принимал все эти знаки внимания с радостью избалованного ребёнка, которому для забавы купили дорогую игрушку.

Окружённый цветником дам, оттеснивших наконец невежливых мужчин, граф вошёл в гостиную. II вот тогда открылась дверь одной из смежных комнат, и все присутствующие застыли, словно заворожённые внезапным и неземным видением.

В дверях стояла Клотильда, сверкавшая всей прелестью красоты и молодости. На лицо девушки ниспадала белая вуаль из тончайшего газа, который был не в силах притушить блеск больших чёрных глаз и скрыть румянец на её розовых, пылавших от волнения щёчках; на голове её красовался венок из флёрдоранжа, усеянный бриллиантами, словно капельками росы. На Клотильде было надето похожее на тунику атласное платье, отделанное великолепными кружевами и вышитое жемчугом, и девушка действительно казалась неземным видением, готовым вот-вот исчезнуть, подобно тем прозрачным облачкам в лазурном небе, которые может развеять лёгкий бриз.

У графа уже давно вошло в привычку при всяком удобном случае обращать на себя внимание какой-либо выходкой, ибо любой шаг его немедленно становился предметом разговоров и газеты расхваливали каждый графский поступок как проявление оригинальности. Поэтому он отделился от гостей, подошёл к Клотильде, опустился на одно колено и, театральным жестом взяв руку девушки, запечатлел на ней звучный поцелуй.

Неожиданная сцена растрогала некоторых чувствительных гостей, восхитила других, а у большинства собравшихся вызвала насмешливую улыбку. Однако это большинство тут же тщательно спрятало свои усмешки и принялось вторить шёпоту одобрения, нёсшемуся со всех концов гостиной.

Единственным человеком, открыто высказавшим своё мнение, был дон Матес, который громко и наставительно заявил:

— Какое проявление слабости! Видите, до чего страсть туманит рассудок! Такому человеку, как сеньор граф, не подобает нарушать строгие правила этикета. Даже сердечные порывы следует удерживать в рамках благопристойности.

— О дон Матео, вы слишком строги! — возразила ему некая сеньора, которой явно перевалило за пятьдесят, по которая благодаря умелому применению косметики, своей дородности, пухлым плечам, холёным рукам и точёной шее всё ещё выглядела прекрасно. — Граф был просто не в силах удержаться!

— Именно за это, сеньора, я и упрекаю его, — продолжал дон Матео, придавая голосу уже не столь суровую интонацию. — Люди его положения должны уметь владеть собой, ибо на них всегда смотрят сотни глаз и сотни ртов готовы высмеять их.

— Полно, дон Матео! Вы преувеличиваете. Поступок графа говорит лишь о его простодушии и добром сердце. Сразу видно, что он не высокомерный гордец и по-настоящему любит Клотильду.

— Да, уж за это я ручаюсь, — подхватил латинист с самой любезной улыбкой.

— Вот видите, дон Матео, — продолжала сеньора, — а ведь злые языки говорят, что граф женится на Клотильде ради денег…

— Ха! Это меня не удивляет: каждый плут уверен, что и все другие ничего не делают бескорыстно.

Время близилось к полуночи. Наиболее любопытные соседи всё ещё торчали у себя на балконах, довольствуясь на этом свадебном торжестве ролью зрителей, так как по своему положению в обществе они не могли претендовать на приглашение, хотя старинное семейство Армандес и дружило почти со всеми семьями, жившими поблизости. Стоявшие на балконах люди негромко переговаривались:

— Вас тоже не пригласили?

— А нам наплевать!

— Ну ещё бы! Ведь в дом принимают графа!

— Ясное дело.

— Я уверена, что списки гостей составляли не донья Луиса и Клотильда. Они такие добрые, что наверняка вспомнили бы о старых друзьях.

В этот миг Клотильда села в роскошную карету. Следом За ней начали рассаживаться по своим экипажам все приглашённые.

Вновь заняв место на мягком сиденье своей, удобной коляски, граф попытался разобраться в том, что же с ним происходит. Он ничего не понимал, в ушах у него раздавались какие-то странные звуки, в висках стучала кровь. Что это — сон или явь? Всего полгода назад, едва имея чем прикрыть наготу, он приехал сюда из Мексики, чтобы занять освободившуюся должность дона Хенаро. Два месяца прошло с того дня, как он впервые подумал о женитьбе! Однажды вечером, в сквере, где стояла статуя Нептуна, он увидел прекрасную, богатую женщину, ту женщину, которую искал.

В другой раз он прогуливался в том же сквере; небо было ясное и безоблачное; вдруг хлынул ливень; Клотильда и дон Тибурсио побежали, чтобы укрыться в ближайшем подъезде; он предложил им свой экипаж, они согласились. Прошло ещё несколько дней, и он впервые отправился к Клотильде домой, С тех пор его визиты стали ежедневными. Друзья вдоволь потешались над ним за это. Однажды он явился вместе с доном Матео и попросил у доньи Луисы руку Клотильды. И вот теперь он сидит в своей коляске, а впереди едет карета Клотильды; девушка украшена венком из флёрдоранжа, лицо её закрыто вуалью, роскошное белое платье усыпано бриллиантами и жемчугом, которые он ей подарил. Позади его коляски — экипажи, в которых сидят самые знатные люди Гаваны; они сопровождают его в кафедральный собор, где он обвенчается с Клотильдой и обретёт жену, о которой начал мечтать в тот день, когда солнце, проникая сквозь окна его спальни, нагревало в ней воздух и граф, нежившийся в постели, испытывал странную истому, которая настолько расслабляла его волю, что у него не хватало сил подняться с ложа.

Но позвольте, господа, неужели это тот самый Висенте? Какой ещё там Висенте! Вы что, спятили? События развернулись так стремительно и неудержимо, что, размышляя о них, граф испытывал головокружение и чуть ли не терял рассудок.

Вскоре экипажи, проехав по улице Сан-Игнасио, очутились на широкой и пустынной площади перед собором, чьи башни из тёмного камня вырисовывались в густой синеве звёздного неба. В мгновение ока свет фонарей рассеял мрак просторной площади, кареты вырвались из узкой улочки, где им поневоле приходилось ехать вереницей, и помчались наперегонки, чтобы раньше других оказаться у паперти собора.

Граф Ковео, всё ещё погружённый в размышления, поднял шторку на заднем окошке кареты, чтобы взглянуть, где они находятся.

— Приехали! — закричал он, нелюбезно ткнув локтем сидевшего с ним рядом секретаря.

Мрачный церковный фасад был озарён светом двух свечей, пробивавшимся из глубины небольшого дворика. Свечи горели на алтаре часовни, который был скрыт за квадратным щитом, похожим на экран камина. Из-за его краёв наружу вырывались пучки лучей, бросавших на мостовую тревожные тусклые желтоватые отблески.

Карета остановилась. Граф продолжал смотреть в окно. Высоко поднятые над экипажем фонари осветили стену одного из домов с колоннадой и сводчатым подъездом.

Дон Ковео уже собирался вновь поудобнее расположиться на мягких подушках сиденья, как вдруг заметил под высокой аркой освещённого подъезда огромную причудливую тень какого-то оборванца, опиравшегося на толстую суковатую палку. Чёрная фигура, отчётливо видная на освещённой стене дома, постепенно росла и, как магнит, притягивала взор графа. Вот палка сделалась гигантской палицей, рука, державшая её, чудовищно большой, а голова нищего, кое-как прикрытая изношенной шляпой, заполнила почти всё пространство под аркой.

И тогда граф увидел подле себя эту костлявую руку, громадная тень которой ложилась на стену: рука смиренно тянулась к нему, умоляя о подаянии. Эта старческая, худая, морщинистая рука, протянутая к нему, и её огромная чёрная чудовищная тень, видневшаяся на стене дома, вызвали у графа неприятное чувство.

— Бог подаст, братец, — сердито пробурчал дон Матео и негромко, сквозь зубы, процедил: — Вот наказание господне! Даже ночью от них покоя нет!

Когда же нищий повернулся к дону Ковео и просительно посмотрел на него робким и грустным взглядом, граф вздрогнул, увидев его болезненное, заросшее всклокоченной седой бородой лицо.

Глядя из своей роскошной кареты на нищего в жалких лохмотьях, удачливый аристократ почувствовал, как что-то словно огнём опалило ему грудь; ему почудилось, что бриллианты, украшающие его манишку, внезапно расплавились и теперь жгут ему тело. Он испытывал непреодолимое желание сорвать их и бросить в потную и грязную ладонь нищего. Ах, почему он не может дать волю своему порыву — это наверняка успокоило бы столь непонятно и нежданно пробудившуюся совесть! Никогда ещё он не был так потрясён видом бедности.

Нищий улёгся на земле между колоннами, положив голову на руки, заменявшие ему подушку.

Это происшествие сильно раздосадовало графа. Ему казалось, что он уже видел лицо старика, но где и когда? Нет, он не ошибся: это печальное и покорное лицо, отмеченное печатью нищеты, под леденящим дыханием которой всё вянет, ему, без сомнения, знакомо.

Пока дон Ковео был занят такими мыслями, карета, не без труда прокладывая себе путь среди других экипажей, добралась до входа в часовню. Сеньор граф спрыгнул на землю, подал руку Клотильде, и они двинулись вперёд между двумя почти ровными шеренгами гостей. Они шли, высоко подняв голову, гордясь друг другом и испытывая радостное удовлетворение при виде знатного общества, почтительно и торжественно замершего вокруг них.

— Боже милостивый, до чего хороши! Не часто увидишь такую великолепную пару, — произнесла уже знакомая нам полная сеньора, которой перевалило за пятьдесят, когда граф проходил мимо неё и уши его могли отчётливо расслышать сказанное.

— О да, сеньора, вы, безусловно, правы, Я рад, что Клотильда выбрала в супруги сеньора графа — он превосходный человек, — отозвался примостившийся с краю и всеми забытый дон Тибурсио.

Жених и невеста переступили порог часовни. Следом, сохраняя почтительную дистанцию, вошла толпа приглашённых. Среди них словно мачта высилась фигура дона Матео. Он был серьёзен, торжествен и важен, как никогда, и с полным основанием: на брачной церемонии ему предстояло быть шафером графа и представлять особу самого маркиза Каса-Ветуста, пребывающего в Мадриде. Какое же громадное влияние приобретёт после этого он, отставной латинист, который каких-нибудь пять-шесть месяцев тому назад был никому не известным и заурядным человеком!

Дон Тибурсио плёлся в хвосте процессии, понурив голову и развлечения ради постукивал пальцами по брелоку-барабанчику, украшавшему поля его шляпы. Он не знал, печалиться ему или радоваться при виде того, что происходит на его глазах.

За доном Тибурсио шёл журналист. Пользуясь скудным светом уличных фонарей, он заносил в толстенную записную книжку всё без исключения подробности происходящей церемонии.

Когда жених с невестой и гости вошли в часовню, раздалось пение скрипок, в воздухе поплыли величественные аккорды органа, — музыканты заиграли торжественный церковный гимн. То была особая честь, которую священник решил оказать сеньору графу, ибо высокий сан и громкий титул не утрачивают своего значения и под сводами храма, К тому же сеньор граф щедро заплатил за подобное внимание: когда наступил момент передачи невесте символического приданого жениха, он бросил на серебряный поднос тринадцать блестящих и звонких американских иглей[14].

Какое ликование заискрилось в округлившихся от неожиданности глазках ризничего! А как раздулся от гордости дон Матео, положив руку на плечо графа, шафером которого он был! И с каким, наконец, изяществом и непринуждённостью делала Клотильда всё, что полагается во время брачной церемонии!

Граф всё ещё пребывал в полном ошеломлении, весьма напоминая человека, которого ударили по голове туго набитой подушкой. Запах ладана и воска, дым обгоревших фитилей, бесконечные ряды свечей, ливших потоки света; Клотильда, стоящая рядом и соединённая с ним золотой цепью и белым шёлковым платком; долговязый и важный дон Матео в ослепительно белой, словно сделанной из картона, манишке, отражающей пламя свечей; монотонный, торжественный голос священника; притихшая толпа, не сводившая глаз с жениха и невесты; холодный ночной ветерок, влетавший по временам через узкую дверь; серебристый звон колокольчика в руках служки — всё это казалось графу удивительным, фантастическим видением, неким волшебным сном, от которого слегка ныло в животе, а в голове невыносимо шумело. К этим неприятным ощущениям прибавлялось невольное воспоминание о руке нищего, огромную чёрную тень которой граф только что видел на освещённой стене дома. Ему чудилось, что рука эта, словно тяжёлая туча, нависает над алтарём, священником, доном Матео, Клотильдой и всеми приглашёнными. Холодный пот катился у графа по вискам и выступал на ладонях, ноги его, затёкшие от долгого стояния на коленях, покалывало острыми иглами. Продлись обряд ещё пять минут, и упитанное тело графа рухнуло бы на пол.

— Даю её тебе в жёны, а не в рабыни, — изрёк наконец священник.

На этом церемония, к счастью, закончилась. Торжественные звуки музыки вновь наполнили часовню. Граф ухватился за руку дона Матео и встал наконец на ноги. Ну и жара! Он весь разбит! После изрядной попойки пли потасовки его и то меньше ломало!

По страдания бедняги графа ещё не кончились. Новобрачные не успели покинуть часовню, а на дона Ковео уже набросились приглашённые, которые, хлопая его по спине и пожимая ему руки, принялись бурно выражать свои восторги и, словно мячик, перебрасывать графа из стороны в сторону. Поток восторженных и, уж конечно, самых искренних поздравлений изливался на него до самой кареты.

Ах, с каким облегчением, удовольствием и радостью упал граф на мягкие подушки своего великолепного экипажа! Спина у него болела так, словно была сломана, а живот, казалось, ещё больше отяжелел. Клотильда сидела подле мужа. Но сейчас бедняга был не в состоянии проявить к ней подобающую заботливость и нежность! Он еле-еле справлялся с собой.

Несмотря на суету, шум и толкотню, в ушах графа всё ещё звучал торжественный голос священника: «Отдаю её тебе в жёны…»

Клотильде же, по странному совпадению, казалось, что она слышит: «А не в рабыни, а не в рабыни…»

XIII. Медовый месяц

Когда молодые вернулись из церкви, перед домом Армандесов снова выстроилась длинная вереница роскошных экипажей.

В сопровождении толпы прекрасных дам и элегантных сеньоров граф под руку с Клотильдой поднялся по широкой лестнице. В прихожей их ждала донья Луиса, сидевшая в большом покойном кресле. Она с наслаждением и гордостью любовалась толпой высокопоставленных особ, явившихся к ней в дом на свадьбу её дочери. Гости группами и поодиночке с шутками и смехом поднимались по лестнице, оживлённо переговариваясь.

Граф был взволнован, губы его нервно подёргивались, он бормотал что-то неразборчивое прелестной Клотильде, глаза которой сверкали из-под газовой фаты, изящными складками струившейся с пышного и дорогого венка из флёрдоранжа; воздух не попадал под вуаль, поэтому щёки новобрачной пылали.

Дон Матео, словно заботливый сын, опекал толстую сеньору, которой он пришёлся по душе, и делился с нею впечатлениями, переполнявшими его.

О, этот вечер — одно из тех событий, которые никогда не сотрутся из памяти дона Матео! Сколько удач сразу: он ехал с графом в его великолепной карете, шёл рядом с ним по изумительной широкой мраморной лестнице, залитой ярким светом; вместе с графом он предстал перед самым изысканным обществом, которое осыпало их поздравлениями и душило в объятиях; он собственными глазами видел, как выходила из дома Клотильда, та самая девушка, которую он, именно он, выбрал для своего любимого ученика. Наконец, в церкви во время венчания, когда его рука легла на плечо графа в знак того, что он, дон Матео, представляет особу одного из самых знатных мадридских вельмож, отставной латинист почувствовал себя на ступенях алтаря, как на троне! Всеобщее восхищение и почитание окружали его. Если так пойдёт и дальше, он достигнет такого положения, о каком и мечтать не мог у себя в деревне, где он ютился в жалкой лачуге и где ему до конца дней пришлось бы исполнять тягостные обязанности школьного учителя.

В то время как дона Матео обуревали подобные мысли, донья Луиса у себя наверху со слезами умиления обнимала Клотильду и графа.

— Дети мои, вы — единственное утешение моей старости. Теперь меня не тревожит твоё будущее, Клотильда: ты обрела достойного тебя мужа, который любит нас, любит…

— Успокойтесь, успокойтесь, сеньора, — уговаривал её дон Тибурсио. — Вы ещё слишком слабы, и вам нельзя так волноваться.

Но домоправитель напрасно тратил слова — его никто не слушал: чересчур велика была радость, переполнявшая сердца. Дамы, искоса поглядывая на графа, набросились на Клотильду; они так крепко сжимали молодую в объятиях, что чуть не задушили её. О мужчинах и говорить не приходится! Чтобы не отстать от дам в учтивости, они накинулись на графа, и он едва не задохся под лавиной фраков, переходя из рук в руки жаждавших заключить его в объятия.

Крики, смех, украдкой обронённая слеза, нескончаемые возгласы!.. Одним словом, проявлений радости было столько и все они были так неистовы, что наконец вывели из себя дона Тибурсио, который пробормотал сквозь зубы:

— Всё это обман… Ну и притворщики…

Под общий шум и ликование два молодых человека, из предосторожности прикрывая рот платком и отводя глаза в сторону, принялись обходить дам и нашёптывать:

— Давайте потанцуем…

Предложение было восторженно принято, и вскоре за роялем уже сидела молоденькая сеньорита.

— Ригодон… вальс… кадриль… польку… — со всех сторон взывали к ней гости, заполнившие гостиную.

Бал открылся мазуркой, развеселившееся общество пришло в движение.

— По-моему, танцы — занятие не серьёзное и не приличествующее торжественному акту, в котором участвуют столь знатные особы, — возмущался дон Матео, чья долговязая фигура маячила среди группы господ, отличавшихся степенностью, возрастом и солидностью.

Дон Тибурсио между тем бродил из угла в угол и чертыхался. Вся злость и досада, которые он так долго сдерживал, вырвались наружу в этот достопамятный вечер.

— Взгляните только, что творится в доме!.. Разве донья Луиса уже выздоровела?.. Тогда почему же?..

И действительно, у поникшей в кресле доньи Луисы посинело лицо, она почти теряла сознание, глядя на всю эту сумятицу и толкотню, от которых уже давно отвыкла; оглохшая от грохота рояля, полуослепшая от блеска огней, шёлков и драгоценностей, она обмахивалась веером и страдальчески улыбалась, испытывая невыразимые мучения и спасаясь только тем, что подносила к носу платочек, смоченный спиртом.

Граф был на вершине счастья. Учтивый, галантный, сверкая лысиной, он, как павлин, расхаживал вокруг Клотильды. Внимая его любезностям, она с наигранным изумлением вопрошала:

— Ты, кажется, сошёл с ума, граф?

— Да, крошка, я сошёл с ума от любви, от страсти: ты самая прекрасная на свете графиня. Если бы на нас сейчас не смотрели, я так бы и укусил твои аппетитные, как персики, щёчки. Да, я немедленно съел бы их!

«Боже милостивый! — подумал, услышав его слова, дон Тибурсио, всё ещё пребывавший в крайнем раздражении, хотя он не понимал, чем оно вызвано. — Этот человек только и думает, как бы что-нибудь съесть!»

Рояль умолк, мазурка кончилась. Несколько танцоров гурьбой направились к графу и Клотильде.

— Очередь за вами! — шумно потребовали они.

— Почему бы и нет! — засмеялся граф и склонился перед супругой, приглашая её к танцу. Он испытывал такое душевное удовлетворение, при котором человек становится щедр и соглашается на что угодно, лишь бы не отказывать и не перечить окружающим.

Но танцевать ему не пришлось: Клотильда сослалась на чрезмерную усталость. Граф любезно извинился, и все остались весьма довольны.

Бал продолжался. После нескольких танцев на середину зала вышел дон Матео и бесцеремонно, словно желая показать, что он свой человек в этом доме, знаками пригласил гостей подойти к нему: он должен сообщить нечто очень важное. Наконец, когда все собрались вокруг него, он возвестил с шутовскими ужимками:

— Тс-с! Донья Луиса и дон Тибурсио вовсю распоряжаются в столовой, приготовляя нам роскошный стол с винами, шербетами, сладостями и ещё кое-чем посолиднее. Тс-с! Я говорю это только вам, и пусть никто больше об этом не знает.

Услышав шутку дона Матео, граф чуть не лопнул от смеха. Он встал, подошёл к своему бывшему учителю и, театральным жестом указывая на него, воскликнул:

— Да здравствует дон Матео! Он великий человек!

Слова эти были встречены общим одобрением, и весельем.

Захватило даже тех, кто до этой минуты ещё оставался серьёзен: теперь и они начали выделывать самые что ни на есть невероятные пируэты. Гости мгновенно разбились на пары, и начался ригодон, после которого общество направилось в столовую.

Вид её приятно изумил взоры. Стол с белой скатертью и тщательно свёрнутыми салфетками, уставленный блюдами аппетитных яств и старинной столовой утварью семейства Армандес, фамильной драгоценностью, которая появлялась на свет божий лишь в таких сугубо торжественных случаях, как, например, эта свадьба, — всё было готово к тому, чтобы удовлетворить настойчивые требования желудков, окончательно опустевших к столь позднему часу.

Дамы поспешно расселись по своим местам, а кавалеры ненадолго задержались и, встав позади сеньор, с величайшей предупредительностью принялись подавать им кушанья, хотя за столом и без них прислуживало несколько негров во фраках, перчатках, белых галстуках и сорочках с тщательно отглаженными и украшенными шитьём манишками.

Граф был весел, как никогда. Он заранее подобрал и выучил наизусть несколько забавных историй из последних газет. К счастью, большинство присутствующих, по укоренившейся привычке, газет не читало; поэтому графу удалось выдать эти истории за плод собственной фантазии или, на худой конец, за рассказы какого-нибудь испанского или французского сочинителя, с которым он завязал тесную дружбу во время своих странствий, своих больших путешествий, разумеется воображаемых, ибо переезд из Кадиса в Гавану и из Гаваны в Мексику — это ещё не путешествие.

И горе тому, кто не смеялся!

Граф подходил к молчуну и повторял свою историйку или анекдотец два, а то и три раза подряд, — словом, до тех пор, пока гость, лишь бы отвязаться от графа и не одуреть окончательно, не принимался смеяться как сумасшедший.

Плохо было и тому, кто осмеливался заподозрить, что все эти побасёнки недавно печатались в газетах! Дон Матео, который в вопросах науки и литературы всё ещё не мог отрешиться от привычек бывшего латиниста, тут же с поразительной точностью указывал, у какого греческого или римского автора позаимствована графом каждая из его историй. По мере того как учитель насыщался и напивался, он всё больше входил в раж, и наглость его в спорах вскоре сделалась настолько очевидной, что возмущённому графу пришлось крепко пнуть его под столом ногой. Удар оказался так силён, что у бедняги перехватило дух и пропало всякое желание отыскивать первоисточники острот своего любимого ученика. Клотильда до упаду смеялась над шутками мужа, донья же Луиса и другие дамы умоляли его перестать их смешить, иначе от такого ужина им будет плохо. Ради бога, граф, уймитесь! В конце концов граф любезно исполнил их просьбу, но не потому, что внял мольбам аудитории, а потому, что у него иссяк весь запас заученных острот.

В ту ночь граф был, казалось, в необычайно благодушном расположении духа. Ему пришла счастливая мысль предложить присутствующим померяться силами в раскусывании оливковых косточек. Предложение вызвало новый приступ веселья, которое возросло ещё больше, когда оказалось, что все сидящие за столом безуспешно стараются раскусить твёрдые, неподатливые косточки. Графу же это удавалось без малейшего труда: он отправлял в рот маленькие плоды, съедал мякоть и затем, ко всеобщему изумлению, выплёвывал на блюдо то, что недавно было косточкой.

— Ну и зубы! Вот так зубы! — удивлялись гости.

Некоторые, в том числе и журналист, записывавший буквально всё, лукаво улыбались и приговаривали:

— О да, зубы на редкость крепкие!

Наступил черёд десерта. К этому времени в столовой вряд ли оставался хоть один гость, который не произнёс бы тост за счастье молодой четы.

Когда общество вернулось в гостиную, вновь начались танцы. Несколько часов, проведённых вместе в церкви, за столом и в зале, как бы дали собравшимся право обращаться друг с другом с необычной фамильярностью и даже некоторой развязностью, поэтому пары, крепко обнявшись, откровенно наслаждались танцами. Даже граф с Клотильдой несколько раз прошлись в танце, дав тем самым повод для бесчисленных шуток.

Было уже около пяти часов утра. Все медленнее поднимались и опускались усталые клавиши рояля, движения танцующих стали вялыми, лица вытянулись. То и дело через створки балкона в гостиную проникали струйки прохладного сырого воздуха, поэтому дамы разбрелись по углам, кутаясь в шёлковые и шерстяные шали. Мужчины повязали горло платками наподобие шарфов и приподняли отвороты сюртуков, чтобы холод не прокрался под мокрое от пота бельё.

В распахнутые окна были видны потемневшие от ночной сырости крыши, расплывчатые очертания которых проступали то тут, то там сквозь плотный, голубоватый туман, окутывавший всё вокруг, словно огромная вуаль. Вдалеке можно было различить изящный купол церкви Урсулинок: её неясный силуэт вырисовывался на серовато-розовом фоне длинных низких облаков, которые появились на утреннем небе вместе с робким светом наступающего дня.

Как часто бывает в такие часы, многих охватила смутная тоска: ведь свет, тревожно озарявший всё вокруг, с грустью возвещал конец лихорадочных и мимолётных ночных развлечений и начало будничных нелёгких дневных забот и трудов.

Многим предстояло отправиться отсюда прямо в канцелярии, конторы, кабинеты. С сожалением глядели они на меркнущее пламя свечей и слушали последние звуки рояля. Ведь только что всё здесь сверкало, бурлило, шумело, вокруг было столько нежных взглядов, радостного трепета, улыбок на прелестных устах и приятных волнений; а сейчас сырой утренний холодок, казалось, гасил огонь в глазах и замораживал улыбки, пламя свечей бледнело, и лица становились мертвенно-жёлтыми.

Донье Луисе неудержимо захотелось плакать, и лишь боязнь нарушить приличия удерживала её.

Дон Тибурсио, заложив руку за борт жилета, прохаживался по столовой, обозревая перевёрнутые стулья, измятую скатерть на праздничном столе, горы грязных приборов и посуды, и испытывал безмерное отвращение при виде надкусанных ломтиков хлеба, недоеденных фруктов и застывшего жира, от которых исходил тошнотворный кислый запах.

Дон Матео, опершись на балюстраду и глядя во двор, размышлял о том, что ночь промелькнула чересчур быстро и что его успех был слишком кратковременным. А ему хотелось всласть упиться им! О, если бы он мог продлить эту чудесную ночь, которой не суждено повториться. Пусть уж, по крайней мере, в памяти знатных гостей глубоко запечатлеется всё, что здесь происходило, пусть из неё не сотрётся ни одна, даже самая мельчайшая, подробность!

Только граф и Клотильда были всем довольны. Порою их взгляды встречались, и губы их трогала взволнованная улыбка. Наконец настало время расставанья. Молодые крепко обняли донью Луису, которая, вопреки приличиям, не смогла сдержать слёз, и в сопровождении гостей направились к выходу, где и завершилась церемония прощания. Снова начались уже знакомые нам по началу торжества рукопожатия, поздравления и объятия, ставшие, однако, гораздо более вялыми, словно тревожная атмосфера угнетала гостей.

Граф и Клотильда соли в карету, и она тронулась. Виктор с места погнал лошадей галопом. Через полчаса супруги с замирающим от счастья сердцем, прильнув друг к другу и обмениваясь страстными взглядами, сидели ужо в одном из комфортабельных вагонов поезда, направлявшегося в Вильянуэву. Железнодорожная компания из уважении к знатности супругов предоставила им целый вагон, увозивший их теперь на роскошную виллу, которая находилась в нескольких милях от Гаваны, — графская чета собиралась провести там медовый месяц.

Чудесное утро! Над головой — ослепительно синее небо, озарённое на востоке красноватыми отблесками восходящего солнца; лучи его уже заливают светом бесчисленные облака, нависшие на горизонте над извилистой цепью зелёных холмов. Поезд, выбрасывая из широкой трубы клубы чёрного дыма, стремительно пересекает поля. Посевы и деревья радуют глаз яркой зеленью, омытой обильными росами и напоенной влагой речек и ручейков, что бегут по прихотливо извилистым руслам вдоль берегов, окаймлённых зарослями тростника и бамбука и рощами пальм, листву которых медленно колышут первые порывы утреннего ветерка.

Граф и Клотильда с удовольствием делились впечатлениями от дорожных пейзажей, сменявшихся с калейдоскопической быстротой, по мере того как поезд продолжал свой стремительный бег.

Ветер врывался в окна, шевелил волосы Клотильды и порою сбрасывал мантилью, изящно накинутую на плечи. Тогда граф, спеша проявить заботливость, брал ткань кончиками пальцев и возвращал её на прежнее место. Прикосновение к густым шёлковым и чёрным как смоль волосам жены наполняло его новым, неизведанным доныне сладостным чувством.

XIV. Канцелярия действует

— А на кого списали долг? С доном Мануэлем договорились?

— Пришлось попотеть, но дело доведено до конца.

— Как идёт сбор денег на памятник Колумбу?

В кассу поступило тысяча триста песо.

— Ну, а насчёт вознаграждения журналисту?

— Он согласен и на половину… Я же говорил!

— А как дела с поставками фасоли?

— Я доказал полковнику, что мы не отвечаем за червей, которые завелись в фасоли, и что гарнизон уже съел её, а жалоб не поступало.

— Значит, всё в порядке, и мы как истцы получим тысяч десять дуро с хвостиком.

Так через две недели светлейший сеньор граф Ковео, уже вернувшийся из провинции, беседовал у себя в кабинете со своим верным секретарём доном Матео. Судя по благодушной улыбке начальника, с комфортом восседавшего за огромным столом, ответы секретаря вполне удовлетворяли графа.

За этими вопросами последовало такое множество других, что секретарь уже не мог отвечать на них с прежней чёткостью; это не замедлило сказаться на поведении и выражении лица начальника. Он то хмурил брови, то бормотал какие-то слова, то сильно ударял кулаком по столу.

Кончив расспросы, граф погрузился в раздумье. Как! Он вернулся в канцелярию, оставив вольготную жизнь ради проклятых дел, и ему всё ещё не привалил солидный куш? Дон Ковео снова досадовал на судьбу. У него было всё: богатство, почёт, влиятельные знакомые, красивая жена, и тем не менее он не был доволен.

Приёмная была набита посетителями, просившими аудиенции у графа, но, поскольку это был первый день после его возвращения, он, сославшись на занятость, приказал никого к себе не впускать.

Правда, один раз дон Ковео приблизился к двери, отделявшей кабинет от приёмной: ему вдруг захотелось открыть её и развеять своё дурное настроение беседой с просителями, но он тут же отпрянул назад, подумав, что, вероятнее всего, такие разговоры только нагонят на него скуку. Тогда он поудобнее уселся в кресле и, погрузившись в раздумье, принялся выразительно жестикулировать.

Постепенно он воодушевился и заговорил вслух:

— Хватит с меня! Эти мошенники дон Хенаро и маркиз Каса-Ветуста живут себе припеваючи в Мадриде, тратят денежки в своё удовольствие, встречаются на разных банкетах и приёмах с самыми влиятельными людьми да ещё безбожно задирают нос, забирая без хлопот свою долю барышей, а я торчи тут, рискуй собственной шкурой и работай, как осёл, для их обогащения, блага и славы! Так больше продолжаться не может. Это ужасно, просто ужасно…

С минуту он помолчал, затем порывисто вскочил, развёл в стороны руки, яростно воздел их вверх, вздохнул и несколько раз повторил:

— Проклятый остров!.. Как я хочу навсегда уехать отсюда, навсегда!..

Он неистово потряс колокольчиком, по звуку которого, каждый раз особому, в кабинете графа появлялись, словно из-под земли, дон Матео, привратник, Доминго и Гонсалес — бывший владелец «Льва Нации».

Вот и сейчас они рассыпались в любезностях, выражая своё безмерное удовольствие по поводу возвращения дорогого начальника.

Граф поблагодарил за поздравления, попросил вошедших приблизиться и начал так:

— Вы всегда были верны мне, дорогие друзья. И хотя, как бывает, мы порой ссорились, но это не ослабило, а, напротив, укрепило нашу взаимную привязанность. Я намерен сейчас особенно энергично взяться за дело, потому что собираюсь уйти на покой. Я уже стар, утомлён — у меня в жизни было довольно огорчений…

— Что вы, что вы, дорогой ученик! — прервал его дон Матео.

Граф, изобразив на лице грустную улыбку, продолжал:

— Да, сеньоры, я стар, а главное, устал от невзгод. Я решил напрячь последние силы, перед тем как отправиться на заслуженный отдых и спокойно провести остаток дней своих вдали от здешних мест, где так много мелочных и неблагодарных людей.

Доминго, привратник и бывший хозяин гостиницы заволновались, из глаз их вот-вот готовы были закапать слёзы. Эти странные речи звучали для них заупокойной молитвой над могилой удачи, которая, благодаря графу, уже довольно долгое время не расставалась с ними.

— Но мне нужна ваша помощь, — добавил граф. — Я вынужден просить и вас развить самую бурную деятельность. С этой минуты занимайтесь только выгодными делами, невыгодные же отложите в сторону. Все вы нужны мне, поэтому обещаю заранее: в накладе не останетесь.

Привратник выслушал окончание речи дона Ковео с невыразимой радостью.

«Значит, и я нужен графу. Ну что ж, в добрый час!» — думал он.

По знаку графа Доминго, привратник и бывший владелец гостиницы удалились.

Граф сел, усадил напротив себя своего секретаря и продиктовал ему несколько писем, адресованных дону Хенаро, маркизу Каса-Ветуста и другим особам в Мадриде. В письмах он советовал им поспешить с завершением ряда дел.

У графа, казалось, начался отчаянный приступ деловой лихорадки. Дон Ковео был неистов и нетерпелив: он спешно перерывал бумаги, ящики столов, шкафы и все углы кабинета; метался вверх и вниз по лестницам; переходил из одного отдела в другой, в одном подробно объясняя, в другом размахивая руками, в третьем улыбаясь, в четвёртом нетерпеливо топая ногой; отдавал распоряжения, хвалил и бранил. Не прошло и часа, как вся канцелярия пришла в движение, через неё словно пропустили электрический ток. Заработали все. Перья неустанно покрывали каракулями лист за листом, чернила в чернильницах быстро иссякали. Началась невообразимая писанина.

— Довольно лентяя праздновать! И так целых две недели бездельничали! Пусть теперь повертятся! Если бы не приданое Клотильды, пришлось бы мне тут корпеть без просвета, — бормотал граф.

В приёмной стоял невнятный гул, в котором иногда вдруг выделялся пронзительный голос какого-то въедливого просителя, возмущавшегося столь долгим ожиданием по вине сеньора начальника: тому, видите ли, не угодно никого принимать.

— Какая наглость! — гневно воскликнул граф, услышав жалобы недовольного.

И он так тряхнул колокольчик, что тот бешено зазвенел.

Явился привратник.

— Ступайте и сию же минуту сообщите этому сеньору, что, если ему некогда, он может отправляться восвояси. Здесь командую я, а меня криком не возьмёшь!.. Знаем мы этих мошенников! Уж не думают ли они, что мы сидим здесь лишь для того, чтобы потакать их капризам? Как бы не так!

Привратник, более благоразумный, чем его начальник, попросил недовольных подождать ещё немного: его сиятельство чрезвычайно занят проверкой счетов, которые нужно безотлагательно оформить.

— Понимаете, его превосходительство не из тех, кто целиком полагается на подчинённых и ничего сам не делает, — уговаривал просителей исполнительный привратник. — Он хочет, чтобы у него всё было в ажуре и комар носу не подточил.

Тем не менее в этот день сеньор граф так и не выбрал время принять посетителей. Он и впрямь был очень занят: его обуревало неудержимое желание просмотреть все папки, отыскать нужные документы, обследовать ящики столов, проверить шкафы. Казалось, граф хотел за несколько часов наверстать потерянное им время медового месяца.

Он потел, кусал губы, грыз ногти, с величайшим вниманием прочитывал все бумажки, попадавшиеся под руку: иную рвал и бросал в угол, но большинство вновь отправлял в шкаф.

Дон Матео боялся, что к вечеру останется без ног: граф поминутно вызывал его, делал ему необходимые внушения, отдавал строгие приказы и распоряжения, и бедняга секретарь пулей летал вверх и вниз по лестницам, приводя в исполнение волю начальства.

В канцелярии начался период небывало бурной деятельности. Подобная спешка была здесь в диковинку, поэтому кое-кто принимал все эти нововведения за признак скорой смены министерства, большинство же обвиняло начальника в том, что он вознамерился извести их на работе ради собственной выгоды. Впрочем, и сам граф трудился ревностно и настойчиво: он неожиданно стал примерным чиновником.

XV. Валтасаров пир

С некоторых пор в старинном доме Армандесов ежедневно устраивались не просто обеды, а настоящие пиршества. Граф, Клотильда и дон Матео поставили всё вверх дном в этом некогда тихом жилище. Хозяйка дома донья Луиса, забившись в угол своей спальни, шёпотом проклинала всю эту крикливую роскошь и дорогостоящую суету, ей уже ненужные, но за которые ей приходилось платить.

Только характер дона Тибурсио ни в чём не изменился. Его несколько грубоватое и сдержанное увлечение графом кончилось сразу же после свадебного торжества, ибо с этой минуты граф и его секретарь перестали оказывать дону Тибурсио то любезное и подчёркнутое внимание, с помощью которого они сумели завоевать расположение домоправителя и даже временно смягчить его суровый нрав.

Доном Тибурсио больше никто не занимался, и он не интересовался никем. К нему вернулись былые молчаливость и угрюмость. Он любил Клотильду, как родную дочь. Теперь она не удостаивала его даже словом. И дон Тибурсио, глубоко оскорблённый, затаил горькую обиду и всю свою привязанность перенёс на донью Луису. Домоправитель видел, как день ото дня тают её силы, как она из деликатности безропотно терпит пышные празднества, ежедневно устраиваемые в её собственном доме, как тяжело ей переносить весь этот шум и гам. Полный святого негодования, он испытывал великое искушение взять плеть и, как Иисус торгующих — из храма, выгнать всех этих господ, набивающих себе брюхо и сыплющих похвалы графу за деньги несчастной, больной и заброшенной женщины, которую они и в глаза-то не видывали.

В доме установились новые порядки, и верный слуга глубоко скорбел, глядя, как кучи денег летят на ветер ради бессмысленной роскоши. Один только повар, выписанный из Парижа, после того как графу удалось убедить донью Луису, что хороший стол — первостепенный и наиважнейший залог здоровья, получал такое жалованье, которому позавидовало бы несколько несчастных канцеляристов, с утра до ночи корпевших над исправлением орфографических ошибок и переделкой черновых записей своего начальства.

С двух часов дня весь дом приходил в движение и наполнялся шумом. Слуги, сбиваясь с ног, выполняли приказы учёного и строгого распорядителя обширной кухни Армандесов. На длинных мраморных столах громоздились разложенные в строгом порядке самые дорогие и самые свежие съестные припасы. Чуть поодаль, под мощной струёй прозрачной холодной воды, бьющей из серебристого крана, в глиняной глазурованной ванне трепетали связки нанизанных на верёвку парго, кабрильи и прочей отменно вкусной рыбы.

Крышки кастрюль и котлов, выстроенных ровными рядами, содрогались под напором душистого аппетитного пара, шедшего от приправленных специями соусов и подливок. Поварята безжалостно сворачивали шею куропаткам, голубям и цесаркам, ощипывали их, делали надрез на их белом жирном брюшке, заправляли туда лапки и бросали птиц в большие кастрюли, где клокотала кипящая вода.

Повар, парижанин с весьма внушительным животом, в длинном белоснежном фартуке, с серебряной ложкой и вилкой в руках, снимал крышку с бачка или кастрюли, пробовал соус, затем пробовал его ещё раз, подпирал рукой лоснящийся подбородок, застывал в молчаливом раздумье и, наконец, утверждал или отвергал правильность дозировки, соответственно этому распекая или расхваливая своих подчинённых, внимавших ему, словно оракулу.

В глубине помещения, в настежь распахнутом стенном шкафу, под косыми лучами солнца, красновато-золотыми снопами врывавшимися в кухню через высокое окно, сверкали сотни инструментов и приспособлений самой причудливой формы. Все они предназначались для обработки съестных припасов: разделывания мяса, разрубки туш, приготовления теста и множества других операций, из которых складывается хитроумное искусство услаждать утробу, наращивать жир на брюшке и полностью заставлять забыть при этом о неожиданных апоплексических ударах и тому подобных неприятных мелочах.

Примерно в семь часов вечера из кухни поочерёдно ни на йоту не отступая от заведённого порядка, начинали выносить огромные блюда, украшенные на редкость симметрично и с соблюдением всех строгих правил кулинарного искусства. Блюда водружались на специальный подъёмный стол и торжественно возносились наверх под рачительным взглядом главного повара, просто поваров и поварят. На втором этаже блюда попадали в руки лакеев. Последние с осторожностью кормилицы, берущей на руки новорождённого, доставляли их в столовую, где стоял огромный стол кувертов на двадцать, а то и больше. Граф был поклонником русской манеры подавать на стол, ибо она позволяет есть спокойно и неторопливо. Многие придерживались на этот счёт иного мнения. Например, сеньор каноник Перес, неизменный сотрапезник графа, полагал, что нет зрелища прекраснее и полезнее, чем стол, ломящийся от яств, ибо тогда всё стоящее на нём выглядит до того аппетитно, что глаза и те вкушают пищу. Эту точку зрения разделяли судья Н…, сеньор полковник А… и журналист X…, бывшие, как и каноник, завсегдатаями дома Армандесов и не пропускавшие ни одного обеда у графа. Это давало дону Ковео основание с гордостью и во всеуслышанье заявлять, что в его пирах принимают участие церковь, армия, правосудие и пресса.

Клотильда садилась за стол напротив супруга, рядом с сеньором каноником, который, когда наступал черёд десерта, глядел на неё таким отечески умилённым взглядом, что по его красным и толстым щекам вот-вот готовы были покатиться крупные горячие слёзы.

Остальные гости рассаживались по своему усмотрению и в течение всего обеда болтали и хвастались друг перед другом, то вспоминая о былых путешествиях, приключениях и военной службе, то цитируя на память знаменитых поэтов и прозаиков, отрывки из которых наспех заучивали утром того же дня с целью поразить учёностью если уж не всех собравшихся, то, по крайней мере, тех, кто окажется рядом.

Состязание длилось бесконечно: каждому хотелось перещеголять другого. В конце концов взаимные симпатии и антипатии гостей стали настолько сильны, что в иные дни трапеза походила на настоящее вавилонское столпотворение. Ежесекундно могла вспыхнуть ссора или перебранка, и лишь уважение к превосходительному сеньору графу Ковео и его дому несколько охлаждало воинственный пыл спорщиков.

Каноник и судья, чью редкую одарённость, уступавшую лишь талантам графа, никто не осмеливался ставить под сомнение, самодовольно улыбались с видом учителей, наблюдающих, с каким упорством защищаются их ученики и как хорошо они усвоили всё, что с таким трудом вбито им в голову.

Никто не дерзал спорить с ними и уж подавно возражать против выносимых ими окончательных суждений, ибо они были верховными судьями во всех вопросах. Разумеется, прежде чем вынести решение, они советовались с графом, но тот не произносил в ответ ни слова, а лишь улыбался или хмурил брови и бормотал:

— О да, я присоединяюсь к вашему мнению, сеньор каноник… Я согласен с вами, сеньор судья, Мне нравится ваша точка зрения, сеньор журналист…

Дон Матео втайне возмущался, что с его суждениями давно уже никто не считается, хотя он — бывший наставник сеньора графа, этого светила учёности, которое открывало рот лишь затем, чтобы сказать очередную глупость, и мнение которого, несмотря на это, безоговорочно разделяли все собравшиеся. Единственным, кто осмеливался возражать против приговоров каноника и судьи, был именно дон Матео, однако он каждый раз терпел неудачу, так как судья недовольно прерывал его:

— Ба, ба, ба!

А каноник изображал на своём широком, пышущем здоровьем — кровь с молоком! — лице сострадание и, высокомерно оглядывая тощую долговязую фигуру бывшего учителя, раздражённо бросал:

— Замолчи те, сын мой, в этом вы ничего не смыслите!

И тут же приводил по-латыни какой-нибудь длинный стих из Евангелия от Луки или Марка, не имевший никакого отношения к тому, о чём шла речь. Тем не менее это действовало на дона Матео, и он смиренно сознавался:

— О, что касается латинских авторов, сеньор каноник, то тут я не смею спорить — ваше преподобие весьма сведуще в этой области.

Тогда каноник под внимательными взорами сотрапезников поднимался с места, трепал дона Матео по плечу, счастливо улыбался и, упиваясь победой над бывшим учителем, повторял:

— Итак, вы сдаётесь, не правда ли?

Такие сцены разыгрывались почти ежедневно.

Клотильда обычно скучала. Но тщеславие её было удовлетворено: она сидела среди мудрых государственных мужей, чьи имена неизменно упоминались в правительственных газетах с похвалами, а в оппозиционных — с насмешками и упрёками.

Как-то журналист и полковник, будучи в игривом настроении, предложили хозяевам приглашать к обеду дам, что сделало бы дружеские встречи в этом доме менее однообразными и ещё более приятными.

— Как прикажете вас понимать?

— Это несерьёзно: присутствие дам помешает нам обсуждать те важные проблемы, которыми мы заняты.

— Допустить сюда женщин!

— Какой вздор! — наперебой загалдели в праведном гневе каноник и судья.

Те, кто внёс предложение, настойчиво пытались склонить обоих толстяков на свою сторону, но это им не удалось, несмотря на усиленную поддержку большинства присутствующих.

Вечно печальный и почти совершенно забытый дон Тибурсио, устав от постоянных унижений, уже не садился за стол с гостями, а обедал отдельно. После обеда он спешил к донье Луисе, чтобы поговорить с ней о делах, — иными словами, о сахаре — главном источнике её доходов. А дела эти, надо сказать, шли из рук вон плохо.

Бедная сеньора боялась умереть в одиночестве, что могло случиться каждый день, так как во время обеда и ужина Клотильда и граф, занимаясь гостями, оставляли её одну часа на три и даже дольше. Клотильде хотелось почаще заглядывать к матери, но сеньор супруг как-то раз с большим неудовольствием разъяснил ей, что подобное поведение противоречит правилам, принятым в свете.

После обеда часть приглашённых отправлялась бродить по широким коридорам графского дома, покуривая на свободе превосходные сигары: ими щедро оделял графа богатый табачный фабрикант, также один из завсегдатаев пиршеств у дона Ковео.

Избранное меньшинство, в том числе судья, каноник, полковник, фабрикант и журналист, усаживалось в большие кресла, стоявшие перед широкими балконными окнами. Вдалеке, среди туч, высился купол церкви Урсулинок, чьи мрачные контуры ярко освещало ночное светило. Сеньоры смотрели на луну и предавались грусти, которую при виде торжественных картин природы испытывает даже самая бесчувственная тварь. У этих же сеньоров меланхолия усугублялась глубокой разнеженностью, которая обычно охватывает чревоугодников после плотного обеда, обильно орошённого бесчисленными глотками изысканных и разнообразных вин.

Так они и просиживали долгие часы перед окном, вдыхая ночную прохладу. С умилением они наблюдали, как уменьшается луна, всё выше поднимаясь по небосклону.

Молчаливые, сонные, они не обменивались ни единой фразой, словно люди, которым незачем говорить, чтобы доказать свою учёность, поскольку она достаточно известна всем.

Иногда за спинами этих важных господ раздавалась музыка — то Клотильда начинала играть печальные, сладостные и тихие мелодии, особенно нравившиеся донье Луисе. Каноник, растроганный больше других то ли по причине переполненного желудка, то ли действительно расчувствовавшись, подносил платок к глазам и утирал слёзы.

Примерно в половине одиннадцатого, когда большинство гостей уже расходилось, начинался ломбер и другие карточные игры. Далеко за полночь до спальни больной, раздражённой и утратившей сон доньи Луисы всё ещё доносилось шлёпанье карт, приглушённый шум разговоров, сдержанный смех, возгласы игроков и замечания сеньора каноника. Его сочный бас раздавался в тишине и спокойствии ночи, словно торжественные звуки церковного органа.

Расставаясь под утро, гости хлопали друг друга по плечу, и каждый советовал остальным непременно вечером снова явиться сюда.

XVI. Граф идёт к цели

Все эти дни канцелярия работала с возрастающим напряжением. У графа всё ещё не проходил приступ лихорадочной деятельности. Он начисто упразднил приёмные часы: ему надоело сидеть в кресле и, подобно архиепископу, то спокойно, то нетерпеливо выслушивать жалобы и просьбы просителей. У него не хватало времени даже на то, чтобы ставить на бумагах свою подпись или хотя бы инициалы, некогда было делать на полях или в конце прошения особые значки, понятные только дону Матео, Доминго, Гонсалесу и ему самому.

Если кто-либо входил к нему с разговорами, то увидев, как трудится граф, говорил кратко или вообще не открывал рта, боясь помешать его превосходительству, и удалялся в полной уверенности, что сеньор дон Ковео очень занят.

Все подчинённые, в том числе и дон Матео, были невероятно злы. Его сиятельство сеньора графа они потихоньку величали мошенником, придирой, торопыгой, писали на него эпиграммы, изображали его в смешном виде на стенах.

Но граф держался стойко. Он решил быть деятельным и работать много, чтобы потуже набить мошну, и, по правде говоря, успешно шёл к намеченной цели. Каждый день дон Ковео уходил из канцелярии с сияющим лицом: он немало потрудился, но ещё никогда не видел, чтобы старания приносили кому-нибудь более обильные плоды. Ради них не грех и попотеть!

— Недурная неделька, — говорил сеньор граф своему секретарю по субботам, единственным дням, когда, подбодрённый успешным ходом дел, граф на несколько часов удостаивал посетителей приёма.

Всякий раз, когда дон Матео слышал эти слова, он выходил из себя: для него-то недели раз от разу становились всё хуже. Да и могло ли быть иначе, если граф словно задался целью перевалить на него всю самую тяжёлую работу, а сам ограничивался лишь краткими записями и пометками?

Беднягу учителя уже согнуло дугой. Он был твёрдо убеждён, что если этот внезапно начавшийся приступ лихорадочной деятельности не кончится, то в один прекрасный день он, дон Матео, умрёт прямо здесь, в кабинете, за письменным столом.

В нижнем этаже бывший лодочник Доминго и бывший хозяин постоялого двора Гонсалес занимались тем, что торопливо исписывали лист за листом и каждые пять минут портили несколько перьев. Первый держал перо, как весло, а второй словно бокал с вином. И всё же их каракули можно было разобрать.

Фаэтон графа по целым дням дежурил у подъезда канцелярии. В три часа пополудни граф запирал свой кабинет, и Виктор вёз хозяина купаться, так как стояли летние месяцы.

Затем граф отправлялся обедать в дом доньи Луисы, где, устроившись в удобном кресле, стоявшем в прихожей, его встречала прелестная супруга. Дожидались его появления и приглашённые к обеду друзья; они сидели рядом с молодой женщиной и развлекали её. Первым приходил каноник, затем полковник, фабрикант, судья и, наконец, журналист.

Такая жизнь как нельзя больше соответствовала характеру графа и Клотильды, и оба они находили в ней много приятного: они были и в то же время как бы не были супругами. Это конечно, не означает, что они хотя бы в малейшей степени нарушали супружескую верность. Клотильде было безразлично всё, что не касалось её красоты и туалетов. Сейчас она была довольна и счастлива: все превозносили до небес её совершенства, и стоило ей, улыбаясь, взглянуть в зеркало, как она немедленно убеждалась в справедливости похвал и начинала ещё больше гордиться собой.

Граф задаривал её нарядами, кружевами, веерами и драгоценностями, стоившими уйму денег. Иногда по вечерам, когда донья Луиса меньше обычного страдала от болезни, супруги в удобной карете с графскими гербами объезжали модисток, галантерейные и ювелирные лавки, повсюду скупая и заказывая всё самое дорогое и лучшее. Сеньор граф с невиданной щедростью платил наличными, ни разу не раскрыв рта, чтобы поторговаться.

Затем они отправлялись в «Такон» слушать оперу. Каждый раз, когда вместительная карста останавливалась у подъезда театра, граф с несказанным наслаждением вспоминал об одном из своих самых блестящих ораторских триумфов. И только нищий, который вечно торчал тут, прислонившись к колонне и протянув руку, всегда готовую принять подаяние, вызывал у него странное чувство. Отчего не прогонят отсюда этого старика? Почему вид его вселяет в душу такой неприятный холодок? Нищий казался зловещей тенью, которую был не в силах рассеять даже свет ярких фонарей на графской карсте.

Однако тревога, неизвестно почему охватывавшая графа при виде старика нищего, сразу же улетучивалась, стоило только дону Ковео перевести взгляд на пару великолепных лошадей и полюбоваться двумя лакеями, которые восседали на высоких козлах, подложив под себя плащи с таким расчётом, чтобы всякий мог видеть три ряда нарядных позолоченных пуговиц; на свою жену, сидевшую прямо и неподвижно, дабы её соблазнительный бюст выделялся особенно рельефно; на две плотные шеренги зевак, между которыми шествовали супруги, упиваясь летевшим вдогонку шёпотом восхищения. Граф забывал обо всех огорчениях, стоило только ему обернуться на громкий стук каретной дверцы и цокот копыт нетерпеливых коней, бивших подковами о гранит мостовой; или взойти по мраморной лестнице и увидеть на первой её площадке в великолепном зеркале своё дородное тело и стройный стан Клотильды; или, наконец, услышать скрип двери, пропускавшей его с женой в ложу, и убедиться, что публика немедленно начинает смотреть только в их сторону, хотя спектакль в самом разгаре.

В ложе внимание графа занимала лишь его собственная персона, ибо он с гордостью ловил на себе взгляды всего зала. Сезон во французской опере ещё не кончился. Нужно было видеть графа в те мгновения, когда он поворачивался лицом к сцене, прикладывал ладонь к уху, чтобы не пропустить ни слова, и раскатисто — то впопад, то невпопад — смеялся, желая показать, как хорошо он владеет чужим языком.

В антрактах ложу заполняли друзья графа и поклонники Клотильды. Самые невинные комплименты её кавалеры сопровождали столь выразительными жестами, что сторонний наблюдатель мог бы подумать, что они ведут настойчивую осаду. Некоторые, правда, ухаживали за Клотильдой всерьёз. Она же хотя и не скупилась на очаровательные гримаски и невольное кокетство, но забывала о своих поклонниках, как только они удалялись, а если и вспоминала о них, то лишь затем, чтобы в душе назвать их навязчивыми.

Так проводил граф время в ту пору. Он был доволен, хотя, судя по вырывавшимся у него иногда возгласам, дона Ковео снедала некая постоянная и тайная забота. Честолюбие графа всё ещё не было удовлетворено. Ум его был занят величественным проектом, к быстрейшему осуществлению которого он и стремился всеми своими силами.

По вечерам, возвращаясь из театра, или под утро, когда заканчивалась партия в ломбер, он запирался у себя, снимал со стены большую картину в золочёной раме, ставил её на стол, вывёртывал фитиль, чтобы лампа горела поярче, и, облокотясь, внимательно всматривался в полотно. Это был проект дворца безупречной красоты. Так граф просиживал долгие часы, время от времени постукивая себя пальцами по лбу и делая какие-то вычисления.

Генерал накануне сражения, решающего судьбу всей армии, вряд ли с такой тщательностью и настойчивостью проверяет диспозицию, с какой изучал этот проект сеньор граф.

Порой с воодушевлением, граничившим с одержимостью, дон Ковео бормотал:

— Роскошный фасад… Помещения украшены коврами к бронзовыми статуями, да, непременно бронзовыми — это великолепный металл; лестницы, затем балконы… Вокруг сад с прохладными ручейками… Это будет замечательно… Клотильде пока знать ничего не нужно. Я сам отвезу её туда! Я проведу её по всему дворцу и, когда её восхищение перейдёт все границы, скажу ей: «Он — твой». О, всё будет как в сказке! Я не зря говорил, что выйду в люди!

Подобными фразами, произносимыми громко и со всё более бурным ликованием, граф заканчивал изучение проекта и, улыбаясь, вешал картину на место. После этого он ложился на кровать, не отрываясь смотрел на свой волшебный замок, и ему казалось, что вся картина начертана огненным карандашом. Так дон Ковео мечтал до тех пор, пока сон не смежал ему веки.

XVII. Мёртвый в гробе мирно спи…

— Ну и везёт же ему, чёрт подери!.. — воскликнул как — то утром бывший лодочник Доминго, сломав десятое перо о лист бумаги, на который о и переписывал страничку из пухлого дела.

Услышав это, его приятель Гонсалес долго смеялся, а потом насмешливо изрёк:

— Ты, однако, шутник, Техейро! Впрочем, если всерьёз подумать, старуха правильно сделала, что померла. Граф мне частенько говорил, что она у него в печёнках сидит.

На этот раз захохотали оба.

— За несколько дней до смерти она сделала доброе дело — продала сахарный завод за одни миллион пятьсот тысяч песо.

— Миллион пятьсот тысяч!

— Чистенькими, без пылинки и соринки, и достанутся они теперь в наследство графской чете.

Доминго уставился на коллегу широко открытыми глазами, словно пытаясь охватить взглядом богатство, выраженное такой огромной цифрой.

— Чёрт возьми, везёт же людям! — несколько раз повторил он.

В половило пятого пополудни заплаканный и опечаленный граф вошёл в спальню доньи Луисы. Но вдовы Армандес там уже не было: комната опустела, из мебели в ней оставалось лишь несколько стульев. Даже солнце, лучи которого проникали сквозь щели балконных жалюзи и полосами ложились на пол, казалось, скорбело, озаряя комнату бледно-жёлтым светом.

Донья Луиса покоилась на пышном катафалке, стоявшем посреди гостиной. В коридорах, затянутых чёрным и устланных коврами по случаю траура, на стульях, выстроенных рядами вдоль стен, сидели люди.

В комнату, где пребывал дон Ковео, входили его ближайшие друзья: полковник, владелец табачной фабрики, магистр, каноник, журналист и другие приятели. Одетые в траур, на цыпочках, стараясь не шуметь, приближались они к графу с серьёзными до смешного лицами, сочувственно пожимали ему руку и свистящим шёпотом произносили слова утешения.

— Мужайтесь! — воззвал полковник.

— Мои самые искренние и глубокие соболезнования, — присовокупил журналист.

— Таков уж неумолимый приговор провидения, — изрёк магистр.

— Святая женщина! — вставил дон Матео.

— Memento homo[15], прах еси и в прах отыдеши, — пробормотал каноник по-латыни и по-испански.

— Коли есть еда, не страшна и беда, — заключил фабрикант, потрепав графа по плечу.

Зять доньи Луисы, опустив очи долу, лишь склонял набок голову и протягивал руку вошедшему. Некоторые из посетителей не говорили ничего, а только крепко пожимали руку графа и уходили, так я не промолвив ни слова. Им мешало волнение!

Вскоре четыре сеньора из тех, что были покрепче, вынесли на плечах гроб с телом доньи Луисы и установили его на погребальной колеснице, запряжённой тремя парами лошадей с плюмажем на голове, которых вели под уздцы факельщики в красных куртках, широких жилетах, высоких сапогах и треуголках. Траурный кортеж двинулся к кладбищу.

За катафалком следовало множество экипажей; в них сидели именитые, очень именитые люди, как справедливо заметил дон Матео, ехавший вместе с сеньором каноником во главе процессии.

— Я отказываюсь верить, — размышлял вслух священнослужитель, — что смерть, как говорится, вырвала у нас донью Луису. Она болела, но кто мог ожидать, что печальная развязка наступит так скоро?

— Совершенно справедливо, — подтверждал дон Матео.

— Как вы полагаете, что теперь предпримет сеньор граф? Переедет в новый дом или останется в этом?

— Честно говоря, не знаю…

— Понимаете ли, его отъезд очень меня огорчит. Что вы хотите, я слишком привык к этому дому. Ведь мы провели здесь немало приятных часов, не правда ли, дон Матео? — спросил каноник и опустил свою тяжёлую руку на острое колено бывшего латиниста.

— Ещё более счастливые часы провёл в нём дон Тибурсио.

Замечание дона Матео рассмешило обоих приятелей.

Но сколько бы они ни смеялись над доном Тибурсио я сколько бы ни говорили о нём, он не мог их услышать, ибо ехал в самом хвосте процессии, ехал один и по-настоящему плакал. Он столько лет провёл в доме Армандесов, живя рядом с людьми, которым был обязан тем немногим, что у него было! Мысль об этом рождала в его благородной душе искреннюю признательность и безграничную любовь к семье Армандес. Что же теперь с ним будет? Как одиноко стало ему в этом осиротевшем доме!

Так думал дон Тибурсио.

В седьмом часу в дом семьи Армандес вернулись каноник и дон Матео, очень довольные тем, что по окончании похорон они в присутствии графа пожали руки всем титулованным особам, аристократам, высшим офицерам, магистрам, журналистам, прелатам и многим другим, не менее выдающимся лицам.

— Ну, вот и свершился святой обряд, — благочестиво сказал каноник графу.

А дон Матео добавил:

— Да послужит тебе, дорогой ученик, утешением в печали мысль о том, что ни один из твоих друзей не забыл сегодня о тебе и что похороны твоей тёщи были одним из самых пышных погребений, которые когда-либо видела Гавана; все твои знакомые, за редчайшим исключением, почтили своим присутствием память усопшей.

Вслед за ними в дом одиноко и печально вошёл дон Тибурсио. На него почти никто не обратил внимания.

Все направились в столовую, к великой и само собой разумеющейся радости сеньора каноника: он же не виноват в том, что аппетит у него всегда был неплохой, а уж в тот вечер, после воздержания в течение целого дня и долгого пребывания на воздухе, и вовсе отличный.

Обед проходил в молчании, лишь дамы, присутствовавшие на нём, позволили себе немного пошептаться.

Дон Тибурсио, сидевший в конце стола, почти в одиночестве, не осмеливался поднять головы; он поник над своей тарелкой и едва прикасался к еде.

Сразу после обеда все направились в гостиную, где было сооружено специальное возвышение.

Многочисленные гости в строгих траурных нарядах не заставили себя ждать. Мужчины группировались вокруг графа, а дамы собирались около Клотильды: подобное разделение по признаку пола вполне соответствовало серьёзности церемонии. Гости стояли молча, и в гостиной слышались лишь приглушённые «тс-с» да шелест вееров, которыми обмахивались дамы.

Большая, наполовину зажжённая люстра, хрустальные рожки и подвески которой были закрыты чехлом из чёрной материн, освещала мертвенно-бледным светом просторный зал.

Дон Тибурсио, одиноко сидевший в углу, не решался произнести ни слова. Он испытывал бесконечную тоску: казалось, со смертью доньи Луисы вокруг него в доме образовалась пустота, которую уже никогда не заполнить и которая всегда будет делать его положение здесь ложным и непрочным. Верный домоправитель последним поднялся со своего кресла, а когда сеньор граф и дон Матео прощались с ним, он почувствовал, что они не слишком охотно пожимают ему руку.

Едва он отошёл от них, как позади него послышалось:

— А что здесь надо этому субъекту?

Только теперь бедный дворецкий разглядел пропасть, которая разверзлась перед ним. Он зашатался, лестница закачалась у него перед глазами, у ног его заплясало большое красное пятно, а в ушах зазвенела странная музыка. Он не хотел верить тому, что слышит: может, это ему почудилось.

Он машинально обернулся, словно для того, чтобы убедиться в горькой правде, и, увидев насмешливую улыбку, ещё блуждавшую на губах дона Матео, почувствовал нестерпимое желание броситься на него с кулаками и ударить по лицу.

Но он был не в силах утолить свою месть: нанесённое дону Тибурсио оскорбление, казалось, не позволяло ему сделать шага назад и настойчиво толкало его на улицу.

— И правда! — пробормотал дон Тибурсио, выбравшись из дома. — Что мне теперь там надо?

И он заплакал, как ребёнок.

Неделю спустя старинный особняк семьи Армандес стал роскошным жилищем его превосходительства сеньора графа Ковео и его супруги.

XVIII. Последние приготовления

Жизнь в канцелярии била ключом, деловая лихорадка достигла предела. Слышны были только скрип перьев по бумаге да шелест быстро перевёртываемых листов, сшитых в пухлые папки, которые чиновники пронзали яростными взглядами и осыпали самыми страшными ругательствами.

Граф сидел в своём кабинете за большим письменным столом, заваленным папками, бумагами и объёмистыми пачками документов, и тоже что-то быстро строчил. Его перо, словно с помощью неких невидимых нитей, управляло целым отрядом других перьев: всякий раз, когда оно останавливалось, замирали и остальные, а в те дни, когда оно проворно летало по бумаге, все перья отплясывали неистовый танец.

Лестница была полна людей: они поднимались, спускались, задавали вопросы, жестикулировали, скрежетали зубами или старались успокоить своё неистово бьющееся сердце.

— Ого! И вы здесь?

— Да, сеньор, не знаю, зачем я им понадобился, просто ума не приложу. Несколько лет тому назад у меня, правда, было здесь одно дело, но я полагал, что оно уже давно улажено.

— То же самое и со мной… Похоже, что они здесь всё перевернули вверх дном. У меня, представьте себе, тоже очень старое дело…

— Как вы думаете, нас ожидает что-нибудь неприятное?

— Не знаю, потому и пришёл сюда… Но, судя по всему, ничего хорошего не будет…

Подобные разговоры поминутно возникали в приёмных и коридорах канцелярии. Все терпеливо и с некоторым страхом ждали своей очереди. Зачем это их так срочно вызвали?

Но каждый, кто входил в кабинет графа, мгновенно забывал свои тревоги. Сеньор Ковео встречал посетителя с улыбкой, просил садиться поближе, похлопывал даже раз-другой по руке; затем вытаскивал из ящика стола изъеденную молью папку с делом, с самым важным видом пробегал находящиеся в вей документы, наконец становился ещё более любезным, и в его голосе появлялись сладчайшие модуляции, которые напоминали нежные звуки флейты.

Кто мог устоять перед медоточивой лестью графа, его добродушными подмигиваниями, учтивыми жестами и в особенности его весёлостью, улыбками и шутками, невольно вызывавшими нервный смех, который обычно приходит на смену страху?

Некоторые посетители являлись с твёрдым намерением бороться за свои права любыми способами, но выходили из кабинета, краснея за свои дурные помыслы. Бороться? Что за глупость! Разве можно бороться с таким обаятельным человеком?

На других, кто приходил сюда не в первый раз, льстивые речи графа не оказывали желаемого действия. В таких случаях дон Ковео напускал на себя важность, подобающую его положению и рангу.

— Хм! — кашлял он. — Сеньор секретарь!

В кабинет поспешно входил дон Матео.

— Давайте разберёмся, что соответствует истине в жалобе этого сеньора.

Проситель тут же пытался своими словами объяснить суть дела нежданному третейскому судье, но граф немедленно прерывал его:

— Позвольте, позвольте…

И он делал такие поправки, которые полностью сбивали с толку посетителя.

— Поводов для возбуждения жалобы нет, — изрекал, словно приговор, дон Матео, подпирая рукой нижнюю челюсть, высоко подняв брови и устремив взор на жалобщика.

— Хорошо, — предлагал сеньор граф. — Сейчас я очень занят, поэтому обсудите всё с моим секретарём и постарайтесь найти наилучший способ уладить дело, не повредив ничьим интересам.

Посетитель, сразу возымев некоторые надежды, шёл за доном Матео и давал возможность войти в кабинет другим просителям, ожидавшим у дверей.

Правда, очереди в кабинет к графу были не такими уж большими: он каждый день заранее указывал часы приёма для тех, кого вызывали, к нему по поводу пеней, повинностей, штрафов и прочих многообразных взысканий. Кроме того, в приёмной дежурил привратник в суконной, без единой пылинки форме, в ботинках, которые, казалось, были сделаны из чёрного дерева, покрытого лаком, и в безукоризненно чистой рубашке. Он сдерживал наиболее горячих посетителей, поторапливал медлительных и в строгом порядке направлял их всех, словно покорное стадо, в кабинет сеньора графа Ковео.

Ввиду большого расхода перьев и бумаги, у Доминго каждый день происходили неприятные объяснения со столоначальником, ведавшим распределением канцелярских принадлежностей; но за все эти досадные пререкания его с лихвой вознаграждало то удовольствие, которое он получал, доводя до сведения графа новости, ежечасно становившиеся известными бывшему лодочнику. «И какой только дьявол людей за язык тянет: у них только и дела, что болтать о сеньоре графе!» — удивлялся простодушный Доминго.

У Гонсалеса, которого граф именовал не иначе как Львом, тоже постоянно что-нибудь случалось. В отличие от Доминго, он не церемонился, когда слышал, как поносят его начальника и покровителя, а, готовый сражаться за него хоть с целым светом, закатывал рукава и набрасывался на клеветника с кулаками. Единственным противником, внушавшим ему суеверный страх, была пресса, — когда газеты писали что-нибудь дурное о графе, Гонсалес даже не помышлял о драке: всё-таки, несмотря на свой гигантский рост, он был только человеком. Огромные машины, при каждом движении покрывавшие буквами целые листы бумаги, наводили на него ужас; их грохот, доносившийся из типографий, обращал его в бегство. Даже когда ему на улице показывали какого-нибудь журналиста, он не хотел верить своим глазам: в его представлении журналисты — хотя он никогда раньше не видел живого представителя прессы — совсем не походили на обычных людей.

Итак, страстное желание писать и трудиться, охватившее сеньора графа, настойчиво проникало во все уголки канцелярии и отражалось на работе всех чиновников.

Люди входили и выходили, разбредались по лестницам, переходам, коридорам, выстраивались длинными хвостами у столов в кабинетах и, словно одурелые, сновали по отделам.

— Что тут происходит? Что у них случилось? — спрашивали друг друга посетители, так и не получая вразумительного ответа.

Чтобы дать себе хоть небольшую передышку, несчастные подканцеляристы пятого разряда, спины которых разламывались, а глаза слепли от долгого сидения, прерывали занятия и отправлялись за водой, за бумагами, за справкой в архив.

— Что, все сделали?

— Ещё нет, сеньор.

— Тогда по местам, лентяи! — ворчали начальники и метали грозные взгляды. — Видана ли подобная наглость?.. Хотят получать деньги, хорошо одеваться, а палец о палец ударить не желают!

Бедняги подканцеляристы и письмоводители склоняли растрёпанные головы над бумагами и исписывали лист за листом, чуть не падая со стульев от усталости.

Но сеньор граф развивал бурную деятельность не только в канцелярии. Вечерами он не засиживался дома, а, наскоро пообедав, отправлялся с визитами к различным, влиятельным особам. Самые долгие беседы происходили у него табачным фабрикантом и журналистом.

По дороге он просматривал записочки, которые хранились в объёмистом бумажнике, едва умещавшемся в кармане его широкого пальто. В одних домах дона Ковео встречали с распростёртыми объятиями, хозяева других, сурово нахмурив брови, нелюбезно выпроваживали его. Граф, однако, не смущался, не отступал ни перед какими препятствиями и продолжал делать своё дело. Ему не хватало одного — времени: в те дни проклятые стрелки часов вращались слишком быстро.

У графского привратника голова шла кругом от бесчисленных распоряжений.

— Если придёт такой-то, меня нет дома… Если же приедет сеньор маркиз, пусть подождёт… Американцу с зонтиком и собакой скажи, что я больше не могу ждать: пусть хоть лопнет, но уплатит пошлину за муку, которую отправил в Сантандер… Господину в зелёных очках передай, что так дело не пойдёт и что он запросто угодит в тюрьму, если не перестанет мне надоедать.

— Слушаюсь, будет исполнено, знаю, знаю, да, сеньор… — торопливо отвечал привратник, прекрасно справлявшийся с любым поручением.

Даже Клотильда, не интересовавшаяся ничем, кроме драгоценностей, модных нарядов и костюмов, которые, по её мнению, следовало носить мужу, чтобы не казаться смешным в обществе, и та заметила, насколько он озабочен.

— Не надо так утруждать себя, мальчик мой, — ласково сказала она ему как-то вечером.

А он, обняв за талию свою прекрасную подругу, расцеловал её в обе щеки и объявил:

— Ты ещё увидишь, Клотильда, увидишь…

Иногда он вёл себя прямо как безумный: разгуливал по широким коридорам дома, подсчитывал что-то на пальцах и молча улыбался.

Однажды утром он нетерпеливо подозвал Клотильду, снял со стены большую картину, которою так часто любовался перед сном, и спросил:

— Что это?

— Какой-то большой дом.

— Нет, не дом, дворец, жёнушка, дворец. И он уже построен, — добавил граф торжествующе.

— Ну и что?

— А ничего. Большего тебе пока знать не нужно, дорогая.

И, собрав всё мужество, столь необходимое для задуманного им героического поступка, он поднял картину, с размаху швырнул её на пол и объявил:

— Скоро ты увидишь этот дворец, и не на бумаге, а прочно и гордо стоящим на земле.

На этот раз Клотильда струхнула: кажется, у графа не всё в порядке с головой.

Не меньше растерялся на следующее утро и дон Матео, когда граф, войдя к себе в кабинет, позвал секретаря, дружески положил ему на плечи руки, несколько раз тряхнул его и радостно возвестил:

— Хочу, чтобы сегодня со всем было покончено: я решил не возвращаться больше ко всем этим делам.

Такие слова крайне обеспокоили отставного латиниста. «У графа наверняка помутился разум», — подумал дон Матео. С некоторых пор он замечал в своём ученике разительные перемены.

День, когда граф произнёс эти слова, стал событием для всей канцелярии, потому что её начальник, словно направляемый невидимым перстом, безошибочно требовал одно за другим самые важные дела и решал их так, что чиновники, которые вели их, застывали с открытыми ртами или же начинали косить главами от изумления. До самого закрытия присутствия никому не удалось передохнуть хотя бы минутку. Лестницы, казалось, стали слишком узкими и не успевали пропускать всех, кто спешил в разные отделы и выходил из них.

— Что случилось? Что произошло? — то и дело спрашивали друг друга чиновники, но никто ничего не понимал.

Доминго и Гонсалес в этот день отсутствовали в канцелярии и находились в доме у сеньора графа. Доминго, засучив рукава и взгромоздясь на стремянку, снимал зеркала, картины и драпировки, а Гонсалес, вооружась молотком и гвоздями, заколачивал ящики, в которых лежали обёрнутые соломой и бумагой хрусталь, фаянс, фарфоровые статуэтки и вазы. Стены понемногу оголялись. Мебель, собранная посреди комнат, была уже оценена и продана торговцам, спешившим побыстрее завершить выгодную сделку.

Клотильда, которой на некоторое время пришлось отвлечься от созерцания собственной особы и обратить внимание на то, что творится в доме, была крайне встревожена.

— Сеньоры, что задумал граф? Что всё это значит?

Доминго и его сотоварищ, на секунду отрываясь от дела, отвечали:

— Откуда нам знать, сеньора? Граф приказал нам упаковать вещи, и всё тут.

Золотого тельца, которого граф особенно просил не забыть, поместили в хрустальную шкатулку и уложили в ящичек, имевший специальное назначение — оберегать пенные вещи от поломки.

Через несколько часов старинный дом семьи Армандес утратил жилой вид.

Доминго и Гонсалес, потные, усталые, с ног до головы покрытые пылью, сели передохнуть на ящики с вещами, но в эту минуту вошёл граф.

— Ну и проворные же вы парни! — воскликнул он, с приятным удивлением глядя на упаковщиков.

Приятели удовлетворённо улыбнулись.

— А как распродажа? — осведомился граф.

— Отлично! — воскликнул Доминго, показывая два мешочка, туго набитых золотыми и серебряными монетами.

— Хорошо. Один отдайте мне, а другой возьмите себе: вы это заслужили, потому что всегда много мне помогали. Я очень доволен вами.

Доминго выпучил глаза.

— Да, — подтвердил граф, потрепав отставного лодочника по колючему подбородку. — Вы молодцы и достойны гораздо большего.

Обед в тот вечер прошёл без обычного оживления. Сидевшие друг против друга дон Матео, каноник, магистр, табачный фабрикант, полковник, журналист и ещё несколько приглашённых обменялись лишь несколькими вежливыми замечаниями. Новость, сообщённая им графом, объяснила его бурную деятельность в последние дни и вселила в них необычайное беспокойство и зависть.

Каноник был огорчён. Он с грустью смотрел на большой стол, уставленный приборами и кушаньями, и на стены без картин, которые казались теперь такими белыми, словно их затянули огромным саваном. Только в двух внутренних комнатах, где обычно почивала графская чета, осталось немного мебели.

Посреди комнаты из хрустальной шкатулки, лежавшей в ящике, высовывалась головка золотого тельца. Свет, горевший в столовой, освещал одну сторону фигурки, и глаз животного, казалось, метал на стол огненные взгляды.

Клотильда удивлялась, почему гости, обычно такие разговорчивые и оживлённые, сидят в этот вечер понурив голову, чуть не уткнувшись носом в тарелку, и так тихо, что слышно, как они жуют, грызут и глотают жаркое.

Граф, не понимая, чем вызвано молчание друзей, тоже был несколько смущён. Как! Его друзья не рады, что он достиг наконец того, к чему так долго стремился? Может быть, предстоящее расставание навеяло на них грусть?

Вечером у графа перебывало множество визитёров, по, видя, что дом опустел, они задерживались ровно столько, сколько было необходимо, чтобы пожать руку дону Ковео и его супруге, пожелать им счастья и наказать, чтобы они непременно писали, не заносились, не грешили неблагодарностью и не забывали друзей.

На следующее утро Клотильда, уже знавшая обо всём, принялась с такой же поспешностью, как её муж, укладывать оставшиеся вещи в коробки и чемоданы, а одежду — в мешки и баулы.

Дон Матео завтракал вместе с графской четой. Они посмеялись над тем, что стол такой маленький, а сервировка далеко не полная, но ведь почти всё уже упаковано, и в доме осталось лишь то, без чего нельзя даже позавтракать.

Около двух часов дня в опустевших комнатах, которые, казалось, увеличились теперь в размерах и стали более мрачными, в последний раз прозвучали шаги графа и его супруги.

Солнце заливало светом большой квадратный двор, отражённые лучи освещали дом, проникали в пустые комнаты и печальными бликами ложились на стены. Клотильде немного взгрустнулось — ведь она покидала место, где родилась и провела всю жизнь. Она то и дело подносила к глазам тонкий батистовый платок и утирала слёзы.

Дон Ковео с супругой спустились по лестнице к подъезду, на графе были надеты перекрещенные на груди и спине походные брезентовые ремни, к которым с боков были подвешены две большие подзорные трубы; на голове его красовалась широкополая касторовая шляпа, в руке был маленький чемоданчик из дублёной русской кожи. Супруги заперли двери, вручили ключи дону Матео, которого графская семья оставляла здесь своим поверенным в делах, сели в поместительную коляску, и она покатилась.

XIX. Необходимое примечание

Обросший бородой путешественник с бледным лицом, в Запылённой одежде и изношенной обуви, тощий деревенский детина в шляпе, украшенной тесьмой с привязанной к ней парой желудей, которого в первых числах января доставил на остров бриг «Толоса», и человек, едущий сейчас, спустя несколько лет, по улицам Гаваны, удобно развалясь в красивой и богатой коляске, этот солидный, чисто выбритый, пышущий здоровьем и довольством мужчина, который держит в руке бамбуковую трость с золотым набалдашником искусной работы, оба они, как ты уже догадался, читатель, — одно и то же лицо.

Превосходительный сеньор граф Ковео — не кто иной, как мой дядя Висенте. А дядя Висенте — это превосходительный сеньор граф Ковео.

Но почему же я был с ним, когда он звался Висенте Куэвас, а теперь, когда его величают графом Ковео, меня нет рядом? В этом-то и заключается главная причина появления настоящей главы. Заглавие её, как я полагаю, вполне оправдано: примечание действительно необходимо.

Когда в ту далёкую грозовую ночь мы с помощью дона Хенаро выбрались из тюрьмы и торопливо вскарабкались на борт судна, ожидавшего нас на рейде у крепости Морро, проклятый корабль немедленно поднял якорь и вновь отдал его лишь у берегов Мексики. Мы высадились там, проклиная нашу судьбу и дона Хенаро; как утверждал мой дядя, он до конца остался дурным человеком, ибо не снабдил нас даже рекомендательным письмом.

Бродячие медники — вот самое высокое положение, которого, испытав множество превратностей и невзгод, мы сумели достичь в древнем государстве Монтесумы[16]. Изо дня в день мы жарились на солнце, от лучей которого лопались камни, по лбу катились крупные капли пота и волосы прилипали к коже. Мы бродили по улицам городов и, соблюдая строгие интервалы, вопили:

— Лудить, паять! Лудим, паяем, недорого берём! Лудить, паять!

Однажды поздно вечером мой дядя, по привычке ругая всех и вся на чём свет стоит, в ярости пнув ногой шляпу и натыкаясь на котелки и инструменты, разбросанные по полу нашей скромной каморки, добрался до угла, где я спал, свернувшись калачиком, разбудил меня и попросил спичек, чтобы зажечь свет. Незадолго до этого управляющий домом, где мы жили, вручил ему большой конверт, и дядя решил теперь прочитать письмо.

Едва он зажёг свечу и, невнятно бормоча, пробежал листок, как сразу же стащил меня с моего ложа и заключил в объятия.

— Я же говорил, что бог нас не оставит, племянник!.. Вот мы и дождались награды за все наши страдания!..

Я, грешным делом, подумал, что от слишком долгих размышлений и от жары дядя малость свихнулся или стал лунатиком. Если бы вы видели, как он, полураздетый, прыгал среди котелков и силился засмеяться, что, несмотря на всё его ликование, никак ему не удавалось.

Награда за наши страдания, как выразился мой дядя, прибыла в виде письма с сургучной печатью и синим штемпелем государственной канцелярии, присланного из Мадрида за подписью наших незабвенных родичей — его превосходительства светлейшего сеньора дона Хенаро де лос Деес и не менее известного и уважаемого сеньора маркиза Каса-Ветуста.

Содержание большого и подробного письма сводилось приблизительно к следующему:

«Радуйся, радуйся добрым вестям, дорогой братец! Ты теперь свободен, как птица. Одновременно с этим письмом я высылаю тебе ассигнацию в триста песет, чтобы ты, не теряя времени, выехал в Гавану. Можешь быть спокоен — тебя никто не потревожит: наши друзья вновь пришли к власти. Первыми, о ком я подумал, были вы, мои дорогие кузены. Я нетерпеливо и страстно ждал минуты, когда смогу вознаградить вас за вашу преданность и важные услуги. Я теперь стал начальником… и, так как я решил прежде всего исправить ошибки и восстановить справедливость, мне следует вызволить вас из вашей ссылки. Висенте, перебирайся на Кубу, да не забудь прихватить с собой племянника. Необходимые инструкции получишь в Гаване. Настоятельно советую тебе ни в чём не отступать от них. Ты ведь уже научен горьким опытом: истинной причиной всех твоих бед явились те немногие случаи, когда ты не слушал моих наставлений».

Неожиданное письмо так обрадовало дядю, что он позабыл обо всём на свете. Он со слезами на глазах раз двадцать облобызал конверт.

— О, добрый, бесконечно великодушный дон Хенаро!

Я ничего не сказал дяде, когда он продавал инструмент и котелки, чтобы собрать ещё немного денег на дорогу, хотя он спустил наше имущество непомерно дёшево; не стал я перечить ему и тогда, когда он приказал мне уложить мой чемодан.

Вскоре мы отплыли в Гавану.

Прибыв в столицу Кубы, мы вновь поселились в «Льве Нации». Гонсалес, оглядев с ног до головы наши жалкие фигуры, сурово нахмурил брови, по всё-таки согласился приютить нас и потребовал лишь небольшой задаток.

Отсутствие денег весьма огорчало нас. К счастью, все тревоги вскоре рассеял появившийся в Гаване, к немалому нашему удивлению, дон Матео, деревенский учитель, тот самый, что бил нас линейкой, ревел по-ослиному и прилаживал нам ослиные уши.

Добряк учитель привёз с собою большой пакет, который весьма церемонно вручил моему дяде. И дабы его появление произвело ещё больший эффект, дон Матео отказался что-либо объяснять. Дяде, дрожавшему от волнения как лист, осталось одно — распечатать послание.

— Что бы это могло быть?

Вдруг он подпрыгнул, да так высоко, как никто ещё не прыгал, бросился на шею дону Матео и с такой силой сжал его в объятиях, что чуть не задушил. В пакете лежал приказ о назначении дяди на… ту самую должность, которую когда-то занимал дон Хенаро! Сеньор маркиз Каса-Ветуста рекомендовал ему в секретари дона Матео. Более того, меня назначали чиновником отдела… вовсе не интересуясь, хочу ли я получить эту должность. И я отказался от неё.

Это и послужило причиной нашей ссоры.

Дядя пришёл в ярость, осыпал меня бранью и пригрозил, что прогонит меня с глаз своих, если я буду вести себя столь глупо, невежливо, неблагодарно и упрямо по отношению к нашему светлейшему кузену дону Хенаро и не менее уважаемому сеньору маркизу Каса-Ветуста.

— Что ты мелешь? Ты что, глупец или сумасшедший! — гневно кричал он. — Не соглашаться на такую должность? Не будь дураком! Простота хуже воровства!

Дон Матео, также исполненный негодования, почёсывал нос и настойчиво поддакивал дяде:

— Я всегда знал, что из тебя ничего путного не выйдет. Тебе нужно было бы на всю жизнь приклеить ослиные уши, которые я не раз приставлял к твоей башке. Ты даже кричать по-ослиному не научился… Бездарность!.. Тупица!..

Мне хотелось достойно ответить им, но мой бывший учитель не давал мне рта раскрыть и продолжал:

— Да, тебе даже ослиный крик не под силу. Учись у своего дяди — вот для тебя образец. Я всегда и всем ставил его в пример. Видишь, чего он добился? Видишь, как помогли ему мои советы? Мало тебе, бродяге, влепил соли дядюшка Лоренсо! Жаль, что он угодил тебе не в башку, а много ниже!

Но всё было напрасно — я стоял на своём:

— Не хочу, понимаете, не хочу.

И тут дядя оттолкнул меня, кровь бросилась ему в лицо, он замахал руками, словно рассекал воздух саблей, и заорал, как одержимый:

— Вон отсюда, чурбан, предатель, неблагодарный! Никогда из тебя ничего не выйдет, никогда!..

То были его последние слова.

— Никогда! Даже орать по-ослиному не можешь! Учился бы у дядюшки! — наставительно твердил дон Матео.

С той поры все наши связи оборвались. Мы жили далеко друг от друга, и потому в период, которому посвящена вторая часть нашего повествования, я уже не общался с дядей, как раньше; тем не менее я его любил, и всё, что он делал, становилось мне известно. Прошло много времени, а я по-прежнему слышал о своём дяде только от посторонних.

Однажды я встретился с Доминго.

— Эй, Мануэль! — воскликнул он. — Почему ты, чёрт возьми, не помиришься с сеньором графом Ковео?

— А кто такой этот граф Ковео, Доминго?

— Чёрт подери, да это же твой дядя Висенте!

Тут я громко расхохотался. Доминго, полагая, что я смеюсь над ним, рассердился и повернулся ко мне спиной, Так рассорился со мною и он.

XX. Дело кончено — и в путь!

Около трёх часов пополудни коляска, в которой сидела графская чета, ехала по улице Обиспо, направляясь к пристани. Колёса бесчисленных экипажей и повозок отполировали мостовую; прокатываясь по её граниту, они, словно инструменты позолотчика, казалось, оставляли на ней не то полоски фольги, не то узкие металлические ленты, и мостовая блестела под лучами солнца, как будто была отлита из олова.

В тот день на пристани царило оживление. По ней расхаживали группы людей в цилиндрах и безупречных чёрных костюмах. Особенно странно было видеть их рядом с оборванными портовыми рабочими. Бедняки искоса поглядывали на это скопление развязных, надменных, холёных господ, которые, смеясь, прогуливались по широкой дамбе и, ступая по толстым доскам, поскрипывали лакированными ботинками, сверкавшими на солнце.

Вдруг люди на пристани забегали, раздались хлопки, свистки, крики: эти важные, весёлые и хорошо одетые господа передали друг другу какую-то новость и тут же что есть мочи припустились бегом, перелезая, несмотря на бурные протесты сторожей, через груды ящиков, мешков, бочек и прочие преграды. Тот, кто издалека посмотрел бы на этих людей, одетых в чёрное и неуклюже карабкающихся на штабеля разложенных на берегу товаров, подумал бы, что на пристань вторглись полчища навозных жуков.

— Едет! — вот слово, которое так подействовало на них.

Графская коляска остановилась у ворот, выходящих на улицу О’Рейли.

Мгновенно к дверце экипажа протянулись десятки рук, однако дон Матео, то ли потому, что оказался ближе других, то ли потому, что руки у него были длиннее, первым ухватился за ручку, повернул её и открыл дверцу к вящему посрамлению остальных угодников и почитателей сеньора графа.

Сначала из экипажа вылез дон Ковео. По дороге он изрядно вспотел и теперь утирал платком шею. Вслед за ним вышла Клотильда. Сеньора графиня казалась в этот день особенно прекрасной в своём строгом платье из топкой голубой шерсти и широкополой бархатной шляпе того же цвета, поля которой были с одной стороны изящно изогнуты, а с другой украшены белым пером, колыхавшимся при каждом дуновении ветерка.

Вельможной чете пришлось довольно долго простоять под палящими лучами солнца, накалявшими широкие гранитные плиты мостовой. Причиной заминки явилось волнение собравшихся: всем хотелось обнять их, пожать им руки, сказать им что-нибудь приятное и просто повертеться на глазах у графа и его супруги, чтобы привлечь их вниманием.

Наконец дону Ковео, изнывавшему от зноя, удалось пробиться через толпу одетых в чёрное людей и укрыться под навесом.

— Сеньоры, поверьте, я искренне благодарен вам за эти новые доказательства вашей преданности и дружбы, но, к сожалению, вынужден покинуть вас: нам пора на корабль…

— Как?.. Нет, сеньор граф, никоим образом! — смеясь, возразило ему множество голосов. — Ваша светлость пойдёт только туда, куда мы вас поведём. Вы уезжаете от нас навсегда и думаете, что мы вас покинем в эти последние минуты?.. Нет, сеньор, мы посадим вас на корабль. Идёмте!

— Сеньоры…

— Нет, никаких отговорок! Мы все пойдём с вами.

— А мои чемоданы? — растерянно осведомился граф.

— Об этом уж позабочусь я, дорогой ученик, — успокоил его дон Матео. — Тебе, — подчёркнуто громко добавил он, чтобы все слышали, как он разговаривает с графом на «ты», — тебе не следует сейчас думать об этом.

Дон Матео сделал знак, и к нему подскочили Доминго и Гонсалес. Бывший учитель шёпотом отдал приказание этим самым верным слугам и подчинённым сеньора графа, и приятели сняли с запяток экипажа несколько чемоданов.

Граф взял обитый кожей стул — один из многих, расставленных на пристани, — и предложил жене. Затем взял другой и сел сам лицом к спинке. Часть провожающих тоже уселась, остальные продолжали тесниться вокруг графской четы. Чуть поодаль стояла толпа рабочих, моряков и просто зевак, во все глаза смотревших на одетых в чёрное господ, которые казались им какими-то редкими животными.

У пристани покачивались на волнах штук двадцать привязанных одна к другой лодок; завидев Доминго и Гонсалеса с чемоданами, лодочники принялись наперебой предлагать им свои услуги. Наконец двое из них, те, что были посмелее, подбежали к Доминго и Гонсалесу и чуть ли не силой втолкнули их вместе с чемоданами в одно из судёнышек.

Граф не отрывая глаз следил за чемоданами. Когда их опускали на дно шлюпки, раздался негромкий мелодичный звон.

— Ну и тяжелы! — заметил один из лодочников.

— Камни в них, что ли? — полюбопытствовал другой.

— А может, свинец? — предположил третий.

— Мне бы хватило и половины тех камней и свинца, что в них лежит, — объявил первый, передвигая чемоданы и внимательно прислушиваясь к звуку, возникшему в их недрах.

— Ещё бы! Понял, в чём дело? — подхватил второй.

Один из лодочников, который до сих пор молчал и внимательно разглядывал Доминго, воскликнул:

— Ба! Да уж не Доминго ли Техейро этот парень?

— Он, клянусь святой Марией, или я совсем свихнулся! — подтвердил его товарищ.

Доминго отмалчивался, делая вид, будто речь идёт не о нём; меж тем шлюпка, подгоняемая ударами вёсел, удалялась от пристани. Один из лодочников, смешно гримасничая и сложив руки рупором, прокричал:

— Эй, хозяин! Ты, видно, и смотреть не хочешь на земляков, с тех пор как напялил на себя сюртук и сделался сеньором?

Его товарищи рассмеялись, кровь бросилась Доминго в лицо, но он остался глух к насмешкам. Шутки и хохот прекратились лишь тогда, когда лодка с чемоданами отплыла так далеко, что даже граф счёл бесполезным следить за нею.

День был прекрасный; небо — голубое, прозрачное, без единого облачка. Там, где солнечные лучи не встречали препятствий, было удушливо-жарко, однако под цинковые на весы на пристани бриз приносил приятную прохладу. Граф сидел на стуле, обитом грубой кожей, щуря глаза и с наслаждением созерцая красивый залив, зелёный у берегов и лазурный посредине, который, казалось, был усеян мириадами блёсток, весело игравших в лучах солнца.

Вдали высились громады фортов, воздвигнутых на скалах, поросших зелёной травой и кустарником; виднелось селение Каса-Бланка, дома которого лепились друг над другом по крутому склону холма; на воде тянулась длинная вереница шхун, чьи мачты и реи, казалось, сплетались в одну бесконечную плотную сеть. По заливу сновали баркасы, гружённые почти до самых бортов тюками табака, фруктами, бочками с сахаром. Шлюпки, подгоняемые ветром, надувшим белые паруса, разрезали водную гладь. Но взгляд дона Ковео был прикован не к ним, а к огромному кораблю, которому предстояло принять на борт графскую чету. Его тёмная громада величаво покачивалась посреди порта, из сдвоенной трубы уже вырывались огромные клубы дыма.

— Полагаю, что нам пора двигаться. Как ты считаешь, дорогой ученик? — любезным тоном осведомился дон Матео, прервав размышления графа.

— Как пожелает общество, — ответил, вставая, граф и подал руку Клотильде, от которой, толкаясь и наступая друг другу на ноги, по меньшей мере дюжина кавалеров добивалась улыбки или хотя бы слова.

Граф шагал по пристани, а сзади и по бокам, теснясь, семенили учтивые сеньоры, которым пришлось так долго ждать его прибытия. Портовые рабочие почтительно расступались, давая господам дорогу: на мгновение как вкопанные останавливались тачки, замирали на месте бочки и бочонки; с высоких палуб судов, с которых разгружали ящики, мешки и разные мелкие грузы, доносилось:

— Стой! Погодите! Дайте пройти сеньорам!

Как только граф и его свита проходили, всё вновь оживало и начинало двигаться, катиться или скользить по натёртым мылом наклонным сходням. Месиво из грязи, жира и сахара под ногами, падавшие почти отвесно лучи солнца, молчание спутников, тяжёлый запах, идущий от огромных груд съестных припасов, назойливый топот множества каблуков — всё это действовало графу на нервы. Когда же наконец его оставят в покое!

Группа дошла до места, где дамба делала поворот, и тут дону Ковео открылось такое зрелище, что он чуть не задохнулся от удовольствия. У мола стояло судно, украшенное множеством разноцветных флажков, палуба его была заполнена господами в чёрном. К судну вели деревянные мостки, построенные специально для этого случая и увешанные гирляндами и полотнищами. На громадном штандарте большими чёрными буквами было выведено: «Достойному графу Ковео от патриотов города Гаваны».

Клотильда с гордостью взглянула на супруга: ведь всё это торжество устроено в его честь!

Появление графа на деревянных мостках было встречено овацией и громкими криками.

Солнце, великолепное, ликующее солнце заливало светом и согревало всё: цветы, позолоту, флаги, вымпелы и множество квадратных, треугольных, зубчатых, продолговатых, широких, узких, как ленты, красных, голубых и белых флажков с гербами, орлами, звёздами, львами и замками. Под порывами бриза они полыхали, словно пёстрые языки невиданного пожара. На высокой палубе этого похожего на плот судна золотом блестели гобои, корнеты, литавры и тромбоны, которые при появлении графа грянули торжественный марш.

Справа и слева от разукрашенного судна у мола стояли две большие шхуны, палубы которых были до отказа забиты любопытными. Зеваки торчали и на молу, примостившись на штабелях ящиков и тюков. А поскольку напротив графа со стороны моря, как уже было сказано, стояло расцвеченное флажками судно, дон Ковео был со всех сторон окружён зрителями и находился как бы в центре обширного амфитеатра.

Внезапно внимание людей, стоявших на молу, привлекла яростная брань.

— Вон отсюда, вон! — орали зеваки, словно отгоняя какое-то дикое животное.

И тут из толпы появился старый нищий в лохмотьях, с грязной седой бородою; опираясь на суковатый посох, он подошёл к графу и смиренно протянул руку в ожидании милостыни.

Граф, несколько смутясь, оглянулся вокруг, заметил, что находится как бы в самом центре воронки, образованной водоворотом теснящихся вокруг него зевак, увидел, что все взоры устремлены на него, я невольно смутился ещё больше. Он сунул руку в карман жилета, вытащил оттуда золотой, ярко, словно раскалённый уголь, сверкнувший на солнце, и подал монету нищему.

Бедняга, увидев у себя на ладони блестящий кружок, несколько раз сжал и разжал кулак, словно желая убедиться, что это явь, а не сон; потом поднял голову, чтобы поблагодарить даятеля, пристально взглянул на него и вдруг, боязливо озираясь, вскрикнул и побледнел.

Граф тоже изменился в лице.

Нищий, пошатываясь, сделал несколько шагов, остановился на краю мола, поднял руку, и графский золотой, несколько раз перевернувшись на лету, исчез в зеленоватой воде.

Алчные взгляды не отрывались от того места, где волны поглотили золотой кружочек: гул возмущения и гнева обрушился на нищего.

— Он сумасшедший! — решили некоторые.

Неожиданно тело старика свела нервная судорога, он потерял сознание, грохнулся навзничь и разбил себе голову о массивное чугунное кольцо, вделанное в причал.

Граф метнулся к несчастному, следом за ним бросились и другие. Происшествие вызвало всеобщий шум, в котором явственно слышались и такие слова:

— Он пьян!..

А граф, уже позабыв о случившемся, взошёл по разукрашенным мосткам на судно с флажками, и оно в сопровождении бесчисленных лодок отвалило от мола под весёлые звуки оркестра, разместившегося на палубе. Вскоре шумное и пёстрое судно приблизилось к кораблю, тёмной громадой покачивавшемуся на середине бухты.

Следом за графом и его супругой на борт поднялись господа в чёрном. В каюте начались тосты, объятия, поздравления. Не обошлось и без слёз.

Доминго и Гонсалес плакали искренне.

Бедняга дон Матео рыдал, как ребёнок; графу пришлось в конце концов взять его под руку, отвести в угол и сказать ему в утешение:

— Успокойтесь, дон Матео: скоро и вы уедете вслед за мной… Покамест трудитесь, а я вам помогу оттуда. И главное, не плачьте, дружище!

Но так как после этих слов рыдания верного секретари лишь усилились, граф, потеряв терпение, топнул по настланному ковром полу каюты, тряхнул дона Матео и прошипел ему в ухо:

— Довольно! Замолчи, болван, и не мешай людям чествовать меня!

В пять часов из сдвоенной трубы огромного корабля, рядом с которым все суда, стоявшие поблизости, казались карликами, повалили два громадных столба густого дыма, и вскоре лопасти винта прочертили в лазурных волнах длинную белую борозду. Лодки и судно с пёстрыми флажками, откуда провожающие махали платками и шляпами, с трудом поспевали за огромным кораблём.

Когда он проплывал перед бастионом Сан-Тельмо, с борта сорвалась молния, над палубой встало опаловое облачко дыма, тут же начавшее рассеиваться, и воздух сотрясся от мощного грохота, от которого задребезжали осколки пыльного стекла в оконце убогой каморки в гостинице «Лев Нации», где всё ещё принимали постояльцев, хотя заведение принадлежало уже не Гонсалесу, а другому владельцу.

Стоя на крепостном валу, друзья руками, платками и шляпами махали графу и Клотильде, а те с кормы корабля без устали отвечали на прощальные приветствия.

Не так давно статуя Нептуна была перенесена и установлена у входа в круглый скверик Ла-Пунта, и теперь бог морей в небрежно переброшенной через плечо мантии, положив одну руку на бедро, а другою опираясь на трезубец, с высоты своего мраморного пьедестала, казалось, провожал взглядом огромный корабль, увозивший графскую чету.

На траверзе крепости Морро судно с флажками повернуло назад, и граф с супругой дали отдых своим рукам, уставшим от долгого махания. Солёный морской ветер ласково подул в лицо графа, и дон Ковео с наслаждением вдохнул его.

Граф повернулся спиной ко входу в порт, становившемуся всё более узким, и перевёл взгляд с быстро исчезавшей за кормой земли на середину той линии, где небо как бы сливалось с морем: ему хотелось, чтобы на горизонте открылась хоть маленькая щель, через которую он мог бы увидеть то, что так занимало его мысли.

Затем он посмотрел на жену и пробормотал:

— Скоро я поведу её в свой дворец… Как она всё-таки хороша!..

Однако он тут же сделал гримасу, презрительно пожал плечами и решил: «Нет, нечего с ней считаться — её ничем не проймёшь, уж очень холодна. Красивая кукла, и только».

А Клотильда, сидя в кресле, лениво трогала складки на платье, разглаживала кружева и с улыбкой думала о том, какого успеха в обществе она добьётся на новом месте благодаря своей красоте и богатству.

С угрюмых утёсов крепости четыре человека грустно смотрели на быстро удалявшийся корабль, который вскоре превратился в точку, а потом и вовсе исчез из виду. Эти четверо были дон Матео, каноник, Доминго и Гонсалес.

Вот он и уехал от нас, — растроганно промолвил первый из них.

— Хорошо было с ним, — отозвался каноник.

Доминго смахнул ладонью навернувшуюся слезу. А Гонсалес еле удержался, чтобы не зарыдать.

Эпилог

Когда четверо проходили улицу Прадо, окаймлённую двойным рядом деревьев, последние красноватые отблески солнца озаряли высокие башенки часов на здании тюрьмы. К ней приближалась группа каторжников, о стриженных наголо, с бритыми бородами, в широкополых шляпах из пальмовых листьев. Некоторые из них были скованы цепью по двое, почти у всех на ногах волочились тяжёлые железные кандалы, при каждом шаге издававшие монотонный печальный звон. Узники изнемогали от усталости: они провели целый день на солнце, кирками выдалбливая в неподатливой каменистой почве канаву для фундамента большого дома, который какой-то магнат собирался построить для себя в начале улицы Прадо.

В небе вырисовывались освещённые последними лучами заката кроны деревьев, на землю легли широкие красноватые полосы. Вокруг было безлюдно: прохожие избегали здешних мест.

Дон Матео испытывал непонятную грусть, каноник думал, как он будет скучать, лишившись общества графа, а Доминго и Гонсалес шли молча, понурив головы.

В эту минуту на одной из прилегавших к Прадо улиц показались носилки, сопровождаемые кучкой бродяг и любопытных, и преградили путь дону Матео и канонику.

Они взглянули на носилки.

— Раненого несут, — заметил бывший учитель, а теперь уже бывший секретарь превосходительного сеньора графа Ковео.

— Или пьяного, — отозвался каноник.

На пыльную мостовую упала удлинённая косыми лучами солнца тень от носилок, которые тащили два здоровенных негра.

Солнце окрашивало в красноватый цвет и мачты корабля, увозившего столь довольного собой графа. Мраморному Нептуну были одновременно видны и носилки и корабль.

Когда носилки очутились рядом с доном Матео, который шёл впереди спутников, он разглядел черты человека, покоившегося на этом печальном ложе.

Бледное лицо старика показалось бывшему секретарю странно знакомым: он мог поклясться, что уже встречал этого несчастного. Дон Матео долго силился припомнить — где, но так и не вспомнил, что в первый раз это было у подъезда театра «Такон» в тот вечер, когда граф и он сам произнесли две знаменитые речи, принёсшие им известность и признание; во второй — в день свадьбы графа и Клотильды, когда вечером он увидел нищего, лежавшего в подъезде какого-то дома на площади у собора; в третий — сегодня на пристани, когда он смотрел на старика, который с негодованием бросил монету в воду, а потом упал и ударился головой о массивное чугунное кольцо.

Когда носилки доставили в полицейский участок, на них лежал труп бедного старика: окоченевшие руки сжимали посох, на который ещё так недавно опирался несчастный.

Чтобы опознать личность умершего, полицейские обшарили его карманы, нашли в них старое, истрёпанное и засаленное удостоверение, но прочесть в нём удалось только следующее:

«Д… Восьмидесяти лет… Уроженец Матансас… Занятие: чиновник в отставке…»

Ночь быстро окутала землю покрывалом мрака, засверкали красавицы звёзды, и беспокойные морские волны, разбиваясь о прибрежные утёсы, стали чертить во тьме светящиеся линии. В лавках, домах, на бульварах и улицах зажглись огни, люди вышли погулять, начались обычные вечерние развлечения.

Далеко в открытом море, величественно и спокойно разрезая волны, шёл большой корабль. Он выбрасывал из своих труб густые столбы дыма, и граф от скуки следил, как исчезает вдали этот дым, закрывая на своём пути сверкающие созвездия, густо усыпавшие безоблачный небосвод.

А где-то далеко позади на суше в кладбищенском морге лежал на деревянных нарах труп старика; над ним через продолговатое стрельчатое окно виднелось синее небо, усеянное множеством звёзд; рядом горела восковая свеча; ветер порою разрывал её пламя на два язычка, и от них спиралью поднималась чёрная копоть. Это было тело того самого нищего, который после банкета в «Таконе» подбирал на полу крошки хлеба, пока слуги передразнивали тосты дона Матео и графа; того самого нищего, что подошёл к карете графа в день его свадьбы и чья рука, протянутая за милостыней, отбросила огромную тень на освещённую стену в глубине подъезда; того самого нищего, который совсем недавно бросил золотую монету в воду и ударился, упав на чугунное кольцо. Это было тело честного и несчастного чиновника в отставке дона Бенигно.

А бог Нептун, положив одну руку на бедро, а другою опираясь на свой трезубец, был холоден, неподвижен и, сверкая во тьме ночи мраморной белизной, смотрел с высоты каменного пьедестала, как закрываются двери и окна тюрьмы, а вход в порт по-прежнему широко открыт для всякого мошенника и ловкача, который захочет приехать в Гавану.

Примечания

1

Сирило Вильяверде, Сесилия Вальдес, или Холм ангелов, Гослитиздат, М, — Л. 1963.

2

«Есть над чем посмеяться, друзья!» (лат.) — перефразированный пятый стих из «Науки поэзии» Горация.

3

Штуцер — старинное нарезное ружьё с коротким стволом.

4

Хенекен — вид агавы; из листьев её изготовляют верёвки.

5

Мельхиор, Гаспар, Валтасар — библейские персонажи. Узнав о рождении Христа, они в сопровождении свиты и войска с дарами пришли в Иерусалим. Этот день — 6 января — католическая церковь отмечает как праздник.

6

Имеется в виду одна из пьес о знаменитом разбойнике Диего Корриентесе, который жил в Испании в XVIII в.

7

Югада — мера площади в некоторых странах Латинской Америки, равная приблизительно 32 га.

8

Кинтилья, децима — стихотворные строфы; первая состоит из пяти строк, вторая из десяти.

9

Кортесы — законодательное собрание в Испании.

10

Автор перечисляет здесь известных испанских писателей и учёных XIII–XVIII её.

11

Пиррихий, спондей — стихотворные размеры; терцина — стихотворная строфа из трёх строк.

12

Вара — мера длины, равная 83,5 см.

13

Альпаргаты — обувь, сделанная из пеньки или кожаных ремешков.

14

Игль — золотая монета в десять долларов, имевшая хождение в США в XIX в.

15

Начало выражения «Помни, человек, прах ты есть и прахом будешь» (лат.). Согласно библейской легенде, бог обратился с этими словами к Адаму, который, согрешив, потерял бессмертие.

16

Монтесума (ок. 1466–1520) — верховный вождь ацтеков, глава союза индейских племён на территории Мексики.

Content

Рамон Меса
Мой дядя — чиновник

Рамон Меса и его герои

Часть первая О том, как мой дядя приехал на Кубу

I. Прибытие

II. В поисках царей-волхвов

III. По городу и в театре

IV. Дон Хенаро — человек, тороватый на обещания

V. Удача приходит и в дождь

VI. На службе

VII. Примерный чиновник

VIII. Высоко взлетел, да где-то сядет

IX. Критические минуты

X. Дон Висенте набирается ума-разума

XI. Он, несомненно, человек знающий

XII. Доклад чрезвычайной важности

XIII. Хождение блистательного доклада по инстанциям

XIV. Дядя бездельничает, а я тружусь

XV. Почта прибыла! Нас переводят на Филиппины!

XVI. Прекрасное утро и прекраснейшая девушка

XVII. Песеты и любовь

XVIII. Сезам, отворись вновь

XIX. Новый отдел

XX. Любовные злоключения

XXI. Всеобщее сокращение

XXII. Родственнички ссорятся

XXIII. Дон Хенаро капитулирует

XXIV. Интермеццо

XXV. Заключительный аккорд

Часть вторая О том, как мой дядя покинул Кубу

I. По городу

II. В театре

III. Дома

IV. Необъяснимая тоска

V. Матримониальные заботы

VI. Кабинет превосходительнейшего сеньора графа Ковео

VII. В погоне за невестой

VIII. Стратегия любви

IX. Счастье вновь улыбается под проливным дождём

X. Пролог

XI. Дело движется

XII. Ещё один брак по расчёту

XIII. Медовый месяц

XIV. Канцелярия действует

XV. Валтасаров пир

XVI. Граф идёт к цели

XVII. Мёртвый в гробе мирно спи…

XVIII. Последние приготовления

XIX. Необходимое примечание

XX. Дело кончено — и в путь!

Эпилог

Примечания