Исаак Милькин

НА ПУТИ ПИЛИГРИМОВ, ИЛИ КАК ВЛИПЛИ МЫ В ИСТОРИЮ КОГДА-ТО

И ты соберешь хлеб твой и вино твое, и елей твой.

(Дварим 11:14)

Кто — «МЫ»? И что это за «ИСТОРИЯ» случилась?..

«МЫ», это — я, Рашид, Акоп. Мы так всегда и говорили. «Мы получаем „Заговорщиков“ на пару дней, а после „Поджигателей“, — того же Шпанова. Надо по быстрому эти книги прочесть. Да и другие тоже очереди своей давно ждут. А еще мы должны отдать „Трех мушкетеров“ на три дня. А после, после нам уже дадут…» А еще…

Почему у меня, эгоиста такого безбожного, всю жизнь «Я» на первом месте? Ведь знаю же, знаю, всегда знал, не полагается, чтобы так было, не хорошо, но, по совести говоря, кого мы знаем лучше всех, а кого любим сильнее всех? Что, разве нет? То-то и оно, а остальное все, по крайней мере, для меня толстокожего — слова красивые про «комсомольцев-добровольцев» ну и тому подобное. Вот, Павел Корчагин?! Да был, кажется, такой красный герой когда-то. И что с того, что получил он в итоге за геройство свое, за жертвенность безрассудную? Па-pa-лич! Да на кой такое нам?! Па-ра-лич. Да, Акоп?.. Правда, Рашид?.. Рашид-Рашид… Рашид — он у нас комсорг факультета в институте, членские взносы собирает, у него это легко и просто получается, но думает и понимает он не хуже меня и Акопа. Его отец партийный человек, и очень-очень он строгих нравов, и письма в райком любит длинные писать убористым почерком. Попробуй такому вот пахану полновесному сказать, например, что неохота лезть в комсорги, что за падло дешевку месить, и все такое.

Ну вот прочли мы эти два шпановских толстых «кирпича» и посмотрели друг на друга взглядами долгими, испытующими, и почти хором без запиночки: «Э, пацаны, да ведь у нас почти все точно так же, как в шпановских книгах про Германию! Только у них там „Фюрер“ был, а здесь, у нас — „Великий Вождь Народов“. У них была лишь только одна партия. А здесь, у нас, что, разве не столько же?»

Если бы тетя моя, Даринъка, узнала, что мы такое обсуждаем, ее, наверное, сразу бы на валерьянку кинуло, и начала бы она потом…

— Таки тебе, кажется, мало, да, что без отца, без матери растешь? Хочешь, чтобы нас забрали, да? Так и получишь «спецдетдом». Добьешься!.. Да за такое меня и тебя в лагерь, за проволоку!

И тут слезы польются, и такое начнется в четырех наших еврейских стенах, что не приведи Господь. Бедная-бедная Даринька… Когда она так говорит, мне самому хочется плакать и из Египта нашего бежать. А если бы она узнала еще, что я уже почти и в школе-то не бываю?! Но для чего туда ходить, если мне так и так придется второгодничать? Пойду работать лучше, зарплату буду приносить домой. А то у Дариньки уже от этой пишущей машинки пальцы распухают. Вообще-то, она — не Даринька, а Доринька, Дебора Шмульевна ее зовут. Но я уж с детства так привык, она меня растила. Отца своего революционера, «Правдиста», я и не видел никогда. Потом узнал, что год 1937 унес его в ладье многоместной, как многих других. А мама моя Сарочка (так ее Доринька называет всегда) от туберкулеза ушла, когда мне всего-то ничего было. И у Дариньки есть тоже в легких какие-то «плохие очаги», и опять же пальцы распухают от машинки пишущей. Нет, чем второгодничать, пойду-ка работать лучше, зарплату приносить домой, а школа… Я в школу вечерней молодежи поступлю. Или не так она называется? «Рабочей молодежи», вот как она называется. В этих «вечерках» запросто учиться, говорят. На всех «контрольных» там учителя сами подходят и помогают. Но, может, лучше в техникум? Там стипендии светят. А еще лучше — в мореходное училище… Форма, брюки «клеш» и все такое!..

Призывный троекратный свист прервал любимое занятие мечтателя. Тетушка покачала головой.

— Ой, да уже иди-иди, пришла твоя шпана!? Твой дедушка, светлая память ему, сейчас в гробу бы трижды перевернулся! Он габэ в синагоге был.

— Ну, что там? Ну, чего?! — Племянник за друзей своих обиделся, — Какая же «шпана»? Рашид — почти отличник и еще он — комсорг. Акоп — работает. А ты на них…

— Да, я на них!.. А почему ты не отличник?! Ведь у тебя аидише а коп…

Свист повторился.

— Я побежал. Ребята ждут. Не расстраивайся, Даринька…

Март в южном городе — уже вполне весна во влажной зелени текучая. Но с моря дул холодный «норд», старался мини смерчи закрутить из уличного мусора, с женскими юбками бесстыдничал, мальчишечье сладострастное внимание привлекая: «Смотри, какие ноги волосатые у той! А у этой, глянь, что за корма!..»

— Чего случилось?! — накинулся я на Рашида и Окопа.

Друзья переглянулись.

— Ты чего, не знаешь ничего? «Хозяин» умер! «Чопур-Ёська».

Мне оставалось только промолчать, чтобы свыкнуться с этой ошеломительной новостью. Вот, когда я пожалел по-настоящему, что дома тарелка черная, наш старый репродуктор, не работает, и газеты мы не выписываем, потому как дорого. Да ради такого случая!..

Акоп с Рашидом посмотрели друг на друга, покивали согласно.

— Так что, тебя мы поздравляем, Фимка. С тебя, как говорится, магарыч! Пачку «Казбека» покупаешь.

— Почему это с меня?

— А потому!.. «Хозяин» вашу нацию собрался в «спецпоезда» затолкать, ну, и — в Сибирь, в лагеря, поближе к вашему Биробиджану!..

— Чего глазами хлопаешь?

— А почему только сейчас мне говорите?

— Потому, что мы бы тебя спрятали. В подвале трехэтажки, под Рашидом…

— Там есть подвал?

— Там прятали армян в пятом году.

Неужели «Чопур-Ёська» сделал бы это? Фима припомнил, — да, какую-то тревожность дома он улавливал.

Поэтому, наверное, и объявила тетя, будто какой-то треп по городу гуляет. «Ты пока в школу не ходи». Чему потенциальный второгодник, конечно, и обрадовался сразу же.

— Ну, ладно, чего стоим?

— Пошли позырим, что, где в городе творится.

Ну, и пошли.

Ходили «Мы» тогда легко и много. Уж не поэтому ли возраст тот и называется — «переходный»? На улице «Торговой», наш «Бродвей», где мы любили пошататься вечерами, было пусто, и никаких примет великого события не наблюдалось.

Невольно взгляды на наши привлекло окно, заложенное камнем в цвет стены. По коллективной памяти многонациональной нефтяной столицы улица эта повидала многое, даже стрелков шотландских в клетчатых кильтах до колен во время краткой оккупации. А потом здесь побывали и турецкие солдаты в своих национальных фесках с кисточкой. Вот, может, именно тогда и залетела «шальная пуля» в то окно и угодила прямо в молодого армянина. А. вот была «шальной» ли эта пуля? Ведь, вроде бы, тогда и началась очередная в нашем городе «армянская резня».

Конечно, всех армян не перерезали, как и жидов. Сколько погромов было в Киеве, Одессе, а все равно не все уехали в Израиль.

Около оперного театра, — подарок городу от нефтяных миллионщиков, — толпа с Торговой влилась в другую, тоже плотную колону. А та уж потащила к набережной, к морю…

— Ближе друг к другу наглее держаться надо, а то растащат. Потеряемся!

— А мы куда?..

— К Дому Правительства, наверное.

Раньше после приморского бульвара по берегу стоял досчатый старенький «Морвокзал», а дальше — свалка по неухоженному берегу. Горы отбросов привлекали чаек. Они кружились, хрипло переругивались из-за добычи. Если им крикнуть что-нибудь, к примеру, ну — «Акоп — дурак!», они послушно разражались хриплым хохотом. Позже началось там строительство чего-то грандиозного, оказалось типичный «долгострой». «Народ советский» это, не интересовало — своих забот хватало. Туда водили вечерами смелых девочек, днем забегали справить «малую нужду».

А в тот Великий, без кавычек, день, как и во многие другие дни, помнится, дул свирепый «норд», гудками изредка перекликались корабли на рейде. Была, или казалось, что была в этих гудках какая-то передотьездная тревога. Оно, конечно, да, «Усатый» был жесток, но все же ведь не всех он в лагеря загнал. Хлебные карточки он отменил после войны. Лопай «черняшку» сколько влезет. И даже появился белый хлеб потом. Те, кто помладше, так и отроду такого хлеба не видали! Ну, да, при нем тяжелый был порядок, но ведь порядок — был. А вот, что дальше будет неизвестно. И даже шпановские читатели Шпанова тоже поддались общему настроению толпы.

К тому же ведь не надо забывать, что это пусть для киевлян, и ашхабадцев он был лишь только ВОЖДЬ, который там, в кремле сидит на башнями с рубиновымим звездами, великий, недоступный, страшнее Бога. А в нашем городе еще вполне старики! что Еську Чёпура помнили отлично. И кое-кто из них вполне мог рассказать, как он однажды застал на явочной квартире, возле Кёмюр-мейдана, Вождя всея Руси и прилегавших территорий «пияным, как урус амбал»! И это ведь вполне возможно, ибо какой грузин чужд винопитию? Кстати, и место около базара не придумано. Рядом, примерно в двух кварталах печатали подпольно «ИСКРУ», из которой в пятом году и «возгорелось пламя» той самой, первой нашей революции, если попытку «декабристов» не считать.

А типографию подпольщики назвали почему-то — «Нина». Экскурсоводши + уголь. русский грузчик не могли на сей вопрос ответить внятно и говорили попросту: «Для конспирации». Зато в нашем дворе все пожилые кумушки вполне могли с этим справиться, указав пальцем на окно квартиры, где жили две дебелых старых девы. Одну из них Августой звали, а вот другая — «Нишка», то есть — Нина. На первый сэйдер она обычно посещала синагогу. Ни партбилет, ни звание «подпольщицы» ей не мешали в этом. Еще, зайдя «на чай» к соседям со второго этажа, она слегка понизив голос, она хвалила молодого Иоську, «как мужчину». А лопоухий внук этой соседки якобы в это время уже спал, однако же, насторожив свои «локаторы», все слышал.

Не удивительно ли, что вот такое лезет в голову, когда толпа властно несет куда-то, и не вырвешься!? И страшно, как ребенку в темноте!

— Акоп! Акоп!.. Рашид!

— Я здесь. Мы здесь. Греби поближе.

Дальше толпа доволокла нас, трех друзей, к ступеням уже вполне готовой к октябрьским да майским демонстрации, трибуны. А дальше-то никто не знал, что ж теперь можно, нужно делать, И если бы лишь только мы, толпа, народ, не знали этого!.. Но, видимо, и наши «пастыри» из местного ЦК в таком же положении находились. Уж им-то было, что терять из-за неправильной реакции в такое время ведь от них, от их состава, их отношения к нам, простому, низовому люду, зависит, что и сколько мы будем теперь есть да пить. А будут ли аресты по ночам? «Черные воронки» с решетками на окнах возле наших дворов, подъездов, а?!

И тут как раз под настроение взревел вдруг с моря судовой гудок! И этим заразил другие все суда на рейде. И хоровое их «У-у-у…» так по ушам и по душам ударило, что одна женщина от неожиданности вздрогнула попятилась, кому-то наступила на ногу, шарахнулась, упала, предъявив городу и миру на обозрение застиранное, ветхое исподнее сиреневого цвета. Ну, как же было тут не засмеяться молодым? Рашид всегда смеялся хорошо, так заразительно… Его-то и огрел клюкой по шее какой-то старый пролетарий. Второй и третий из друзей тоже успели свою долю получить, насилу вырвались. И — ноги, ноги, спасайте молодые головы дурные! Остановились только через два квартала, закурили. Приморский ветер гасил спички. Самый начитанный, в своем «архиве» покопавшись, отыскал:

Люди холопского звания, сущие псы иногда.

Чем тяжелей наказание,

Его не поддержали, перебили. Акоп расслабленной ладонью помотал, — кавказский жест.

— Э-э… Ты еще сам себя не кормишь. А ведь у них есть дети, внуки дома, ням-ням хотят они! Ну, как-то жили при Усатом. А вот, а что дальше будет — неизвестно.

— Скажи еще, что не было резни здесь, в городе при нем. Да?..

— А что, и правда, не было. А раньше сколько раз бывала?! Рашид, всегдашний миротворец, встал между ними, развел спорщиков.

— Ну, все, все! Как говорится, «нацию не трогай», э-э-э! Вы что!?

Сколько же утекло воды с тех пор в струях Куры, Араке а? «Доктор логических наук», Рашид ушел уже от нас, как говорится. Поехал на работу из своего Беляева, и по дороге вдруг — ИФАРКТ. А вот Акоп, он так и досиделся до резни в нашем родном, многонациональном городе. Это в конце восьмидесятых сотворилось там. Они с женой еле спаслись. Теперь частенько он звонит мне с Брайтон бич в Москву. Ему какие-то бесплатные талончики для этого дают. Шунтирование делали бесплатно. Вот что-то долго он не выходил на связь. Тревожно как-то… Хотя и не сентиментальный, вроде но вот же что-то полез в «архив» свой, нашел там нашу троицу, мальчиший наш «интернационал». Какие ж гладкие мы там, какие понятные! Неужто этот блондинчик лопоухий справа — я?

Content

Исаак Милькин
НА ПУТИ ПИЛИГРИМОВ, ИЛИ КАК ВЛИПЛИ МЫ В ИСТОРИЮ КОГДА-ТО