Анастасия Галатенко

АДАМ В АДУ

* * *

Бладхаунд

Нейрокристалл был не из дешевых.

Чистые цвета: сиреневый сверху и темно-голубой у основания. Необычная, чуть удлиненная форма. Свечение, подчеркнутое и усиленное грамотно подобранной оболочкой. Все это Бладхаунд отметил, бросив лишь первый взгляд. Теперь опытный глаз ищейки останавливался на другом. На тонко переходящих друг в друга оттенках. На мелких, едва заметных пятнышках ржавчины. На умело спрятанных ошибках мастера.

Рассматривая нейрокристалл, Бладхаунд не забывал и о его владельце. Яворский ходил по просторному кабинету из угла в угол, но, где бы ни находился, Бладхаунд чувствовал на себе его пристальный взгляд.

— Ну? — наконец спросил Яворский. — Что скажете?

— Неплохая работа, — ответил Бладхаунд. — Но не более.

— Это подделка.

Бладхаунд позволил себе удивиться, приподняв бровь.

— Что вы имеете в виду?

Яворский решительно прошагал к открытому сейфу, вытащил папку с бумагами и бросил на стол перед ищейкой.

— Результаты экспертизы, — зачем-то пояснил он.

Угол папки был влажным — руки Яворского вспотели от напряжения. Бладхаунд, не торопясь, достал документы и принялся пролистывать один за другим. Форма, вес, цвет, массовая доля органики, способ прошивки, носитель…

Носитель. Брови Бладхаунда снова поползли вверх, и он разом перелистнул отчет на последнюю страницу.

«Результаты проведенных исследований (технологическое, морфологическое, историографическое, биоорганическое, анализ ДНК) позволяют утверждать, что образец № 4135 является человеческим нейрокристаллом естественного происхождения. Информация о носителе подтверждена.»

Бладхаунд повернулся к Яворскому:

— Разумовский?

— Разумовский. Теперь вы понимаете, почему я говорю о подделке?

Бладхаунд кивнул. За нейрокристаллом Разумовского он охотился три года. Выискивал, выслеживал по аукционам и каталогам. Прикидывал, кто из коллекционеров мог бы дать хорошую цену. Но заказа на него не было, и каждый раз, когда нейрокристалл попадал в поле зрения Бладхаунда, охотник не то, чтобы отступал — скорее говорил себе, что вернется к этому позже, когда не будет более срочных дел.

За три года он успел выучить наизусть все материалы по Разумовскому: биографию, информацию о прошивщике, шесть лет назад случайно создавшем шедевр, досконально изучил внешний вид и технические характеристики нейрокристалла.

То, что лежало перед ним на столе, не было нейрокристаллом Разумовского. Что бы не писали по этому поводу эксперты.

— Когда вы приобрели его?

Яворский уселся напротив Бладхаунда в кресло. Достал портсигар.

— Курите?

— Нет.

Хозяин щелкнул зажигалкой. Руки его слегка дрожали.

— Кристалл я выкупил пару недель назад у одного вашего коллеги, — Яворский поглядел на Бладхаунда. — Дал хорошую сумму, разумеется. Охотник остался не внакладе. Кристалл, к нему сертификат, все как положено. Отдал на экспертизу сразу же, результаты — вот они, перед вами. Да я и сам вовсе не идиот, я интересуюсь нейрокристаллами полжизни, и способен отличить стоящую вещь от… этого.

Бладхаунд кивнул.

— Когда стало очевидно, что этот кристалл — не Разумовский?

«Я теряю нюх, — отметил про себя Бладхаунд. — Где-то совершается сделка с упоминанием Разумовского, а я ни сном, ни духом.»

— Где-то неделю спустя. Он вдруг изменился. Даже не то, чтобы изменился, скорее — начал меняться. Вот эти пятна, видите? Их не было, потом они появились. Сначала одно, два, и вот уже почти неделю их становится все больше. И они растут в диаметре.

— Вы не отдавали кристалл на повторную экспертизу?

— Нет. Я подумал сперва, что кристалл испортился. Прошивка негодная. Утешал себя, знаю же, если что гниет — то сразу. Никогда не слышал о том, чтобы нейрокристалл менял цвет вот так, постепенно, через несколько лет после прошивки.

Он вопросительно посмотрел на ищейку.

— Я тоже, — ответил тот.

— По данным экспертизы техническое состояние кристалла — отличное. Значит, это не дефект прошивки. Это просто другой кристалл. И мне, признаться, глубоко безразлично, работает он или это просто чьи-то гниющие потроха.

Бладхаунд кивнул.

— Поэтому вы решили не отдавать кристалл на повторную экспертизу, а вызвать меня.

— Мне советовали вас как лучшего специалиста, — Яворский тяжело оперся руками о стол. — Мне не хотелось бы поднимать шумиху вокруг этого кристалла, а потому спящую полицейскую собаку лучше не будить и разобраться своими силами. Вы согласны со мной, господин… Бладхаунд?

— Зависит от того, в чем именно вы хотите разобраться и сколько готовы заплатить.

— Как коллекционер я хочу вернуть себе подлинный нейрокристалл Разумовского. Кроме того, я хочу выяснить, кто и как сумел подменить кристалл из моей коллекции. И наказать вора без участия полиции.

— Я — ищейка, господин Яворский. Я ищу. И, как правило, нахожу. Вершить суд — вне моей компетенции.

Кривцов

Нейрокристалл девушки был золотистым. Кривцов слушал ее голос и вглядывался в оттенки. Даже глаза закрыл, чтобы ничто не отвлекало. Только затянулся сигаретой поглубже — и смотрел.

Кривцов не судил о людях по их поступкам. И не составлял первое впечатление по глазам, мимике или одежде. Все это — лишь вторичные признаки. Вот у собеседника голос дрожит или пальцы нервно теребят салфетку, но стоит ли обращать на это внимание, если знаешь, что у него ржавчина в восьмом поле Бродмана?

Кривцов не помнил, как давно он обладает этой способностью — видеть нейрокристаллы живых еще носителей. Но началось это уже после принятия закона о запрете на экстракцию личности. У него тогда пропала докторская диссертация и пришлось уходить из института, но без работы он не мог, и постоянно гадал, какой нейрокристалл управляет тем или иным человеком. А вскоре стал по-настоящему видеть.

Пока было, что.

— Вениамин Вячеславович, пожалуйста, прошу вас, вы просто обязаны помочь! Ведь никто, кроме вас, даже не знает о них!

По золоту побежали плотные алые ниточки. И зелень темного вязкого оттенка. Неприятно.

Кривцов поморщился. Начинала болеть голова.

— Погодите! — попросил он. — Можно помедленнее? Я, честно говоря, не до конца понял, чего вы от меня хотите… Но дело, кажется, важное?

— Да! Очень важное! Вениамин Вячеславович!..

Багровая вспышка в голове.

— Да погодите же! — повысил голос Кривцов. — Успокойтесь! Немного. Теперь давайте сначала.

Девушка вздохнула. Багрянец прибился к краю сознания, головная боль отступила.

— Я к вам из института мозга. Я знаю, что вы давно ушли, но здесь творится ужас что! Ну то есть все как обычно, но так же невозможно! И никто ничего не делает! Мне нужно все рассказать вам… Я не уверена, что по телефону это можно…

Нежная голубизна, сгущающаяся к центру. Кривцов залюбовался оттенком.

— Послушайте, — сказал он. — Вы на эмоциях, а я опаздываю на встречу. Да и разговор у вас, похоже, не телефонный… Давайте сделаем вот что. Завтра я заскочу к вам — вы же в институте мозга работаете, и мы…

Сказал это просто, словно в прежние времена. Заскочит в институт, поздоровается с Сашкой, Олегом, аспирантами, наденет халат, пройдет в свою — свою! — лабораторию…

— Нет! — сказала она. — То есть, да! То есть… я работаю в институте мозга, но я не могу говорить здесь! Давайте… давайте лучше я к вам заеду, или где-нибудь в кафе встретимся, или еще как-нибудь, только не здесь!

— Хорошо, — согласился Кривцов. — Там рядом с институтом есть сквер… Где прудик и фонтан с утками. Знаете?

Утки улетели. Октябрь на дворе, ноябрь почти. Но почему-то из всего сквера больше всего запомнились именно утки.

— Да.

— Я буду ждать вас у этого фонтана завтра в шесть вечера. Это вам удобно?

— Да, конечно! Простите, Вениамин Вячеславович, что отрываю вас, но это правда очень важно!

— Я понял. До встречи тогда. До свидания. До завтра.

Кривцов положил трубку. Золотое сияние еще стояло перед глазами.

Девочке определенно надо научиться спокойствию. Тогда будет — глаз не отвести.

Уж Кривцов-то это знал наверняка. Он долго, иногда ему казалось — всю жизнь изучал нейрокристаллы. Шесть лет в институте, да еще до этого, студентом, аспирантом… Правда, все это оказалось людям не нужно. Им нужны деньги, а не исследования. Идолы, а не боги. Иначе как объяснить тот факт, что его работу, посвященную методам формирования нейрокристалла при жизни носителя, положили на полку, рядом с опытными образцами?

Кривцов точно знал: нейрокристалл — не замершая в своем развитии сущность. Любое переживание, любая, пусть даже самая малая крупица жизненного опыта оказывает огромное влияние на цвет кристалла. То, что сегодня может казаться шедевром, завтра изменится и превратиться в кусок холодца, за который никто не даст ломаного гроша. И наоборот, сегодняшний гадкий утенок может стать лебедем. Вот только взросление птенцов направляется генами — тут уж или дано, или не дано, — а развитие мозга можно направить, подсказать ему правильный путь.

И сейчас Кривцову стало интересно — что он увидит завтра? Эта девочка весьма хороша. Если бы не зеленые прожилки, можно было бы сказать — шедевр! Кривцов понял, что ждет встречи.

Он глянул на часы. Без тринадцати два. Есть еще время выпить кофе, не спеша покурить и принять таблетку от головной боли.

Слишком давно он не общался с людьми из внешнего мира. Отвык.

— Голова? — тихо спросил Андрей.

Кривцов поморщился — привычка Андрея входить без стука раздражала. Хотя сейчас он вовремя.

— Ты не помнишь, где у нас цитрамон?

— Жрешь его ты, а помнить, где он лежит, почему-то должен я, — Андрей усмехнулся, но все же достал из ящика початую блистерную упаковку. Бросил ее Кривцову, развернулся и двинулся на кухню. Кривцов поплелся за ним.

Андрей налил воды в стакан, смолол кофе, поставил турку на огонь. Он хорошо знал хозяина.

— Сегодня у тебя встреча, — сказал он. Утвердительная интонация — не поймешь, то ли уточняет планы Кривцова, то ли напоминает о встрече. И то, и другое вероятно.

— В три, — кивнул Кривцов, доставая сигарету. Голова напоминала колокол, каждый звук гулко отдавался оранжевыми вспышками. «Все-таки эта девчонка чем-то меня зацепила,» — подумалось ему.

— Все вспомнили о моем существовании, — сказал он, щелкая зажигалкой.

— Ты рад этому?

— Я просто констатирую факт. Пока не случилось ничего, способного изменить мою жизнь хоть в какую-то сторону. Так что я пока подожду радоваться или огорчаться.

Андрей поставил перед ним чашку, налил кофе. Кривцов насыпал сахару и принялся мешать его, глядя в окно. Осень перевалила за середину, сапоги и колеса втирали в грязь последние желтые листья, а в окно Кривцовской квартиры стучалась голая ветка. Кривцову она не нравилась. Слишком черная, четкая и слишком настойчиво, почти непристойно тянула корявые пальцы к его окну.

«Надо сказать Андрею, пусть спилит,» — подумал Кривцов.

— А, кстати! — сказал он вслух. — Завтра придет Ольга. Надо бы прибрать немного…

— Сделаю, — кивнул Андрей.

Ничего необычного. Все как всегда. Кофе, кухня, Андрей. Осень за окном. Совсем недавно было, наверное, лето, но Кривцов его почему-то совсем не помнил.

Пора было выходить. Кривцов натянул свитер, куртку, сунул ноги в единственные свои ботинки. Зацепился штаниной за гвоздь, торчащий из дверной коробки, чертыхнулся и вышел на улицу.

Ро

Ро сидел в полной темноте и грыз кисточку, когда в дверь постучали.

— Родион Родионович, можно к вам?

— Заходите, конечно.

Дверь едва слышно скрипнула, затем щелкнула. Раздался звук шагов, затем — тихое покашливание.

«Профессор, — узнал Ро. — Да и некому больше в такое время».

— Не отрываю?

— Издеваетесь, Петр Евгеньич?

— Позвольте, я включу свет. Очень темно у вас.

— Делайте, что хотите.

Тусклый, желтый свет явил комнату во всей ее неприглядности. Ро поморщился. Потолок и стены в трещинах, линолеум стерт до дыр. Рабочий стол и стул из НИИ завалены бумагами. На полу — ваза с фруктами, уже с гнильцой. В углу — отвернутый к стене мольберт.

— Никак не привыкну к звуку собственного голоса, — извиняющимся тоном сказал Петр Евгеньевич, присаживаясь на старый диван. — Когда вокруг темнота, мне кажется, что меня нет. А вы, кажется, не в духе?

— Не обращайте внимания. Ночь — не мое время.

— Да уж, — вздохнул Петр Евгеньевич. — Знаете, Родион Родионович, раньше я часто засиживался допоздна. Работы было много, интересные задачи, студенты опять же, как напишут чего — и сиди, разбирайся… Иногда глаза уже слипаются, а все равно, надо работать. А сейчас… — он махнул рукой, отметая то ли воспоминания, то ли бездеятельное настоящее.

— А я ночами курил, — признался Ро. — Много курил, мог пачку за ночь выкурить. Даже сейчас иногда беру сигарету. Держу в руке, потом кладу обратно в пачку. Зажигалки-то нет. Зато уже семь лет у меня одна пачка, и она всегда полная — согласитесь, в этом есть свои плюсы.

— И не говорите. Плюсов у нас с вами множество. Я сам курить бросил к пятидесяти годам. Хронический бронхит, врачи запретили.

Помолчали. Петр Евгеньевич указал на мольберт:

— Вы еще пытаетесь?

— Пытаюсь. Ищу. Только… безрезультатно.

Он подошел к мольберту и рывком сдернул накинутую сверху ткань. Развернул холстом к дивану.

Человек. Руки раскинуты, лицо застыло в крике. На фоне — темные ультрамариновые горы и кадмиевая заря. Все — резкими, решительными мазками, контрастными цветами, без полутонов.

Ноги фигуры тонули в белизне холста. Ро еще не успел дописать огонь. А вот дым уже есть, обволакивает полотно сильно разбеленным индиго.

Отражение другой картины. Тогда он тоже не успел.

— Я мало понимаю в живописи, — осторожно сказал Петр Евгеньевич. — Но мне кажется, это хорошо.

— Это, наверное, неплохо, — согласился Ро. — И вот это неплохо. И это…

Он доставал картон и натянутые холсты. Кричащие лица, алеющие закаты, мутная дымка. И ни одна — не закончена.

— Все это — неплохо! — крикнул Ро. — Каждая в отдельности. Но вы же видите, они одинаковы!

Петр Евгеньевич кивнул.

— В этом наша беда. Я лично давно перестал интересоваться наукой. Что проку?

— А я не могу бросить. Я ищу решение. Пытаюсь искать!

— Вы творческий человек, Родион Родионович. Полет вдохновения. Порыв. А я — старый книжный червь, всю жизнь посвятивший физике. Жаль разочаровывать вас, дорогой друг, но, боюсь, вам не вырваться из этого круга. Это попросту невозможно.

— Я это понимаю, — махнул рукой Ро. — Но если перестану надеяться, то сойду с ума.

— Не сойдете. Это невозможно, к сожалению или к счастью. Ваше «я», как и мое, уже никуда не денется.

— Как вы можете жить с этим? — спросил Ро.

— Так же, как и все мы.

— Эй! Ро! Профессор у тебя?

В дверь заколотили. Ро подошел к двери и распахнул ее. Ванька проскочил в комнату:

— Профессор! Скорее! Там… Стас… Я зашел, а он лежит, я сначала подумал — спит, потом подумал… Пойдемте, Профессор, а?

Петр Евгеньевич поднялся на ноги.

— Вы с нами, Родион Родионович?

— Конечно.

Один за другим они вышли из комнатки Ро и двинулись по узкому, ярко освещенному лампами дневного света коридору.

— Петр Евгеньич, а как же так, а? — беспокойно спросил Ванька.

— Случается, к сожалению, — ответил Профессор и поглядел на Ро.

Ро кивнул. Он помнил, что Ванька сам недавно перезагружался. Стоит ли тащить его к Стасу, где он непременно все узнает, и, возможно, сам завтра будет лежать в темноте, дожидаясь, пока память избавится от лишнего груза?

Увы, это было неизбежно.

Собственное существование представлялось Ро похожим на лабиринт. Карта лабиринта, которую каждый из них держал в руках, рано или поздно оказывалась исчерченной линиями. Тогда, наконец, они обнаруживали себя в последнем тупике и понимали, что блуждания бессмысленны и выхода просто нет.

А другого лабиринта не будет.

И каждый из них, подождав кто-то больше, кто-то меньше, принимал решение стереть все линии на карте и начать блуждания сначала, с новой, пусть и заведомо тщетной надеждой на выход.

Ро не знал точно, сколько раз перезагружался сам. Знал только, что существует так уже около семи лет. И что через три дня будет полгода, как продолжается его очередной путь к безнадежности.

Стас уже приходил в себя. Ро, Профессор и Ванька склонились над ним.

— Ты живой? — спросил Ванька.

— Нет, — ответил за Стаса Ро.

— Сейчас придет в себя, — одновременно произнес Петр Евгеньевич.

Переглянулись.

— Пессимистичны вы, Родион Родионович, — покачал головой Профессор.

— В данном случае пессимистичны вы, — мрачно откликнулся Ро.

— Не буду с вами спорить.

Стас открыл глаза.

Ро вздохнул со смесью зависти и жалости. Для Стаса блуждания начинаются заново.

Но сперва ему предстоит узнать, что он уже шесть лет как мертв.

* * *

1. Бладхаунд

Выйдя от Яворского, Бладхаунд положил сумку с нейрокристаллом на переднее сидение своей «Тойоты» и скомандовал навигатору:

— К Емельянову.

Мишка Емельянов когда-то учился вместе с Бладхаундом, однако диплом искусствоведа так и не получил, ушел к программистам. Недавно появившиеся нейрокристаллы целиком увлекли его и, ведомый этой страстью, он проделал немалый путь от истока до самых глубин: от завораживающего свечения поверхности кристалла, через передачу электрических импульсов в наноструктурированных полимерах, до химических процессов в живом еще мозге. До запрета он с увлечением читал студентам лекции по устройству нейрокристаллов, после же наука его оказалась никому не нужна, и он с легкой руки Бладхаунда подался в эксперты. Таким мелочам, как полулегальный статус, он не придавал значения, любимым делом зарабатывал неплохо, а полученное им образование не позволяло более сноровистым, но менее подкованным коллегам занять его нишу.

Дверь Бладхаунду открыла супруга Емельянова.

— Миша дома?

Та лишь развела руками и указала на лестницу, ведущую в подвал.

Бладхаунд спустился и постучал.

— Минуточку! — послышалось из-за двери.

Бладхаунд прислонился к стене и приготовился ждать. Минут через пять дверь открылась, и на пороге возник хозяин. Он близоруко посмотрел на Бладхаунда, словно бы не узнавая, потом наконец отступил:

— А, это ты! Проходи, проходи… Рад, рад, только у меня тут… беспорядочек…

Бладхаунд вошел в большую, ярко освещенную комнату. Беспорядочек ничем не отличался от того, что творилось в этой комнате во время других визитов ищейки — картотека, баночки с реактивами за стеклянными дверцами шкафа и на столе у стены, стопки бумаги, устало мерцающий экран терминала, а в дальнем углу, у двери в морозилку — коробки с нейрокристаллами. Очевидно, не все образцы были удачными — от коробок изрядно попахивало.

Центр комнаты занимал огромный стол, центр стола — микроскоп. Рядом с микроскопом, под мощным светом лампы располагался насквозь проржавевший нейрокристалл, иглы, несколько шприцев, скальпель, предметные стекла, банки, мензурки — чистые и с образцами.

— Что-то интересненькое принес? — поинтересовался Емельянов, занимая место у стола. — Погоди, мне еще недолго… Принесли, понимаешь, на анализ, надо закончить… Ситуация смешная — да ты садись! — бабка у заказчика померла… Так, сейчас мы тебя чуть-чуть уколем, воооот сюда… Ага, есть! О чем я? А, да. Бабка. Бабка, понимаешь, решила внуку подарочек сделать… Завещала себя прошить, да не просто, а у Серова, ты же понимаешь, что это значит. И вот Серов, значит, ее прошил, и получилось у него этакое дерьмецо. А внук на Серова в суд, значит, подавать собирается. Потому что у бабки, оказывается, сертификат был, что мозги ее стоят, прости господи… Так, секундочку, образец органики возьмем… Ой ты мой хороший, давай к дяде Мише воот сюда… О чем я? А, сертификат. Стоят мозги ее, ежели их прошить хорошо, ни много ни мало двадцать тысяч европейских денег… Эдакое богатство! Ты кофе будешь? Я сейчас руки вымою и сделаю. Ну вот. И Серов виноват, потому что сертификат, понимаешь. И хочет он — не Серов конечно, Серову-то что, он мастер, с большой буквы мастер — заказчик хочет, чтобы я выдал экспертное заключение, мол, виноват Серов, работка-то дрянная… Ну, мы-то с тобой цену сертификатам этим знаем. А что Серов даже на таком дрянном материале сработал отменно я тебе и без экспертизы скажу… Ты с сахаром? Молоко, может быть? Сейчас, в холодильник сбегаю…

Он бросился к двери в углу, растолкал ногой мешающие открыть ее коробки, засунул нос в кладовку. Бладхаунда обдало прохладой и запахом подгнивающей плоти.

— Да ты садись, чего стоишь-то? — хозяин вернулся, сдвинул к стене миску с темными ошметками, поставил на ее место добытый пакет молока. Выудил из-под стола два табурета, подвинул один гостю.

Бладхаунд сел. Достал из сумки и молча положил на стол взятый у Яворского кристалл.

Емельянов присвистнул, отставил чашку и осторожно, двумя руками взял образец.

Бладхаунд отхлебнул горького кофе и отметил про себя, что Яворский прав — пятнышки, совсем недавно походившие на веснушки на детской коже, теперь превратились в оспины. Голубой цвет местами выцвел и потемнел. За какой-то час нейрокристалл потерял на черном рынке тысяч пятнадцать и, похоже, не собирался останавливаться на достигнутом.

Емельянов перестал крутить кристалл в руках, осторожно отнес его на рабочий стол и вернулся к Бладхаунду и кофе.

— Бладхаунд не приходит без работы, — сказал он вполне довольным голосом.

— Нужна экспертиза. Срочно.

— Что именно надо узнать?

— Все, что сможешь. Особенно меня интересует технология прошивки.

— Технология? — удивился Емельянов. — С каких пор ищейку интересуют технологии?

— С тех пор, как запахло фальшивками. Ты когда-нибудь слышал про фальшивые нейрокристаллы?

— Тю! Ты забыл, что ли, дело Уилкса? Да, не у нас, в Штатах, но…

— Вспомни еще Дюбуа, — поморщился Бладхаунд.

— А что такое с Дюбуа? Вот чего не могу понять — почему кристалл Дюбуа считается шедевром, а тот, другой, как две капли воды — понимаешь, поделка! Ну да, Дюбуа был вроде как политиком, а второй, говорят, студентик, калибр не тот…. Но цвет-то! Вещица-то изумительная!

— Студентика этого продали за полмиллиона, — отмахнулся Бладхаунд. — Потом, когда разобрались. Я о другом. Похожие и искусственные кристаллы — трюки для публики. Меня интересует подделка мастерская, такая, чтобы даже профессионал не отличил.

Емельянов молча поднялся, подошел к столу и снова взял кристалл в руки.

— Он теряет цвет, — сказал Бладхаунд. — Несколько дней назад он выглядел как нейрокристалл Разумовского. Даже владелец не заметил подмены.

Емельянов присвистнул.

— Первый раз слышу про такое! Как же это можно… Их же многие пытались, ну, ты знаешь, подкрасить, чтобы, значит… Сейчас, погоди, мы возьмем одну штуку и проверим… Тааак, сеть у нас подключена… Где же оно?

Эксперт пошарил рукой под столом и достал скатанный в рулон валидатор.

— Это портативный, — оправдывался он, раскладывая на столе рядом с терминалом прозрачную пленку с укрепленными на ней чипами и проводами. — Когда будет время изучу повнимательнее на томографе…

Нейрокристалл лег на пленку. Емельянов аккуратно подключил датчики.

— Погоди-ка… Сейчас дадим ток… Хм… Ну, ты знаешь, он работает, а вот как… Ты же мне оставишь его на недельку?

— Слишком долго, — отрезал Бладхаунд.

— Есть у меня мыслишка, — Емельянов почесал в затылке. — Как это могли сделать. Проверить надо… Ну, хоть на пару дней? Все равно биоорганика быстро не делается, а случай действительно уникальный. Надо же разобраться…

Когда Бладхаунд появился в баре, Серый глушил уже третью кружку пива. Это был высокий человек, едва ли старше Бладхаунда, но совершенно седой. Нейрокристаллами он уже не занимался — после того, как, выполняя задание, попал в переделку и потерял подвижность левого колена. Зато новости коллекционировал с прежним пылом и теперь торговал информацией. Бладхаунд слышал, что новички звали Серого Торгашом.

— А, Блад! Здорово, здорово! — приветствовал он Бладхаунда, радушно протягивая правую руку. — Темного, светлого?

— Я по делу, — Бладхаунд кивнул в знак приветствия, скупо пожал протянутую руку и уселся напротив.

— Ну как всегда, — улыбнулся Серый. — Что тебя интересует?

— Разумовский.

— Сам или нейрокристалл?

Бладхаунд поморщился.

— Кристалл.

Серый налил себе еще пива, с наслаждением сделал глоток и только потом заговорил:

— Нейрокристалл Разумовского изготовлен за пару недель до принятия закона об экстракции и изменения статуса нейрокристаллов молодым прошивщиком, неким Витько. Вся эта история очень мутная, и никто ничего не знает наверняка. Но точно известно, что это первая и единственная работа Витько, заслуживающая какого-то внимания. Между нами, нечаянная удача, принесшая ему славу и деньги. Но не надолго. Вскоре его убили. По словам самого Витько, Разумовский был его другом и лично просил прошить его после смерти. Случай представился, когда Разумовский полез на баррикады. Некоторые говорят, что Витько стоял рядом и нарочно толкнул Разумовского под пули. Дело было в двух шагах от его мастерской и нельзя было пренебрегать такой оказией. Лично я не очень в это верю, Разумовский — между нами — был идиотом, лез куда не просили, и если бы его не пристрелили в тот раз, пристрелили бы через недельку-другую. Есть и другое мнение: Витько был среди любопытных и снимал все на допотопную камеру — ролик, кстати, до сих пор по Сети ходит. Ну а как увидел, что дело пахнет керосином, быстренько подсуетился и отволок Разумовского в мастерскую.

Серый снова промочил горло. Бладхаунд терпеливо ждал, пока он дойдет до неизвестной ему части истории — а именно, как нейрокристалл Разумовского попал к Яворскому.

— В общем, свеженький труп был доставлен в мастерскую Витько, мозг изъят и прошит якобы по завещанию самого Разумовского любящими руками друга. Что, однако, не помешало лепшему другу пустить приятеля с молотка. Витько сразу понял, что у него получилась отличная штука, а учитывая, что имя Разумовского не сходило с первых полос, нейрокристалл был продан за очень кругленькую сумму в частную коллекцию. Потом хозяин ее помер, не оставив наследников, и его имущество пустили с аукциона. Нейрокристалл Разумовского оказался самым ценным лотом, но тем не менее его выкупил какой-то филантроп и подарил музею современной истории. Там сей лакомый кусочек, понятно, не задержался и года, его тут же выкрали. Поговаривали, что за этим стояли родственники Разумовского. Почти тут же убили Витько. А кристалл объявился пару лет назад на Сотбисе, но потом выяснилось, что это Билл Скунс. Кстати, история тоже занимательнейшая…

— Знаю, — кивнул Бладхаунд.

— А ты знаешь, что его купил очередной Буш? Позавчера сделка состоялась. Роб Уилкинз мне звонил, он занимался поисками. Билли сыграл на руку нам всем, когда придумал в клипе обрядить президента в костюм Скунса. Яркий пример того, как один поступок носителя поднимает цену до небес. Он на сегодняшний день стоит полтора миллиона.

Серый пристроил поудобнее негнущуюся ногу.

— Итак, к нашим баранам. Разумовского долго искали, связывали кражу, как я сказал, с убийством прошивщика. Кто там в итоге оказался убийцей, так и не выяснили, но братец Разумовского пострадал — тогда как раз запретили экстракцию личности, а у него оказался адам неплохого качества. Кристалл брата он то ли не брал, то ли уже успел сбыть. Это был последний случай, когда нейрокристалл Разумовского напоминал о себе миру.

— Миру? — хмыкнул Бладхаунд. — Может, персонально кому?

— Ты о чем, Блад? — поднял бровь Серый.

— О нейрокристалле Разумовского. Не так давно был приобретен неким коллекционером здесь, в Москве. Мне интересно, кто из ищеек мог приложить к этому руку.

Серый задумался.

— Вообще Разумовским интересовались многие, — наконец сказал он. — Хью не так давно спрашивал, думал, браться за заказ или нет. Но отказался, поскольку кристалла-то несколько лет никто не видел. Левшин вроде намекал на то, что сорвал недавно большой куш… Из европейских ребят вполне мог кто-то заинтересоваться — в общем, кто угодно мог. Но я бы знал, если бы кто-то из них отхватил Разумовского. Между нами — я не верю в Разумовского. Фикция. Нет его. Ну были слухи то и дело, что нашли Разумовского, но неизменно это оказывалось что-то другое. А ты сам посуди, кто его видел-то? Было описание, данное Витько, было несколько фотографий, гуляли по Сети. Хозяин, тот самый, первый и официальный, на том свете ангелам свидетельствует о том, что видел. Потом — экспозиция в музее, и все говорят — ну вот же он, лежал на видном месте, все видели! Но кто поручится, что выставлялся именно Разумовский, а не кто-то похожий? А потом и вовсе след простыл. Я вот думаю, может, и не прошивал Витько вовсе Разумовского. А может, пытался, да не вышло. Тем более, что ни до, ни после этого у него ни одной достойной работы не было… Ты вот говоришь, у кого-то он на полке — а сам-то ты видел его?

— Нет.

— Вот и я о том же говорю. Так что давай с тобой выпьем за настоящий товар и настоящие деньги. А, ты не пьешь… Ну, я за тебя выпью.

Серый приналег на пиво, а Бладхаунд задумался. Вполне вероятно, что Торгаш прав, и Разумовский — вымысел. А Яворский, значит, приобрел что-то другое, что у него впоследствии подменили поддельным кристаллом. Или не подменяли, а он сразу приобрел подделку, которая только теперь начала менять цвет? В том числе и на этот вопрос должен ответить Емельянов. А был ли кристалл — это надо спросить у эксперта, выдавшего заключение. Цепкая память тут же подсказала фамилию — Чистяков.

Тоша встретила хозяина на пороге.

— Накрывать на стол? — спросила она. — Все готово.

— Накрывай, — на ходу бросил Бладхаунд.

Тоша едва успела откатиться с дороги — хозяин быстро прошел к себе. Провел рукой по сенсорной панели терминала, запросил информаторий и вызвал инфотеку института мозга. Уж тамошние-то умники должны что-то знать.

Пройдя процедуру верификации — сперва ткнув в сенсорную панель подушечками больших пальцев, затем введя пин-код — наконец получил доступ к файлам.

Из-за непонятного юридического статуса нейрокристаллов ученые утратили интерес к этой области. Нейрокристаллы почти полностью перешли во власть коллекционеров, а значит — прошивщиков, экспертов и таких же, как сам Бладхаунд, ищеек.

Бладхаунд вбил в строку поиска Чистякова. Нашлось двое — отец и сын. Работают в институте мозга. Стало быть, экспертизы проводят официально. По крайней мере, некоторые. И разыскать их несложно.

Поиск технологий ничего не дал. Все статьи были старыми, из архива. Бладхаунд просмотрел их — все касались прошивки и изменений цвета в первые несколько часов существования нейрокристалла. Это Блада не интересовало — было совершенно очевидно, что подделка изготовлена давно, и цвет меняла в течении нескольких дней.

В процессе поиска Бладхаунд почти случайно нашел видеозапись гибели Разумовского, о которой говорил Серый. Запись была плохая, изображение сильно зашумлено, место действия Бладхаунду опознать не удалось — впрочем, как раз это не проблема, место смерти Разумовского указано во всех биографиях. Зато звук был на удивление чистым.

Поперек узкой улицы стояло несколько автомобилей со следами аварии на лакированных корпусах. Поверх них красовалась инсталляция из оконных рам и мебели. На этом сооружении стояло несколько человек, один из них Разумовский — среднего роста, крепкий, с веселым и злым лицом.

«Выходите по одному! Вас не тронут, если вы не станете оказывать сопротивление!»

«Черта с два! — Разумовский вскарабкался на самую вершину нагромождения. Он был весь на виду. — Мы станем оказывать сопротивление, потому что все, что вы говорите — ложь! Ложь, что моих людей отпустят с миром! Ложь, что бессмертие будет отменено! Оно останется для паршивых правительственных сук! А я требую его для всех!»

«Спуститесь, и мы начнем переговоры. Мы не хотим применять силу…»

— Все готово! — доложила Тоша, приоткрыв дверь.

«Мы открываем огонь!» — предупредили Разумовского.

«Черта с два!» — закричал Разумовский, из-за его спины кто-то выстрелил первым. Разумовский покачнулся, а может, это камера задрожала в неопытных руках, потом все потемнело. Бладхаунд сохранил запись, хотя особого смысла в ней не видел.

За ужином Бладхаунд планировал свои дальнейшие действия. Побеседовать с господами Чистяковыми, наверное, придется завтра. Еще нужно навестить Януша — это уже сегодня.

А вечером нужно будет поторопить Емельянова и заодно проверить, как идут дела.

Тоша поставила перед ним чашку с кофе, и чуткое ухо Бладхаунда уловило легкий щелчок, с которым разжалась механическая ладонь.

— Есть проблемы? — спросил он.

— Не функционирует система самоочистки, — доложила Тоша. — С коммуникацией что-то — последний курьер не уловил около двадцати байт сообщенной ему информации. Последний техосмотр был год назад.

— Вызови Степана, — велел Бладхаунд. — Я все оплачу.

— Спасибо, — сказала Тоша и отправилась на кухню — мыть посуду.

Бладхаунд хлопнул дверью и сбежал по лестнице вниз.

Тошу давно стоило бы сменить. Старенький домашний робот Toshiba-215HR работал у него уже больше десяти лет. Гарантия на Тошу давно кончилась, а искусственный нейрокристалл прошлого поколения потреблял слишком много энергии. С другой стороны, он привык к Тоше, он удобно настроил ее, все ее механизмы до сих пор работали исправно, а заниматься подбором и настройкой новой прислуги было недосуг. Дом она поддерживала в порядке, с разговорами не лезла, если не забыть выставить режим «работа». А в режиме «сиделки» подключались контуры нейрокристалла, в которых были заложены медицинские навыки. Бладхаунд следил за всеми обновлениями в Сети и своевременно обеспечивал Тошу новейшими внешними модулями и справочной информацией. Ему и в голову не приходило требовать от домашней прислуги человечности. Человекоподобия было достаточно.

Бладхаунд тряхнул головой, выкидывая мысли о Тоше, и велел навигатору проложить по вечерним пробкам пусть к Янушу.

2. Кривцов

Кривцов казался самому себе динозавром, вылупившимся из какого-нибудь древнего яйца здесь и сейчас. Он шел к метро и чувствовал себя чужим этому миру. Но, к его удивлению, прохожие не обращали на него внимания. Спешили по своим делам под начинающимся дождем, и им не было ни малейшего дела до Кривцова.

Встреча была назначена в «Кофе-брейне» на Сухаревской. Кривцов пришел на четверть часа раньше назначенного времени. Сперва постоял, разглядывая вывеску. Интересно, специально ли сегодняшний его визави выбрал место с таким названием? Логотип ресторанчика изображал человеческий профиль, в который заливали, видимо, кофе — и голова наполнялась свечением.

Кривцов прикинул, какие вещества могли бы вызвать такую расцветку. Однако было похоже, что создателей логотипа заботила исключительно его внешняя привлекательность.

Внутри оказалось довольно приятно. Кривцов разместился в уютном уголке, подальше от входа. Огляделся по сторонам. Посетителей было мало. В центре, за столиком, заваленным бумагами — двое. Один невзрачный и серый, другой — с интересным серебряным узором. В противоположном углу склонился над планшетом обладатель бежевого кристалла. Две девушки неподалеку от Кривцова обсуждали что-то, по-видимому, очень женское — склонили друг к другу головы и шептались, то и дело озираясь. Одна повернулась и стрельнула кокетливым взглядом в Кривцова. На миг тому показалось, что он различил розовые пятнышки над висками. Но девушка отвернулась, и видение пропало. Симпатичная девушка. Розовый — редкий цвет.

Кривцову сказали, что к нему подойдут сами. Он заказал кофе — двойной эспрессо. В ожидании заказа выкурил сигарету, сходил в туалет, рассмотрел стену с причудливой росписью, но сюжета так и не понял. Возможно, виной тому головная боль.

Время шло.

Серый и серебряный поднялись из-за столика, пожали друг другу руки и разошлись.

Наконец принесли кофе. Кривцов поблагодарил официантку и любопытства ради попытался посмотреть на ее кристалл. Но увидел только приветливое лицо, дежурную, чуть усталую улыбку и светлые волосы, собранные в конский хвост.

Того, кого ждал, Кривцов заметил сразу. Первое, что бросилось в глаза — нейрокристалл. Ржавые лобные доли, болотные виски. И только потом появилась подтянутая фигура, ежик курчавых волос и широкая улыбка.

— Кривцов Вениамин Вячеславович, я не ошибся? — спросил он громко, отчего прожилки на его нейрокристалле вспыхнули ярче. Девушки снова обернулись на Кривцова.

— Да, — коротко ответил Кривцов, приподнимаясь и протягивая руку. — С кем имею честь?

— Бражников. Леонид. Я представляю компанию «Brain Quality» на российском рынке. О нашей деятельности, полагаю, вы осведомлены?

— Честно говоря, первый раз слышу.

— Понимаю вас, — бодро откликнулся Бражников.

В руках Кривцова оказалась визитка с логотипом компании и именем его визави: «Leonid A. Brazhnikov».

— Вы уже сделали заказ? — поинтересовался Бражников. — Девушка! Мне чайничек сенчи, пожалуйста. С мятой. Спасибо! Предлагаю приступить к делу, Вениамин Вячеславович.

— Валяйте.

Бражников сплел пальцы.

— Мы занимаемся тем, что называем между собой прокачкой мозгов.

— Образовательные услуги?

— И да, и нет. Психологические тренинги, позволяющие лучше узнать себя и других. Специальные упражнения, прежде всего — йога, поскольку здоровые нервы невозможны без здорового тела. Консультации психоаналитика для более нарушенных пациентов. Мы помогаем людям избавиться от дезадаптивных установок, шире смотреть на мир. Я думаю, вы понимаете. Избавиться от собственных, годами создаваемых якорей, мешающих нормально жить. В Штатах и в Европе мы зарекомендовали себя с самой лучшей стороны, да и в России уже успели заработать хорошую репутацию.

Он помолчал, давая Кривцову время оценить услышанное. Кривцов затянулся сигаретой и спросил:

— А я тут при чем?

— Как вы наверное знаете, среди состоятельных людей стало модным коллекционировать нейрокристаллы. Конечно, сейчас, когда миф о связанном с ними бессмертии, к огромному нашему разочарованию, развенчан, людей в нейрокристаллах интересует только одно — материальная ценность. Вы понимаете меня?

— Понимаю. И согласен.

В виске кольнуло. Кривцов махнул официантке:

— Повторите двойной эспрессо, пожалуйста.

Бражников откинулся на спинку и сложил руки на животе.

— Как мы с вами понимаем, Вениамин Вячеславович, в нейрокристаллах людей привлекает лейбл. Никто не захочет иметь на полке какого-нибудь Васю Пэ, если вы меня понимаете. Всем подавай видных политиков, артистов, крупных бизнесменов — словом, тех, кого можно показывать гостям с гордостью и говорить: «Смотрите, при жизни он был велик, а сейчас — полностью в моей власти!» Вы понимаете меня?

Кривцов снова кивнул. Между ним и Бражниковым появились чашка кофе и чайник с зеленым чаем.

— Но кроме этого есть еще красота. Искусство. Вы понимаете.

— И что же?

— А то, дорогой Вениамин Вячеславович, что мы внимательно изучили ваши научные труды. Статьи, диссертацию, монографии. Ознакомились со всеми результатами. И полагаем, что вы вплотную подобрались к объяснению того, что все это значит.

— Что значит?

Бражников развел руками:

— Все то, что так привлекает коллекционеров. Все эти оттенки, звезды и переливы. Я думаю, вы понимаете. Ведь это вы первым предположили, что вид нейрокристалла полностью определяется личностью носителя. И, насколько мне известно, этого предположения никто не смог опровергнуть…

— Но это не значит, что оно верно, — Кривцов передернул плечами. — Запрет на экстракцию личности положил конец всем возможным исследованиям в данной области. Остается только ковыряться в жизнеописаниях и сопоставлять. Бесполезная трата времени.

— Я понимаю, — покивал Бражников. — Тут вам виднее. Но все-таки в ваших работах рассмотрено довольно много случаев, подтверждающих вашу гипотезу. Более того, вы ведь были в двух шагах от того, чтобы доказать свою теорию, ну, почему появляется тот или иной цвет, я правильно понимаю?

— Я много работал над этим.

Бражников наклонился к столу, налил чай в чашку. Маленькая чашечка смотрелась неуместно в его крупных пальцах, и от этого несоответствия голова Кривцова заболела сильнее.

— «Brain Quality» хочет ввести новую услугу для своих клиентов. Мы много работаем с психикой пациентов, да и с телом тоже, а значит, так или иначе, мы меняем их мозг. Мы делаем его лучше. Дороже. Вы понимаете меня? Я полагаю, да.

— И вы хотите вручить клиенту при выписке диплом: «Поздравляем, ваш мозг стоит столько-то!»?

— Вы зрите в корень, — Бражников широко улыбнулся. — Некоторые организации, подобные нашей, уже ввели такую систему. Вручают человеку сертификат, где его потенциал оценивается в условных единицах. Силы юридической у такого документа, сами понимаете, никакой, однако клиентам очень интересно, сколько они стоят. Сравнивают себя с той или иной звездой. Чувство собственной важности растет, опять же. За это не грех и заплатить. И платят.

— В бирюльки играете, — хмыкнул Кривцов.

— Возможно, вы правы, — с готовностью согласился Бражников. — Но очень неплохо зарабатываем на этом. А будем еще больше, если к нам присоединитесь вы.

— Я?

— Да, Вениамин Вячеславович. Вы. С вашими знаниями, ученой степенью и авторитетом в мире нейрокристаллов.

Кривцов вдруг вспотел.

— И какую же должность вы хотите мне предложить? — севшим голосом спросил он.

Бражников истолковал его волнение по-своему. Он разулыбался, демонстрируя крепкие зубы. Его нейрокристалл горел от ржавчины.

— Консультанта. О зарплате договоримся, я думаю, мы сможем предложить вам хорошие деньги. Плюс — пакет акций нашей фирмы. К тому же на нашем материале вы легко сделаете докторскую степень. А мы, если понадобится, подсобим. По сути вам придется просто иногда проводить тренинги с нашими психологами. В остальном вы вольны делать, что хотите. Мы готовы предоставить в ваше распоряжение лабораторию со всем необходимым для научных изысканий…

— Для продолжения изысканий мне необходима только одна вещь — отмена запрета на экстракцию личности, — прервал Кривцов. — Боюсь, что этого вы мне предоставить не сможете.

— Я понимаю, — кивнул Бражников. — К сожалению, это не в наших силах. Но обеспечить доступ к широким массам, постоянно выполняющим то, что вы им скажете, мы можем. С введением новой услуги наши маркетологи ожидают наплыв пациентов пожилого возраста. Их нейрокристаллы будут доступны нам, у нас будет эксклюзивное право на их прошивку. Вы же понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Кривцов.

Он закурил очередную сигарету, отхлебнул кофе и попытался представить себе, как все это будет. Свой кабинет, красотка-секретарша, и бесконечный человеческий поток — богатейшее месторождение. Надо только очистить самородки от породы, огранить и вставить в соответствующую оправу…

— Если вы согласитесь, то мы… — начал было Бражников, но Кривцов прервал его:

— Нет.

— Простите, что?

— Мой ответ будет «нет», — повторил Кривцов.

— Почему же? Мы готовы обсудить все ваши условия!

— Вы говорили об искусстве.

— Я?

— Да. Вы говорили о том, что есть кристаллы-лейблы и кристаллы-шедевры. Я согласен в полной мере. Однако шедевры не получаются только оттого, что кто-то заплатил денег психоаналитику. Создание произведения искусства из человеческого мозга — дело долгое, кропотливое, требующее чуткости, постоянного наблюдения и, главное — это штучная работа. Штучная! Нельзя поставить ее на поток.

Бражников сложил руки на коленях. Выглядел расстроенным, но Кривцов чувствовал, что он скорее зол.

— Чтобы получился шедевр, требуется много практики, вы же понимаете!

— Нет, не понимаю, — резко оборвал его Кривцов. — Чтобы получился шедевр, не стоит пытаться сотворить его из дерьма!

— Я понимаю! Но разве вам не нужен материал для научной работы?

Кривцов поморщился и затянулся.

— Вы хотите выпустить в возможное бессмертие кучу народу. Зачем они там?

— Бессмертие запрещено законом!

— Вот потому и запрещено! Потому что доступ к нему открыли для всех, у кого есть деньги! В том числе и для тех, кто к нему не готов!

— По-моему, вы меня не понимаете…

— Я вас отлично понимаю! — Кривцов с силой ткнул сигаретой в пепельницу и посмотрел Бражникову в глаза. — Вы хотите сделать легкие деньги на человеческом самолюбии, желании подражать кумирам и надежде на бессмертие. Это умно — играть на чужих слабостях в своих интересах. Вот только интересы у нас с вами разные. Вы думаете о сиюминутной наживе, а я — о реальности, в которой мы с вами живем.

— Может, я все же смог бы вас переубедить…

— Не стоит.

Бражников некоторое время мерил его взглядом, затем поднялся.

— Оставьте себе мою визитку. Если передумаете — звоните. Насколько я понимаю, ваше финансовое положение сейчас не самое устойчивое. У вас есть хороший шанс его поправить. Другого такого же вы вряд ли дождетесь. Вы меня поняли. Всего хорошего!

Его ржавые миндалины скрылись за дверьми. На столе осталась банкнота.

Кривцов попросил счет. Докурил сигарету, достал из кармана пачку смятых бумажек, расплатился за кофе. Грязные банкноты напомнили о болотно-ржавом кристалле Бражникова.

Выйдя из кафе, Кривцов зашел в аптеку и купил презервативы. Завтра приедет Ольга.

Мы все — сперматозоиды, вдруг подумалось ему. Бегущие к единственной яйцеклетке реальности. Не все, разумеется, достигнут цели. Но тот, кто пошустрее, задаст реальности вектор развития и определит ее будущие качества.

Каждый, кто этого не понимает — просто слеп.

3. Ро

Ро сидел рядом со Стасом, вглядывался в черты и прислушивался к звукам. Странно было смотреть на — с виду — совершенно человеческое тело и слушать не биение пульса, не дыхание, а тихое жужжание. На грани слышимости, но такое чуждое.

Ро знал, что еще некоторое время Стас будет лежать неподвижно — пока мозг не адаптируется к новому телу. Сначала оживет лицо, откроются глаза и начнут оглядывать все словно через туман, потом слегка дрогнут пальцы, заработают руки и ноги, но еще несколько часов он будет ходить неуверенно, придерживаясь за стены или руку товарища по несчастью. И только потом полноценно, уверенной походкой вступит в бессмертие.

Ро смотрел на лицо Стаса и думал о том, как не похож он сейчас на самого себя. Как безлико выглядит не подключенное к мозгу тело.

Впрочем, что тут удивительного? Все тела были марки «Adam-3f», первая экспериментальная модель с полной функциональностью, сделанная, как и все прочие адамы, японцами. Родная сборка. Рост метр семьдесят два, черные волосы, чуть раскосые глаза.

И все же наметанный глаз фиксировал мельчайшие отличия. Ро никогда не спутал бы одного соседа с другим.

Профессор имел привычку говорить с легким прищуром, делавшим узкие глаза адама похожими на штрихи черной туши. Его спина была ссутулена, а пальцы вечно стремились что-то сжать — подлокотник кресла, чашку, запястье другой руки…

Ванька не мог ни на чем сосредоточить взгляд — постоянно ощупывал глазами помещение, собеседника, озирался боязливо. Его сбила машина, когда он перебегал дорогу — кажется, опаздывал на экзамен. Может, это беспокойство последних секунд навсегда отпечаталось в его повадке?

Иван Михайлович прихрамывал на обе ноги, а уголки губ его всегда были опущены так, что даже у типового механического лица появлялись бульдожьи брыли.

И вот теперь Ро смотрел в лицо Стаса и не узнавал его. Может, дело в том, что мозг еще не заработал на полную мощь, не взял под контроль все электронные жилы нового тела, но ни одной знакомой черточки опытный глаз художника не замечал.

Много ли разницы между трупом и типовой моделью? В одном человек уже умер, а в другом — еще не возродился. Ро смотрел на Стаса и представлял, как выглядело его собственное тело после смерти. Наверное, более непохожим на типового японского адама быть невозможно — высокий, нескладный молодой человек с бледными глазами и копной светлых волос. Невыдающийся, блеклый, неприметный в толпе. Пожалуй, он только после смерти понял, насколько индивидуальной и яркой была его внешность.

Гудение прекратилось внезапно. Ро не сразу сообразил, что на него смотрят черные зрачки. Смотрят напряженно, с тревогой и одновременно вызовом. Совсем не по-стасовски.

— Ты кто? — раздался типовой голос. Адам — почему-то Ро не мог по привычке назвать его Стасом — пытался встать с кровати.

— Меня зовут Родион, — тихо ответил Ро.

— Мы знакомы?

— Да, просто ты об этом не помнишь. Как ты себя чувствуешь?

— Терпимо. Дай руку!

— Подожди. Дай своему мозгу адаптироваться!

— Да ну тебя. Сам встану!

И он действительно поднялся. Встал нетвердо на ноги, придерживаясь рукой за столик. Пошатнулся — должно быть, голова кружилась, мозг еще не до конца прочувствовал тело. Ро поддержал его и усадил обратно.

— Что случилось?

— Видишь ли, ты… Как бы тебе сказать? Понимаешь, ты — умер.

Губы адама расплылись в усмешке.

— А ты шутник! Скажи еще, что ты апостол Петр с ключами от Рая!

— Не скажу, пожалуй. Здесь скорее Чистилище. Впрочем, кому как.

Адам задумался.

— Да, — наконец сказал он, скорее самому себе, чем Ро. — Я так и думал.

Он поднял глаза на Ро.

— Я умер, говоришь? Когда, интересно? Не знаешь?

Ро покачал головой.

Адам встал, прошелся по комнате. Покрутил руками, присел пару раз.

— Непривычно. Я был намного выше. И несколько шире, определенно. Почему у меня не гнется левая рука?

— Дефект конструкции. У Стаса тоже не гнулась.

— У Стаса?

— Да. Вчера ты был Стасом.

— Вот оно, значит, как? — Адам задумался. — Понятно. Я разберусь в этом, Родион.

Ро усмехнулся.

— Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Впрочем, приятно, что хоть кто-то собирается действовать.

Прыткий незнакомец ему скорее не нравился. Вообще все происходящее не нравилось. Стаса — неприметного, тихого клерка, утонувшего где-то в богом забытом пруду, привычного, как старый свитер — больше не было. Вместо него был этот чужак, от которого неизвестно, чего ожидать.

К недоверию примешивалось неожиданное чувство одиночества. Стас, верный друг Стас, с которым вот уже семь лет Ро делил бессмертие, исчез. Пропал. Предал. Ро сам осознавал всю бессмысленность этой детской обиды, но не мог ничего с собой поделать.

К тому же почва ушла у него из-под ног при одной мысли о том, что следующим может оказаться он сам. Он заснет однажды, а потом в его теле появится кто-то другой…

— Пойдем, Родион, покажешь мне, что здесь и как, — новенький решительно направился к двери и распахнул ее.

Оказавшись в узком коридоре, глянул сперва в одну сторону, затем в другую, обнаружил решетку. Прошел до нее, стиснул толстые прутья. Зашипел с досады.

— Рука, чтоб ее! Заперто? Отсюда вообще можно выйти?

— Нет.

— А там что? — он указал в темноту за решеткой.

— Ничего. Пустые комнаты, коридоры… Здесь никого нет.

— Никого?

— Кроме нас.

Развернувшись, они зашагали прочь от решетки. Узкий коридор с дверями по сторонам упирался в стенку и больше всего был похож на купейный вагон. Давным давно списанный и тихо ржавеющий вдали от всех железных дорог на свете.

Когда Ро жил еще в своем первом теле, и телу этому было лет десять, он видел такой вагон — неподалеку от небольшой сельской церквушки. Зачем он туда ездил, он уже не помнил, в памяти остались лишь недоумение — как вагон оказался так далеко от железной дороги? — и ощущение безнадежности и затхлости, от которого хотелось бежать.

Позже, предпочтя кисточки и краски отцовским надеждам, Ро пытался найти это место — романтика безнадежности дарила тогда мрачное удовлетворение. И потерпел поражение. Он долго колесил по бездорожью, искал, спрашивал, и, наконец, нашел нужное село. Но вагона уже не было. Церквушку отреставрировали, и вокруг нее, напротив нарядных могил, стояли столь же яркие автомобили.

Раздосадованный, Ро покинул это место, и больше не вспоминал его.

Пока не оказался здесь.

Остальных они нашли у Профессора. Тот сидел за столом, водя пальцем по исписанному листу.

— … просим ускорения решения вопроса… кто написал «просим»? Ваня, ты? Я бы заменил на «требуем». Я думаю, Родион со мной согласится, он настроен более жестко… «требуем ускорения решения вопроса…» Иван Михайлович, вы согласны?

Иван Михайлович смотрел в затянутый паутиной угол. Глаза его стеклянно пялились вдаль, и видно было, что его меньше всего волнует отточенная формулировка.

— Вот из-за таких, как ты, нас и не признают людьми, — пробурчал Профессор вполголоса.

Ванька нервно оглянулся, встретился взглядом с Ро и потянул Профессора за рукав.

— А, Родион Родионович, проходите, проходите… Станислав, как самочувствие?

Ванька впился тревожным взглядом в лицо новенького.

«Почувствовал, — подумал Ро. — Молодец.»

— Господа, я вынужден вам сообщить, что Стас, увы, покинул нас, — сказал он. — Подробностей я не знаю. Будем надеяться, что Стасу сейчас лучше, чем нам с вами.

Петр Евгеньевич перевел взгляд на лицо вчерашнего Стаса.

— Как прикажете величать? — осведомился он.

— Вергилием, — усмехнулся тот. — По крайней мере, я собираюсь вытащить вас из вашего чистилища.

— Да вы, юноша, бунтарь! — одобрительно заметил Профессор. — Дай бог, это вам удастся…

А бунтарь уже стоял у стола, изучая аккуратно написанный документ под нервным взглядом Ваньки.

— Это что?

— Прошение. В правительство. Институт давно закрыли, закон приняли, а мы все тут…

— Когда закрыли? — быстро переспросил новенький.

— Да уж лет шесть как… В октябре закон приняли, кажется. Родион Родионович, вы не помните точно?

— Семнадцатого.

— Вот, и Родион Родионович подтверждает. Шесть лет. А про нас забыли. А мы, знаете, и не люди, и не вещи.

— Экспериментальные крысы, — заметил Ро, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.

— Вот-вот, — подтвердил Профессор.

— Крысы? — Иван Михайлович оторвал взгляд от паутины, на лице его появилась гримаса отвращения. — Где крысы?

— Все в порядке, Иван Михайлович, никаких крыс здесь нет, сидите себе спокойно! Так и живем, в клетке. Списать нельзя, отпустить тоже.

— Погодите. Разве новый закон не предполагает изъятия нейрокристаллов из тел для предотвращения дальнейшей экстракции?

— Такое ощущение, что ты сам писал этот закон, — заметил вполголоса Ро. — Как по-писаному шпаришь.

— Предполагает, — кивнул Профессор и нахмурился. — Вы, дорогой мой Бунтарь, похоже, сильно после нас скончались. Тогда вам должно быть виднее, почему нас не хм… не изъяли…

— Для предотвращения, — вставил Ро.

— Я, по всей видимости, погиб сразу после принятия закона, — Бунтарь бросил быстрый взгляд на Ро. — Значит, получается, шесть лет уже… Тогда беспорядки были. Не всем пришлась по душе отмена бессмертия. Были митинги, в том числе и вооруженные. Люди требовали… Наверное, тогда меня и задело, хотя я, разумеется, не помню ничего. Я… беседовал с другом, а потом проснулся здесь… Шесть лет спустя. Много вас здесь?

— Да вот все мы и есть, — Профессор обвел рукой всю компанию.

Бунтарь проследил за его рукой. Провел пальцами по волосам.

— Люди здесь бывают?

— Люди?

— Ну, я имею в виду, живые люди. Кто-то же приносит вам одежду, наверное, какое-то техобслуживание проводит…

— Меняет наши мозги на чьи-то чужие, — продолжил Ро. — Бывают, как видишь.

«Не сам же ты на место Стаса прыгнул, — подумал он. — Хотя судя по тому, как ты тут освоился, как-то ты к этому причастен…»

— Жанна заходит иногда, — сказал Петр Евгеньевич. — А так… Нам же не нужно ничего, кроме света и воздуха. Мы в известном смысле как растения.

— Кто такая Жанна?

Профессор пожал плечами. Он не знал толком и сам. Знал только, что почему-то Жанне было жаль их. Что она приносила им одежду, стараясь подобрать каждому что-то по его вкусу, пыталась скрашивать их бесконечный досуг новостями из внешнего мира, и всячески поддерживала их желание достучаться до властьимущих и прекратить, наконец, убогое существование, либо превратив его в полноценную жизнь полноправных людей, либо перекочевав из типовых японских тел на полки коллекционеров.

Ро знал больше, но предпочитал молчать. Он пристально смотрел, какую реакцию вызовет имя Жанны у Бунтаря. Бунтарь внимательно — чересчур внимательно — слушал Профессора. Значит, похоже, с Жанной он не знаком.

Ро вдруг почувствовал усталость. Хотелось тишины. Ро поднялся на ноги, кивнул собравшимся. Предоставив Профессору разбираться с новеньким, он выскользнул из комнаты и направился к себе.

4. Бладхаунд

Бладхаунд припарковал машину у ворот школы. Собрался было позвонить, но заметил маленькую фигурку, идущую навстречу. Славик.

— Добрый вечер, господин Бладхаунд! — поздоровался мальчик, открыв ажурную створку. — Януш Генрихович сказал встретить вас и проводить в его кабинет.

— Он занят?

— Да, — Славик погрустнел. — У нас Келли усыпили… Учитель ей сразу занялся, даже не дождался, пока ветеринар уедет.

— Давно он там?

— Часа полтора уже. Как вы позвонили, что приедете, так сразу и случилось все. Келли в погреб упала, который Сенька не закрыл, ну и поломалась вся, а доктор так и сказал, чтобы не мучить животное, лучше по-быстрому… Януш Генрихович весь побледнел, ветеринар даже испугался, по-моему. А Януш Генрихович сказал только: «действуйте, а я пойду лабораторию готовить». А, еще сказал, приедет, сказал, Бладхаунд, вы его встретьте и в мой кабинет проводите. И все, с тех пор там сидит. А вас подождать просил.

Бладхаунд прикинул. Раньше, чем через час, Януш не освободится. С другой стороны, у Януша хорошая библиотека, да и не стал бы он просить подождать без нужды.

Славик проводил его в кабинет Януша. Вскоре на столе появились кофе, сливки, сахар, фрукты и ваза с печеньем, и Бладхаунд остался один. Он внимательно просмотрел корешки книг, вытащил несколько и принялся их листать. Книги были старые. Их не было в Сети — слишком много внимания уделялось в них сопряжению нейрокристалла и механического тела. Опасно по нынешним временам. А бумажные издания могли отыскаться только у коллекционеров и немногих профессионалов старой школы.

Януш не был коллекционером.

Бладхаунд тщательно фотографировал все, что могло так или иначе помочь понять, что же происходит с нейрокристаллом якобы Разумовского. Бесшумно появившийся в кабинете Януш застал его за этим занятием.

— Добрый вечер, Блад.

Бладхаунд поднял глаза. Януш, всегда сухой и бледный, казался белее обычного и едва держался на ногах. Худое лицо осунулось, черные с сединой усы выглядели росчерками туши на листе рисовой бумаги. Бладхаунд выпрямился, захлопнул книгу, отложил камеру. Подошел к двери, выглянул в коридор.

— Эй! — крикнул он.

Рыжий мальчишка лет восьми показался в конце коридора.

— Кофе Янушу Генриховичу. Коньяк. Покрепче. И поживее!

— Это… — испуганно отозвался мальчишка, медля. — Я это…

— Я сказал — живее!

— Да, хорошо… Сейчас… — паренек убежал, а Бладхаунд вернулся к Янушу.

Тот уже устроился в кресле и закурил, с трудом удерживая сигарету дрожащими пальцами.

— Спасибо, Блад, — сказал он устало. — Это так неожиданно для меня. Прости, что заставил тебя ждать.

Бладхаунд кивнул.

— У меня будет просьба к тебе, Блад, — сказал Януш медленно, растягивая слова. — Пустяковая, но… важная. Для меня.

Бладхаунд поднял бровь.

— Мне нужно тело. Такое, чтобы никто не смог отличить от моей Келли. Не дешевая китайская поделка, а настоящее. Ты ведь знаешь людей, которые занимаются этим, я прав?

Бладхаунд кивнул.

— Не многих.

— В любом случае ты знаешь больше, чем я… Ты поможешь мне? Я будто осиротел сегодня. Утешает только мысль о том, что она может вернуться.

Януш покопался в ящике стола и протянул Бладхаунду старую фотографию, распечатанную на листе картона. На карточке была изображена собака породы колли.

— У нее оказался очень красивый кристалл, — продолжал Януш. — Пойдем со мной, Блад! Ты должен оценить, с твоим чувством прекрасного…

Бладхаунд поднялся и зашагал вслед за Янушем. Лаборатория располагалась за кабинетом, отделенная таким образом от остальных помещений. Это был просторный зал с неравномерным освещением и обилием техники, предназначение которой не всегда было Бладхаунду ясно. Бладхаунд был здесь не впервые, но Януш постоянно что-то менял, стараясь совершенствовать свое мастерство. Хромированные корпуса поблескивали в темных уголках, на освещенном пятачке стоял специальный стол с емкостью для биоматериала и мощным микроскопом. Долгие часы прошивщик проводил за этим столом, орудуя тончайшими иглами, ограняя личность для того, чтобы создать шедевр.

Карминного цвета нейрокристалл лежал в прозрачном аквариуме. Смесь газов придавала ему чуть золотистый оттенок. Он исчезнет, когда кристалл высохнет окончательно.

Кристалл был красив ровно настолько, насколько может быть вообще красив кристалл животного.

— У людей не бывает таких оттенков, — сказал тихо Януш. — Они чисты и непосредственны, как картинки ребенка, первый раз взявшего в руки кисть. Это ведь тоже немало, Блад.

Бладхаунд кивнул. Интересно, приготовили эти мальцы кофе? Янушу не мешало бы встряхнуться. Бладхаунд хотел задать ему пару вопросов.

Кофе оказался уже на столе, рядом стояла пузатая бутылка. Януш с наслаждением отхлебнул из чашки и зажег сигарету. Бладхаунд отметил, что руки его уже не дрожат.

С Янушем было легко иметь дело. Осторожный, как и любой прошившик, Януш был закрытым для чужих, однако Бладхаунду оказалось достаточно заметить его страсть к учительству и сыграть на ней, чтобы без труда подобрать ключик к информации в его голове. С Янушем можно было быть честным. Разумеется, посвящать его в свои дела было бы глупо, но создавать новые сущности, пытаясь скрыть настоящий интерес, не приходилось.

Выслушав Бладхаунда, Януш нахмурился.

— Кристалл, давно и хорошо прошитый, меняет цвет? Ты сам это видел? Если бы я услышал об этом не от тебя, я бы не поверил. Это противоречит самой сути нейрокристаллизации! Эти цвета определяются там, — палец Януша указал в потолок. — Мы не можем вмешиваться. Мы можем только бережно сохранить и стараться при этом не испортить божий замысел. Помочь проявиться уже заложенной в кристалле красоте.

— Скорректировать?

На лице Януша промелькнула брезгливость:

— Кому-то кажется, что это они создают шедевры. Это глупцы, Блад. Не верь им.

Помолчали. Януш пригубил кофе, потом заговорил снова:

— Есть в нашем ремесле такие, кто играет в богов. Смешивают растворы. Гордятся ими. Держат в страшном секрете. Они пытаются менять. И меняют, хотя и не всегда. Все это похоже на блуждания в темноте, ведь никто толком так и не знает, откуда берутся цвета. И потом, знаешь, Блад, я называю это «нечестная работа». Да, именно так.

Януш кивнул, словно полагая словесное подтверждение недостаточным.

— А то, о чем ты говоришь, я считал невозможным. Пытаться что-то изменить, когда работа уже сделана…

Бладхаунд кивнул. Похоже, Януш ему не поможет.

Он допил кофе и поднялся.

Януш проводил его до машины. Когда Бладхаунд уже сел за руль, Януш положил руку ему на плечо.

— Сейчас многие считают иначе, но я верю, что свечение это — от бога, — он снова ткнул пальцем вверх. — Это душа, Блад. Наша, человеческая душа. Мы, люди, научились сохранять ее красоту. Но мы не в силах изменить то, что создано не нами. Понимаешь?

— Думаю, да, — кивнул Бладхаунд, пристегивая ремень. — Спасибо, Януш. Сегодня же позвоню насчет твоей просьбы.

— Спасибо.

— Всего доброго.

И «Тойота» Бладхаунда резво побежала в сторону Москвы.

Первым делом надо было выполнить обещание, данное Янушу, и Бладхаунд достал телефон. Забавно, что ему приходится заниматься поисками тела, но, увы, в умах многих тело и мозг неразделимы. Впрочем, именно это часто помогало Бладхаунду раньше. «Cherchez le corps»[1]. А мозг найдется поблизости.

Изготовление тела требовало столь же виртуозного мастерства, как и создание нейрокристалла. Настоящие мастера были в цене. После принятия нынешних законов они остались не у дел, подавляющее большинство предпочло уехать, чтобы безбедно жить на заработанное, остальные — ушли в столь глубокое подполье, что теперь не достать. Запрет не распространялся на нейрокристаллы домашних животных, но спрос и здесь стал падать. Мода прошла, к тому же зеленые уцепились за доводы против экстракции личности и хором затянули, что «раз для людей плохо, то и зверушек мучить не стоит».

Про Артемия Стогова поговаривали, что он готовил тело для президента — на всякий случай. И прошивщик у того тоже был. Верно это было или нет, Бладхаунд не знал, но в том, что Стогов был выдающимся профессионалом, не сомневался. А близость его к власти оставляла надежду, что мастер от дел не отошел.

— Слушаю! — произнес голос в трубке.

— Здравствуй, Артемий. Бладхаунд.

Несколько секунд Бладхаунд слышал только тяжелое дыхание — казалось, Стогов бежал кросс перед тем, как взять трубку.

— А, здорово, брат! — признал он, наконец, Бладхаунда. — Не забыл, значит? Как ты? Все нюхаешь?

— Я по делу.

— Да все по делу. Только вот времена нынче не те.

— Для моего дела это неважно, — и Бладхаунд изложил Стогову суть своей просьбы.

— А! — воскликнул Стогов, поняв, что от него требуется. — Собачка! Собачка — это не противозаконно! Собачку мы сделаем, в лучшем виде. Ты мне пришли только все про нее — ну там порода, размеры, особые приметы и все прочее. Ну и кристалл, понятное дело, замерь — у них стандартные гнезда слишком большие, все равно руками переделывать придется. Адрес запиши.

Бладхаунд послушно записал адрес. Стоя в пробке на въезде в Москву, залез в почтовый ящик и извлек все необходимые файлы. Януш позаботился обо всем — приложил даже аудиозапись лая Келли, чтобы мастер мог отрегулировать тембр.

Дома Бладхаунд застал Степана. Техник сидел за кухонным столом, крутил что-то в электронных внутренностях Тоши и не стал отрываться от работы, когда Бладхаунд вошел в кухню.

— Привет, шеф! — бодро воскликнул он. — Давненько не видались… А старушка твоя ничего, держится. Хотя я б на твоем месте поменял давно. Сейчас такие новенькие делают — ммм! Говорят, появились такие, ну, знаешь, как бабы настоящие, не то, что твоя коробка. И глаз радуют, а может и того, фичи соответствующие имеют.

Степан хохотнул.

Бладхаунд ничего не ответил. Смысла в антропоморфной домашней прислуге он не видел, а для секса существуют проститутки. Зачем мешать мозг и тело, если они хороши каждый сам по себе?

Процессор Тоши лежал слева от Степана. Бладхаунд аккуратно взял его. Небольшой, размером чуть побольше кристалла Янушевой псины. Яркий, синий снизу, переходящий в нежный перламутр сверху. Заводская окраска. У людей такого не бывает.

— Кристалл-то хороший, — сказал Степан, заметив его интерес. — Можно и в новую модель вставить. А если и блок памяти переставить, то это твоя старушка и останется, и она тебе большое спасибо скажет за новое тело. Давай кристалл, шеф. Почти закончил.

Бладхаунд протянул ему нейрокристалл. Степан устроил его в гнезде, прикрыл защитным слоем, затем внешней крышкой и запустил загрузку.

— Все в порядке, шеф! — доложил он. — Ее теперь с полчаса б не трогать, пусть старушка в себя придет. Если что не так, ты свистни, я поправлю. Но мой тебе совет — купи лучше новую. Стоит не так дорого, зато наворотов больше, забот меньше, гарантия опять же… Ну а так, как хочешь, конечно. Бывай, шеф!

Степан ушел. Тоша мирно гудела в углу. Бладхаунд сам сварил себе кофе и ушел к терминалу.

Вызвав информаторий, он взялся за Чистякова. Ровесник века, кандидат исторических наук, выдающийся историограф. Интерес к историческим личностям задал направление всей его научной работе — он старательно искал и находил в кристаллах следы великих деяний носителя, а на досуге пытался смоделировать кристаллы Гитлера и Сталина. На заре карьеры участвовал в грандиозном проекте по заказу церкви — моделировал кристаллы святых. Работал в институте мозга вот уже полтора десятка лет, сперва в отделе историографии, затем принял приглашение во вновь созданное при институте нейрокристаллическое отделение или — как называли его сотрудники и аспиранты, попросту — отдел бессмертия, где защитил докторскую. Там Чистяков проработал пять лет — вплоть до расформирования. После принятия закона о запрете на экстракцию личности молодое подразделение лишилось самого объекта исследований и было обречено.

Сейчас Чистяков являлся главным экспертом практически единственной официальной лаборатории страны. Подчинялся только директору института. Бладхаунд сохранил досье на Чистякова и переключился на директора. Вот с кем обязательно надо поговорить. Возможно, даже раньше, чем с Чистяковым.

Ефим Всеволодович Молодцов. Глубокий старик, но до сих пор возглавляет институт — значит, из ума еще не выжил. Бладхаунд скользнул взглядом по внушительному списку публикаций, в основном посвященных подготовке мозга к прошивке. Сыворотку для замедления разложения тканей после смерти тела изобрели до Молодцова, но он значительно усовершенствовал состав и по праву числился среди отцов-основателей нейрокристаллизации. А главное — именно он в свое время выступил основным инициатором создания отдела бессмертия, который и возглавлял все пять лет его существования. Значит, знает всех, кто проводил эксперименты с нейрокристаллами. Да и о Чистякове может рассказать.

Бладхаунд, забыв про кофе, принялся искать информацию про других ученых, работавших с Молодцовым.

Александр Левченко. Эту фамилию Бладхаунду напоминать было не надо. Ученый и политический деятель, он явился инициатором запрета на экстракцию личности и упорно пробивал законопроект, пока не получил за это пулю в легкое. Кажется, примерно в одно время с Разумовским. Не исключено, что в той же самой стычке. Только были они на разных сторонах — Разумовский с пеной у рта доказывал, что бессмертие прекрасно, полезно и дешево обходится государству. Разумовский не был ученым.

Левченко изучал нейрокристаллы в условиях экстракции, то есть, проще говоря, работал с адамами — в то время в ходу был термин «носители нейрокристаллов». Он доказал, что структура кристалла, в отличие от структуры живого мозга, неизменна, и объяснял этим волну затребованных носителями нейрокристаллов эвтаназий, предшествующих принятию запрета. «„Я“ не управляет мозгом, — писал Левченко, — а находится в клетке, управляемое извне неизменностью нейронных сетей. Невозможность учиться, невозможность развиваться, невозможность стремиться и достигать поставленных целей превращает жизнь в бессмертное существование в карцере».

Бладхаунд просмотрел список научных работ Левченко. Подавляющее большинство было датировано прошлым десятилетием. Похоже, под конец жизни ученый ушел с головой в политику.

Рядом с именем Левченко часто упоминалась другая фамилия. Вениамин Кривцов был идейным противником Левченко, но при этом, если верить мемуарам его сподвижников, и закадычным другом. Дипломная работа Кривцова была посвящена зависимости цвета нейрокристалла от химического состава крови, и в течение всей научной карьеры он не уходил от этой темы далеко. Кривцова интересовала в первую очередь психология. Он пытался понять, как внутренний мир человека влияет на вид его нейрокристалла. В своих бесчисленных порах с Левченко он отстаивал свой взгляд на бессмертие, полагая, что в вечность нельзя пускать кого попало. Он уверял, что все напасти, о которых говорил Левченко, коснутся лишь тех, у кого нейрокристалл подгнивает еще при жизни.

Вчитываясь в написанные Кривцовым строчки, Бладхаунд подумал, что неплохо бы сперва разузнать, чем конкретно занимался этот человек и каких результатов достиг.

Информаторий не располагал сведениями о том, что Кривцов умер или уехал за границу. Бладхаунд выяснил только, что институт он покинул со скандалом. Злые языки поговаривали, что не последнюю роль сыграло в этом тщеславие — коллеги и соперники Кривцова, Чистяков и Левченко, успели получить докторскую степень, а Кривцов со всеми своими грандиозными идеями остался не у дел.

Выяснить адрес и телефон труда не составило. Бладхаунд устало откинулся на спинку кресла. Определенно стоит позвонить Кривцову и договориться о встрече. А тот, глядишь, и наведет его на какой-нибудь след.

5. Кривцов

Ольга курила, забравшись в кресло с ногами. Кривцову нравились ее ноги — стройные, как у девчонки. Грудь, плечи и живот Ольги были полноваты, однако это Кривцову тоже нравилось. Не нравилась ему только складка на лбу. Она беспокоила. Не должно быть такого у женщины после хорошего секса.

Он положил сигарету в пепельницу, сел на ковер у Ольгиных ног и прижался щекой к ее коленям. Она запустила пальцы в его густую шевелюру. Он перехватил ее руку и поднес к губам.

— Веня…

— Да, любимая…

— Веня, скажи, только честно — ведь он все увидит?

Кривцов отстранился и взглянул на нее.

— Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду.

— Его коллекцию, — Ольга тоже закурила. — Он же всех коллекционирует. Наверняка захочет и меня.

— Для этого ему придется тебя убить, — заметил Кривцов.

Ольга взмахнула рукой. Огонек сигареты описал изящную дугу.

— Это не имеет значения. Так что, правда, что по этим твоим кристаллам можно увидеть все, что делал человек в жизни?

Кривцов вдруг заметил оттенки болотного в ее светлых кудрях. Поморщился. Он столько сил вложил в то, чтобы таких оттенков не появлялось.

— Это не так, — терпеливо пояснил он. — Разумеется, по нейрокристаллу невозможно прочитать биографию полностью.

— А как же все эти историки, которые выдают экспертизы? Или это ерунда?

Кривцов поднялся и зашагал по комнате. Эта привычка сохранилась у него с институтских времен — рассуждая, шагать по лаборатории из угла в угол.

— Это не ерунда. Но они никогда не работают с кристаллом вне контекста. Они только подтверждают или опровергают предположения, — он повернулся к Ольге и увидел непонимание в ее глазах. — Ну, давай на пальцах. Скажем, есть у меня кристалл, и я предполагаю, что он принадлежит некоему господину А. Я смотрю биографию А. и ищу следы этой биографии в нейрокристалле. Если они есть — значит, с некоторой долей вероятности можно утверждать, что предположение верно. Нет — значит, скорее всего, это другой кристалл и надо делать другое предположение. Это нудная, долгая и чаще всего неблагодарная работа.

— Но какие-то следы, выходит, остаются?

— Только очень значимые следы. Значимые в масштабах личности. Переломы, меняющие судьбу, ломающие стереотипы. Куда больше влияет на вид кристалла эмоциональное состояние, отношение к себе…

— Значит, он не сможет увидеть в моем кристалле тебя?

Кривцов остановился, затушил сигарету, достал новую и снова принялся ходить по комнате.

— Как он, скажи на милость, сможет разглядеть там меня? Неужели ты думаешь, что из нейрокристаллов машут ручками все, кого когда-либо встречал носитель?

— Надеюсь, ты не станешь махать ручкой. Но то, что я ему изменяю, это ведь значимо в масштабах личности?

— Значимо, если ты хочешь, чтобы было значимо. А можешь — не хотеть, и тогда будет неважно.

— А ты хочешь, чтобы это было неважно? — тихо спросила она, и Кривцов пожалел о своих словах.

Рано. Она еще не понимает.

И досадно. Он столько вложил в нее, что она уже должна бы начать понимать.

— Допустим, — Кривцов поднял руки в успокаивающем жесте, — просто допустим, что он это увидел. Это само по себе маловероятно, но вдруг. И что?

— Он подумает, что я — шлюха.

— И что?

— Я не хочу быть шлюхой! — на ее глаза навернулись слезы.

Кривцову показалось, что есть еще что-то, чего она боится, о чем не говорит.

— Любимая, — он опустился на колени перед креслом и взял ее руки в свои. — Послушай меня, пожалуйста. Как человека, который много лет занимался нейрокристаллами и знает о них пусть не все, но многое. Главное — это твое самоощущение. Если ты будешь чувствовать себя шлюхой, но и нейрокристалл будет об этом кричать. Если ты будешь чувствовать себя свободной и счастливой — то и нейрокристалл покажет личность свободную и счастливую. Ты ведь наверняка видела много нейрокристаллов, верно? И наверняка видела такие, от которых как будто исходит свет. Вот это — нейрокристаллы счастливых людей. Свободных. Понимаешь? Неважно, каких. Неважно, что эти люди делали в жизни. Главное — они были счастливы. И моя цель — слышишь меня? — моя цель в этой жизни — сделать так, чтобы ты стала такой же. Счастливой и свободной. И я сделаю все для этого.

— Правда? — она всхлипнула, совсем по-девчоночьи.

Нейрокристалл ее засветился нежным перламутром.

— Правда, — тихо сказал Кривцов и прижал ее к себе.

На его плечо упали две горячие слезинки. Он поцеловал ее глаза, затем подхватил и бережно уложил на ковер.

— Андрей… — слабо возразила Ольга. — Он услышит…

— Это не его дело, — прошептал в ответ Кривцов, глядя на переливы на лбу и висках. — Я люблю тебя…

— И я тебя люблю…

Свечение стало почти нестерпимым. Кривцов закрыл глаза, но видел свет сквозь веки. Так было даже лучше — ничто не отвлекало от главного. Ради этого он работал, ради этого был терпеливым и нежным, это приносило высшее удовлетворение.

Он кончил в звенящую, прозрачную белизну.

Когда Ольга, наконец, ушла, Кривцов чувствовал себя измотанным до предела.

Он поплелся на кухню, где уже ждал Андрей с чашкой горячего кофе.

— Сколько времени? — спросил Кривцов.

— Начало шестого.

— Черт. Опаздываю.

Он быстро выпил кофе, обжегшись и чуть не опрокинув чашку на себя. Сунул ноги в ботинки, влез в рукава куртки и выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

Снова моросил дождь. Кривцов чуть не свернул, по старой привычке, за угол, к старому зданию с колоннами на крыльце. Между колоннами, под крышей, стояли, пережидая дождь, сотрудники института. Киривцов не узнал ни одного лица и прошел мимо. До сквера он добрался с полными ботинками воды, продрогший и в отвратительном настроении. Он надеялся только, что не очень сильно опоздал и девушка дождется его.

Она стояла в одиночестве у неработающего фонтана, держа над головой зонт и внимательно вглядываясь в сумерки. Достала из сумочки телефон — посмотрела на часы.

Уток не было и в помине.

Кривцов закурил и принялся разглядывать девушку.

Не красавица, — отметил про себя Кривцов. Но и не дурнушка. Ее бы сейчас в тепло, и окружить заботой, чтобы на лице появилась улыбка — от тепла и заботы они всегда хорошеют. Ему хотелось увидеть, наконец, ее нейрокристалл, чтобы убедиться, что он не зря пришел сюда под дождем, промочил ноги и продрог вместо того, чтобы провести вечер дома.

Девушка заметила Кривцова и неуверенно помахала рукой. Он приблизился.

— Вениамин Вячеславович? — спросила она. — Добрый вечер.

— Добрый, — отозвался Кривцов.

— Я — Жанна.

— Очень приятно. Пойдемте, Жанна, в кафе. Здесь чересчур мокро.

Он развернулся было в сторону ближайшей кофейни, но девушка продолжала стоять на месте.

— Вениамин Вячеславович…

— Да?

— Я не уверена, что могу говорить в кафе… Очень удачно, что идет дождь, в смысле, — девушка запнулась, — в смысле, что мы тут одни поэтому, а речь пойдет о ваших бывших подопечных…

— Моих подопечных? — Кривцов ничего не понимал.

— Да. Вы же наверняка помните их. Родион, Ваня, Петр Евгеньевич… Помните ведь?

Кривцов мгновенно забыл про промокшие ноги.

— Вы хотите сказать, что мои роботы еще… — он хотел сказать «живы», но в последний момент подумал, что это не самое подходящее слово.

Жанна кивнула.

— Именно об этом я и хотела поговорить. Вениамин Вячеславович, вы обязаны им помочь! Они живут в клетке уже несколько лет, они мучаются, ведь они люди, настоящие, и…

— Погодите. Но по закону их должны были просто разобрать. Достать нейрокристаллы и пустить с молотка. А тела — на переплавку.

Жанна смутилась.

— Я не знаю, почему этого не сделали. Забыли, наверное… А теперь они очень хотят, чтобы их либо признали людьми и предоставили свободу, либо тогда уж как по закону…

Кривцов почувствовал головокружение. Как такое может быть? Это ведь были его опыты, его кристаллы. Его люди. Он изучал свойства их характеров и сопоставлял с внешним видом нейрокристаллов. Он пытался менять их, проверял на них свои выкладки, они были свидетелями его всех побед и разочарований. Когда ему сказали, что опыты придется прекратить, он пришел в ярость. Левченко сделал докторскую на его адамах, а Кривцову, который был уже на пороге того, чтобы опровергнуть его результаты, пришлось отступить. Он ушел, потому что больше не было смысла оставаться. Он не мог заниматься делом всей своей жизни в стенах института — он не сомневался, что Молодцов не станет его прикрывать. Тот высказался вполне недвусмысленно на этот счет. Молодцов всегда потакал Левченко, а на Кривцова посматривал с презрением. И Кривцов ушел, хлопнув дверью и в суматохе прихватив кое-что, что помогло бы ему работать дальше. Мелочь — кое-какие реактивы, иглы, валидатор. И адама. На всякий случай.

А теперь, значит, выжили его, и опять за старое? Кривцов почувствовал, как возвращается старая обида.

— Так опыты с моими роботами продолжаются? — спросил он.

— Нет! — воскликнула Жанна. — Нет, что вы, это же нельзя… Я же говорю, про них забыли! Их не могут выпустить, потому что не считают людьми. Их не могут… разобрать, как вы сказали, потому что они приписаны к отделению бессмертия, и нужна подпись заведующего, а его, отделения, в смысле, уже давно нет… А они же живые! Они чувствуют!

Кривцов подставил лицо под дождь. Он пока не понимал, что делать с новой информацией.

— И что же вы хотите от меня? — спросил он наконец.

— Помогите им. Вы же их всех знаете. Вы работали с ними. Они пытаются написать прошение в правительство о том, чтобы их судьбу наконец решили, их никто не станет слушать… Они же даже не люди. А вы — очень влиятельны, к вам прислушаются, если вы поручитесь за них, им, может быть, позволят остаться жить…

— Они живы сейчас! Если про них узнают, их просто прикажут разобрать.

— Если не получится жить полноценно, они согласны и на это, — горячо сказала Жанна. — Только чтобы не как сейчас. Они же с ума сойдут!

— Не сойдут. Не получится, — ответил Кривцов. В голове его царил полный беспорядок. Ему хотелось в тепло, чтобы спокойно разобраться в себе и ситуации.

Жанна смотрела на него умоляюще. Ее виски начинали золотиться. Кривцов узнал тот оттенок, что покорил его при первом их разговоре.

— Пойдемте в кафе, Жанна, — сказал он. — Мне надо подумать об этом обо всем. И нам обоим не мешало бы выпить чего-нибудь горячего.

— Кто там из них остался? — спросил Кривцов, когда ему принесли кофе. Перед Жанной появился бокал с глинтвейном — девушка отказывалась и смущалась, но Кривцов настоял. Ей нужно снять напряжение и согреться. А он полюбуется результатом.

Жанна принялась рассказывать, Кривцов слушал. Девушка называла имена, а он помнил кристаллы. Фиолетово-синий — профессора, серовато-голубой с подпалинами — художника, коричневатый — клерка. Бежевый, очень недурной кристалл студентика с уродливым иссиня-бурым пятном — его, Кривцова, ошибка. Игла соскользнула при прошивке. Кривцов сначала переживал и пытался исправить недочет, потом стал просто наблюдать, на какие реакции оказывает влияние это пятно. Материала набралось на статью в Nature. С тех пор он еще несколько раз ставил на кристаллы пятна — уже специально.

А вот Иван Михайлович ошибкой не был. Его кристалл, бурый снизу и ржавый сверху, с проступающими черными крапинами, был просто кладезем информации о рефлексах.

Кривцов из каждого пытался сделать совершенство. Вот только устойчивого результата не получалось. Он досконально изучил физику, химию и биологию мозга, он пытался менять проводимость различных путей, скорость сигнала, он вводил в кристаллы реактивы. Множество кристаллов сгорело у него в руках. Но иногда он получал в результате своих опытов такой невиданной красоты материал, что это оправдывало все его неудачи. Он пытался менять окраску кристаллов, и даже преуспел кое в чем, но научиться сохранять результат так и не смог. Ему казалось, что он вот-вот решит и эту задачу, но тут Левченко пропихнул в парламент свой законопроект, и все рухнуло. Для Кривцова. Да и для Левченко тоже. Кривцова передернуло от воспоминаний.

Он судорожными глотками допил глинтвейн и зажег сигарету.

— Вам нехорошо? — спросила Жанна.

— А? А. Нет, все в порядке. Вспомнил кое-что. То, о чем вы говорите — большая часть моей жизни, многое с этим связано.

— Вы поможете? — спросила она с надеждой.

Надежда высветлила ее кристалл. Золотистое свечение, приглушенное дымкой голубого, становилось все отчетливее.

Теперь, отогревшись и слегка охмелев, девушка выглядела красавицей. Спокойное правильное лицо, довольно изящная фигурка — на вкус Кривцова, грудь маловата. Но при таком нейрокристалле это не имело никакого значения.

— Я попробую, — кивнул Кривцов. — Вы простите, что я так неуверенно говорю — для меня это все очень неожиданно.

— Да, конечно, — сказала она.

— Мне нужно все обдумать.

— Да, конечно, — снова сказала она.

Кристалл постепенно гас, и Кривцов почувствовал, что устал.

— Я обязательно свяжусь с вами в самое ближайшее время, — заверил он.

Бокал опустел. Кривцов записал все контакты Жанны и, спешно попрощавшись и сославшись на занятость, вышел в дождь.

По дороге к метро он наступил в лужу. Джинсы намокли по колено. Кривцов выругался. Почему его не могут оставить в покое? Почему вдруг все сразу навалились на него и принялись чего-то требовать? Женщины, адамы, дельцы, Андрей, даже погода — их всех слишком много для него одного.

Кривцов остановился и закурил. Дождь прекратился, но в голове еще шумело.

«Внутри и выше остального сущего существует бытие» — сказал голос изнутри его сознания.

Голос был негромкий, с хрипотцой, не поймешь, мужской или женский. Голос этот был Кривцову знаком. Впервые он появился шесть лет назад, когда Кривцов потерял все и занялся экспериментами дома. Этот голос не позволил ему сойти с ума в одиночестве. И потом несколько раз появлялся, когда Кривцов стоял на распутье.

Кривцов остановился и закурил, ладонью прикрывая огонек зажигалки от ветра и капающей с деревьев влаги.

— Дальше, — велел он.

«Внутри и выше остального бытия существует сущность» — послушно продолжил голос.

— Давай-ка без философии, дружок, — сказал Кривцов. — Хотя, с другой стороны, что есть нейрокристаллы, как не возможность объединить, наконец, химию и философию?

«Из сущностей выкристаллизовываются истины» — согласился голос.

— Ага, — сказал Кривцов.

Сильный порыв северного ветра заставил его вздрогнуть с головы до ног. Кривцов медленно пошел к метро.

— Давай-ка рассуждать, — предложил он невидимому собеседнику. — Ты хочешь сказать, что для того, чтобы познать истину, придется снова окунуться в мир. Я соглашусь, пожалуй. Сущности существуют не только выше, но и внутри. Это и есть работа ученого — сначала погрузиться в мир и изучить его изнутри в процессе эксперимента, а затем возвыситься над ним и обработать результаты уже с позиции «выше».

Кривцова охватила дрожь, не имевшая отношения к холоду. Он забыл про воду в ботинках и озноб.

Мир порожден разумом. Человечеству в руки попала великолепная возможность узнать все о разуме, и, как следствие, о мире. Конечно, мир сопротивляется. И люди — его порождения — тоже. Но не означает ли это того, что он, Кривцов, на правильном пути?

Философия? Пусть. Нейрокристаллы способны не только примирить химию с философией — нейрокристаллы создадут новую религию, новую систему координат.

Пожалуй, он слишком рано опустил руки. Он многого добился, работая в институте — и мир выпустил колючки, лишив Кривцова материальной базы, коллег, поставив его научные интересы вне закона. Но и потом он не прекращал исследований ни на минуту. И отчаявшийся мир снова вторгся в его жизнь, готовя новые испытания. Это было первой значимой победой Кривцова. В конце концов, истина не только выше, но и внутри.

Удовлетворенный собственной трактовкой неожиданных откровений и своей ролью в открывшейся ему картине мира, Кривцов пришел в отличное расположение духа и пошел домой пешком под снова начинающим моросить дождем.

— Ну, и как все прошло? — приветствовал Кривцова Андрей.

— Нормально, — Кривцов бросил ему на руки куртку и прошел на кухню. — Нужно выпить кофе.

— Намек понял, — проговорил Андрей с усмешкой и, расправив на вешалке куртку Кривцова, достал кофемолку. — Так что эта Жанна? Тоже хотела вытащить из тебя бесценные сведения о том, как стать совершенством?

— Ты знаешь, — задумчиво протянул Кривцов, — ей это, пожалуй, ни к чему…

— Даже так? — Андрей поднял бровь. — Когда следующее свидание? Ольга теперь отправится в отставку или останется, как резервный вариант?

Кривцов уловил иронию в его голосе и рассвирепел.

— Тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь?

— А тебе не кажется, что ты слишком расслабился?

— На что ты намекаешь?

— На те условия, на которые я согласился, оставаясь в этом доме!

Кривцов поморщился:

— А у тебя есть варианты?

— Как будто ты не знаешь меня, Веня.

Андрей снял с плиты турку и налил кофе в чашку. С шутливым поклоном поставил ее перед Кривцовым:

— Ваш кофе, хозяин!

— Благодарю, — буркнул Кривцов.

Положил сахар, размешал, позвякивая ложкой о старый фарфор.

— Послушай, — решил он пойти на мировую. — Ну что я могу сделать? У меня связаны руки, ты же знаешь.

— Когда ты трахаешь баб, у тебя руки не особо связаны.

Кривцов поднял руки, защищаясь:

— Ольга самим своим присутствием в моей жизни служит моим — нашим, Андрей! — целям. Я не могу отказаться от нее. Я, я слишком много вложил в нее. И потом, она — доказательство моей теории. А Жанна… Она сама появилась. Но знаешь, если б я верил в бога, я бы…

Андрей внимательно смотрел на него и молчал. От этого молчания, липкого и мутного, Кривцову становилось не по себе. Он закурил.

— Ну скажи уже что-нибудь, что ли.

— Сказать? — Андрей наклонился к нему. — Я скажу, Веня!

Вместо тишины Кривцова оглушил голос Андрея. Захотелось исчезнуть. Но пришлось слушать.

— Сколько мне еще сидеть в этой дыре? Это я был тебе нужен! Я тебе, а не ты — мне. Зачем? Чтобы изображать чертову прислугу? А это была твоя задумка! Я ненавижу себя не меньше, чем этот сраный мир! Тебя я тоже ненавижу! И я жду, Веня! Я жду действий!

Кривцов затянулся сигаретой. Действий. Всем нужны действия. Миру и впрямь надоело играть в прятки. Ну что же, он уже знает, как именно следует воспользоваться новыми условиями игры.

Он поднял глаза и вздрогнул — черные зрачки Андрея буравили его. На какое-то мгновение Кривцову показалось, что зрачки эти расширились и стали темным болотом, затопившим весь мир.

— Я…

Он опустил голову и посмотрел в чашку. Болото превратилось в черную гущу на дне. Это вернуло Кривцова к действительности.

— Будут тебе действия, — мрачно сказал он. — Готовься умереть сегодня.

— А если я откажусь?

— Я знаю, Андрей. Я, я знаю, что делаю.

Не дождавшись ответа, Кривцов поставил чашку на стол. Ушел к себе, включил терминал. Быстро просмотрел новые письма. Спам. Привычным движением он смахнул их в корзину. Жанна. Золотистый нейрокристалл, уникальный, совершенный… Кривцов потратил на письмо ей больше часа. Затем откинулся на спинку кресла, потянулся, закрыл глаза. Внутренним взором осмотрел все тело, прислушался. Вдохнул и выдохнул несколько раз. Все в порядке.

Резким движением Кривцов поднялся, открыл ящик стола, достал оттуда небольшую коробочку. Откинул крышку, пробежал пальцами по стикерам, наклеенным на крошечные пакетики с порошками. Поколебался, затем выбрал два.

Сегодня умереть предстояло не только Андрею.

6. Ро

Бунтарь постучался к Ро ближе к вечеру.

Ро сидел, положив планшет на колени, и пытался рисовать товарищей по несчастью. Но почему-то все, что бросалось в глаза при одном только взгляде, на бумаге отображаться не спешило. Ро извел несколько листов и изгрыз карандаш без толку. «Хреновый ты художник, — сказал себе Ро. — И, признайся самому себе честно, ты всегда таким был, и застрявшие в развитии мозги тут ни при чем.»

Ро отшвырнул карандаш в угол и чуть не попал в вошедшего Бунтаря.

— Опять ты? — с досадой спросил он.

— Я, — гость быстрым шагом подошел к Ро и сел рядом на диван. — Я весь вечер общался с нашими друзьями и понял, что все это — путь в никуда. Так они ничего не добьются. Знаешь, почему?

Ро помотал головой.

— Потому, Ро, что они не хотят добиться. В этой петиции они сейчас видят смысл своего существования. Напишут они ее — и все. Смысла не станет. Куда они пойдут? Что будут делать? А сейчас они заняты — играют в жизнь.

В голосе Бунтаря слышалась досада. Ро посмотрел на него. Потом опустил взгляд, наклонился, поднял карандаш и чересчур внимательно изучил его, сдувая незаметные глазу пылинки. Бунтарь был прав, но Ро не хотел этого признавать.

— Что притих? — спросил Бунтарь. — Не согласен?

— Я… Мне кажется, я и до смерти занимался тем же самым, — сказал Ро.

— Как ты умер, Ро?

— Самоубийство.

— Отчего так?

— Да сразу от всего. Решил выйти из игры, — Ро усмехнулся. — К сожалению, мой папочка обладал достаточными средствами, чтобы не дать мне совершить ошибку. Подозреваю, что сделал он это в угоду маме. Я был единственным сыном, сам понимаешь. Отец-то надеялся, что после смерти я образумлюсь, начну вести нормальную жизнь, продолжу его бизнес. Он всегда об этом мечтал и всю мою жизнь сетовал на то, что я оказался рохлей. И очень удивился, когда вместо благодарности я плюнул ему в лицо и ушел.

— И оказался здесь?

— Ну да. Я помотался сперва, но денег не было, жилья тоже, а здесь дали крышу над головой и возможность заниматься живописью.

— А опыты?

— Их я не помню, — пожал плечами Ро. — Несколько раз перезагружался уже… Но я оказался здесь очень вовремя. Когда приняли закон, по всему миру стали отделять личности от тел и продавать за большие деньги, а про нас как будто забыли. Меня устраивало.

— Страшно было умереть во второй раз?

Ро поколебался, прежде чем ответить.

— Да. Я думаю, они ведь наверняка делали это — в смысле, вытаскивали кристалл, смотрели, как там и что, изучали… Да мы и сами… Это как просто заснуть и проснуться. Но всегда есть страх — а вдруг я не вернусь? А вдруг вернусь — не я?

— Значит, Ро, лучше так, чем уйти совсем?

— Я не знаю. Я думаю, даже нам — однажды пережившим смерть, — трудно представить, что когда-то нас не станет. Наверное, нам даже сложнее это представить. Ведь один-то раз мы уже вернулись.

Ночной гость задумался, подперев ладонями лицо.

— Ты знаешь, почему был принят закон о запрете на экстракцию личности? — спросил он.

— Знаю. Какой-то большой ученый доказал, что бессмертие противоречит человеческой природе.

— Да, — протянул Бунтарь. — Левченко. Был такой. Но знаешь, Ро, что я думаю? Левченко, конечно, мужик был головастый, но он ведь сам-то не удосужился сдохнуть, чтобы проверить свою теорию. Так, может, нам не стоит отчаиваться?

Ро принялся безо всякой цели водить карандашом по желтой бумаге.

— Знаешь что? — наконец сказал он. — Твои разглагольствования — такая же игра, как их петиция. Они пять лет пишут прошение в правительство, и будут писать его еще много раз по столько же, если кто-нибудь не положит этому конец. Ты — разглагольствуешь о настоящей жизни и ругаешь остальных. Их игра поспокойнее и позануднее, но в остальном я не вижу разницы.

Бунтарь задумался, потом улыбнулся.

— Я выйду отсюда, — сказал он упрямо.

— Как?

— Через дверь. Выломаю ее, или подожду, когда кто-нибудь сюда придет…

Ро схватил Бунтаря за ворот рубашки:

— Только попробуй сделать хоть что-нибудь Жанне!

— Да не собираюсь я никому ничего делать!

Ро отпустил его, но долго еще сверлил взглядом.

— Я просто поговорю с ней! — Бунтарь говорил спокойно и убедительно. — Как я понял, эта Жанна — единственный нормальный человек, который сюда заходит?

— Да, — сквозь зубы процедил Ро.

— Как часто она заходит?

— Как получается. Иногда каждый день, иногда раз в неделю зайдет — и все.

— Как она относится к этой задумке? — Бунтарь кивнул в сторону каморки Профессора.

— Надеется, что все получится.

— Молодая совсем?

— Двадцать один.

Бунтарь обдумал информацию. Кивнул. Встал.

— Ладно. Когда придет в следующий раз, позови. Познакомимся.

Жанна пришла утром. Ро услышал металлический стук закрываемой решетки, и бросился навстречу.

— Привет! — он принял из ее рук тяжелую сумку и повел Жанну в свою каморку.

Он любил думать, что Жанна приходит к нему одному. Точнее, ко всем — из жалости, а к нему одному — из-за чего-то еще. Ро даже в мечтах не решался назвать это что-то еще любовью. Иногда ему казалось, что при виде Жанны его сердце начинало биться сильнее, но тут же он напоминал себе, что сердца у него нет. Касаясь ее руки и чувствуя ее тепло, он живо представлял себе металлические сочленения вместо суставов, и отдергивал руку. Словно боялся осквернить ее человечность своим прикосновением.

«Я робот.»

Когда-то кто-то — наверное, профессор или Жанна, а может, это застряло в нейрокристалле осколком прошлого, — объяснил ему, что нейрокристаллизация запечатлевает не только личность, но и состояние души. Ванька умер беспокойным. Иван Михайлович — пьяным.

Ро умер влюбленным. И теперь прошлая влюбленность эта превратилась в его настоящее, как фильм на экране остается одним кадром, если нажать на «паузу».

В каморке было чисто. Мольберт сложен и поставлен аккуратно у стены, рядом с холстами, пыль вытерта, пол вымыт, старая диванная обшивка почищена. Ро ждал прихода Жанны. К тому же в последнее время совсем не получалось писать.

Нужно же чем-то занять бестолковую вечность, так почему не уборкой?

— Вот тебе краски, посмотри, все правильно? — Жанна копалась в принесенном ею пакете. — И рубашка новая. Я знаю, тебе все равно, но эта вся испачкана краской. Так, это для Вани… А это кофе.

Кофе Ро не пил, но ему нравилось угощать Жанну, а она знала об этом.

Ро варил кофе в старой кофемашине. Когда-то ей пользовались, по-видимому, сотрудники института, а потом про нее просто забыли, как и про все остальное. Ро перетащил ее к себе — для натюрмортов. Он любил включать ее. Она работала долго и громко, и эти ожидание и шум возвращали Ро в те времена, когда он еще был жив и свободен.

Пока кофемашина работала, Ро послушно переоделся в чистое, переложил неизменную пачку сигарет в карман новой рубашки и рассказал Жанне о Бунтаре.

Новость Жанна восприняла эмоционально.

— Как же так? — спросила она возмущенно. — Кто мог это сделать?

— Этого никто не знает.

— Бедный Стас…

— Ну, зато наш Бунтарь получил вторую жизнь.

— Ты прав, наверное. Одна жизнь прервалась, другая возникла… Но это все равно ужасно. Нельзя убивать одного человека ради другого.

— Его не убили. Его просто… изъяли, — Ро усмехнулся, вспомнив формулировку Бунтаря.

— Все равно, — запротестовала Жанна. — Он жил, думал, и тоже, наверное, боялся умирать…

Вдруг она перебежала каморку — пять шагов — и коснулась руки Ро. Он обернулся, удивленный и польщенный, и чуть не расплескал кофе.

— Мы должны что-то сделать, чтобы это не повторилось, — прошептала она, будто тот, кто убил Стаса, мог подслушать их. — Пока вы все — здесь.

Ро задумчиво кивнул.

Они оба правы — и она, и Бунтарь. Похоже, и впрямь пора что-то делать.

— Я встречалась с ним, — сказала Жанна, сидя на диване и сжимая руками горячую чашку.

— С кем? — не понял Ро.

— С Кривцовым.

Ро подошел к мольберту, выдавил на палитру новые краски и пробовал цвета.

— Я разыскала его. Он совершенно не знал про вас, и все, что я рассказала ему, было для него как гром среди ясного неба. Но он, кажется, принял ваше положение близко к сердцу…

Она отпила кофе и нахмурилась:

— Мы встречались вчера вечером. Обменялись координатами. И, знаешь, не успела я прийти домой, как получила от него письмо.

— И что он написал? — ревниво спросил Ро.

— Он много написал. Извинился, что был так сдержан при встрече. Сказал, что после увольнения совсем отвык общаться с людьми. Что сам он сейчас как носитель нейрокристалла в клетке. И он глубоко тронут вашим положением и, конечно же, сделает все, что от него зависит, чтобы помочь нам. Это поможет и ему самому. Просил о встрече, чтобы обговорить детали… Сегодня утром, совсем рано — у меня такое ощущение, что он всю ночь не спал, а думал о нашей проблеме. Удивительный человек!

Идея найти Кривцова принадлежала Жанне. Проводя все рабочее время в институтской библиотеке, она занялась изучением его работ и пришла от них в восторг. А читая труды по историографии профессора Чистякова, она находила все больше и больше подтверждений выкладкам Кривцова. Сама же идея выявить зависимость между красотой кристалла и красотой души вызывала в ней восторженный трепет.

— Это доказало бы все, понимаешь? — говорила она Ро, и глаза ее горели. — Это сказало бы многое о нас и нашей жизни, о нашей морали, разуме, о боге… Это помогло бы нам стать совершенными не в придуманной нами самими системе ценностей, а в некоей идеальной системе. Узнав, каким должен быть человек, мы сможем понять, в чем смысл нашего существования!

— Если только, — подхватывал Ро, — если только наше несовершенное эстетическое чувство позволит нам отличить шедевр в нашем понимании от шедевра в том истинном смысле, о котором ты говоришь. Первые работы импрессионистов мы считаем шедеврами, а поначалу их высмеивали. И никто не знает, что скажут про них через пару веков. Какие вкусы взять за эталон? Все меняется, и эстетические предпочтения общества не в последнюю очередь.

— Меняются не эстетические предпочтения, а стереотипы! Мне кажется, ты упускаешь из виду, что картины пишут люди. Люди пишут, люди оценивают. А я говорю о том, что создает природа. Бог, если хочешь.

Ро пожимал плечами:

— Цену за созданное назначают люди.

— Да, только у людей до сих пор не получилось изменять нейрокристаллы по своему вкусу. А это значит, что кристаллы нас дождутся. Я имею в виду, дождутся, пока мы освободимся от стереотипов в достаточной степени, чтобы оценить их и сделать правильные выводы.

— А как мы поймем, что именно сейчас мы готовы правильно все понять?

— Когда наше понимание перестанет входить в противоречие с окружающим миром.

— Идеалистка, — вздыхал Ро и переставал спорить.

Ему нравилось раззадоривать ее своим скептицизмом. Ему нравилось, как она спорит — живо, активно жестикулируя, повышая голос. Нарушая тишину и однообразие его мира, привнося в него частичку своей жизни. Ро тоже так спорил — раньше. Пока не оказался упрятанным в клетку бессмертия.

К Кривцову он тоже относился скептически — как к его работе, так и к нему самому. Впрочем, он признавал, что мало что знал об этом человеке. Как признавал и то, что, им необходим сильный защитник в мире людей. Тот, к кому прислушаются.

К руководству института Жанна идти опасалась. Если про здешних обитателей просто забыли в суматохе, то, вспомнив, могут спохватиться и тихо привести ситуацию в соответствие с буквой закона.

Нужен был защитник вне стен института. Возможно, даже такой, кто недолюбливал бы институт и уж во всяком случае не побоялся бы выступить против него. Желательно, понимающий, о чем идет речь и лично заинтересованный в исходе.

Кривцов, известный как своими трудами, так и обидой на и новые порядки в целом, подходил идеально. И Ро, выслушав все доводы Жанны, согласился обратиться к нему за помощью.

Хуже не будет.

— Ты обговорила с ним детали? — спросил, наконец, Ро, прерывая молчание.

— Да. Утром.

— И?

— Я… не знаю, Родион. Но это ведь только один из вариантов!

Ро понял, что план Кривцова ему не понравится.

— Что случилось? — наконец потребовал он объяснений.

— Он…

Жанна глубоко вздохнула и наконец выпалила:

— Он хочет пригласить к себе… одного из вас.

— То есть… как?

— Очень просто. Я должна вытащить нейрокристалл и карту памяти из тела и принести их Кривцову. У него есть адам, такой же, как у вас. Один из вас… просто съездит в гости. Если захочет, конечно.

Ро почувствовал, словно мурашки пробежали по его телу. Чертов мозг, кожи нет, а мурашки бегают!

Вспомнился Стас.

— Зачем ему это?

— Говорит, хочет познакомиться. Говорит, что должен быть уверен, что вы, оказавшись на свободе, не потеряете смысл жизни, который сейчас — в борьбе, и не запросите эвтаназии… как те, раньше. Он боится, что это будет означать конец не только для вас, но и для всех вообще…

Ро покачал головой. Это звучало немыслимо! Умереть, чтобы снова воскреснуть, пойти на это добровольно… Не это ли они все проделывали, и не раз? Но одно дело перезагрузиться, зная, что через полчаса придешь в себя в безопасной каморке, в окружении своих, и совсем другое — отдать свою личность чужие в руки, не зная, вернешься ли. И куда вернешься.

Жанна пожала плечами:

— А что нам остается?

Жанна встала.

— Чашку оставь, — сказал Ро.

— Зачем, я помою…

— Оставь.

Жанна послушно поставила чашку на стол.

— Пойдем к остальным?

Ро кивнул:

— Да. Только не говори им пока.

Жанну приветствовали бурно. Здесь ее любили. Она приносила кое-какие вещи: книги, одежду, инструменты — все, что просили. И новости. Новости ценились в этом отрезанном аппендиксе мира дороже всего. Каждый раз пять пар глаз смотрели на Жанну с надеждой и обреченной уверенностью — самой ожидаемой новости она им не принесет.

Но были новости поменьше и попроще, из тех, которые не способны изменить вечность, но могут ее скрасить.

Петр Евгеньевич, хоть и говорил, что перестал следить за развитием науки, считал своим долгом просматривать новые статьи. Кроме того, его живо интересовало, что делалось у него дома. Год назад он узнал, что его внучка вышла замуж, и очень переживал — за хорошего ли человека. Узнав, что Жанна шапочно знакома с женихом — то ли ее одноклассником, то ли однокашником, — настаивал, чтобы она каждый раз приносила новости о молодой семье.

— Родился малыш у них, — рассказывала Жанна старику. — Мальчуган. Как назвали, правда, не знаю еще. В следующий раз скажу.

— Но хоть здоровы они там?

— Здоровы, Петр Евгеньич, все здоровы! А вот статьи, которые вы просили…

— Спасибо, Жанночка, спасибо вам, родная…

И Профессор забрал стопку в свой угол, украдкой вытирая слезу.

Про деда, разумеется, никто не знал. Похоронили, устраивали поминки раз в год. Жанна поначалу порывалась рассказать родственникам о судьбе Профессора, но тот запретил.

— Они отплакали уже, Жанночка — так зачем прошлое ворошить?

Ванька просил учебники. Время от времени он забывал, где находится, и нырял сознанием в свои последние учебные дни. Он начинал озираться чаще, и все нервничал, что экзамен по китайскому уже на носу, а он почти не готов.

— Как китайцы? Наступают? — спрашивал он у Жанны.

— Какие китайцы?

— Все! Их все больше, лет через двадцать без китайского шагу этого… не ступишь, вот. Так что спасибо за учебник. Если захочешь, когда выучу — тебе отдам. Тебе тоже нужен будет китайский.

— Всегда пожалуйста. И спасибо за предложение.

Иван Михайлович просил водки. Жанна исправно приносила ему бутылку, и тот вливал ее в себя. Жидкость проходила через механическое тело и покидала его в неизменном виде, но Михалыч всем на удивление пьянел.

— Плацебо, — констатировал Профессор. — Он считает себя пьяным, и потому становится пьяным. Эх, все-таки жаль, что мозги у него не электронные. Принесите ему, Жанночка, в следующий раз простой воды. Уверен, эффект будет тот же.

— Воду нельзя! — встревал Ванька. — Заржавеет!

Иван Михайлович поднимал бульдожьи глаза на собравшихся и подтверждал:

— Воду — нельзя!

Петр Евгеньевич принес новую редакцию прошения. Жанна внимательно изучила ее.

— Петр Евгеньевич, по-моему, она уже готова, — сказала она наконец, возвращая бумагу автору. — Вы меняете какие-то мелочи, но в целом суть ясна и излагаете вы хорошо. Не пора ли уже идти дальше?

Профессор откашлялся и засунул бумагу за пазуху.

— Вы правы, Жанночка. Я тогда пробегусь еще разок, внесу последние правки, и доверимся судьбе.

Бунтарь подошел к Жанне, вежливо склонил голову. Ро почувствовал укол ревности.

— Жанна?

— Да. Вы, наверное, тот, о ком мне Родион рассказывал?

— Наверное.

— Как вас звать?

— Здесь прижилась кличка «Бунтарь». Меня устраивает.

— Вам что-нибудь нужно, Бунтарь?

— Выбраться отсюда.

Жанна улыбнулась в ответ:

— Очень надеюсь, что скоро смогу выполнить вашу просьбу.

Ро смотрел на Бунтаря и чувствовал его решимость. Предложи ему сейчас Жанна отправиться к Кривцову — и тот собственными руками отдаст ей нейрокристалл, лишь бы проникнуть за эту проклятую решетку.

Ну уж нет. Ро ему такого удовольствия не доставит.

— Передай Кривцову, — сказал он, когда остался наедине с Жанной, — что я принимаю его приглашение.

7. Бладхаунд

Звонок от Емельянова разбудил Бладхаунда на следующее утро.

— Ищейка, это ты? — бодро заговорил в трубке голос эксперта. — У меня для тебя масса этой, значит. Информации. С чего начинать?

— С начала.

— Я, конечно, еще многого не сделал… Времени не особо много было. Подкинули тут срочный заказик. Но работает твой кристалльчик как миленький — все сигналы проводит, значит, томограммы дает нормальные, тест Тьюринга проходит. Выцветаем мы сильно — я думаю, ты его не узнал бы сейчас. Но снимочки по ходу делаем, так что покажу, значит, все в лучшем виде.

— Когда изготовлен?

— Да пару лет назад уже. Про прошивщика не скажу ничего пока — вот когда увидим его работу, так сказать, в чистом виде, тогда можно будет о чем-то говорить… Но ты вот про технологию спрашивал, значит, — и я, кажется, понял, как он это сделал! Ты когда ушел, я все смотрел на кристалл, смотрел, и вдруг понял — он же течет! В смысле, на его поверхности образуется, так сказать, конденсат. Я сразу соскобчик сделал, значит, и на химию, и знаешь, что оказалось? Это самый настоящий растворитель, тот самый, которым наши замечательные прошивщики замещают воду при прошивке! Я сначала подумал, что такое, неужели недопрошитый, но не, какое там! Прошит как миленький, все на месте, все законсервировано, просто кому-то пришло в голову залить в полости нанотрубок растворитель и прошить, так сказать, по-новой. Почему получился такой цвет — непонятно, но, похоже, цвет уходит вместе с растворителем…

— Если кристалл повторно прошили, почему растворитель не вышел сразу?

— А вот в этом я не до конца еще разобрался. Давление, может, а может и нет. У меня пока было мало времени, — принялся оправдываться Емельянов.

— Когда изготовлена подделка?

— По тестам на органику — старый, три года, а может и того больше, — отрапортовал Емельянов. — А что касается окраски, то я померил скорость вытекания растворителя, и из предположения, что скорость эта, значит, постоянна и неизменна, и что изначально растворитель занимал, стало быть, сто процентов свободного объема — а это предположение, как ты понимаешь, может быть и неверно — в общем, могу предположить, что кристаллу, а точнее, его новому окрасу, недели полторы. Плюс-минус пара дней. Но это гадание на этой… кофейной гуще — слишком уж много предположений…

— Хорошо. Разбирайся дальше. И докладывай.

— Как всегда! Ты это, значит, не беспокойся! — И Емельянов отключился.

Институт мозга представлял собой уродливое здание, построенное в середине двадцатого века. Массивные деревянные двери диссонировали с электронным доступом, но когда Бладхаунд приложил гостевой пропуск к сканеру, исправно открылись. Из комнатки при входе появился небольшой, в половину роста, робот-помощник. Краска на дешевом стеклянном колпаке почти протерлась, и Бладхаунд мог видеть, как бегают огоньки по его искусственным нейронам.

«Экспериментальные образцы приставили к делу».

— Ваше имя, пожалуйста, — сказал робот.

— Бладхаунд.

— Я провожу вас к господину директору. Идите за мной.

Робот покатился вперед, Бладхаунд пошел следом, по привычке запоминая дорогу. Интересно, эта консервная банка — просто провожает, или следит? Бладхаунд сбился с шагу и нырнул в боковой коридор. Робот тут же возник рядом и покатился рядом с Бладхаундом.

— Вы идете по маршруту, который удлинит ваш путь на тридцать два процента. Нам направо.

— А если я захочу налево?

— Гостевой доступ заблокирован. В случае попытки проникновения туда я буду вынужден подать звуковой сигнал. Вы можете сэкономить время и силы, вербально сформулировав ваш запрос. Если вам разрешен доступ в указанные помещения, я с удовольствием провожу вас туда.

— К директору.

— Мы с вами туда и направлялись, — укорил Бладхаунда робот и повернул на лестницу.

— Отделение бессмертия находилось в этом здании? — спросил Бладхаунд, послушно следуя за электронным провожатым.

— Не располагаю информацией.

Робот едва ли мог быть младше Тоши. Значит, времена, интересующие Бладхаунда, застал. Странно, ведь отделение не было секретной организацией, о нем есть информация в свободном доступе…

Наконец робот остановился перед старой деревянной дверью.

— Ефим Всеволодович ждет вас.

Дверь распахнулась, едва Бладхаунд потянулся к ручке. За небольшим предбанником располагался просторный кабинет.

Ефим Всеволодович Молодцов стоял спиной к Бладхаунду, у окна, опираясь на тяжелый подоконник. Это был совершенно седой и прямой как жердь старик.

— Здравствуйте, молодой человек, — произнес он, медленно отворачиваясь от окна. — Наслышан, наслышан о вас. Садитесь, пожалуйста. Кофе?

Бладхаунд сел в кресло у массивного стола.

— Добрый день. Нет, спасибо. Удивлен, что наслышаны.

— А как же! Бладхаунд! Я, признаться, иногда жалел, что работаете вы не на меня. У нас при больнице раньше была одна из крупнейших прошивочных мастерских. Прошивали много, в работу далеко не все шло, кое-что, бывало, продавали. За бесценок, конечно. Сейчас то, что не сгнило, стоит подороже, но… Вас очень не хватало.

— Да, я помню, — кивнул Бладхаунд. — Эти кристаллы ничего не стоили.

Имени не было. Социальная больница, пенсионеры и пьянчуги, продавшие жизнь науке одни за горстку внимания, другие — за бутылку водки.

— Ну, не все же! Помните кристалл Руновой? Хорош ведь был, согласитесь!

— Прошит слабо. Такое бы сырье Држецкому или Серову — получилась бы стоящая вещь. Однако продать его дорого все равно бы не удалось. Нужно имя. Лейбл.

— Лейбл, — проворчал старик, тяжело опускаясь в кресло. — Курите? Нет? Это правильно. Я вот бросил — в восемьдесят семь, знаете ли, не покуришь. Работал у меня один парень, Веня Кривцов. Молодой, да ранний. Шустрый. Любил говорить, что в бессмертие надо выпускать только самых достойных. Все бился, пытаясь понять, отчего они хорошеют.

— Получилось? — Бладхаунд насторожился.

— Не успел довести исследование до конца. Закрыли нас, финансирование урезали, проекты заморозили на неопределенный срок. Бессмертие упразднили. Пять лет работы, полсотни сотрудников и аспирантов. Восемнадцать кандидатских, десять докторских — и все это оказалось никому не нужно. Многие ушли из науки, а некоторые и из жизни. Колоссальная потеря! Саша Левченко, Веня, Коля Синицин, Леша… как же фамилия? Запамятовал. Ну да бог с ним, он все равно за границу уехал — понадеялся, что там будет лучше.

— Значит, исследований никто не продолжает?

— Насколько мне известно, никто. Хотя, — Молодцов усмехнулся, — надо сказать, что фонды института сильно обеднели после того, как некоторые обиженные похлопали дверьми.

Бладхаунд покивал.

— Правда, я полагаю, — продолжил старик, — что даже если это было сделано вовсе не из обиды на институт, а исключительно из желания продолжать научную работу, ветер перемен должен был остудить даже самые буйные головы. Экстракция запрещена. Результаты опубликовать почти невозможно. Финансирования нет, а жизнь дорожает… Я подозреваю, что институтское добро просто продали — особенно нейрокристаллы, там были весьма неплохие экземпляры.

— Значит, от политики не пострадала только лаборатория Чистякова? Она ведь функционирует?

— О да! Но не сказал бы, что у нас больше ничего не осталось. Психология, медицина, прошивка. Мы и искусственными кристаллами занимаемся. Все-таки за пять лет нам удалось довольно много узнать о нейрокристаллах естественного происхождения. Наши домашние роботы теперь мало отличаются от живых людей — разумеется, в той области, для которой изготовлены. У вас есть робот, Бладхаунд?

— Toshiba-215HR.

— О, да вы консерватор! Отличная модель. Несколько устаревшая, набор функций невелик, но для непритязательного одинокого человека большего и не надо…

— Именно так, — вежливо согласился Бладхаунд и вернул разговор в прежнее русло:

— Значит, естественным материалом занимается только лаборатория?

— Да. Чистяков умница. Между нами, он слабый естественник, но гениальный историк, и психолог неплохой! Молчун, аккуратист.

— Он выполняет заказы один?

— Да, почти всегда. Иногда, в спорных случаях, мы вместе принимаем решение. Еще в лаборатории помогает его сын. Не слишком подает надежды, но как секретарь — незаменим. Чашку кофе клиенту предложить, разговором занять, заказ оформить…

— Отчет написать?

— Нет! Вот это — нет! Олег в этом вопросе принципиален, не доверяет никому. Все сам, все по десять раз проверяет. Он дорожит своей репутацией, иногда мне кажется, что чрезмерно. За сомнительный заказ не возьмется, сколько бы не предлагали. Единственный в институте от старой гвардии.

Молодцов вздохнул. Как показалось Бладхаунду — искренне.

— Вы знаете, люди коллекционировали нейрокристаллы, а я — людей. Если вдуматься — это одно и тоже, но в общественном сознании разница, согласитесь, огромна. Нейрокристаллы без экстракции бессмысленны. Зачем сохранять личность, если невозможно ее извлечь? Самое смешное, что закон этот показательно гуманен. Он защищает мертвых от живых… Впрочем, простите, что говорю все это вам. Я не хочу вас обидеть.

— Я не обидчив.

— Приятно слышать.

— И все-таки давайте вернемся к лаборатории, — сказал Бладхаунд. — Я полагаю, что если бы в лаборатории Чистякова появился бы некий ценный и уникальный объект, вы бы об этом узнали?

— Несомненно.

— Развейте мои сомнения, — попросил Бладхаунд, поудобнее устраиваясь в кресле. — Я всегда считал — как и мои коллеги — что кристалл Разумовского — миф. А недавно узнал, что вы делаете его экспертизу.

— Ищейка нюхает, — улыбнулся Молодцов. — Мне нечего скрывать. Это не миф. Он действительно был здесь, чуть больше недели назад, и я сам держал его в руках, и сам распечатывал заключение. Кристалл принадлежит коллекционеру, имя которого я не имею права разглашать. Полагаю, у вас есть свои способы доставать подобную информацию, и вы простите меня за то, что я не могу ничем вам помочь.

Бладхаунд кивнул. Значит, кристалл был. Впрочем, это ничего не объясняет. Все это может оказаться ложью.

— Могу я ознакомиться с результатами экспертизы?

— Разумеется. Если вы подождете несколько минут…

— Я подожду сколько вам угодно.

Молодцов совершил несколько пассов над небольшим терминалом.

— Ваши координаты?

Бладхаунд молча подал ему карточку.

— Все документы я выслал на ваш адрес, — Молодцов развел руками. — Нам нечего скрывать.

— Спасибо за интереснейший разговор.

— Рад знакомству, Бладхаунд. Вы мне понравились, и, возможно, я еще обращусь к вам за профессиональной помощью.

— Буду рад.

Электронный провожатый провел Бладхаунда к выходу.

Кривцов опоздал на встречу. Бладхаунд ждал за столиком в кафе, помешивая остывший кофе, когда тот, наконец, появился. Вид у него был неуверенный. Впрочем, направляясь в сопровождении официантки к столику Бладхаунда, Кривцов преобразился — поднял голову, откинув назад начинающие седеть волосы, в движениях появилась мягкость, а во взгляде — вызов. «Дамский любимчик», — заметил Бладхаунд.

Кривцов сел, закинул ногу на ногу и закурил.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он.

— Да.

— Зачем?

— Я интересуюсь нейрокристаллами. Это моя работа. Как и ваша.

Он наклонился ближе:

— Вы хотели бы, чтобы экстракцию личности разрешили снова?

Кривцов глянул на него недоверчиво:

— Это невозможно.

— Почему?

— Сейчас считается, что жизнь после смерти противоестественна. Это не так, но это еще надо доказать.

— Но вы ведь работали над этим?

— Работал. Но Левченко успел первым.

— Вы говорите, экстракция безопасна в ряде случаев. Прошлый опыт доказывает обратное. Выводы Левченко были на чем-то основаны.

Кривцов отмахнулся. Бладхаунд отметил, что тот стал увереннее. Похоже, интерес Кривцова к нейрокристаллам еще не погас. Стоило подбросить еще дровишек в начинающий разгораться костер.

— Левченко абсолютно прав, — сказал Кривцов, закуривая вторую сигарету. — В той ограниченной области, которую он выбрал для себя, он прав. Если человека просто взять и запихать в бессмертие, он в скором времени потребует эвтаназии.

— Значит, закон гуманен?

Кривцов покровительственно улыбнулся.

— Если вы возьмете человека с улицы и безо всяких тестов, анализов и подготовки запихаете его, ну, скажем, в космический корабль, где перегрузки в много «жэ» — что с ним будет?

— Я не специалист. Расскажите.

— Давайте, для полноты картины, представим, что не только космонавты наши не подготовлены, но и те, кто запускает их в космос, не слишком профессиональны, и не знают, в каком направлении должны действовать перегрузки… Не думайте, что это преувеличение — именно так дело и обстояло. Никто толком ничего про нейрокристаллы и жизнь после смерти не знал, а людей вовсю отправляли в бессмертие, словно в отпуск. Так вот, в нашем примере с перегрузками мы имеем: нарушения кровообращения, слишком высокое давление в одних местах, слишком низкое — в других, нарушения обмена веществ, гипоксия тканей. Как вы думаете, долго можно существовать в таких условиях?

— Думаю, нет.

— Правильно думаете, — Кривцов лихорадочным движением пригладил волосы. — А теперь подумайте, сильно ли наша с вами ситуация отличается от описанной мною. Люди бросаются в бессмертие как в омут, совершенно не думая о том, что они там будут делать. Они полагают, что, воплотившись в бессмертном теле, они будут продолжать свою жизнь как ни в чем не бывало. Упускают из виду только одно — тело это механическое. У него нет привычных человеческих потребностей, от удовлетворения которых мы привыкли получать удовольствие — от еды, скажем, или от секса. Потребностей нет ни у тела, ни у мозга, если только человек не помер голодным или со стоячим членом. Но таких нужно пожалеть в первую очередь. Итак, физические удовольствия мы исключили. То есть мы-то знаем, что в основе ощущений лежит мозг, и его можно научить продуцировать удовольствия и проектировать их на любой носитель, но это умеют далеко не все. Что же остается? И вот тут-то оказывается, что для подавляющего большинства эти условия уже несовместимы с понятием райской жизни. Не имея возможности трижды в день набивать желудок до отказа, они чувствуют себя несчастными! Вы скажете — есть еще книги, музыка и прочие нематериальные удовольствия. Этим трудно занять все время. Есть наука, есть вечный поиск смысла жизни. Но — у многих ли он есть? Многие ли живут этим настолько, чтобы ради одного этого остаться в вечности? Кое-кто, несомненно. Но и этого мало. Левченко был прав, доказав, что нейрокристаллы стабильны. Рано или поздно любой бессмертный понимает, что смерть поймала его личность в ловушку. И дальше — никуда. Это заставляет его впадать в уныние, задумываться о собственной бесполезности и приводит в конце концов к эвтаназии.

— Какой же выход?

Кривцов не спеша затянулся.

— Выход настолько очевиден, что его не видят. Надо научить мозг самодостаточности. Надо научиться быть счастливым абсолютно и постоянно, вне зависимости от тела, окружающего мира и прочих условностей. Надо понять, что все вокруг — всего лишь порождение нашего мозга, и мы сами, по своему желанию, можем менять мир. И достичь этого состояния нужно еще при жизни. А уже потом — уйти в бессмертие.

— Нирвана?

— Называйте как хотите. Нирвана, сатори, просветление. Я, я не буддист, я просто заимствую терминологию. Суть от этого не меняется.

— В институте вы пытались экспериментально получить просветленный мозг?

— В некотором роде. Вы наверняка знаете, что все наши мысли, чувства, поступки — все, что делает из нас личность — имеет химическую природу. Нейромедиаторы, гормоны, белки. Химические вещества стоят за всеми изменениями в нас, они порождают наше «я» и меняют его. Я исходил из этого, ставя опыты над кристаллами. Я вводил в них самые разные вещества и анализировал на двух уровнях — на уровне физическом, изменений фактуры, цвета, электрометрических, историографических и прочих показаний, а так же фиксировал изменения в поведении измененной личности в теле.

— Вы добились результатов?

— Очень серьезных результатов. Докторская была у меня в кармане. Пока все не обвалилось.

— Насколько долгосрочным было изменение первоначального нейрокристалла? Ведь если бы вам удалось найти формулу устойчивого совершенства, то было бы что противопоставить выводам Левченко?

Кривцов вытащил новую сигарету из пачки.

— Вы правы. Устойчивого результата не получилось. Мне удалось довести период, в течение которого кристалл остается неизменным, до двух недель. А затем он медленно начинал возвращаться в исходное состояние.

Две недели.

Бладхаунд пристально глядел на Кривцова. Знает ли он что-то о поддельном кристалле Разумовского? Если знает, то почему так свободно говорит об этом? Если не знает, то кто еще мог изготовить его?

— Кто-то помогал вам в ваших экспериментах?

— Нет, — Кривцов поморщился. — Я, я все делал сам. Даже прошивать свои образцы не доверял никому.

— Вы — прошивщик?

Кривцов махнул рукой:

— В отделении бессмертия каждый второй был прошивщиком, а каждый третий — прошивщиком высшего уровня.

Бладхаунд кивнул, хотя и сомневался.

— И после вы ни с кем не делились опытом?

На этот раз Кривцов ответил не сразу. С неожиданной злостью ткнул сигаретой в пепельницу.

— После своего увольнения я полгода безвылазно просидел дома в жесточайшей депрессии. А потом оказалось, что делиться не с кем. Все разбежались, а те, кто остался, сидели по своим норам и даже слышать не хотели о нейрокристаллах и испытаниях.

— Сейчас вы отошли от дел?

— Совершенно отошел. У меня нет ни моральной, ни финансовой возможности продолжать начатые исследования. Для меня не осталось места в современной науке.

Распрощавшись с Кривцовым, Бладхаунд поехал к Майку.

Майк встретил его на пороге в одних трусах. В проеме распахнутой двери в спальню виднелась разобранная постель и чья-то смуглая нога.

— Ты, как всегда, неожиданно, — неодобрительно покачал головой Майк. — Мог бы и позвонить.

— Есть работа, — коротко ответил Бладхаунд.

— Так это понятно, раз ищейка тут, то работа тоже. Долго?

— Зависит от тебя.

Через полчаса Бладхаунд вышел от Майка с оригинальными логами экспертиз с компьютера Чистякова и списком всех телефонных и виртуальных контактов Вениамина Кривцова.

Мог ли Кривцов изготовить поддельный кристалл, не имея представления, для чего он это делает? Мог ли кто-то быть в курсе экспериментов Кривцова, или, возможно, независимо от него открыть те же методы? Чем зарабатывает Кривцов?

Дома Бладхаунд занялся полученной информацией.

Экспертиза. Файлы, выданные Молодцовым, и те, что были получены от Майка, совпадали в точности. Если только Чистяков не рассчитывал на взлом и не заменил заблаговременно реальные данные фиктивными, то экспертиза была выполнена по всем правилам и кристалл действительно оказывался подлинным.

Значит, Яворского не обманули, продав ему фальшивку, и кристалл подменили после экспертизы. Или прямо из лаборатории, или сразу после возвращения его к владельцу.

О подлинности кристалла знали Чистяков, Молодцов и Яворский. Кто еще?

Бладхаунд тряхнул головой и переключился на Кривцова.

На что живет — непонятно. Информации о том, что он где-то работает — нет. Счет в Национальном банке сохранился с институтских времен и не пополнялся с тех же пор. Больше Кривцов нигде не значился.

Может, работает неофициально, за черную зарплату. Может, проедает деньги от продажи институтского оборудования.

А может, занимается подделкой нейрокристаллов.

«Надо будет последить за ним. Может всплыть масса интересного».

Список контактов Кривцова не впечатлял. Проверка его заняла меньше четверти часа, но результаты обескураживали.

За последние две недели Вениамину Кривцову звонили всего три человека.

Жанна Ивлева, сотрудница института мозга. Профессор Молодцов. И жена его, Бладхаунда, заказчика — Ольга Яворская.

8. Кривцов

После разговора с Бладхаундом Кривцов чувствовал возбуждение. Он не мог понять, что было нужно этому человеку с именем и нюхом собаки. И почему он, Кривцов, так много сказал ему.

Когда Бладхаунд позвонил и попросил о встрече, Кривцов сначала отказался — подумал, что тот от Бражникова и будет снова уговаривать его поставить свои умения на поток. Но Бладхаунд обосновал свой интерес совершенно иначе, и Кривцов подумал, что, может, он хочет предложить сотрудничество. Но ищейка и не заикнулся об этом.

Кривцов не мог отделаться от мыслей о Бладхаунде. Собак он недолюбливал с детства — их внимание всегда было слишком навязчиво и утомительно. Впрочем, ничего собачьего в этом человеке он не заметил. Пристальный взгляд, неприметная внешность. Скупые движения, сдержанная мимика. А еще — Кривцов не смог увидеть его нейрокристалл. Это больше всего нервировало Кривцова. Он почувствовал себя слепым.

«Слепой видит больше, чем смотрящий в другую сторону», — сказал голос.

— Уймись, — раздраженно отозвался Кривцов.

Бладхаунд уже ушел, а он продолжал сидеть за столиком, выкуривая сигарету за сигаретой и смакуя горячий кофе. Расслабиться не получалось.

Домой не хотелось. Дома не было никого, кроме Андрея, который стал слишком много себе позволять. Вчера он долго расспрашивал про Жанну. Кривцов не хотел отвечать. Андрей настаивал, и Кривцов снова разозлился.

Проблему нужно было решать, причем в самом скором времени. Иначе кипящая в Андрее злость на весь мир выйдет из берегов.

Впрочем, дома был хотя бы Андрей.

Кривцов почувствовал острое желание с кем-нибудь поговорить. Увидеть живой, человеческий нейрокристалл, сбросить проклятую слепоту, вызванную человеком-собакой, и, наконец, успокоиться.

Кривцов достал телефон. Ольга? Нет. Ольга, конечно, обрадуется и с радостью примчится, но ее любовь в последнее время стала слишком активной, полной обожающих взглядов и разговоров «по душам». Чересчур собачьей. А Кривцову хотелось выкинуть из головы все мысли о собаках.

Жанна. Вот кто ему нужен.

Воспоминания о прошлой их встрече вызвали у него улыбку.

Поначалу она и слышать не хотела о том, чтобы сделать то, о чем он просит. Вытащить кристалл из тела казалось ей убийством. Она так и сказала, впрочем, не слишком уверенно:

— Мне кажется, это убийство, Веня.

Как раз перед этим он сам предложил не называть его по имени-отчеству.

Ее кристалл мерцал сквозь позолоту огненно-рыжим и бордовым. Кривцов давно не видел столь чистых оттенков. Он протянул руку, словно пытаясь дотронуться до сияния. Нежно провел по волосам девушки.

Она мягко отвела его руку.

— Это убийство, — повторила она.

— Тише, тише, — успокаивающе проговорил Кривцов, поймав ее ладонь. — Давайте порассуждаем. У нас с вами большие планы. Мы с вами хотим добиться того, чтобы ваши друзья остались жить, верно?

— Да, но…

— Для этого мы должны доказать, что подобное решение безопасно.

— Я не понимаю…

— Жанна, — он придвинулся ближе и понизил голос, — если мы убедим суд, что ваши… наши друзья достойны жить в мире людей, а они через некоторое время запросят эвтаназии, как те, прошлые, обратной дороги не будет, вы понимаете? Если хотя бы один из них захочет умереть, головы полетят со всех. Мы не можем рисковать. Мы должны доказать, что они смогут и будут жить.

— Как? Как это можно сделать?

— Тише, прошу вас! — Кривцов понизил голос. — Я, я знаю метод. Я разрабатывал его в институте. Я уже готов был показать результаты, но меня связали по рукам и ногам… Если бы я сказал, что знаю, как можно подготовить сознание к бессмертию, это было бы или бездоказательно, или преступно. И тут, как манна с небес, явились вы. Значит, я смогу заявить, что само время проверило мои результаты! Ошибка, никто не виноват. Простая халатность, приведшая к доказательству моей теории на практике.

— Я поняла, — кивнула Жанна. Она задумалась, а нейрокристалл теперь остывал, становясь светло-кирпичного цвета. Что за женщина! Сменой оттенков можно было любоваться вечно.

— Я только не очень понимаю, зачем мне нужно приносить нейрокристалл вам.

— Я должен убедиться в том, что он соответствует моей теории. Жанна, — он взял ее руки в свои, и на этот раз она не сопротивлялась. — Жанночка, верьте мне. Я, я хочу только поговорить с вашими друзьями.

— Но как вы сделаете это без тела?

— Тсс! — Кривцов наклонился к самому ее уху и прошептал:

— У меня есть тело!

— У вас?!

Он рассмеялся.

— Знаете ли, прикупил для себя, пока еще было можно. Или вы думаете, я так легко сдамся смерти?

Она неуверенно улыбнулась.

— Мне… нужно подумать. И посоветоваться с ними…

— Если они так хотят выбраться, как вы говорите — они согласятся.

Жанна сделала неуверенное движение головой. Ее кристалл совсем потух — она ушла в себя. Кривцову захотелось снова разбередить его, увидеть его опьяняющий блеск. Кривцов казался себе голодным, почуявшим запах пищи, или — он усмехнулся — собакой, взявшей след.

Жанна заметила его усмешку.

— Вы смеетесь?

— Меня, Жанна, чрезвычайно будоражит мысль о том, что, если вы согласитесь, мы с вами будем сообщниками.

Нейрокристалл заиграл ярче. Она улыбнулась.

— Так — гораздо лучше, — тихо сказал Кривцов и снова провел рукой по ее волосам.

Жанна сдалась легко. Когда они расстались, он уносил с собой тепло ее поцелуя и обещание сделать все возможное для осуществления их планов. Ей понадобится только немного времени, чтобы еще раз все обдумать и собраться с силами. Кривцов разрешил.

Когда они зашли выпить по чашке кофе, Жанна говорила о себе и своих взглядах на жизнь. Кривцов слушал вполуха, размышляя о том, что гораздо легче работать с единомышленниками. Неуверенность — это пустяки, пройдет. Гораздо важнее — гибкость мышления.

Иногда для работы Кривцову приходилось редактировать правду — иначе люди вряд ли смогли бы довериться ему. А для того, чтобы работать с мозгом, нужно полное доверие. Кривцов всегда шел на это с неспокойным сердцем. Впрочем, работать с теми, ради кого приходилось бы сильно пересматривать свои взгляды на жизнь, он не собирался. Пришлось бы откровенно лгать, а этого он не терпел. К тому же у них не было даже минимального шанса — к чему тратить время? А Жанна… Жанна была идеальна. Ее кристалл почти не нуждался в обработке. Хоть сейчас прошивай!

Однако это был тот редкий случай, когда кристалл хорош в теле. Кривцов ощущал это слишком отчетливо.

И поэтому набрал номер Жанны.

Она была смущена. Она не могла решиться. Она, похоже, плакала.

— У тебя есть домашний робот? Нет? Смотри, — Кривцов положил перед собой замызганный блокнот, рисовал в нем схемы и старался говорить самым обыденным тоном:

— Вот тут — рычажок. Его трудно обнаружить, если не знаешь, что он тут, на затылке. Спрятан в углублении, прикрыт волосами, но на ощупь ищется довольно быстро. Открываешь. Нейрокристалл внутри, в чехле. Чехол лучше не таскать — он тяжеленный, в нем помимо защиты еще куча свойств, и, самое главное, много электронной начинки, обеспечивающей взаимодействие тела и мозга. Аккуратно вынимаешь чехол, внизу будет отверстие, через который просто достаешь кристалл. Поняла?

— А если я поврежу что-нибудь?

Кривцов взял ее руки в свои. Холодные.

— Чехол повредить трудно, но даже если вдруг у тебя получится — это совершенно не страшно. Найдем другой. Единственная незаменимая часть этого механизма — сам нейрокристалл. А его практически невозможно повредить, оболочка очень надежна. Ты же не будешь пинать его ногами или выбрасывать из окна?

— Наверное, не буду, — она улыбнулась.

— Ну вот видишь. Главное запомни — доставать память надо до того, как отключишь кристалл. Поняла? Иначе автоматически запустится форматирование — это свойство такое дурацкое у пробной модели. Блок памяти вот тут, доставать можно все разом. Он покажется тебе большим и тяжелым — не пугайся. Кристалл тоже, кстати, тяжелый, будь к этому готова. Тяжелый и твердый. А то часто новички покупаются на его прозрачность, а потом роняют, потому что не ожидают такого веса. Кстати, — вдруг спохватился Кривцов. — Ты же в институте мозга работаешь. Почему я тогда тебе все это объясняю?

— Потому что я библиотекарь. И архивариус. Копаюсь в книгах и файлах…

Она покачала головой:

— Я просто не вижу другого выхода. Я никогда бы не пошла на это, если бы…

— Если бы не желание помочь, — подхватил Кривцов. — Послушай. Ты все делаешь правильно. Скажу тебе честно, с твоим появлением в моей жизни появилась надежда, что все, что я делаю, не пропадет зря. Ты спасаешь не только своих друзей. Ты спасаешь и меня тоже, и я, я не могу не быть тебе за это благодарен.

Он смотрел ей прямо в глаза, но видел нейрокристалл — яркий, сверкающий. Удивительный. Уникальный. Восхищение переполняло его, затапливало изнутри, лишало контроля. Вот она — цель его работы, его мечта, его надежда. Его будущее и его бессмертие. Протяни руку — и коснешься. Кривцову захотелось коснуться. Интересно, как она засияет в момент высшего наслаждения. Кривцов дал себе слово проверить это. Когда-нибудь.

До сих пор он видел только один кристалл, который мог бы сравниться с этим по красоте. Он до сих пор стоял перед глазами. Но Кривцов выпустил чудо из рук и больше не видел. А ему было так необходимо рассмотреть его получше. Увидеть на сверкающих гранях одно-единственное крошечное пятнышко — ошибку, сломавшую ему, Кривцову, жизнь.

Он провалился памятью в другое кафе. Он видел себя — помолодевшего на шесть лет, без седины в волосах, без дрожи в пальцах, без ранних морщин. Напротив сидел другой человек. Кривцов любил сравнивать себя с Давидом, а его — с Голиафом. Большой, мощный, широкий в плечах. Сашка Левченко. Он был еще жив — или надо было бы сказать «как живой»?

— Пойми, Веня, они личности! — глубокий баритон Левченко легко заглушал шум, доносившийся с улицы, заполнял собой все помещение, наступал на Кривцова со всех сторон. Это было неприятно. — Посаженные в клетку, они не в состоянии оттуда выбраться. Они так же чувствуют, так же видят, так же помнят! Они умерли уже по нескольку раз каждый — и это мы с тобой, Веня, заставляем их умирать. Беззастенчиво смотрим их память, сажаем в ущербные японские тела…

— Мне нужно полгода, — тихо и упрямо сказал Кривцов.

— У нас нет полугода, Веня! Мы и так натворили дел… Ну что я тебе буду объяснять, ты же и сам знаешь — американские коллеги подтвердили мои выводы, в Штатах и Канаде экстракция личности уже запрещена, нейрокристаллы отделены от тел. Европа недавно приняла законопроект и теперь массово разбирает адамов. Заметь, Веня, их даже никто не ищет! Потому что они сами приходят. Потому что бессмертие неестественно! Что, кстати, с самого начала и заявили японцы. Молодцы ребята. Разбогатели, поставляя нам, дуракам, тела, а сами в стороне, с чистенькими ручками. А теперь смотрят на всю эту суету с высоты своей Фудзиямы.

— Я не говорю, что ты не прав. Я только говорю, что из твоего правила есть исключения. Их мало, но они есть. И мне нужно полгода, чтобы это доказать.

— Веня, пойми, мы не можем ставить опыты над людьми!

— Ты, ты сам ставил их! — крикнул, не сдерживаясь больше, Кривцов.

— Да! — тоже повысил голос Левченко. — Да, Веня! И именно это заставляет меня сейчас торопиться. Именно ужас, Веня, ужас от того, что наделал я сам! Я почти перестал спать. Я вижу их во сне — эти кристаллы, этих людей, и я кричу, просыпаясь! Я должен это прекратить!

— Я прошу тебя только об одном. Дай мне шанс. Оставь маленькую лазейку. Дай себе право на ошибку!

— Я уже совершил множество ошибок. Сейчас, Веня, я делаю так, как подсказывает мне совесть. Я бы хотел, чтобы ты понял меня.

Левченко поднялся из-за стола — большой, грузный. И вышел. Сквозь стеклянную дверь Кривцов видел, как тот медленно осел на землю — неестественно, словно в дурном кино. Хрипел, сипел и хватался за грудь. Кривцова раздирали два страха, и он понимал, что одному из них придется покориться. Он поспешно выскочил за дверь кафе, огляделся, подхватил приятеля под мышки.

— Здесь недалеко, Саша, чуть-чуть потерпи, здесь недалеко…

Память закружила, затянула. Он снова был тем собой, он снова тащил огромного, задыхающегося Сашку, тяжело дышал и боялся. Прошлое наступало со всех сторон, поглощало его, и он сам уже начал задыхаться. К горлу подступил комок. Хотелось кричать. Хотелось оказаться дома, где можно позволить себе быть любым — хрипеть и закатывать глаза. Где, рядом с кроватью, в тумбочке, лежат ампулы с эглонилом, а за стеной — Андрей.

— Веня?

Холодные пальцы на его кисти. Кривцов тряхнул головой. Темнота отступила. Мельтешение прошлого перед глазами ушло. Перед ним сидела Жанна и с беспокойством глядела на него.

— С вами все хорошо?

— Да, — ответил он. — Похоже, что в этот раз — да.

Домой. Слишком тяжелый день. Слишком много людей. Слишком много воспоминаний.

Надо было успокоиться. Отдышаться. Сосредоточиться. Он не справлялся одновременно с настоящим и прошлым.

«Прошлого нет», — изрек голос. — «Сущее существует во взвеси настоящего».

— Это так, — подумалось Кривцову. Он вышел на улицу и поежился — начиналась зима.

9. Ро

Ро было страшно.

Страшно было не умирать — умирать было просто. Страшно было оказаться где-то за пределами привычного уютного мира. Удастся ли вернуться?

«Слабак.»

Каждый день он видел упрямство в глазах Бунтаря. Тот наверняка ухватился бы за эту возможность руками и ногами. Гораздо проще бежать из тюрьмы, когда ты весом меньше двух килограмм и умещаешься в дамской сумочке. Если, конечно, будет гарантия, что потом ты снова обретешь все остальное.

Остаться здесь? Пусть он бежит. Пусть он живет.

Ро осмотрел ненавистную каморку — продавленный диван, мольберт, к которому он почти не прикасался в последнее время. Даже окна нет.

Интересно, ветер на синтезированной коже ощущается так же, как и на настоящей?

— Я не могу этого сделать.

Жанна стояла за его спиной. Руки ее дрожали, лицо — бледное, и только под глазами причудливой смесью красок легли следы бессонной ночи.

— Я не могу, Ро.

— Это не ты делаешь, — ответил Ро. — Это я сам.

Если Профессор прав, то он навсегда останется самоубийцей.

Треск холста.

— Ты бездарь!

Удар.

— Родион… — голос в трубке. — Ты должен понять…

Короткие гудки.

И снова треск. Руки сжимают что-то твердое. Нож? Нога упирается в подрамник. Хорошо склеен, зараза, но ничего, я сильный…

— Родион!

Он оборачивается, но рядом никого. Кроме «Адама».

Недописанного, и теперь уже навсегда оставшегося таким. Тонкое лицо, раскинутые в стороны руки, мольба в глазах. Идеальных пропорций тело, объятое огнем. Огонь Ро написать не успел, но помнил его — он почти чувствовал его у своих ног, когда прописывал выражение лица Адама.

Снова голоса. Жар снаружи и изнутри.

— Бездарь. Ничего им не оставлю. Раз они со мной никому не нужны, то без меня — не будут нужны тем более.

Костер. Масло и сухое дерево хорошо горят. Горит вся его жизнь.

Больше — ничего. Только мерное гудение, монотонное, сводящее с ума. Перед глазами — мельтешение, мозаика прошлого разбросана беспорядочно, перемешана чьей-то рукой, можно бы собрать, хотя бы попытаться, вот, кажется этот кусочек подходит к тому… Если бы не гудение…

Упустил. Не достал. А ведь, кажется, только схвати прошлое за уши, и вытянешь его, как кролика из шляпы фокусника.

Сквозь пылающий костер пробрались другие видения — узкий коридор, лампа дневного света слепит глаза, у стен — холсты… Зачем? Он же только что их уничтожил. Лица, одинаковые, с раскосыми глазами, одинаковые голоса.

— Ро…

Мое имя?

Он лежал ничком. Перед глазами — поверхность дивана. Зеленоватая, пахнущая пылью, с застарелым пятном чего-то темного. А еще — рука. Рука лежала на краю дивана и была совсем не похожа на руки, которые он только что видел во сне.

Ро повернул голову и оглядел комнату. Большая. Светлая. Распахнутое окно, в которое светит сквозь голые ветки солнце. Холодно.

Ро поднялся, и в глазах потемнело. Он упрямо прошел к окну и подставил лицо солнцу. Облокотился на подоконник и стал следить за танцем ветвей.

Ветер холодил кожу. Подоконник был влажным от попавших на него капель недавнего дождя. В воздухе пахло осенью. Запах опьянял.

— Ро!

Он обернулся. На пороге стояла Жанна и смотрела на него с тревогой.

— Ро?

Ему захотелось успокоить ее. Поделиться с ней тем чувством, которое он испытывал, глядя сейчас за окно.

— Солнце, — он неуклюже показал рукой.

— Да. Сегодня повезло с погодой, — она улыбнулась и подошла к нему. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — он снова перевел взгляд за окно, в жизнь.

— Как будто и не умирал.

Кривцова Ро совсем не помнил. Это был не слишком высокий — не выше стандартного японского адама — коренастый мужчина с копной давно нестриженых волос. Лет ему было около сорока, или, может, чуть больше — волосы обильно тронуты сединой, а от углов по-младенчески голубых глаз разбегаются мелкие морщинки. Глубоко посаженные глаза смотрели внимательно, изучающе.

— Вениамин, — протянул он руку.

— Родион.

— Надеюсь, мы с вами сработаемся! Ну а результатом нашего сотрудничества будет достижение нашей общей цели — официального разрешения бессмертия.

Ро кивнул. Почему-то хотелось отвести глаза. А еще почему-то казалось, что Кривцов испытывает то же самое.

— Я хотел бы, Родион, — продолжал Кривцов. — Чтобы вы попытались освоиться в мире, в котором вы… Я имею в виду мир, куда вы собираетесь вернуться.

— Я могу выходить из дома? — удивился Ро.

— Нет, конечно, — жестко отрезал Кривцов.

— Тогда как же я буду… осваиваться?

Кривцов указал на небольшой терминал в углу комнаты.

— Все, что вам понадобится, есть здесь. Сеть для общения, сканер, здесь, — он взглядом показал на большую спортивную сумку, явно набитую до отказа, — картон и краски, чтобы вы могли писать. Если вам что-то понадобится дополнительно, скажите мне, и я постараюсь это предоставить. Сейчас наша с вами задача — доказать, что вы способны обжиться в обществе. Мы не имеем права на ошибку, Родион.

Ро кивнул. Чувствовал он себя странно. В голове гудело, было тяжело и жарко, как будто слова Кривцова, попадая в память, начинали тлеть.

— Напомню, — продолжил Кривцов, — хотя думаю, что это совершенно излишне, что вам не стоит связываться с кем-либо из прежних знакомых под своим именем. Это слишком рискованно, вам могут поверить…

Ро снова кивнул. Он почти не слышал, что говорит Кривцов. Он хотел что-то спросить, но не помнил ни одного вопроса. Он хотел, пожалуй, остаться один, но понимал, что должен вытащить из Кривцова как можно больше информации.

— И еще, — мягко и медленно сказал Кривцов. — Я должен буду иногда доставать ваш кристалл из тела.

Ро вскинулся.

— Зачем?

— Это связано с моей научной работой, — Кривцов внимательно посмотрел на него. — Закон о запрете экстракции личности был принят, как вы, наверное, знаете, из-за работы Левченко. Это теоретическое доказательство невозможности существования в вашем, Родион, положении. Я, я, кажется, нашел лазейку в этой теории, но по всей форме обосновать свои выводы не успел. Сейчас мне — нам с вами, Родион! — нужно этим заняться.

Ро поежился. Память опять загудела, скармливая нейрокристаллу недавние воспоминания.

— Кстати, — вдруг вспомнил он, трогая голову рукой — не перегрелась ли? — Почему я — помню? Я же перезагружался… там… и всегда просыпался, ничего не помня после… Ну, после того, как умер. А теперь — помню.

— Потому что ваша внешняя память не отформатировалась, как это бывает при простой перезагрузке. То, что делаете вы у себя — очень грубая операция, цель которой — полностью обновить тело. Ваше тело, увы, экспериментальное, это сделано для простоты — чтобы можно было поместить в него другой нейрокристалл без долгой подготовки. Однако это не значит, что подобные механизмы нельзя обойти.

— И вы обещаете мне, что моя память будет при мне, когда я буду просыпаться?

— Да, полагаю, я могу это обещать.

— Хорошо, — сказал Ро, прикрывая глаза рукой. — Я согласен.

— Вот и отлично! — по голосу Кривцова было ясно, что он доволен. — А теперь отдыхайте.

Он вышел из комнаты. Ро вернулся к окну и подставил лицо под влажный ветер. Легче от этого не стало — голову снова заполнил шум — шорох ветвей, автомобильные гудки, сочные шлепки капель по подоконнику. Ро резким движением закрыл окно, задернул шторы и лег на диван.

Гудение в голове потихоньку стихало. Он снова, фразу за фразой, прокрутил в голове разговор с Кривцовым. Вроде ничего особенного от него не потребуется. Конечно, неприятно и даже как-то унизительно подставлять башку, чтобы из нее вытряхнули его личность, а потом препарировали ее. С другой стороны, уже семь лет его личность оставалась при нем, никем не потревоженная, и — сколько раз он сам пытался от нее избавиться?

Он полежал, думая о том, как было бы хорошо заснуть. Почему разработчики не предусмотрели такой возможности?

Или это уже тревожный сигнал? Ведь электронному телу и мозгу из углеродных нанотрубок не нужно отдыхать, значит, отдых нужен — личности? Но что тогда значит — отдых? Небытие? И чем в таком случае он отличается от смерти?

Ро полежал еще с минуту, потом поднялся. Надо жить, по крайней мере, пока можно.

Терминал сам включился, стоило ему приблизиться.

Ро протянул руку к экрану и легко тронул иконку Сети. Тут же загудела память, подсказывая — прошло уже семь лет тех пор, как он в последний раз сидел перед монитором. Ро тряхнул головой, стараясь избавиться от надоевшего гудения.

Впервые за эти семь лет он почти забыл о собственной смерти.

Почта. Спама за семь лет скопилось много. Писем от друзей — гораздо меньше. Его отец был влиятельной персоной, о смерти его непутевого сына, кажется, писали.

Ро открыл поисковый сервер и набрал собственное имя.

Ссылки на отца, несколько паршивых репродукций, некролог… Статья. Известный бизнесмен выступает против законопроекта Левченко. Личные мотивы. Сумма, в которую обошлась отцу прошивка. Неблагодарный сын. Отец надеется отыскать…

Известие о смерти матери.

А, вот еще. «Возможно, Левченко и поддержавшие его были правы, но давайте подсчитаем потери, понесенные обществом от принятого закона. Официальная статистика утверждает, что необходимо прекратить экстракцию более десяти тысяч нейрокристаллов, из которых около сотни — люди, которых можно назвать гордостью нации. Давайте называть вещи своими именами — нам нужно просто убить этих людей, поскольку воскресать им теперь строжайше запрещено. И это, заметим, после того, как в результате действий оппозиции погибло несколько десятков человек, включая лидера оппозиционеров Андрея Разумовского и самого Левченко. Стал бы он так настаивать на введении нового законопроекта, если бы знал, что погибнет одним из первых?»

Ро пролистал статью. Его мало интересовали события шестилетней давности. Однако в конце он нашел списки тех, кого авторы именовали «гордостью нации». Под номером восемьдесят пятым он увидел собственное имя.

Длинный список великих имен, пострадавших от запрета, несомненно, выглядел внушительно. Ро задумался, знали ли авторы хоть что-нибудь про него до того, как взялись доказывать бесчеловечность властей и ученых? И кто же те бедолаги, что значатся в этом списке с восемьдесят шестой строки по сто тринадцатую?

Ро вернулся в почту и, не касаясь экрана, пробежал пальцем по именам.

Написать им, что ли? — мелькнула вздорная мысль.

Интересно, отслеживает ли Кривцов его действия. Ро был уверен, что да — слишком велик риск.

Он закрыл почту, чувствуя разочарование вперемешку со злостью. Как художник, он умер — если вообще когда-нибудь рождался. Для своих приятелей — тоже, хотя, если быть честным с самим собой, не так-то много было у него друзей, которым он мог бы довериться. Отец, возможно, смог бы помочь легализовать его нынешнее положение, но неприязнь к отцу была намертво вшита в его нейрокристалл.

Ро сидел перед терминалом, чувствуя, как радостное возбуждение потихоньку переходит в глухое раздражение. Он может говорить со всем миром, но не о том, что для него по-настоящему важно: что делать, если ты случайно пережил собственную смерть. Как жить, если у тебя в башке не нашпигованный нейронами кусок плоти, а конструктор из нанотрубок?

Он отправил осторожный запрос, и с удивлением обнаружил целый форум, посвященный жизни с нейрокристаллом вместо мозга. «Консервная банка». Ро ухмыльнулся — пожалуй, более остроумного названия не придумаешь.

Ро заглянул во все разделы форума, внимательно прочитал обсуждения теории Левченко — как сочувствующие, так и возмущенные. Довольно скоро он понял, что подавляющее большинство пользователей — обычные люди. Даже те, у которых проставлена дата смерти — эдакий своеобразный юмор. Но Ро чувствовал — слишком они живые.

Он жадно просматривал темы, посвященные спорам насчет теории Левченко, нашел несколько ссылок на Кривцова как главного оппонента Левченко, и спросил себя — не появляется ли здесь его гостеприимный хозяин? Если так, то надо быть осторожнее.

Раздел, посвященный смерти близких. Помогите вернуть. Как прошить. Есть ли надежда, что когда-нибудь запрет снимут? А до того времени просто в шкафчике полежит…

Обсуждения прошивщиков. Серов. Држецкий. Совершенно незнакомые имена.

Цены на прошивку и нейрокристаллы. Интересно, сколько я стою? Мгновенный интерес, а затем — тупое безразличие. Оценить можно только нейрокристалл вне тела, а раз так — то лучше не оценивать.

Гудение в голове и внезапно — если бы я стоил дорого, Кривцов вряд ли стал бы ставить на мне опыты. Да и много ли может стоить посредственный художник?

Ро устал. Он чувствовал, как работает, перегреваясь, двурушница-память, и понимал, что долго не выдержит. Однако продолжал читать, смотреть, и искать.

«А вы как загремели в банку?» Ро давно уже понял, что здесь не слишком жалуют смерть, называя ее по-разному. Эвфемизм «загреметь в банку», по всей видимости, должен был означать смерть с последующей прошивкой. Ро воодушевился и принялся читать различные истории о смерти. Однако почти сразу понял, что и здесь больше фантазий, чем настоящей смерти.

Он читал истории и поражался тому, насколько они разные. Разные не по содержанию — с высоты своего опыта Ро не делал различия между удушьем, аварией или врачебной ошибкой. Это всего лишь малозначительный штрих, обеспечивающий переход из одного состояния в другое. Куда больше его поразила разница в описании. Большинство историй было написано красочно и эмоционально, эти сообщения едва помещались на странице, но Ро проглядывал их лениво, пропуская леденящие душу подробности. Что-то в них было не так.

Вторая, гораздо меньшая часть комментариев была сухой и даже отстраненной — словно краткие некрологи, написанные о ком-то совершенно чужом. Как если бы — Ро вдруг выпрямился и вгляделся повнимательнее в строки — как если бы он сам вздумал написать о собственной смерти.

Кривцов сидел перед терминалом и курил. Ро тоже нестерпимо захотелось курить, и он потянулся к карману, но тут же вспомнил, что его одежда, вместе с телом и непочатой пачкой сигарет осталась в его каморке.

— Почему я не помню своей смерти? — задал Ро прямой вопрос.

— А что вы помните? — Кривцов отодвинул стул от терминала и с внезапным интересом посмотрел на него. — Вы же наверняка помните что-то?

— Я помню… — Ро смутился под цепким взглядом ученого. — Помню холсты. Я, кажется, уничтожил их. А дальше… знаю от отца.

— Все верно, — кивнул Кривцов. — Чтобы информация закрепилась в долговременной памяти, должно пройти время. А явление, которое вы описали, называется ретроградной амнезией. После того, как ваш мозг выключился, вы помните только то, что успело консолидироваться — то есть из вашей памяти выпадают некоторые события, непосредственно предшествующие смерти. Это нормально. Мало кто из ваших собратьев помнит собственную смерть. А почему вас это заинтересовало?

Ро пожал плечами.

— Я подумал, что у меня в кои-то веки есть опыт, который можно… пытаться использовать в творчестве, у меня есть что-то уникальное, чего нет ни у кого больше, но получается, что я не помню ничего. Я даже ничего не почувствовал, когда Профессор мне рассказывал…

В голосе прозвучала обида.

— А почему вы должны были почувствовать? — Кривцов по-прежнему смотрел ему прямо в глаза.

— Потому что когда, скажем, в книге читаешь про такое — это задевает за живое. А тут — рассказ о собственной смерти — не задевает.

— Возможно, у вашего Профессора не было литературного таланта, — улыбнулся Кривцов.

Ро эта улыбка не понравилась.

— Уходите от ответа? — спросил он с горечью.

— Хорошо, не буду, — Кривцов поднял руку в успокаивающем жесте. — На самом деле все очень просто. Сейчас вы можете переживать только те эмоции, которые успели испытать при жизни. Они прошиты в вашем нейрокристалле. Нет новых синапсов — нет новых впечатлений.

— Но внешний блок…

— Всего лишь хранилище цифровой информации. Цифровой, Родион. Нолики, единички, и все, что ими можно закодировать. Образная информация — в том числе и эмоциональные отпечатки — могут храниться только в мозгу. А это хранилище надежно опечатано. Да, вы сохраняете визуальную, звуковую, текстовую информацию, тактильные ощущения и прочее, вы умеете обрабатывать их, подавая на вход своему процессору, но перевести в эмоции — уже неспособны.

Голова у Ро опять начала гудеть.

— Для вас так лучше, Родион, — тихо продолжил Кривцов. — Воспоминания о собственной смерти были бы болезненны и отравили бы вам вечность. Вы ведь боитесь смерти.

— Я-то? — Ро мрачно усмехнулся. — Я сам вскрыл себе вены.

— Именно потому, что вы боитесь смерти, — заметил Кривцов. — Боитесь настолько, что предпочли сами быстренько покончить с этим при первой же возможности, чем жить еще невесть сколько лет в ожидании. Подсознательно, разумеется, но это ничего не меняет. Вы же замечали, Родион, что мы сами притягиваем в нашу жизнь события, которых боимся? Это не мистика, так устроен наш мозг.

— Да, — невпопад сказал Ро и повернулся, чтобы уйти к себе. Он уже был на пороге, когда Кривцов окликнул его:

— Я, я видел, вы с трудом согласились на то, что я буду регулярно доставать ваш кристалл.

Ро помедлил, но что толку было скрывать? Он кивнул.

— Потеря личности, пусть на время, пугает вас столь же сильно, сколь и смерть. Вы искренне полагаете, что ваша личность и ваша жизнь — одно и то же.

— А разве это не так? — хмуро спросил Ро.

— Это распространенное заблуждение, — Кривцов выделил голосом последнее слово. — И в этом, кажется, и есть главная Сашина ошибка…

Ро пожал плечами и ушел к себе.

10. Бладхаунд

За Кривцовым стоило проследить. Благодаря Майку, весь трафик Кривцова пересылался теперь ищейке, а потому просмотреть его сетевые контакты труда не составило. Но и результатов не дало. Кривцов почти ни с кем не общался и рабочей переписки в ящике не хранил.

Бладхаунд задумался о том, что надо бы поставить прослушку и на реальное общение Кривцова. Телефонные разговоры, женщины, друзья… Эту задачу тоже удалось решить с помощью денег и знакомств. Устройство, установленное на дереве напротив окна Кривцова, фиксировало, как объяснили Бладхаунду, все, что звучало в квартире.

Чтобы узнать, где бывает ученый и с кем встречается, Бладхаунд приставил к нему «хвост».

Дальше. Три контакта, каждый из которых сам по себе подозрителен. Для начала следовало собрать информацию, понять, в каких отношениях находится каждый из них с Кривцовым.

Ольга Яворская, сорок два года, родилась и выросла в Нижнем Новгороде. По образованию — журналист. Старая фотография — в восемнадцать Ольга была очень хороша. Миловидная, стройная, вызывающий макияж, но еще больше вызова — в выражении лица. Переехала после окончания ВУЗа в Москву, видимо, амбиции взыграли. Пришлась ко двору, пошла в гору, делала репортажи, в том числе и с выставок нейрокристаллов, и на одной из них познакомилась с будущим мужем. Выскочила замуж и потихоньку сошла на нет как профессионал. Дальше — больше. Скучная жизнь за денежным мешком, редкие выходы в свет, общение с людьми не ее круга. Обвинения в адрес мужа — мол, если бы не ты… Внешность — годы уходят.

Что могло связывать такую женщину с Кривцовым? Ответ был очевиден. Кривцову были нужны средства, а Яворской — мужчина. Ольга привозила ему деньги, кормила, оплачивала счета, а Кривцов поддерживал иллюзию взаимной любви.

Могла ли Ольга передать Кривцову гордость мужниной коллекции как залог будущей счастливой жизни? Вполне. Особенно если учесть, что Кривцов в последние дни перестал нуждаться в деньгах. Во всяком случае на свидания к Ольге не бежал, все больше прикрывался работой. Ольга не верила.

Работа Кривцова звалась Жанной Ивлевой, которую, в отличие от Ольги, он видел регулярно. Биография Жанны была короткой и на редкость неинтересной. Москвичка, живет с матерью в однокомнатной квартире. Не замужем, близких подруг или жениха не замечено. Интерес к нейрокристаллам и уверенность в том, что прошивка — не женских рук дело. И, как следствие, диплом переводчика с японского и три года работы в библиотеке НИИ мозга. Жанна ничего не знала про Ольгу и, похоже, тоже была влюблена. Чем она расплачивалась с Кривцовым за имитацию взаимности, Бладхаунд пока не понимал.

Понимать начал, когда на горизонте появилась еще одна фигура. Что из себя представлял Ро, то и дело возникающий в аудиозаписях и расшифровках, Бладхаунду выяснить не удалось. Идея, которая возникла у него, казалась бредовой и требовала подтверждения специалиста.

Третий персонаж, интересовавший Бладхаунда в связи с Кривцовым, оказался самым сложным для наблюдения. Ефим Всеволодович Молодцов вел жизнь насыщенную. Жил одной работой: встречи, конференции. Контакты с семьей сведены к минимуму — жену похоронил три года назад, дочь замужем, сын за границей. Все время, свободное от встреч и разговоров, Молодцов проводил в институте, даже ночевал там регулярно. Про Кривцова он больше не вспоминал, а с Ивлевой, похоже, вообще не был знаком.

Сам Кривцов сидел дома. Иногда выходил за сигаретами, один раз предпринял дальнюю поездку на другой конец города за пакетиком диметилтриптамина. Отследив интересы Кривцова в сети, Бладхаунд выяснил, что психоактивные вещества интересуют его весьма — наряду с биохимией, физикой мозга и новостями нейрокристаллизации.

Бладхаунд почувствовал что-то, похожее на разочарование. Идея о том, что прием легких наркотиков расширяет сознание и, в итоге, ведет к совершенству нейрокристалла, была старой как мир — и слишком простой для талантливого ученого.

К Артемию Стогову Бладхаунд добрался уже затемно. Остановил машину у ворот — глухих, непроницаемых, с одиноко болтающимся фонарем над широкой калиткой. Бладхаунд нажал на кнопку звонка.

Раздался заливистый лай. Ворота отъехали в сторону, открывая взгляду небольшую, на три машины, открытую стоянку. Пока Бладхаунд парковался, из дома вышел хозяин. Светлый костюм на массивном теле, распахнутая куртка, растрепанные волосы, глаза щурятся через очки. Стогова явно не обрадовал поздний звонок ищейки.

Раскормленная овчарка, скалясь, поджидала Бладхаунда у машины, и отступила только после окрика хозяина. Недовольно огрызаясь, отошла в темноту.

— Сколько раз говорил, чтобы не подходила к машинам, — недовольно проворчал Стогов, протягивая руку гостю. — Дурацкая привычка. Дождется, что ее переедут, как Лагера… Фу, Лагер, фу!

Они подошли к дому, где их встретила еще одна овчарка.

— Роботы, — пояснил Стогов, и в голосе его Бладхаунду послышалось самодовольство. — А то, знаешь, жизнь и так полна перемен, хоть что-то неизменное. Да и привязался к ним, к чертям. Впрочем, что я тебе объясняю, ты же тоже за собачкой.

Бладхаунд кивнул.

— Вообще-то я еще не закончил, — словно извиняясь, развел руками Стогов. — А полработы не показываю.

— Я не за этим приехал.

— Да помню я, помню.

Хозяин, отпыхиваясь после ходьбы, стащил с себя куртку. На помощь пришел дворецкий.

— Уф. Ну что, пойдем?

Бладхаунд, тоже успевший скинуть плащ, прошел за хозяином в большую гостиную. Взглядом окинул обстановку — отделка натуральным камнем и деревом, камин, живопись на стенах. Хорошая живопись, и далеко не новодел — отметил Бладхаунд. И мебель простая с виду, но дорогая, сделанная на заказ. Появилась домработница, молча поставила бутылку коньяка, пару приземистых бокалов, блюдце с лимоном, и удалилась. Стогов жестом пригласил Бладхаунда угощаться. Бладхаунд покачал головой:

— За рулем. Лучше кофе.

— Эй! — рявкнул хозяин прислуге. — Кофе для гостя! Много теряешь, — сказал он, уже повернувшись к Бладхаунду и плеснув себе коньяка на донышко бокала. — Я вот несколько лет как обзавелся водителем и позволяю себе все, что хочу. Тело, брат, надо любить.

Стогов похлопал себя по внушительному животу и поднес бокал к носу.

Домработница появилась снова и ушла, оставив чашку крепкого кофе, сливочник со свежими деревенскими сливками и сахарницу.

— Так что у тебя? — спросил Стогов, глядя на Бладхаунда сквозь бокал настороженным взглядом.

Бладхаунд достал плеер и проиграл запись. Собираясь сюда, он отредактировал диалоги из Кривцовской квартиры так, чтобы звучал только голос Ро, а по содержанию невозможно было догадаться, кто с кем и о чем говорит.

Стогов внимательно выслушал.

— Это законно? — спросил он.

— Нет. Но нарушаю закон не я. И не ты.

— Кто это говорил?

— Неизвестное лицо в гостях у моего клиента.

Стогов медленно поставил бокал на столик.

— Этот голос… Да, он очень похож на голос стандартного японского адама.

— Насколько похож?

Стогов пристально посмотрел на него, потом вздохнул.

— Прокрути еще раз.

Бладхаунд щелкнул кнопкой.

— Слышишь его шипящие? Японцы так и не научились работать с этими звуками, они присвистывают… Это очень ранняя модель. Очень дешевая. Американские голосовые модули закупать было дорого, а отечественные появились буквально накануне запрета. Вот, опять, слышишь?

Бладхаунд кивнул.

— Это едва ли не первая модель с полноценной функциональностью, самая простая, использовалась в основном во всяких исследовательских институтах, для опытов. Там куча недоработок, таких, что даже исправлять не стали, просто выпустили новую модель. Но на безрыбье, сам понимаешь, тело — это тело, покупали люди. Да и потом, когда поразнообразнее стало, все равно покупали, потому что дешево. Я много таких раскурочил.

— Ну, — ответил он на удивленный взгляд Бладхаунда, — я же с японцами и работал. Или ты думаешь, я с нуля тела делал? Зачем, если начинка японская отличная. Я — если угодно, пластический хирург, я корректор, прикладник, а не железячник. Я покупал — да и сейчас покупаю, собачку вот твою — блоки электроники, отдельные, брюшину там, каркас, лицевой комплекс, руки-ноги… Это важно, потому что приходилось же под описания родственников подстраивать, пульс, давление, сила и все прочее, это же разное, и мозг настроен, тело должно отвечать. Потом собираешь все, наращиваешь мышцы, кожу — все тоже зависит от бюджета и требований заказчика, есть варианты. Ну а потом чехол для кристалла надо разобрать, просмотреть внимательно, перепрошить, поставить заглушки. Скажем, не хватает денег на полноценное тело и купили, к примеру, такое, чтобы руки-ноги-глаза были, а вкуса, к примеру, не ощущал. Родственнички-то как думают — пусть поживет так пока, а потом докупим. А в мозг-то сигнал идет, и кто его знает, что туда придет, если не поставить заглушку. Так вот, с этими самыми первыми адамами удобно было, что там общая функциональность на уровне, и можно докупать и добавлять по мере необходимости. Голос, к примеру, поменять с такого вот на родной. Самые дорогие-то блоки имели только один голосовой канал, но зато любые интонации могли воспроизводить, от того, что было при жизни, и не отличишь! Так что, брат, собирали людей, как конструктор.

Они помолчали.

— Я не слышал этой записи, — сказал Стогов, доливая себе из бутылки.

— Конечно, — Бладхаунд убрал плеер.

— Приятелю своему скажи, что мне еще пара дней нужна. Скоро закончу. Привезу, пусть посмотрит, если что не так — доработаем. У меня все серьезно, за десять лет работы — ни одного недовольного клиента.

Стогов снова был настроен благодушно и смотрел на Бладхаунда без опаски и даже с некоторой хитринкой.

— Заодно привезу ему собачий корм, пусть попробует новинку.

— Собачий корм?

— Моя разработка, — гордо выпятил грудь хозяин. — Животные же. Хищники. Жрать — основной инстинкт.

— Заглушки?

— Заглушки? — Стогов махнул рукой. — Это не то. Это как текила без соли — вроде все то же, а чего-то не хватает, без чего кажется, что тебя надули. Да и потом, старые привычки из кристалла не выбьешь. Вот Маришка моя, домработница, говорит, как она выйдет, сразу к мискам бегут. И сейчас бегут, инстинкт у них, а миски пустые — ну как так? Я сначала мясо им велел кидать, потом подумал — а смысл? Не, ты скажи, ему ж ведро мяса надо, он его изорвет, изжует, а потом как было так и навалит где-нибудь под кустом. Свежее! И куда его потом? Только мух разводить. Вот я и подумал. Сделать пластиковую дрянь, чуток ароматизатора, чуток вкусовой добавки… А лучше — органическую, чтобы в землю уходило. Просто, дешево, экологично и востребовано!

Бладхаунд покивал. Допил кофе. Стогов, раскрасневшийся и воодушевленный, вдруг притих.

— Я вот все думаю, — глядя в одну точку куда-то мимо лестницы на второй этаж, сказал он, — начерта людям это бессмертие сдалось? Зачем все эти кристаллы, если жить — нельзя? Я же видел собак с заглушками. И людей с заглушками видел — делал даже. Человек с заглушкой — это не человек. Или, во всяком случае, другой человек. Мозг тот же, а человек — другой. Страшно это, брат.

Руки его стиснули бокал, казалось, сейчас раздавят.

По дороге Бладхаунд обдумывал слова Стогова. Тело, понятно, скорее всего было частью институтского прошлого, надежно упрятанной Кривцовым от чужих глаз. Но мозг?

Дома Бладхаунд направился прямо к терминалу. Там его ждали записи последних разговоров Кривцова. И большой список загруженных Кривцовым файлов.

Бладхаунд решил начать с разговоров. Прослушал их, посмотрел на часы и потянулся к телефону.

— Вышла? — спросил он коротко.

— Нет.

— Выйдет, проследи. Все передвижения, сколько где пробудет — всю информацию мне.

— Окей.

— Кривцова тоже постарайтесь не выпускать. Если надо, возьми еще людей.

Бладхаунд дал отбой и занялся файлами. Несколько терабайт информации, разложенные по папкам, помеченные двумя десятками цифр. Формат он узнал сразу. В таком же виде хранились данные во внешних блоках Тошиной памяти. Только их было гораздо меньше.

Бладхаунд попробовал открыть память робота, но она предсказуемо оказалась защищена паролем. Бладхаунд позвонил Майку, потом — Стогову, но узнал только, что подобную защиту взломать практически невозможно, не имея на руках нейрокристалла.

— Принеси кристалл, я тебе его вскрою, — пообещал Майк и отключился.

А Бладхаунд откинулся на спинку кресла и задумался.

Жанна Ивлева принесла откуда-то некий кристалл, который был очень нужен Кривцову. Кривцов вставил его в тело и достал, переписал память на свой компьютер. Свежие записи молчат — по крайней мере, молчит робот. Зачем он понадобился Кривцову? Ради памяти? У Кривцова есть кристалл, он-то наверняка смог получить код.

Ставил эксперименты? Насколько Бладхаунду было известно, именно этим и занимался Кривцов в свое время в институте. Для экспериментов нейрокристаллы можно было бы найти гораздо проще — и больше. В больницах и мастерских всегда есть старые кристаллы по символической цене. Те, от кого отказались родственники, ученические работы новичков-прошивщиков, неудачные эксперименты мастеров — да при удаче и должном упорстве нейрокристалл можно и на помойке найти.

А может, на место Жанна Ивлева должна отнести другой кристалл? Сейчас такой же, через пару дней он начнет темнеть и выцветать, через неделю станет бледным подобием оригинала, а через две покроется ржавыми пятнами.

Оригинальный кристалл Кривцов сбыть не мог — за ним пристально следили. Значит, если Бладхаунд прав в своих выкладках, то кристалл все еще у него. Значит, нужно продолжать слежку, и рано или поздно дальнейший путь оригинала будет ясен.

Как и дальнейший путь Жанны Ивлевой. С девушкой надо поговорить. Доверительно.

Телефон зазвонил словно в ответ на его мысли.

Институт мозга. Ему следовало бы догадаться.

Старая «тойота» Бладхаунда летела по ночному городу с максимальной разрешенной скоростью. Время вечерних пробок давно миновало, узкие улочки центра были пусты, ни машин, ни пешеходов — только мокрый снег крупными хлопьями. Бладхаунд припарковал машину на углу, где его ждали. Человек, одетый в теплый плащ, двинулся ему навстречу.

— Вышла? — спросил Бладхаунд.

— Нет, — ответил человек.

Успел.

— Может, другим путем?

— Нет тут других путей. И потом, туда она через забор лезла — стала бы она это делать, если бы был другой путь?

«Забор» обнаружился за углом. Не забор, а ворота, закрывающие въезд и вход во внутренний дворик. Металлические, тяжелые, запертые на ржавый замок размером с кулак Бладхаунда. Снизу оставалось сантиметров пятнадцать до асфальта, сверху, на высоте где-то двух с половиной метров, металлические прутья заканчивались заостренными зубцами. Похоже, когда-то поверх них шла еще и колючая проволока, но теперь об этом свидетельствовали только жалкие остатки у самых опор.

За решеткой ворот был крошечный дворик — заасфальтированный прямоугольник. Со всех сторон окруженный стенами. Три подъезда — и, скорее всего, четвертый, которого не видно под складом старой мебели и ящиков.

Цепочку следов, ведущую к воротам, и дальше за ними, уже присыпало мокрым снегом.

— Куда она вошла?

Человек молча указал на крайний справа подъезд.

— Жди здесь.

Бладхаунд быстро перебрался на ту сторону, в три прыжка оказался у двери. Медленно и аккуратно открыл. Дверь скрипнула, но больше не раздалось ни звука. Бладхаунд миновал крошечный тамбур и оказался в темном коридоре. В слабом свете, пробивавшемся с улицы, были видны двери с обеих сторон, но уже через несколько шагов коридор тонул в сплошной черноте.

Бладхаунд прислушался. Тишина. Он включил фонарик, осторожно двинулся вперед, и вдруг услышал голоса. Она раздавались впереди и будто бы снизу.

Лестницу найти оказалось нетрудно. Голоса стали громче.

— Нету, — скорбно стонал голос, который Бладхаунд уже слышал на аудиозаписях — голос первой полнофункциональной японской модели человеческого тела. — Она не принесла…

— Жанночка, — звал такой же голос. — Жанночка, очнитесь, милая! Жанночка!

— Умерла?

— Типун тебе на язык, Ваня! Жанночка!

— Не принесла…

Бладхаунд выключил фонарик, в темноте спустился по лестнице и выглянул в коридор этажом ниже. Здесь был свет. Шел он слева, и Бладхаунд скользнул вдоль стены в том направлении.

Оставаясь в тени, он видел решетку с густыми и толстыми прутьями. За ней были люди — четверо. На полу, молча и, похоже, без сознания, лежала девушка. Двое мужчин — одинаковых, с дальневосточными чертами — склонились над ней, третий рылся в принесенном ею рюкзаке.

— Господи, у нас ведь и лекарств нет! — сказал один из роботов. — И никого же… А этот разве позовет на помощь, душегуб! Иван Михайлович!

Рывшийся в сумке не повернулся, но настороженно замер.

— Иван Михайлович, кончайте бутылку искать, поищите лучше телефон.

— Э?

— А ну вас, дайте сюда!

И, не обращая внимания на бурный протест, вытряхнул из рюкзака Жанны все его содержимое. Посыпались карточки вперемешку с дамской мелочью. А вот телефона не оказалось. И нейрокристалла, заметил Бладхаунд, тоже.

На лицах роботов застыло озадаченное выражение.

Пора было действовать, и Бладхаунд выступил из тени.

— Кто вы? — спросил тот, что искал телефон.

— Сотрудник, — отрезал Бладхаунд. — Я услышал ваши голоса. Что с ней?

— По голове огрел, изверг, — ответил робот. — Ждал, ждал нашу девочку, а для чего ждал-то? Удрал сам, и Родиона Родионовича прихватил… А Жанночку ударил.

— Ключи есть? — спросил Бладхаунд.

— Ключи есть, а то как же! — ответил робот. Большой латунный ключ лежал между прутьями решетки. Бладхаунд наклонился за ним, открыл дверь, подхватил Жанну на руки и уложил с другой стороны от решетки. Собрал ее вещи в рюкзак, накинул на плечо.

Потом запер дверь.

Роботы молча глядели им вслед.

11. Кривцов

Кривцов смотрел на нейрокристалл, и ему чудилось, что тот смотрит на него. Смотрит неприветливо, нахмурив выступающие лобные доли, по которым неодобрительно пробегали красноватые вспышки. Кривцов взял кристалл в руки, и от его ладоней по бороздам разлилось светло-голубое сияние, а внутренности кристалла распустились палевым цветком.

Вещество уже выветривалось, Жанна, кажется, даже ничего не заметила. Хотя это наверное от волнения. Она слишком волновалась из-за этого кристалла, оттого ее собственный кристалл стал неприятного рыжего оттенка. Хорошо, что она торопилась. Поговорила с Ро и ушла. Сказала, что вечером зайдет.

Ро Кривцова не интересовал. Кристалл его нужен был, пожалуй, для одного — посмотреть, как сказалось на нем время. Достаточно было взглянуть на него один раз, чтобы понять, что семилетнее заточение на него никак не подействовало. Не стоило тратить на него свое время и свою кровь.

Кривцов оглядел комнату, остановившись взглядом на теле, беспомощно растянувшемся на диване. Наркотик заставлял солнечные блики плясать на теле голубым огнем, раскрытые глаза подсвечивал серебром, и только усиливал ощущение не-жизни, исходящее из тела глухими волнами. Кривцов видел, слышал, обонял их, чувствовал, как они достигают его собственного сознания и сковывают тело.

Электроника без личности, прозванная каким-то чудаком «адамом». За чистоту. За невозможность совершать добро или зло — тело не ведало добра и зла. Без мозга — этого искусительного яблока — нет выбора, нет личности, нет ангела или демона внутри.

Кривцов смотрел то на пустое тело, то на мозг в руках. Свечение погасло, и Кривцов разочарованно вздохнул.

Чем отличалось это тело от того, что хотел он создать? Безликое, безмолвное, не знающее мира, людей, не ведающее ни о чем… Разве не ставил он своей целью выйти за пределы личности, отказаться от своего «Я», покинуть систему координат, чтобы оглядеть мир и вернуться. Уйдя — остаться, полюбить без привязанности, стать никем — и всеми.

Нет, не так. Его путь — это брод через реку. От не-я на одном берегу до не-я на другом, сквозь мутную воду осознания, через быстрое течение сквозь коридоры реальности, из которого выбраться почти невозможно, но необходимо. От не-существования яйцеклетки до не-существования бога.

Чувствуя себя богом, Кривцов откинул крышку и привычным движением опустил кристалл в тело.

Кривцов стоял у метро и курил. Чувствовал он себя отвратительно — ноги промокли, куртка не грела, с волос текло. Снегом поверх слякоти зима душила осень, а Кривцову казалось, что душили его самого. Он не любил осень и терпеть не мог зиму, и их беспросветное противостояние вызывало в нем легкую тошноту.

Толпу Кривцов тоже не любил. Но стоял он у самого входа в метро, так что кто-нибудь то и дело задевал его, толкал, требовал уйти с дороги или подержать дверь. Кривцов закрыл глаза, затянулся поглубже и попытался отрешиться. Он представил, как выдыхаемый им серый дым заволакивает вход в метро, людей, шумный городской транспорт. Теперь мир стал молчаливым, монохромным и пустым.

И любить его стало намного проще.

Писк телефона прервал его медитацию. Кривцов придержал сигарету зубами и прочитал сообщение: «300 м направо, по пер., в арку. Тч. на прик., за пер. N».

Кривцов двинулся по указанному маршруту. Повернул направо от метро, прошел триста метров и увидел пешеходный переход, за которым виднелась арка в длинном, на весь квартал, здании. Пройдя в арку, Кривцов принялся искать глазами то, что могло бы оказаться «тч. на прик.». Его взгляду открылся довольно тесный заасфальтированный дворик, со всех сторон огороженный домами. Попасть в него можно было двумя путями — через арку, как Кривцов, или через калитку с другой стороны. Несколько дверей в подвалы, старый автомобиль, проржавленный и покрытый свежим снегом, и — тишина, будто не в центре Москвы оказался Кривцов, а на окраине спального района. Даже шум проспекта не проникал через толстые стены старых зданий. До ушей Кривцова донесся шум какой-то возни. Собаки? Этого еще не хватало.

Кривцов затянулся, бросил окурок в слякоть.

«Тч. на прик.» — тачка на приколе? По крайне мере больше ничего не подходило. Кривцов привычно огляделся, обошел машину — и увидел, как кто-то, принятый им поначалу за собаку, ощупывает номерной знак автомобиля. Заметив Кривцова, воришка разогнулся и бросился бежать.

— Эй! — Кривцов бросился следом.

Беглецу не повезло. Решив, видимо, что во дворах безопаснее, он побежал к калитке, и столкнулся нос к носу с полной женщиной, неторопливо проносившей через узкий проход объемные сумки. Он дернулся было назад, но Кривцов схватил его за плечо.

— Отдай! — потребовал он.

— Чего отдать-то? — воришка смотрел на Кривцова перепуганным взглядом.

— То, что взял, отдай!

— Я-то? Я ничего не брал! — он попытался отпихнуть Кривцова, но для того, чтобы оказать достойное сопротивление, надо было разжать правый кулак и выпустить добычу. На лице воришки отразился мучительный выбор.

— Отдай, — сказал Кривцов. — Поделюсь.

— Брешешь.

— Откуда ты про тайник узнал?

— Видел. Как это… как прятали, видел. Парень, рыжий такой, в камуфляже. Как только он ушел, я и подумал… Что у тебя там? Барахло, небось?

— Мефедрон.

— Уууу, — на лице воришки мигом отобразилось сожаление — скорее всего, о том, что не успел найти пакетик пораньше.

— Аккуратнее надо быть, — посоветовал Кривцов. — В следующий раз может действительно героин попасться. Мне не жалко, но с опиатами лучше не связываться.

— Угу, — снова пробормотал парень и обмяк.

— Ну? — Кривцов ослабил хватку и выжидающе посмотрел на него. — Я, я же сказал, поделюсь.

Парень медленно протянул руку и сунул Кривцову в ладонь мятый пакетик. Кривцов тщательно исследовал упаковку — пленка была влажная, то ли от погодных условий, то ли от потных ладоней воришки, но, главное, целая. Кривцов поднял глаза и увидел, что парнишка смотрит на него, а за глазами — Кривцов тут же забыл про мефедрон — ярко сияет нейрокристалл.

— И чем занимаешься? — спросил Кривцов, сидя на полу в обшарпанной кухоньке у нового знакомого и чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Он кивнул сам себе — не прогадал. Он ощущал редкое расположение к собеседнику и желание свернуть горы, но гор под рукой не было, поэтому приходилось просто говорить.

— Да всем понемногу. Я, знаешь, птица свободная. Хочу — летаю, хочу — в гнезде сижу, хочу — сру кому-нибудь на голову.

Кривцов рассмеялся.

— Нет, правда! Вот прошлым летом листовки у метро раздавал, потом курьером устроился, потом надоело деньги дяде отдавать — так я взял гитару и пошел по электричкам. Пою я хорошо, репертуар проверенный, ну, знаешь, такой, чтобы эти дачники слезы пустили, барды там, или про любовь, или вот, моя коронная-то была, про маму… Как там… «Мама… мама..» Тьфу, блин, забыл. Но все рыдали, зуб даю!

Он сосредоточенно замолчал, пытаясь вспомнить слова песни, но слова не вспоминались, и он запел «на-на-на», барабаня пальцами по столу. Голос у него оказался и впрямь очень приятный — сильный и чистый, Кривцов легко мог себе представить этого парня с гитарой, бродящего по вагонам и вгоняющего в слезы стареющих домохозяек.

— А потом я так и сказал себе, мол, Илюха — это я, Илюха, — а давай-ка ты попробуешь остепениться. Ну я и попробовал — устроился барменом. Хорошо зарабатывал, между прочим, чаевые неплохие, иногда кто косячком угощал. Но надоело. Мне вообще все быстро надоедает.

— Это правильно, — сказал Кривцов. — Нельзя привязываться.

— К чему привязываться?

— Да вообще ни к чему. Любить надо, а не привязываться.

Илюха посмотрел на него, соображая.

— Это ты хорошо сказал, — одобрил, наконец, он. — Только я, знаешь, предпочитаю не задумываться. Я живу, как живется. Жизнь-то, знаешь, штука классная, если не задумываться. Если не думать, как оно там будет, так и получается, что будь что будет, верно?

— Верно, — подтвердил Кривцов. Нейрокристалл Илюхи расцветал перед ним — сквозь серебристую оболочку виднелись нежные лепестки, голубые, палевые, золотые. Да, явно стоило его угостить. Поистине, великолепный образец. Кривцов смотрел на него и чувствовал единение с миром.

— А сам-то чем занимаешься? — спросил Илюха.

— Я — бог, — просто ответил Кривцов. Слова вырвались сами собой, но были правильными, он это чувствовал. Сейчас, с Илюхой, можно говорить все, что угодно. Ему было хорошо. Он был богом и любил весь мир. Даже слякоть за окном.

— А что делают боги? — спросил Илюха.

— Любят.

— Кого?

— Всех.

— И меня?

— И тебя.

— Ну и идиот, — сказал Илюха, и Кривцов не обиделся.

— Ты, ты тоже — бог, — сказал он. — Ты свободен, ты не привязываешься к своему туннелю реальности, а значит — ты находишься везде и одновременно нигде. Ты не оцениваешь происходящее, выпадаешь из системы отсчета. А значит, воспринимаешь мир без искажений, накладываемых твоим сознанием. Искажений, которые мешают тебе любить этот мир, вроде грязи под ногами или девицы, от которой никак не удается отделаться. Понимаешь?

— Неа, — сказал Илюха. — Я же говорю, я не задумываюсь. Это моя позиция, понимаешь? Пырин… Прын… принципиальная.

— Значит, ты бог— слепец. Бог эгоист. Ты можешь сделать мир лучше, но не хочешь, потому что предпочитаешь не задумываться. Правильно это, как по-твоему?

— Неа, — снова сказал Илюха. — Я не бог. Слушай, ну какой я бог, если я сегодня твою скорость потырил? Не укради, все такое. Я — далеко не ангел! Вот ты — другое дело. Всепрощение, не иначе! Я б себя за такое знаешь как бы уделал? Как бог черепаху…

— Погоди, — остановил его Кривцов. — причем тут я, ты? Мы все — одно.

— Вы — это кто?

— Мы. Ты, я. Боги. Все, кто смог вырваться. Это в мире есть ты, я и прочие. А там, за его пределами — есть только мы, — Кривцов откинулся на спинку кресла и закурил. — Представь много-много лиц. Разных. Красивых, уродливых, женских, мужских — всяких. Знаешь ли ты, какое лицо покажется нам самым красивым? Твое? Мое?

— Ну, не твое уж точно!

— Это правда, — Кривцов улыбнулся. — Самым привлекательным нам покажется лицо, которое получится, если все эти лица свести воедино. Понимаешь? Самое усредненное и будет самое красивое. Странно, да? Мы же все — индивидуальности и гордимся этим… Но долбаная природа считает иначе. Или зайди в любую церковь, посмотри на нейрокристалл Христа… Он белый. Кто-то говорит — серебряный, кто-то утверждает, что он меняет цвет, но это все ерунда. Он — белый. Как свет, собранный из всех оттенков спектра, так и спаситель собрал в себе все возможные нейрокристаллы — от грязно-серых и насквозь проржавленных до почти неотличимых от его собственного. И это, — Кривцов наклонился, чувствуя, как заходится сердце и потеют ладони, — знак для нас. Мессия — всего лишь тот, кто вобрал в себя весь мир, все его проявления. Не я, не ты, не они — мы. Если опуститься до обывательского мировоззрения, то можно сказать: все накопленное человечеством добро, и зло тоже. Но поскольку добро и зло — понятия искусственные, созданные человеком, от морали вообще придется отказаться. Праведник — не более, чем тот, кто собрал в себе все грехи…

Домой Кривцов добрался затемно. Утренний снегопад сменился холодным дождем. Эйфория осталась в прошлом, вызвав острое сожаление — как он умудрился отдать целый грамм случайному знакомому?

У подъезда его ждала Жанна.

— Тебя не было, — сказала она. — Я хотела… забрать Ро.

Как не вовремя!

— Прости, — сказал он. — Неожиданно возникли дела.

Мокрый, с распухшей от дождя и злости головой, он наконец открыл дверь своей квартиры. Стащил мокрые ботинки, стряхнул с волос лишнюю влагу, швырнул куртку в ванную.

Кристалл Ро лежал на столе. Кривцов отдал его Жанне. Не успел закрыть за ней дверь, как позвонила Ольга.

— Мы можем увидеться завтра? — сказала она холодно. — Надо поговорить.

Пришлось согласиться, поскольку иначе разговор затянулся бы надолго.

Кривцов прошел в свою комнату и повалился на диван.

— Скажи мне, Веня, — сказал Андрей, появляясь на пороге, — ты хотя бы дал себе труд просмотреть память Родиона?

— Что?

— Память Родиона. Ты перекачал ее в свой компьютер, и..?

— Кофе… Если хочешь поговорить — сделай кофе.

— Будет сделано. Хозяин, — процедил сквозь зубы Андрей и вышел.

Вернулся он с чашкой. Кривцов со вздохом сел на диване и сделал большой глоток. Кофе был горячим, и он закашлялся, пролив большую часть на свитер.

— Черт!

— Так что с памятью? Или ты, пока меня не было, устроил себе марафон на всю неделю?

— Я, я переписал память, но не смотрел. У меня было много… другой работы.

— Ага. Веня, я тебе не баба, мне можешь не врать. Значит, память ты не смотрел.

— Да что в ней может быть такого? — разозлился Кривцов. — Я хотел взглянуть на то, что этот кристалл из себя представляет. Но тут Левченко был прав — он не изменился. Совсем.

— Вот кстати о Левченко, Веня…

Зазвонил телефон. Андрей потянулся к трубке, но Кривцов простонал:

— Не надо. Это наверняка она. Видеть ее не могу… Опять будет спрашивать, почему я не звонил целую неделю.

— Вселюбящий ты мой, — улыбнулся Андрей.

— Я всех люблю, — устало ответил Кривцов. — По крайней мере, пытаюсь. Только люди не хотят, чтобы их любили. Люди хотят владеть. Скажи, Андрей, почему они так упорно сопротивляются моим попыткам сделать из них людей?

— Может, потому, что они хотят сами решать, кем им быть?

— Ну и дураки. Я предлагаю им путь в бессмертие!

— Кстати о бессмертии, Веня…

Кривцов скривился, отставив чашку.

— Завтра. Все завтра.

12. Ро

Ро всплывал, боясь задохнуться воспоминаниями. Он снова слышал треск разрезаемых холстов и голоса. Снова горел «Адам». А потом Ро открыл глаза.

Помещение было незнакомым — пыльное, заставленное мебелью так, что едва оставалось место для его тела. Макушкой он упирался в шкаф, а ноги вытянулись под столом. Тусклый свет пробирался к его лицу сквозь лес из ножек перевернутых стульев. Снежными хлопьями в воздухе парила пыль. Захотелось чихнуть. Но тело этого не умело, и мозг переключился на другие задачи.

— Очнулся? — спросил знакомый голос. Ро повернулся на звук и обнаружил Бунтаря сидящим на столе неподалеку.

— Мы где? — спросил Ро в ответ.

— Мы удрали, Ро! — сказал Бунтарь, и в голосе его мелькнуло торжество.

Правда, и беспокойство тоже.

— Мы? Все? Но как?

— Не все. Только мы с тобой. Я вышел сам и вынес твое тело…

— Жанна? — Ро приподнялся на локте, вызвав этим недовольное кряхтение навалившейся на него табуретки, и стукнулся головой о ящик. Бунтарь смутился:

— Да… Я был на взводе и немного не рассчитал сил. Хотел поговорить, взял ее за руку… старался мягко…

— Старался?

— Я хотел объяснить, она стала кричать, я… Неудобно получилось. Наверное, я чуть-чуть перестарался…

— Что?!

— Я вернулся, — быстро сказал Бунтарь. — Сразу же, как принес тебя сюда, вернулся. Ни ее, ни ее сумки не было, решетка опять была заперта. Она ушла, Ро, понимаешь? С ней все в порядке.

Ро поднялся. Сделать это, не нарушив хрупкое равновесие, в котором пребывало все вокруг, оказалось сложно, но Ро справился.

— Я пойду проверю.

— Погоди, Ро. Нас могут хватиться и искать.

— Кто? Нет, послушай! Разве что Жанна, ну так как раз ее я и хочу найти.

Найти бы только проход…

— Стой, идиот!

Бунтарь схватил его за руку:

— Кто, по-твоему, вытащил из этого, — он ткнул себя в грудь пальцем, — тела Стаса и вставил меня? Жанна?

— Жанна бы никогда… — бросился на защиту Ро, но договорить не успел.

— Тогда кто? Кто, Ро?

Ро почувствовал, как снова гудит голова. Стас… Пришлось подождать, пока внешняя память предоставит мозгу полную информацию.

— Пойми, Ро, — мягко сказал Бунтарь, — я должен был убежать. Кому-то я нужен, нужен живым и в клетке. Зачем и кому — я не знаю. Ждать, пока за мной придут — не хочу. Я не хотел умирать, но меня не спросили, и раз уж так вышло, что я воскрес, то буду жить по-своему.

— А я тебе зачем?

— Ты мне показался самым живым из всей этой компании. Ты же и сам пытался убежать.

— Я просто съездил… в гости.

Они помолчали.

— Ты можешь вернуться, — сказал, наконец, Бунтарь.

Ро не ответил. Голова гудела. Он не справлялся с ситуацией. В его голове не складывались кусочки картинки, и чем усерднее он пытался их уложить, тем больше не понимал.

— Где мы? — спросил он, наконец.

— В институте мозга, в заброшенном крыле. Мы всего-то поднялись на пару этажей повыше. Здесь… тише!

Он замолчал и прислушался. Ро тоже затих. Сквозь гул в голове он услышал чьи-то шаги. Свет погас — видимо, Бунтарь выключил светильник. На минуту стало темно, затем в их укрытие пробрался другой свет — желтый, узкий луч пробежал по задранным к потолку ножкам стульев. Бунтарь замер, боясь, что движение выдаст его. Ро тоже застыл в неудобной позе, в кои-то веки радуясь электронному телу. Свет наползал медленно, словно зависшая в воздухе пыль была для него существенной преградой. Вот пятно света замерло, и снова продвинулось вперед. Ро скосил глаза и увидел силуэт медленно пробирающегося человека. Человек шел к ним.

«Он слышит нас, — подумал Ро. — Голова же гудит… И голоса, наверное, слышал.»

Ро лежал ни жив ни мертв от страха, когда вдруг уловил тихий шепот Бунтаря:

— Толкай со всей силы на него…

Ро повернулся, зацепился на ножку какого-то стула, нажал. Загрохотало. Гора стульев сдвинулась с места, свет ударил в глаза. В его сиянии возникла фигура Бунтаря. Вооруженный трехногой табуреткой, он шел на непрошеного гостя. Тот вскинул руку и пытался что-то сказать, но не успел. Раздался удар. Свет ушел в сторону.

— Скорее, Ро! — крикнул Бунтарь.

Ро вскочил на груду вещей, отпихнул ногой с дороги стул и, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, сиганул на человека. Тот не упал, поддерживаемый мебельной пирамидой, Ро приземлился сверху, прижав его к этой шаткой опоре. И тут почувствовал руки на своем горле. Ро задрожал, по телу пробежала судорога. Он замер, боясь легким движением спровоцировать незнакомца. Словно сквозь вату до него донесся звук, странный, будто из другой жизни. Неужели среди столов и стульев среди институтского барахла затесалось пианино?

— Кончайте цирк, ребята! — раздался голос Бунтаря, неожиданно близко, у самого уха Ро. Несколько секунд напряженного гула в голове — и Ро понял. Говорил тот, кто напал на них.

Хватка ослабла.

Ро отступил. Ему стало стыдно. Перепугался, а ведь едва ли его можно так просто задушить.

— Кто ты? — спросил Бунтарь, подойдя к незнакомцу вплотную и глядя ему в глаза.

— Я хотел вас вытащить, — откликнулся тот, снимая со спины рюкзак. — Но вам помощь не понадобилась. Разве что вот!

Незнакомец, не обращая внимания на Ро, достал две теплые куртки с капюшонами, бросил на груду стульев. Поверх них лег бумажник и пара цветастых шарфов.

— Одевайтесь! На улице холодно. Вы будете привлекать внимание.

Ро с неприязнью посмотрел на куртки, не желая принимать помощь чужака. Бунтарь стоял, мрачно глядя на непрошеного гостя:

— Кто ты? Откуда ты знаешь про нас?

Незнакомец бросил взгляд на часы и слегка поморщился — впрочем, может, Ро и показалось.

— Я живу у одного нашего общего знакомого, — он бросил взгляд на Ро. — Ты был в этом теле! У Кривцова сохранилась твоя память и код к ней. Я позволил себе заглянуть. Я тоже устал сидеть взаперти!

Ро дернул плечами. Он не знал, как реагировать. Что надо чувствовать, когда кто-то чужой покопался в твоей памяти? Голова загудела, но ответа не пришло — при жизни с Ро никто так не поступал.

— И ты решил нам помочь? — спросил Бунтарь.

— Да. Я хочу свободы! Вы тоже. У меня есть то, что необходимо для существования — крыша над головой, деньги, доступ к информации. Но у меня связаны руки! Вы поможете мне развязать их.

— И какие твои условия?

— Договориться и действовать! Иначе место нам всем будет на свалке!

И он посмотрел на Бунтаря взглядом, от которого Ро стало не по себе. До него дошло вдруг, что он не знает о Бунтаре ничего, а об этом новеньком — еще меньше, и ввязывается в авантюру, которая не приведет, скорее всего, ни к чему хорошему. По крайней мере, его, Ро, авантюры, никогда ни к чему хорошему не приводили.

Бунтарь тем временем надел куртку, завязал поверх шарф, капюшон надвинул на лицо и жестом велел Ро сделать то же самое. Ро почувствовал себя задетым. Бунтарь не спросил его, когда выволакивал адама из каморки мимо бесчувственного тела Жанны, а теперь его внимание и вовсе переключилось на незнакомца. Как его зовут-то?

Бунтарь, видимо, подумал о том же.

— Эй! — окликнул он уже повернувшегося к выходу робота. — Как тебя называть?

— Андреем, — усмехнулся тот и вышел.

Ро и Бунтарь пошли за ним.

Спустившись на один пролет, Ро с некоторым сожалением покинул лестницу — там, ниже, находилась уютная и безопасная каморка, а переживаний последнего вечера — ночи? Суток? Сколько времени-то прошло с тех пор, как Жанна принесла сюда его нейрокристалл? — хватит на год вперед. Если расходовать экономно.

— Ро! Где ты там? — обернулся Бунтарь, и Ро, вздохнув, отправился за ними.

Андрей снова посмотрел на часы.

— Пешком пойдем, — сказал он. — Здесь часа два.

Ночь была по-зимнему длинная, улицы — пустые. Мокрые следы тут же присыпал усилившийся снегопад. Шли молча, каждый думал о своем. Ро пытался представить, что ждет его дальше, но не мог спрогнозировать события даже ближайшего утра. Тогда он решил вовсе ни о чем не думать, и просто шел, любуясь танцем снежинок в свете фонарей.

Ро вздрагивал, если вдруг кто-то появлялся, выскальзывая из темноты в очередное пятно света, и напряженно всматривался в каждого прохожего, опасаясь встретить его пристальный взгляд, усмешку, испуг. Но до них никому не было дела.

Андрей не обманул и через два часа они были на месте. Куртка на Ро промокла, вода затекла за шиворот. Ро надеялся, что она не способна повредить его электронному телу. Было холодно. Вслед за Андреем Ро и Бунтарь поднялись на третий этаж. Андрей открыл дверь своим ключом. Прислушался, вгляделся куда-то в темноту.

— Тихо и быстро, — сказал он. — За шкафом сразу налево.

Ро прошел в прихожую, зацепился за торчащий из дверной коробки гвоздь, чуть не упал, но устоял на ногах и, наконец, оказался в комнате, где совсем недавно жил сам. Рука сама потянулась к выключателю — вспыхнул свет. Ро огляделся. Здесь ничего не изменилось, даже мольберт и холсты его стояли, аккуратно сложенные, у стены. На том, что был ближе всех к двери, был написан раскинутый крестом человек. Лица у него еще не было.

Ро отвернул его к стене.

Андрей пропустил в комнату Бунтаря и вошел сам. Плотно прикрыв дверь, обернулся к гостям, и Ро смог, наконец, разглядеть его. Тело нового знакомого не отличалось от тела Ро или Бунтаря, хотя Ро отметил прямую осанку и подбородок, слегка выдвинутый вперед, отчего вид у Андрея был решительный и упрямый. Джинсы с пузырями на коленях и рубаха с залатанными локтями были теми же, что Ро уже видел на Кривцове, в тот день, когда оказался здесь впервые.

— Устраивайтесь! — Андрей указал гостям на диван.

— А где…? — начал Бунтарь. Андрей оборвал его:

— Спит. И проспит еще долго. Вам не нужно о нем думать! Это моя проблема!

Андрей говорил коротко и с напором, казалось, что он силой выталкивает из себя слова. Он помолчал, прислушиваясь, потом заговорил снова:

— Он не заходит ко мне. Не интересуется ничем, кроме себя. Он слабый человек. Жалкий, я бы сказал.

Ро заметил странный взгляд, брошенный на Бунтаря.

Бунтарь же, казалось, задумался.

— Жалкий, говоришь? Раньше никто не посмел бы назвать его жалким.

— Старый приятель? — понимающе усмехнулся Андрей.

— Я не хочу играть в загадки, — Бунтарь встретил его взгляд. — Мы знакомы?

Андрей улыбнулся.

— Пожалуй, да. Ты выбрал такую вызывающую кличку, что я начал сомневаться в том, что это ты!

— Возможно, стоит представиться.

— Возможно. Андрей Разумовский.

— Родион Светлов, — тихо ответил Ро, смутно догадываясь, что его имя никому не интересно.

Бунтарь покачал головой, улыбнулся каким-то своим мыслям:

— Александр Левченко.

Ро сидел на диване, стараясь вжаться в спинку. Разумовский оседлал стул и, положив подбородок на спинку, рассматривал гостей. Бунтарь — Левченко — устроился в углу напротив, руки на коленях, голова запрокинута.

— И ты, Андрей, все еще хочешь свободы? — спросил он наконец.

— А ты? Все еще считаешь бессмертие злом? — порывисто ответил Разумовский. — Теперь ты сам сдох!

— Мы не можем измениться, — слабо улыбнулся Левченко. — Я сам это доказал, и, знаешь, эта теория до сих пор кажется мне неоспоримой и блестящей.

— Ты сдох из-за нее! Из-за своей идиотской упертости! Не дороговата ли идейка?

Левченко промолчал, по прежнему глядя в потолок. Разумовский понизил тон:

— Думаешь, надолго ты пережил меня?

— Думаю, нет. Я не знал о твоей смерти.

— Забавно, да? — мрачно рассмеялся Разумовский. — Гениальный ученый и политик и лидер оппозиции сдохли одновременно. За идею, чтоб ее! Проверяй теорию на практике, Левченко! Авось Кривцов был прав, и найдется лазейка.

— Как я понимаю, он не нашел ее за шесть лет?

— Думаешь, он искал? Он трахал баб, считая каждую из них очередным идеалом! Он был так искренен в своем восхищении, что ему отдавались даже самые добродетельные! Он запутался в галлюцинациях и уверял, что ищет путь — конечно же, единственно верный! Искал кристаллы на помойке, перепрошивал их собственной кровью, взятой под кайфом. Они менялись, да. Ненадолго.

Левченко покачал головой:

— Идеал на кончике иглы, счастье на расстоянии трипа… А ведь был неплохой ученый.

— А кто виноват?! Если бы не твоя упертость, был бы твой Венечка в шоколаде!

— Ничего бы не изменилось. Пойми, Андрей, они не развиваются! Не растут! Не меняются! Это пытка! Это та же клетка, только не вовне, а внутри!

— Ты сам сейчас — такой, — Андрей вскочил и прошелся по комнате. — И где они, эти прутья? Ну, где? В тебе говорит живой Левченко!

— А в тебе — живой Разумовский. В том-то и беда! Ты навсегда останешься кем-то, кем уже не являешься.

— Ладно, — Разумовский упал на диван рядом с Ро. — Ты здесь. Ты удрал из клетки и вытащил вот его. Зачем?

— Видишь ли, — после недолгого раздумья сказал Бунтарь, — я привык быть по другую сторону решетки.

Разумовский хмыкнул.

— Мне нужно время, — сказал Бунтарь, снова уставившись в потолок. — Я хочу понять, как изменился мир.

— Нахрена? Если ты так уверен в своей драгоценной теории? Ты же все равно не изменишь ни себя, ни своего отношения к ситуации!

— Отношение — штука двусторонняя, — возразил Бунтарь. — Любой эксперимент зависит от условий. Я неизменен, но не знаю, как я отнесусь к изменившемуся миру.

Разумовский повернулся к Ро:

— А ты что скажешь?

Ро не ждал вопроса и не сразу понял его. Гудение в голове заглушало остальные звуки, и его удивляло, как эти двое не замечают этого.

Ему задали вопрос. Надо было отвечать.

Ро скользнул взглядом по холстам у стены, по терминалу, мигающему одиноким огоньком, по всей этой комнате, знакомой и незнакомой одновременно, и понял, что не знает, чего хочет.

— Я не хотел жить, но жил, — сказал он неожиданно глухим голосом. — Я, как мне объяснили, не хотел умирать, но умер. Не хотел воскресать, но воскрес. Наконец, раз уж мне не оставили выбора, я хотел жить, но не жил… И я всегда хотел ничего не хотеть, но постоянно хотел, а теперь, когда у меня едва ли не впервые спрашивают, чего я хочу, я понимаю, что не хочу ничего.

Ро посмотрел на Бунтаря, затем на Разумовского. Тот расхохотался, потом хлопнул в ладоши:

— Ладно, разбирайтесь! Только побыстрее! Знали бы вы, как мне надоело просиживать тут штаны.

Втроем в одной комнате оказалось неуютно. Теперь день и ночь сменяли друг друга привычным Ро способом, но облегчения это не приносило. Он постоянно чувствовал на себе чей-то взгляд. Он пытался писать, но отступился. Оправдался тем, что творчество — процесс интимный, и уловил сочувствующий взгляд Бунтаря.

Кривцов действительно не мешал и, кажется, даже не подозревал о непрошеных гостях. Он много спал, часто звал Андрея и требовал говорить с ним, варить ему кофе или прибирать. Разумовский возвращался злой и бросался на Левченко. Порой Кривцов включал музыку начала века и слушал ее, лежа на кровати, раскинув руки в стороны и закрыв глаза. Однажды к Кривцову приходила женщина. Они долго разговаривали, потом кричали друг на друга, а потом занялись любовью. Затем женщина ушла, а Кривцов лег спать. С нетерпением и странной ревностью Ро ждал, что появится Жанна, но она не приходила.

Ро было неловко от того, что приходится становиться невольным свидетелем чужой жизни, но остальных это, кажется, никак не смущало.

Разумовский сказал, что кто-то из них обязательно должен быть дома. Кривцов может в любой момент позвать Андрея и не должен заметить подвоха. Остальные свободны в своих действиях. Дежурили при человеке по очереди.

Все понимали, что если и выходить на улицу — то ночью. Ро выходил часто — каждую ночь, если не была его очередь сидеть дома. Наступающая зима и темнота лишали мир красок, оставляя ему графику голых ветвей, пустынных улиц и одиноких силуэтов. Ро дышал полной грудью, и гул в голове отступал.

Разумовский уходил иногда. Куда и зачем — никому не докладывал.

Левченко просиживал долгие часы перед терминалом, изучая новый мир, выраженный в пикселях. Стопка бумаги, принесенная Разумовским, быстро таяла, зато росла другая, в которой каждый лист был исписан мелким и совершенно нечитаемым почерком ученого. После работы Левченко выглядел больным и ложился отдыхать. Как-то раз, поймав на себе взгляд Ро, Левченко вздохнул:

— Мне очень трудно запихивать в себя эту информацию, Ро. Трудно, но совершенно необходимо. Только так я смогу принять правильное решение.

Ро оглянулся на дверь — Разумовский зачем-то понадобился Кривцову и оставил их одних — и спросил, пользуясь внезапной откровенностью ученого:

— Скажи, у тебя голова гудит? У меня бывает, приступами, и в последнее время все чаще и чаще. Как головная боль… только хуже, во много раз хуже, потому что я начинаю забывать, кто я. Может, я болен? Ну, в смысле… — он замялся, но Бунтарь понял его.

— Свопинг, — сказал он. — Чтобы жить настоящим, твоему мозгу недостаточно информации, накопленной при жизни. Он вынужден подкачивать данные из внешней памяти. Кристалл способен работать очень быстро, а вот механическая память — нет. И чем больше информации поступает извне…

Он прикрыл глаза. Ро подождал, потом спросил:

— Чем больше информации, тем… что?

— Чем больше информации, чем активнее ты ее используешь, тем труднее тебе ее обрабатывать и жить настоящим. С каждым днем приходится подгружать все больше и больше, до тех пор, пока…

Левченко снова умолк, прислушиваясь.

— Пока что? — прошипел Ро и схватил его за плечо, выводя из задумчивости.

Но в этот момент в комнату вошел Разумовский, и Ро отвернулся к окну.

13. Бладхаунд

Бладхаунд ждал.

На пороге появилась Тоша.

— Как она? — спросил Бладхаунд.

— У нее сотрясение мозга. Пришла в себя, чувствует себя плохо. Для лечения таких недомоганий моих знаний может не хватить. Для таких случаев существуют больницы.

— Сотрясением мозга она могла и не отделаться.

Бладхаунд поднялся.

— К ней нельзя, — Тоша преградила ему дорогу. В режиме сиделки она была чересчур заботлива. Но модуль подключался только полностью, и, значит, к медицинским умениям прислуги прилагались определенные паттерны поведения. Пришлось оправдываться.

— Мне нужно поговорить с ней. Ей может угрожать более серьезная опасность.

Тоша зависла на минуту, взвешивая все «за» и «против», и, наконец, медленно отступила.

— Я прилепила на нее датчики. Если изменятся показатели, я не допущу дальнейшего разговора.

Бладхаунд согласился. Подумал было, не перевести ли Тошу в рабочий режим на время разговора, но потом решил, что не стоит. В конце концов, девушке досталось, а ухудшение ее самочувствия вовсе не в его интересах.

Он зашел в комнату. Жанна лежала, отвернувшись к стене, но, почувствовав присутствие чужого, повернулась и попыталась встать. Выглядела она плохо. Слишком бледная, дышит неровно. Слабая.

— Лежите. Вам надо лежать.

Он ждал вопросов, или обвинений, но она просто молча смотрела на него. Она все-таки приподнялась и теперь полулежала, не сводя с него глаз. Бладхаунд уселся на пол в дальнем от кровати углу — пусть видит, что он не собирается причинять ей вред.

— Как вы себя чувствуете?

Молчание.

— Я должен извиниться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Мы незнакомы, и ваше появление здесь должно казаться вам как минимум странным. Я готов объясниться.

С минуту просто молчание, затем — легкий, едва уловимый кивок.

— Меня называют Бладхаунд, — сказал он. Имя ей, похоже, ничего не говорило. — Мне пришлось некоторое время наблюдать за институтом мозга. Были обстоятельства. Я знаю о ваших друзьях. Вам не стоит меня опасаться. Я обнаружил вас и привез сюда. Мог бы — в больницу, но вы сами понимаете, что в данных обстоятельствах это было бы небезопасно. Мой домашний робот обладает нейрокристаллом сиделки. Я постоянно обновляю модули. Вам удобно?

Он нехотя кивнула.

— У вас есть вопросы? — спросил Бладхаунд. — Задавайте, я отвечу.

Она снова кивнула. Задумалась. Потом спросила, хрипло и коротко:

— Стас?

— Не понял вопроса.

— Это вы вытащили кристалл Стаса? Зачем?

— Это был не я.

Есть еще Стас. Бладхаунд мысленно сделал пометку.

В комнату бесшумно вкатилась Тоша, дала Жанне что-то выпить и удалилась.

— Жанна, — успокаивающим тоном заговорил Бладхаунд. — Мы с вами на одной стороне. Я никого не разбирал.

Это правда.

— Я — искусствовед. Занимаюсь нейрокристаллами. Их эстетической ценностью. И ничем больше.

Диплом даже демонстрировать не надо — вон, стоит на полке. Тоша поставила, «для красоты». Бладхаунду было все равно.

— Я занимаюсь поисками одного редкого кристалла.

Верит. Бладхаунд убедителен.

— Поиск привел меня к институту мозга.

Открыла рот. Бладхаунд замолчал. Ждал. Она наконец заговорила.

— Этот ваш кристалл оказался живым? Но ведь они же… как люди…

— У меня нет уверенности, — сказал Бладхаунд, — в том, что я напал на верный след. Я надеюсь, вы поможете мне это выяснить.

— Вы их… убьете? Ради кристалла?

Бладхаунд сам не знал. Он, как собака, должен пройти по следу. Привести хозяина к добыче. А что хозяин с ней будет делать — не его забота.

— Нет, — сказал он, наконец. — Кристалл в теле — даже интереснее. Для искусствоведа.

— Их… надо защитить. Они сбежали и будут делать глупости… Они же вне закона! Их надо найти…

— Это моя работа, — сказал Бладхаунд. — Я ищейка со стажем. У меня большие связи. Я смогу защитить их. И вас.

— Меня?

— Вы говорили про некоего Стаса. Его поменяли. Не вы, и не я. Кто? Значит, кто-то еще в курсе.

Жанна кивнула.

— Теперь роботы сбежали. Цели их неизвестны, но вряд ли они собираются сидеть тихо. Значит, будет шум. Те, кто имеет к ним доступ, могут обвинить в этом вас. Вы не думали об этом?

Не думала. Побледнела, позеленела даже. Руку к горлу поднесла — тошнит?

Влетела разъяренная Тоша.

— Я же говорила — не беспокоить больную! Ей нужен покой. Хватит разговоров!

— Нет! — это Жанна. — Нет, пожалуйста… мне надо знать…

— Чуть-чуть осталось, Тоша, — примирительным тоном сказал Бладхаунд.

Тоша не сразу, но скрылась за дверью.

— Вам не надо бояться, — сказал Бладхаунд. — Я могу защитить вас. И ваших друзей тоже. Но мне понадобится помощь.

— Какая?

— Когда заменили кристалл Стаса?

— Недели… дайте вспомнить… с месяц, наверное… чуть меньше.

Как раз тогда пропал кристалл Разумовского.

— Вам известно имя того, кто появился вместо него?

— Имени… нет, он не говорил… Мы звали его Бунтарем.

— Тот, кто бежал сегодня — Бунтарь?

— Да.

— Ему кто-то помогал?

— Не знаю.

— Еще вопрос. Вы сегодня пришли к роботам. У вас был с собой нейрокристалл одного из них?

— Откуда вы… да, был.

— Я так и думал.

Бладхаунд поднялся.

— Спасибо, Жанна. Больше я не стану мешать вам отдыхать. А то Тоша меня побьет, — он растянул губы — улыбнулся. — Как только Тоша позволит, я отвезу вас домой.

Он приканчивал третью чашку кофе, когда раздался, наконец, звонок.

— Что там? — коротко спросил он.

— Вышли. Точнее, сначала один вошел, через час где-то как вы уехали, а только что вышли. Трое.

— Можешь их описать?

— Невысокие, щуплые и какие-то… одинаковые, что ли. Лиц пока не видел — темно, а они в капюшонах. У одного проблемы с левой рукой.

— Проследи за ними. Узнаешь, куда они пошли — дашь знать.

В следующий раз телефон зазвонил под утро.

Бладхаунд записал адрес и расхохотался отрывистым, похожим на собачий лай смехом.

— Бладхаунд? — собеседник явно не ждал подобной реакции.

— Все в порядке, — ответил Бладхаунд, прекращая смех. — Отличная работа. Продолжайте слежку за домом и… всеми его обитателями.

Бладхаунд активизировал терминал и открыл папку с аудиозаписями. Новая информация автоматически сортировалась по времени поступления. Бладхаунд сперва решил разобраться с самыми свежими данными.

Откинулся на спинку кресла, потянулся, хрустнув суставами и позволил себе еще несколько глухих смешков. Разумовский и Левченко. И Кривцов, который одного полагает своей домашней прислугой, а о присутствии другого за стенкой даже не догадывается.

Задание выполнено. Положение объекта установлено. За домом ведется круглосуточная слежка. Бладхаунд может закончить охоту в любой момент.

Бладхаунд проснулся рано, но чувствовал себя выспавшимся. Первым делом потянулся к терминалу и прослушал записи из квартиры Кривцова. Ничего важного там не происходило, никто не звонил, и Бладхаунд с некоторой долей неудовольствия отметил, что делать ему нечего.

За стенкой зашевелилась Жанна. Бладхаунд слышал, как Тоша осматривает ее.

Бладхаунд встал, оделся и прошел в кухню. На плите в кастрюльке булькала каша, рядом лежали поджаренные ломтики бекона. Пахло свежемолотым кофе.

Появилась Тоша, забрала у него кастрюлю и налила кашу в тарелку.

— Девочку надо кормить.

— Как она?

— Лучше. Но несколько дней ее не стоит тревожить. Я бы настоятельно рекомендовала осмотр доктора в больнице.

— Подожди, — попросил Бладхаунд. — Я проясню обстановку и решу, насколько это безопасно.

— У нее мама. Волнуется.

— Пусть позвонит и что-нибудь придумает. Я не шучу про опасность.

Тоша удалилась к Жанне. Из приоткрытой двери донесся женский голос.

Странное ощущение. Женщин в этом доме не было никогда.

Раньше, еще когда он не был ищейкой, он коллекционировал женщин. Коллекционирование было его страстью, оно же сделало его искусствоведом. Картины, скульптуры, нейрокристаллы… Потом — женщины. Он коллекционировал их взглядом и памятью, не желая обладать. Понимал, что красотой владеть нельзя. Красота существует в другом измерении, она обладает властью, и не стоит пытаться подчинить ее себе.

Он коллекционировал одних и спал с другими.

Так было до тех пор, пока он не предпочел первым нейрокристаллы, а вторым — проституток. Это случилось после после того, как Бладхаунд повзрослел и, неожиданно для себя, сам стал объектом охоты. Это было странно — Бладхаунд с детства привык не выделяться. Среднего роста и телосложения, самой обычной внешности и без особых примет — он был таким сколько себя помнил. Даже в подростковом возрасте стремление выделяться обошло его стороной. Ему нравилась его неприметность, она позволяла замечать больше других, оставаясь в стороне. Ему нравилось замечать. И не нравилось пристальное внимание к его персоне.

Такое отношение к красоте позволило ему стать тем, кем он стал. Это — и умение решать задачи. Он любил складывать, сопоставлять, находить ниточку — и тянуть за нее, вытягивая очередной кусочек. Сколь сложна ни была задача, он стремился отыскать изящное решение. Это была его дань красоте. Найти, увидеть, причаститься — и передать тому, кому больше нравится владеть.

Бладхаунд вернулся к себе и снова потянулся к терминалу, когда зазвонил телефон. Высветился номер Емельянова.

— Наконец-то, — сказал Бладхаунд в трубку.

— Это невероятно! — затрещал Емельянов. — Я бы раньше позвонил, но тут, понимаешь ли, такая штука вскрылась, я же просто не мог не проверить! Слушай, я уж и так его, и эдак, и ничего, я уже отчаялся, ну, думаю, подведу Бладхаунда, собрался тебе звонить, а тут осенило меня! Я подумал, а проверю-ка я на органику раствор. Ну, это, который из него выходит, значит. А он — выхолощенный, ну как будто после прошивки только что!

Емельянов замолчал. Ждал ответа. Бладхаунд молчал. Емельянов заговорил снова:

— Я проверил и перепроверил, потом стал думать, что это значит. Ну, думаю, раз оно сработало и не вышло сразу, значит, кто-то пытался сымитировать процесс, значит, прошивки. Только как? Кристалл же уже готов… Окраска получается в результате химической реакции, которую можно, значит, провести и вне кристалла, но тогда цвет выйдет вместе с раствором, сразу… А главное, химический состав раствора будет другой! Ну, тут мне еще работы подвалили незапланированной, но знаешь, я все думал, думал, и общем, я, кажется, понял, что он сделал, этот твой чудо-прошивщик! Он умудрился в полости — ну, ты знаешь — запихнуть вещество, содержащее все необходимые реагенты для прошивки!

— Что это может быть? — быстро спросил Бладхаунд.

— Наиболее вероятно, что кровь. Обогащенная дофамином и всяким разным прочим. И важно, что он пропитал кристалл кровью до вторичной прошивки. Залил раствор, откачал лишнее… А что не идеально получилось — так кровь — если он использовал кровь! — это слишком грубо и слишком мало… Да и перебить первичный цвет не удалось бы все равно. Но все это надо было проделать руками! Высший пилотаж! Гений! Да таких прошивщиков единицы!

Голос Емельянова звенел восторгом.

«В отделении бессмертия каждый второй был прошивщиком, а каждый третий — прошивщиком высшего уровня».

Информация от Емельянова опоздала.

— Когда найдешь его — ведь ты его ищешь? — обязательно дай мне знать! — тараторил Емельянов. — Это же уникальный случай.

— Я нашел его.

— Да? И кто же это? Неужели Януш Држецкий? Да нет, вряд ли Држецкий, он на виду, ты бы раньше знал… Серов? Ну, скажи, Серов, да?

— Нет.

— Не скажешь? — обиделся Емельянов. — Ладно, надеюсь, был тебе полезен…

Он сделал паузу, видимо, давая Бладхаунду время выразить свою благодарность. Бладхаунд молчал, и Емельянов стал прощаться.

— Ну заезжай, чего уж там… А, кстати! — вдруг воскликнул он. — Спрашивали у меня тут. Про тебя, значит. Я сказал, мол, да, знаю Бладхаунда, но отношения у нас сугубо деловые, я эксперт, он заказчик, ну и все дела. Поэтому ежели про его жизнь там личную или еще чего узнать — то это не ко мне.

Бладхаунд напрягся.

— Кому понадобилось про меня узнавать?

— Так не знаю же я! Позвонили, говорят, вы такой-то? Я говорю, да. Он мне — ты с таким-то знаком? Ну я опять говорю, да. Он мне, мол, а мы тут интересуемся, известная личность, все дела, из газеты, статью готовим про искусствоведов, а вы, мол, общались… Ну я сказал, что некогда мне, а еще сказал вот что тебе, значит, сказал. Ну, что деловые и все в этом духе. Я же знаю, что ты не любишь, когда это… Ну, внимание привлекать.

— Не люблю, — задумчиво согласился Бладхаунд. — Номер запомнил?

— Да я не думал, что…

— Неважно, — Бладхаунд подумал, что если серьезный человек, то это не поможет. А если мелочь, то и суетиться не стоит. — Когда?

— Что — когда? — опешил Емельянов.

— Звонили когда. Интересовались.

— А. Ну ты как спросишь! Слов тебе жалко, что ли? Позавчера звонили. Я еще, помнится, занимался Бываловым, тоже, знаешь, спорный такой случай, никак не могут определиться, он или нет. А тут позвонили. Ну я, значит, сразу и подумал, что надо тебе позвонить, ты же ждешь!

— Жду. Спасибо за предупреждение. И за информацию.

— А, это… — почти слышно было, как Емельянов отмахнулся. — Да пустяки, это, значит, ерунда. Результаты пришлю на почту — вдруг все-таки понадобятся. Ну, бывай!

Емельянов положил трубку.

14. Кривцов

Ольга появилась утром. Кривцов забыл, что она должна прийти, не поставил будильник, и был разбужен звонком в дверь.

— Андрей!

Хлопнула дверь — сначала в комнату Андрея, затем — входная. Раздался холодный голос Ольги:

— Где он?

Она возникла на пороге как-то слишком быстро, Кривцов даже не успел сесть в кровати. В итоге все-таки сел, нащупал ногой джинсы, натянул их прямо на голое тело.

Андрей проскользнул мимо Ольги в комнату, поставил на стол две чашки с кофе и вышел. Кривцов одобрительно кивнул в пространство — Андрей хорошо изучил «хозяина».

— Кофе будешь? — спросил он у Ольги. Сам взял чашку и влил в глотку половину содержимого. Надо проснуться, срочно, иначе все грозит вылиться в бесконечное разбирательство.

Ольга не шевельнулась. Стояла в дверях и смотрела на него. После второго глотка Кривцов нашел в себе силы ответить на ее взгляд. Посмотрел на поджатые губы, на решимость в глазах, и выше — на нейрокристалл.

Почему раньше он не замечал этих грязных пятен охристого цвета? Виски горели ржавчиной, изнутри поднималась болотная зелень. Он был готов поклясться, что от нее даже пахнет тиной. Кривцов испытал приступ отвращения. Он полагал Ольгу идеальной. Ошибся? Или не справился? Не сумел огранить ее так, чтобы она стала тем, чем должна была?

Голова начала болеть, словно споря с Кривцовым. Нет, конечно, дело не в нем. Он ведь сам говорил Бражникову. Невозможно сделать бриллиант из придорожной грязи.

Кривцов почувствовал вдруг, что ему все равно. Что она скажет, как поведет себя, будет ли плакать, упрашивать, упрекать. Пусть. Почему с людьми так сложно? Почему нельзя просто сказать: «Уходи». Чтобы ушла. Нет, она, конечно, уйдет. Но — вернется.

Придется выслушивать.

Ольга говорила долго. Что-то о доверии. Он не слушал. Придерживал руками больную голову и смотрел за окно. Деревья были покрыты снегом. Вчера едва припорошило дорожки, а теперь все бело… Когда же успело столько нападать? Снег — это плохо. Он окружает со всех сторон, и никуда не деться, если выйдешь на улицу — попадешь в белое царство. Кривцов не любил белый цвет. А точнее — не белый, а такой, как сейчас, грязно-серый, с темными подпалинами нежелающей укрываться земли, с желтыми метками собак — Кривцов ненавидел собак. И темноту. Темноту не любил с детства. Она охватывала все вокруг цепкими щупальцами, и Кривцову становилось нечем дышать.

Кто-то дернул его за плечо. Больно.

— Ты меня даже не слушаешь!

— Я слушаю, детка, только…

Только голова болит, и хочется, чтобы ее не стало. Головы. И Ольги тоже, заодно.

— Что только?

— Понимаешь… — он собрался с мыслями. — Понимаешь, произошло то, чего я боялся. Всегда, с самой нашей встречи…

— Чего же?

— Того, что ты окажешься не такой… Я, я ведь думал, что нашел, понимаешь? Я так хотел, чтобы все получилось…

Ее чашка кофе стояла нетронутой, и Кривцов потянулся к ней. Безразличие вдруг ушло, оставив его наедине с разочарованием. Его мечта, его закон, его открытие откладывались еще на одну попытку. А голова болит, и в глаза словно песка насыпали, и не верится, что следующая попытка будет.

Хоть бы внутренний голос что-нибудь сказал, что ли. С ним как-то проще. Но голос предательски молчал, оставив Кривцова разбираться в одиночку.

Ольга внимательно слушала. Кривцову казалось, будто она видит в его словах какой-то иной, смысл, смысл, который он не вкладывал и даже не пытался постичь. Это неважно. Надо просто говорить. Говорить проще, чем слушать, а если замолчит он, заговорит она.

— Ты была… идеальной, понимаешь?

Ольга робко улыбнулась, подошла к нему и взяла за руку. Кривцову хотелось скинуть ее ладонь, но не хотелось ее злить.

— А у меня… не получилось. И переиграть нельзя. Я, я слишком далеко зашел.

— Может, попробуем? — спросила Ольга тихо.

Кривцов поднял глаза. На щеках ее блестели слезы, отражаясь голубоватыми искрами в нейрокристалле. Ржавчина осталась, но ее было совсем мало. Кривцов поднял руку и погладил Ольгу по голове. Стоит ли? Впрочем, если она сама будет пытаться помочь…

— Я, я не смогу все изменить сразу, — честно признался он.

— Я понимаю.

— Я, я иногда буду делать тебе больно.

— Я понимаю.

— А еще мне нужно иногда быть одному.

— Я понимаю.

Кривцов кивнул и позволил ей уткнуться головой себе в грудь.

После получаса всхлипов, обещаний и уверений в любви Кривцову удалось ее выпроводить. И заставить пообещать, что она даст ему прийти в себя и не будет часто звонить.

Когда она ушла, Кривцов ничком упал на кровать. Голова болела немилосердно. Ни кофе, ни таблетки не помогали.

— На улицу выйди, — посоветовал Андрей. Он стоял в дверях и наблюдал за мучениями Кривцова.

— Там снег, — ответил Кривцов в подушку.

— И очень хорошо.

— Мерзко.

— Мерзко?

Кривцова вдруг схватили и поставили на ноги. Голова мотнулась в сторону, отозвалась на резкое движение болью, и Кривцов застонал.

— Стонешь, Веня? — шипящий от ярости голос Андрея звучал неприятно близко, у самого уха. — Мерзко тебе на улице? Раньше, право слово, ты не был таким нежным! Забыл, Веня, о чем мы договаривались? Ты говорил — полгода. У тебя были полгода, и еще полгода… шесть лет у тебя было, Веня! И что ты сделал?

— Мне плохо.

— Тебе и должно быть плохо, Веня! Может, хоть так ты начнешь шевелиться!

Кривцов чувствовал себя несчастным. И еще был напуган. Руки Андрея оказались вдруг необычайно сильными. Словно только сейчас до Кривцова дошло, что Андрей — по сути машина, и мускулы у него в буквальном смысле стальные. И техобслуживания Кривцов не проводил с тех самых пор, как вытащил тяжеленное тело на себе из института. А теперь тело трясло его.

— Отпусти меня! — жалобно попросил Кривцов.

Его с силой бросили на кровать.

— Делай, Веня! Хоть что-нибудь делай!

Кривцов лежал, снова обняв руками голову. Андрей вдруг сел рядом и потрепал его по плечу.

— Свободы хочешь? — закричал Кривцов. — Не могу я тебе ее дать! Не могу! Оставь меня в покое!

— Тебя уже все оставили в покое. Ты только сам себя никак не отпустишь.

Говорит совсем как Левченко. Кривцову вдруг подумалось — некстати — что Сашка в него всегда верил. Он был надежный друг — Сашка. Делился щедро — идеями, опытом, временем. В нем всегда и всего было слишком много, и Кривцова это иногда раздражало — его большие руки, шумный голос, его рост без малого два метра и больше центнера веса. Удивительно, что всему этому положил конец крошечный кусочек металла…

Кривцов не хотел вспоминать, но вспоминал. Учебу — Левченко учился двумя курсами старше и отдавал Кривцову ненужные уже конспекты. Экзамен по генетике, единственный, который Кривцов завалил — тогда у них сменился лектор, выстроил курс по-другому, и Сашкины записи не помогли. Светленькую девочку, на которую Сашка смотрел с восхищением, но ему казалось, что он слишком большой и неловкий, а она — слишком хрупкая для такого медведя… Кривцов не был ни большим, ни неловким. Сашка утешал его, когда все разладилось, а Кривцова раздражали утешения. А затем Сашка уговорил его пойти к нему на новую кафедру. Нейрокристаллы. Бессмертие. И здесь, неожиданно для самого себя, Кривцов стал первым. Он с остервенением рвал зубами неподдающуюся науку, порождал одну за другой идеи, которые — он признавал это — не мог реализовать сам. Но рядом всегда оказывался Сашка. Уговаривал начальство, искал деньги, находил людей и оборудование…

Кривцов видел себя, держащего пахнущий паленым нейрокристалл. Он только что сжег его — раствор, идеальный в теории, оказался губительным на практике. Ему казалось, это конец. — Веня, одна неудача — это ерунда, — бодрый гудящий голос Левченко мешал сосредоточиться. — Ты талант, Веня. Не раскисай. Думай!

О да, он только и делал, что думал. Девяносто процентов его идей были мертворожденными, большинство из оставшихся он сам отсекал через некоторое время, и все равно что-то реализовывалось. Благодаря Сашке. На этих проектах делались диссертации, и его, и Сашкина кандидатские, и докторская, положившая всему конец… Жалкие попытки работать, очередная безумная идея — и нет Сашки, нет лаборатории, негде взять реактивы, кроме как из собственной крови. Кривцов злился. Он понял, как сделать идеальный кристалл, сознание, способное существовать вечно в любом материальном носителе. Способное избежать клетки — приговора Левченко. Но ему перекрыли кислород. И кто — Левченко, обязанный ему, между прочим, своим открытием! Этого предательства Кривцов простить не мог. Вся его жизнь была гонкой за Левченко.

А теперь тот оторвался так, что и не догонишь.

— Беги, — сказал голос Левченко. — Ты же можешь, Веня. Ты можешь проложить свою дорогу, на которой ты будешь первым.

— Единственным, — ответил Кривцов сквозь застилающие глаза слезы. — Каждый один — на своей дороге. Всегда.

— Ходить по бездорожью — медленно и больно, — сказал голос. — Зачем делать это для себя одного? Смысл есть, если прокладывать дорогу для других.

— Ты, ты всегда мыслил слишком узко, — слабо усмехнулся Кривцов. — Смысл в том, чтобы не ходить вообще, а сразу оказаться там, где надо.

— Тогда тебе придется перестать быть человеком.

— Ты прав. Быть человеком вообще занятие бессмысленное.

Кривцов ясно видел, как Левченко качает большой лохматой головой.

— А ты уверен, что имеет смысл быть кем-то иным?

— Не знаю. Но если оставаться — абсолютно бессмысленно, а меняться бессмысленно только с некоторой вероятностью, то стоит попробовать.

— Ну что же, Веня, — вздохнул Сашка. — Пробуй.

Он пробует. И станет. Он уже почти стал. Богом — Кривцов был уверен в этом.

Тем более Сашка одобрил. Сашка всегда его одобрял. И помогал. Идеи Кривцова работали, когда за них брался Сашка.

У него слишком маленькая выборка. Ольга, Жанна и Илюха. Слишком велик риск. А денег — маловато, тем более, что Андрей, кажется, разозлился, и помогать не будет.

Кривцов поднялся и, пошатываясь, добрался до комода. Долго рылся в нем и достал, наконец, визитку. Карточка была потрепанная на углах от долгого ношения в тесном кармане джинсов, текст почти стерся, но цифры Кривцов разобрать смог.

Преодолевая отвращение — нейрокристалл был в звуках голоса, визуализировался сам собой — он позвонил Бражникову. Он согласится на эту работу. Возможно, придется слишком распыляться, но зато там будут люди. Он будет отбирать среди них лучших и работать с ними по-настоящему.

Делать из них богов.

15. Ро

Кривцов был взвинчен. Это слышалось в голосе, которым он позвал Андрея. Левченко шагнул было к двери, но Разумовский зло посмотрел на него:

— Не лезь! Хватит!

Левченко и Ро переглянулись. Голоса за стенкой бубнили неразборчиво — нервный монолог Кривцова иногда прерывался резкими замечаниями Разумовского. Где-то глубоко внутри Ро поселилось странное ощущение — будто его не-жизнь скоро изменится. И не так важно, к добру ли, к худу — главное, что жизнью она все равно не станет. Это становилось очевидным при одном взгляде на холсты, расставленные вдоль стены.

Ро вгляделся в чистый холст, пытаясь представить его покрытым красочными пятнами. Пейзаж? Портрет? Nature morte.

— Я больше так не могу, — сказал он то ли самому себе, то ли сидевшему перед терминалом Левченко.

Левченко не ответил. И лишь позже Ро понял, что тот слышал его.

— Ничего не изменится, Ро, — сказал Левченко, повернувшись к нему. — Но я должен попросить тебя смириться. Пока.

— Зачем? — спросил и сам удивился, как слабо звучит голос.

— Во-первых, мы живем. Какая бы ни была эта жизнь, мы можем распоряжаться ею. Есть вещи, о которых знаем только мы. А должны узнать все.

— А во-вторых? — подсказал Ро, когда Левченко замолк надолго.

— А во-вторых… — тот покачал головой. — Я боюсь, что если с нами не будет тебя, то наше противостояние с Разумовским превратится в выжидание — кто кого.

А Ро, стало быть, буфер между ними. Почетная роль, ничего не скажешь. Достойная цель, чтобы жить.

А другой все равно нет.

Разумовский вернулся, когда за окном начало темнеть. Вид у него был злой и усталый.

— Придется сматываться! Кривцов поднял задницу с дивана! — он повернулся к Левченко:

— Вот кто тебя просил вмешиваться, а?

Левченко поднял руку в останавливающем жесте:

— Погоди. Давай по порядку. Что случилось?

— Ты! — Разумовский ткнул к него пальцем. — Ты говорил с этой сукой! Ты сказал ему, что нужно трепыхаться! Его тут давно зазывает один, вот твой Венечка и пошел… работать!

— Что за работа? — быстро спросил Левченко.

— Людей обрабатывать, чтобы потом подороже продать! Он же у нас в этом большой специалист! Психолух! Теперь большим человеком станет!

— Хорошо, а причем тут мы?

— Думаешь, он оставит меня без присмотра?! — Разумовский захохотал. — Нет! Он торчок, твой Веня, но не идиот! Он чувствует! Он подозревает, что я уже почти свободен! А в его прошивочной я безопасен для него!

Левченко напрягся, и сердце Ро ухнуло вниз.

— Зачем ему прошивочная? — спросил Левченко.

Разумовский упал на диван и зло посмотрел на Левченко:

— Ученый, твою мать! Люди, клетки… Кого это волнует! Мог бы уже давно понять, мозг — это лейбл! Бражникову не нужен Кривцов. Ему нужен лейбл! Имя. А Кривцов спит и видит себя спасителем человечества, дарителем бессмертия и создателем совершенного мира! У него будет постоянный поток людей и собственная прошивочная. Твоих ученых мозгов хватит, чтобы сложить два и два? Пара-тройка несчастных случаев — и Кривцов прошьет пару-тройку шедевров, которым Бражников, уж будь уверен, найдет применение!

Левченко, до этого шагавший по комнате, вдруг остановился.

— А ведь это, возможно, наш шанс.

Кривцов уходил утром и возвращался затемно. Он сделался еще более раздражительным, чем раньше, и подозрительным. Первым делом, приходя, он звал Андрея. Иногда звонил домой просто чтобы убедиться, что трубку возьмут.

Андрея это раздражало. Левченко почему-то радовало. А Ро не очень понимал, что происходит, пока как-то вечером, когда Левченко сидел с Кривцовым, Разумовский не подошел к нему.

— Я знаю, что не нравлюсь тебе, но…

— Это не так, — попытался возразить Ро. Рука его непроизвольно потянулась к карману рубашки, где лежали сигареты. Он достал одну, покрутил в пальцах и положил обратно. Разумовский заметил этот жест и усмехнулся:

— Куришь?

— Нет, — честно ответил Ро. — Зажигалки нет.

— Держи! — Разумовский выдвинул ящик стола, достал зажигалку и бросил Ро. Потом посерьезнел:

— Мне плевать, как ты ко мне относишься. Ты — честный парень! Поэтому, надеюсь, если Кривцов решит меня выключить — ты меня включишь.

— Конечно! Но…

— Левченко будет рад от меня избавиться! Но ты, мне кажется, своей выгоды не упустишь. Не лишай себя возможности стать свободным!

— Хорошо. Но…

— Кривцов боится! У меня с ним был договор — он прячет меня. В обмен на кое-какую помощь, — Разумовский показал на свою голову, намекая на то, какую именно помощь он оказывал Кривцову. — Меня устраивало. Но сейчас у него будет доступ к нейрокристаллам и реактивам, и я становлюсь ему не нужен. Более того — опасен.

Кривцов спал. Левченко листал книгу. Разумовский уткнулся в терминал.

Ро чувствовал себя лишним. Он встал, потянулся и вышел. Разумовский проводил его настороженным взглядом.

Ро тихонько пробрался мимо комнаты Кривцова на кухню. Распахнул окно. Он не боялся, что в темноте кто-то разглядит черты его лица, дышал свежестью и пытался поймать забытое ощущение жизни. Снег наконец перестал высылать разведывательные отряды и явил всю свою мощь, оккупировав город. Из-за белого покрывала ночь казалась светлой. Ро дотянулся до настойчиво стучащейся в окно ветки. Обмакнул пальцы в снег, облизал.

Как в детстве. Тогда он тоже любил есть снег, за что ему часто попадало от няньки. Он был болезненным мальчиком и часто простужался. Мороженого ему не разрешали, а снега было много, достаточно протянуть руку. Только надо было дождаться, чтобы нянька отвернулась. Он ел снег украдкой, чувствуя удовлетворение не столько от вкуса, сколько от собственного неповиновения. И частенько расплачивался за своеволие простудой.

Теперь-то у него вряд ли заболит горло.

Зато все чаще гудела голова. Про себя Ро называл это мигренью. Сейчас она отступила, что само по себе казалось подарком этой глубокой зимней ночи.

Покрытые снегом ветки выпрыгнули из темноты неожиданно. Ро отшатнулся, с опозданием сообразив, что в кухне зажегся свет. Тут же его схватили за плечо и развернули. Ро увидел перед собой разъяренное лицо Кривцова.

— Ты спятил? — прошипел Кривцов, впиваясь ему в лицо расширенными зрачками. — Тебя могут увидеть!

— Темно ведь, — отозвался Ро, скорее с сожалением, чем в оправдание.

— Подставить меня хочешь? Ты крест на мне поставил, да? Думаешь, я на игле и уже не способен ни на что? Ты умер, Разумовский! И в моей власти сделать так, чтобы ты умер еще раз!

Он притянул Ро к себе, будто пытаясь обнять. Ро инстинктивно отшатнулся, покачнулся и упал бы, не окажись позади подоконник. Кривцов навалился сверху, нашаривая что-то у Ро на затылке. Ро понял, что это значит, и на него накатил страх. Если до этого он отдавал себе отчет в том, что делает, то сейчас просто принялся молотить руками и ногами. Он не может потерять себя, не может… В голове не осталось ничего, кроме гула, казалось, вибрировал сам воздух в комнате. Человек вдруг отлетел, упал, откатился к стене, стукнулся о ножку стола и затих.

С минуту Ро глядел на него, пытаясь понять, что происходит. Кривцов поднял голову. На мгновение их взгляды пересеклись, потом человек встал, вытер кулаком текущую из носа кровь и скрылся за дверью ванной.

Ро едва стоял на ногах. Он почти ничего не видел. Только красное пятно на полу. Крошечное, но удивительно яркое.

Ро взял тряпку, опустился на колени перед пятном и стал гадать, что же будет дальше. Ему повезло, что Кривцов был не в себе. Впрочем, он в последнее время постоянно не в себе. Странный человек. Что скажет Разумовский?

Ро поднялся, сполоснул тряпку, вымыл руки и сел у стены, прижав колени к груди. Оттягивал миг, когда нужно будет рассказать Разумовскому о неожиданной потасовке.

Разумовский пришел сам.

— Где? — тихо спросил он.

Ро даже отвечать не пришлось — из-за двери ванной раздался слабый стон. Ро шепотом рассказал, что произошло. Он боялся, что Разумовский разозлится, а тот вроде даже повеселел. Стукнул кулаком в дверь и крикнул:

— Эй! Вылезай! Поговорить надо!

Плеск воды затих, а через минуту послышался щелчок отодвигаемой щеколды. Кривцов решил послушаться. Ро собрался было уйти к себе, но появившийся вслед за Разумовским Левченко удержал его.

— Погоди.

Ро остался. Кривцов вышел из ванной — мокрый и голый, с мешками под глазами и медленно ползущей красной дорожкой под носом. В руках он держал полотенце с пятнами крови на нем. Ро пожалел Кривцова и почувствовал себя виноватым. А еще более виноватым он почувствовал себя, когда человек поднял взгляд.

Перед Кривцовым стояло три Андрея. Три пары одинаковых черных глаз, три одинаковые шевелюры, три пары перекрещенных рук. Кривцов застонал и опустился на табурет.

— Кофе, — потребовал он, вытирая кровь полотенцем. — Хотя нет, кофе не надо.

— И правильно, — отозвался Левченко. — Пять утра, через три часа на работу, а ты почти не спал. Какой кофе?

— Тем более, разговор есть! — продолжил Разумовский.

— Какой разговор? — Кривцов переводил взгляд с одного на другого, потом встретился глазами с Ро и опустил голову на руки. — Чего вам надо?

— Вот, это по-деловому! — хохотнул Разумовский. — Не нравится нам контора, на которую ты работаешь! Не о том думаешь! У нас с тобой договор был!

— Так я потому и… — слабо возразил Кривцов. — …что был!

Разумовский покачал головой.

— И как же ты собрался его исполнять? Мне-то что с того, что ты будешь людей жизни учить? Да ты и не научишь. Когда ты поймешь, что метод твой не работает?!

Кривцов попытался возразить, привстал было, но Левченко удержал его.

— Мне нужна свобода, Веня, — сказал Разумовский. — И ты мне поможешь!

— Как? — упавшим голосом спросил Кривцов.

— Возьмешь меня с собой, как хотел, — сказал Разумовский. — К себе, в лабораторию. Там мы некоторое время посидим тихо… да, ты не ослышался. Мы! Я, как видишь, с друзьями. Это пока все, что от тебя требуется.

— И как вы себе это представляете? — крикнул Кривцов, опять порываясь встать и впечатываясь задом в табурет с легкой руки Левченко. — Трое… как вас перевезти-то?

— Придумай что-нибудь. Ты же умница, Веня.

Разумовский поднял руку и потрепал Кривцова по щеке.

Переезжали ночью, в кузове небольшого грузовичка. Здесь не было ни света, ни скамеек. Сели на голый, покрытый толстым слоем грязи пол, и в молчании провели около часа. Пока машина ехала, Ро оставался спокоен, однако стоило ей начать притормаживать у светофора, как в голове возникал целый вихрь панических мыслей. Уже второй раз он покидал безопасное убежище. Едва ли даже при жизни ему приходилось так часто нырять с головой в неизвестность.

Наконец снаружи открыли дверцу.

— Наденьте капюшоны, — велел Кривцов адамам. — Здесь камеры. И возьмите коробки. Вот эти, да. Скажу, что друзья помогли… разгрузить.

Голос его дрогнул. Ро послушно подхватил коробку с реактивами и пошел за человеком.

Кривцов провел их через служебный вход. Приложил палец к панели, сигнализация издала мелодичный звон и подмигнула зеленым. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Кривцов, а за ним трое сопровождающих, вошли внутрь. Короткий коридор вывел их к белой двери с надписью «Не входить!». Кривцов снова коснулся пальцем сенсорной панели.

Лаборатория оказалась намного больше, чем предполагал Ро. И намного темнее.

Ему почему-то казалось, что в прошивочной должно быть много света, как в операционной. В центре — операционный стол. И много людей.

А здесь половину площади занимали хромированные шкафы и толстые трубы под потолком, слабо поблескивающие в далеком свете уличных фонарей.

Кривцов включил верхний свет — тусклое мерцание по периметру. Уселся на кушетку у дальней стены и, не мигая, уставился на непрошеных гостей. Казалось, только теперь происходящее добралось до его сознания, и он смотрел на роботов как на привидения.

— Ну? — спросил он. — И что дальше?

— Ты можешь идти, — откликнулся Разумовский, проводя рукой по гладкому боку пустой стеклянной сферы. — Не бойся. Мы тут ничего не тронем.

— Ну уж нет, — нервно рассмеялся Кривцов. — Сначала вы объясните мне все, а то…

— А то что? — спросил Разумовский, подбираясь. — Выдашь нас? Нам, в отличие от тебя, терять нечего!

Кривцов задрожал, но продолжал сидеть и смотреть. Ро стало жаль его.

— Подвинься! — Разумовский сел рядом с Кривцовым, закинул руки за голову и прикрыл глаза.

Кривцов отодвинулся до самого края, не сводя глаз с механических рук.

Ро подошел к Левченко, рассматривающему аппаратуру.

— Странно все-таки, — вполголоса сказал Левченко, — казалось бы, нейрокристаллизация обречена и доживает в агонии последние дни… А они придумывают, придумывают, все новое и новое… Такие автоклавы были редкостью, когда я работал. У нас таких не было. Были попроще. Новые уже появлялись, но стоили как наш НИИ со всем содержимым. И мы работали с теми, старыми — и хорошо работали, я тебе скажу. А ведь мы людей консервировали. Людей. А сейчас — делают побрякушки. Получается, побрякушки важнее людей?

— А я думал, нейрокристаллы прошивщики делают, — удивился Ро.

— Прошивщики, конечно, куда без них, — отозвался Левченко. — Температуру, давление, время воздействия, состав — все определяет прошивщик. А потом несколько часов за столом руками прошивает.

Стола-то Ро и не узнал — столько на нем было оборудования. Из белой пластиковой поверхности торчали куски металла неясного предназначения, сверху нависала лампа, судя по конструкции дающая сильный направленный свет, стойки других светильников делали стол похожим на футбольный стадион. На краю стола стояла небольшая, размером с голову, стеклянная сфера, рядом, на подставке набор инструментов, напоминающих зубоврачебные.

— Иглы, — подсказал Левченко. — Часть используется для введения реактивов внутрь кристалла, некоторые нужны для подачи точечных электрических разрядов…

Только микроскоп Ро узнал без труда.

— Прошивка вручную — это уже последняя стадия. А всю подготовительную работу выполняет техника.

— Вот это все? — Ро обвел взглядом просторное помещение.

— Ну да. Вот эта штука является второй в цепочке автоклавов. А первый — вон тот, видишь? Там очень мягко мозг отжимают… Заменяют воду на специальный раствор, рецепт которого каждый прошивщик держит в секрете. Во время этой стадии уже определены все цвета — реакция уже прошла. Но прошла она сродни фотографии на пленке — уже есть, но еще не проявлена. После первой стадии кристалл уже может просуществовать несколько часов, оставаясь неизменным. Он прочнее мозга и способен выдержать большую нагрузку. Это важно для второй стадии. Дальше, — Левченко подхватил Ро под локоть и повел вдоль стены, — кристалл попадает сюда. Здесь тонкими настройками давления и температуры раствор доводится до кипения. В крошечные полости, образованные пузырьками, загоняется полимер с проводником на основе углерода. Когда насыщенность кристалла полимером достаточна, его переносят сюда.

Левченко остановил Ро напротив большого аквариума.

— Здесь из кристалла выходят остатки раствора, а полимер потихоньку застывает. Готовый кристалл твердый, но достаточно хрупкий. Чтобы защитить его от внешнего воздействия и обеспечить долговечность, его покрывают жесткой оболочкой из изолятора. Собственно, на этом процесс прошивки можно было бы и закончить. Кристаллу для работы большего и не надо. Но, — он вздохнул, — есть еще эстетическая ценность.

— Эстетическая ценность не зависит от прошивщика, — раздался голос Кривцова.

Ро обернулся. Кривцов все еще сидел на кушетке рядом с Андреем. Но теперь в глазах его страх соперничал с любопытством.

— Все зависит от того, как человек прожил жизнь. Прошивщик должен только одно — не испортить.

— Оставь, Веня, — отмахнулся Левченко. — Тебе ли не знать, как прошивщики вытягивали безнадежные случаи?

— Можно и после гильотины голову пришить, только не надо говорить, что для этого требуется особое мастерство. Все равно не оживет, — усмехнулся Кривцов.

Заговорив на знакомую тему, он быстро приходил в себя.

— Прошивщики уверены, что они — творцы. На самом деле они — ремесленники. Творцы — те, кто работает с сырьем. Отбирает, бережно изучает, находит проблемные зоны и начинает аккуратно и нежно срезать лишнее, оставляя лаконичную, безупречную форму.

— Неизменную.

— Разумеется! Зачем меняться совершенству?

— Это заложено в человеческой природе.

Кривцов поднял глаза и смерил Левченко внимательным взглядом. Ро заметил, что зрачки его сузились до нормального размера.

— Вы, вероятно, сторонник Левченко? — спросил он наконец.

— Вероятно, — спокойно ответил Левченко.

— Я, я с вами не согласен.

— Это ваше право.

— Пойдемте со мной. Только наденьте это, — Кривцов протянул Левченко белый халат.

Разумовский не пошевельнулся, а Ро увязался за Кривцовым и Бунтарем. Его удивило, как быстро прошел страх человека. Только что он трясся как осиновый лист при одном только взгляде на любого из их троицы, а теперь идет, вальяжно и свободно, говорит без умолку, а Левченко слушает и иногда кивает. Ро невольно почувствовал уважение к этому человеку, чьи глаза горели теперь убежденностью и искренним интересом.

«А ведь мы с ним — родственные души, — подумал вдруг Ро. — Я — неудавшийся художник, он — неудавшийся ученый. Вот только для меня все потеряно, а у него еще есть масса возможностей все исправить — пока чертовы полимеры не зафиксировали конвульсии мозга. И здесь тоже несправедливо. Я живописец, но я мертв. Он еще жив, но интересуется, кажется, только смертью.»

Кривцов повел их хитрым путем. Из лаборатории они перешли в длинный коридор, миновав его, оказались в лифтовом холле, поднялись на пятый этаж, после чего опять проследовали коридорами до следующего лифта. Когда они, наконец, вышли на воздух, Ро полностью потерял направление. Он подумал, не ловушка ли все это, но Левченко шел спокойно и уверенно, и Ро не оставалось ничего другого, кроме как идти, куда ведут.

Они шли через заснеженный парк, оставляя глубокие следы на дорожках. Редкими светящимися окнами на них смотрели мрачные корпуса. На одном из них Ро заметил табличку: «Хирургическое отделение».

Больница. А он-то думал, что клиника Бражникова — дорогое учреждение для богатых клиентов…

— Бражников входит в попечительский совет больницы, — тихо сказал Левченко, словно прочитав мысли Ро. — Это, как я понимаю, она. Клиника Бражникова — коммерческое отделение больницы, точнее, ее психиатрического отделения. Самого крупного в России, между прочим.

Кривцов бросил быстрый взгляд на Левченко, но сказал только:

— Мы пришли.

Они стояли перед часовней. Невысокая, она почти спряталась за деревьями. Ро ощутил волну трепета. Он не был в церкви семь лет. Он не знал, имеет ли право зайти туда. Есть ли у него душа, которую он мог бы открыть богу? И где она — в контактах его тела, в нанотрубках мозга? Ро прислушался к себе, пытаясь обнаружить душу. Непривычные мысли отдавались знакомым гудением в голове, мешая сосредоточиться.

Кривцов и Левченко уже вошли внутрь, и Ро, поспешно перекрестившись и пробормотав молитву, шагнул за ними.

Внутри оказалось довольно просторно. Множество свечей давали достаточно света, чтобы оглядеться. Белые стены. Витражные окна. Мозаика под потолком. Икон неожиданно мало. В центре, под распятием, в стеклянной витрине — сгусток света.

Ро подошел к нему. Мягкое серебряное свечение слегка всколыхнулось и посветлело. Ро прикрыл глаза — слишком ярким оно было.

— Вот он, идеал, — просипел Кривцов в правое ухо Ро. — Это, конечно же, модель, но сделанная с учетом всего, что мы знаем о нейрокристаллах. Идеальная личность. Идеальный кристалл. Только такие достойны бессмертия.

Левченко пошевелился за спиной Ро. Скрипнула дверь.

Уже на улице Левченко сказал:

— Спаситель пришел на землю, чтобы умереть. Если среди нейрокристаллов и появится что-то, равное по красоте, то его носитель, я уверен, не захочет оставаться на земле и быть неизменным вечность.

— Я, я докажу обратное.

— Каким образом?

— Я знаю, как сделать идеальный нейрокристалл. Если моя теория окажется верна, то рано или поздно на руках у меня будет такой кристалл. И его носитель сам скажет нам, чего хочет. Я думаю, даже Левченко не возражал бы против такого эксперимента. Я, я вообще считаю, что он поторопился с этим своим законом. А ведь просил я его — полгодика… Полгода активной научной работы — и запрет бы не понадобился!

В голосе Кривцова зазвучала обида, и Ро вновь узнал себя. Разве не так он говорил, когда очередная его задумка оказывалась на поверку ничего не стоящей?

Он посмотрел на Левченко и увидел грустную улыбку.

16. Бладхаунд

К ажурным воротам усадьбы Януша Бладхаунд подъехал несколько позже, чем собирался. Стогов уже был здесь. Бладхаунда, как обычно, поджидал один из учеников Януша. Этого рыжего мальчишку Бладхаунду уже видел — уж очень приметная шевелюра! — но имени не помнил. Мальчик тихим голосом доложил, что учитель с гостем в кабинете.

Януш запер дверь. Пришлось стучать.

— Блад? — спросил из-за двери голос Януша, и Бладхаунда, наконец, впустили.

Собака лежала на боку, вытянув лапы. Сочетание великолепно вылепленного собачьего тела с позой дешевой игрушки заставило Бладхаунда поморщиться. На столе Януша, аккуратно завернутый в несколько слоев прозрачной пленки, лежал нейрокристалл.

Януш волновался. Его худые бледные пальцы дрожали. Стогов потирал руки и улыбался.

— Блад… — сказал Януш. — Сядь… Подержи ее, пожалуйста.

Он бережно, будто живую, поднял собаку и положил на колени присевшему на стул Бладхаунду. Бладхаунд отметил мягкую шерсть, густой подшерсток и даже запах — характерный запах псины. Стогов превзошел себя.

Януш взял кристалл и распаковал его. Сделал глубокий вдох, унимая дрожь, и твердыми руками прошивщика распахнул крышку. Вставил нейрокристалл, закрепил в пазах. Провел рукой, будто прощаясь, и пальцы его на мгновение осветились алым. Застегнул чехол, надвинул крышку и прислушался.

Собака пошевелилась. Слабо заскулила. Дернула едва-едва хвостом. Бока ее заходили, воздух шумно вырвался из ноздрей.

— Подождать придется, — сказал Стогов, положив руки на упитанный живот. — Я думаю, пока можно выпить… Кхм.

Он стушевался и смолк под взглядом Януша. Шли минуты. Януш опустился на колени и гладил собаку, на лице застыла тревога. В напряженной тишине прошло не меньше четверти часа. Хруст в суставах потянувшегося Стогова показался кощунственно громким в тишине кабинета.

Наконец колли завиляла хвостом, повернула морду и лизнула руку Януша. Встала неловко на лапы, упала, но снова встала, ткнулась хозяину в плечо. Облизала лицо. Залаяла. Бросилась к двери, поскребла лапой. Януш вскочил легко, как мальчишка. По щекам его катились слезы, он и не думал их прятать. Распахнул дверь, вслед за Келли побежал к выходу.

Вырвавшись на свободу, Келли принялась носиться по двору. Януш застыл в дверях и отслеживал каждое ее движение. Стогов положил руку ему на плечо.

— Понимаю вас, друг мой!

— Как вы сделали это? Будто не умирала… И язык… — Януш потер руку в том месте, куда его лизнула собака, — он как настоящий. Влажный, шершавый… Я думал… Я думал, будет не так. Я думал, будет кукла вместо моей Келли. Но я не мог не попробовать…

Келли тем временем вбежала обратно в дом и пулей понеслась в столовую. Януш — за ней. У камина она закрутилась, принялась нюхать воздух и залаяла.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Януш.

— Есть хочет, — ухмыльнулся Стогов. — Миска ее здесь стояла?

— Здесь, — растерянно ответил Януш. — Но я не думал, что…

— Ну вы обижаете, в самом деле! — на лице Стогова было написано самодовольство. — Вы же просили как настоящую! И недовольны!

— Я доволен! Я… а где же…

— Сейчас-сейчас. Эй, малец! А ну сгоняй к воротам, там два мешка лежат…

Наконец миска Келли была поставлена на прежнее место. Стогов наполнил ее из принесенного учениками мешка, и Келли принялась хрустеть кормом.

— Давайте, что ли, отметим! — предложил Стогов и достал из внутреннего кармана бутылку коньяка.

К бутылке Стогова Януш приложил коллекционное вино из своих запасов. От закуски Стогов отказался.

— Как подумаю, чем вы вот за этой стенкой занимаетесь — так кусок в горло не лезет! Может, просто выпить надо побольше… Эх, лимончику бы!

Януш крикнул мальчишкам, и лимончик появился.

Бладхаунд не пил, отговариваясь тем, что за рулем. От любезного предложения Стогова подвезти отказался.

— Какой-то ты, право, некомпанейский! — укорил его уже слегка окосевший Стогов. — За рулем, весь в работе… А давайте, ребята, соберемся как-нибудь втроем, а? Чтобы просто так, посидим, поговорим, трое холостяков, девочек позовем? Как ты насчет девочек?

Бладхаунд понял, что вопрос задан ему. Он пожал плечами.

— Или ты по мальчикам? — Стогов пьяно наклонился к Бладхаунду.

— Это не имеет значения, — Януш сидел на полу и гладил Келли. Оба были счастливы. — Мальчики, девочки…

— Нет, это важно! — Стогов погрозил Янушу пальцем. — Это даже для них, — палец указал на Келли, — важно! Я считаю так — нет радости быть бессмертным, если лишен маленьких человеческих удовольствий. Вот этого, например, — он поднял бокал с коньяком. — Я вот всегда за работой об этом думаю. Мои тела все могут — и есть, и спать, и девочек-мальчиков любить.

— Жаль разочаровывать вас, Артемий, — заметил Януш, — но в этом нет смысла. Дофамина нет — нет и радости. Все фиксировано.

— Дофамина — нету, — согласился Стогов печально. — Я всем так и говорю. Есть рефлексы, инстинкты, а дофамина — нет. Неоткуда ему взяться. Но они же не слушают. Делай, говорят, чтобы все могли. Ну я и делаю, что остается. Но самому мне этого бессмертия и даром не нужно! Но пока мы живы, я пер… передгала… предлагаю еще выпить!

Стогов ушел с помощью своего водителя. Бладхаунд уже собрался было тоже уехать, но Януш удержал его:

— Зайди, пожалуйста, на минутку, Блад.

Бладхаунд вернулся в кабинет Януша.

— Спасибо тебе, Блад, — с чувством сказал Януш, пожимая Бладхаунду руку. — Ты нашел Артемия, а он сотворил чудо.

Бладхаунд кивнул.

— Но я бы советовал тебе быть поосторожнее, — Януш понизил голос и перешел на деловой тон. — Он спрашивал про тебя. Не то, чтобы настойчиво, но возвращался к этой теме регулярно.

— Что спрашивал?

Януш неопределенно пожал плечами.

— Где бываешь, с кем живешь, чем интересуешься помимо работы… Это все намеками, обиняками, вписано в логику разговора. Я понял только сейчас. Когда он вдруг про девочек заговорил.

— Глянем на его девочек, — усмехнулся Бладхаунд. — Может, что прояснится.

Януш посмотрел на него с сомнением. Потом вздохнул.

— Я тебя не отговариваю. Ты все равно сделаешь, как посчитаешь нужным.

По дороге домой Бладхаунд заехал к Серому и узнал, не спрашивал ли кто про него.

— Нет, Блад. По крайней мере лично у меня — никто. Я еще у ребят поспрашиваю. А что, проблемы? Может, надо помочь?

— Нет, спасибо. Но поспрашивай. Ты знаешь, я в долгу не останусь.

Торгаш не врал. Бладхаунд хорошо знал старого охотника. Он продавал информацию, и не более того. И помощь предлагал совершенно искренне.

Телефон зазвонил, когда Бладхаунд выбирался из пробки на окружной дороге. Кривцов встречался с Бражниковым и договорился о работе. Бладхаунд запросил информацию по месту, и выяснил, что Бражников возглавляет отделение «Brain Quality» — сети клиник практической психологии, распространенной во всем мире. Базируется клиника на отделении нейропатологии городской больницы имени Быкова, занимает отдельное крыло в том же корпусе и оказывает платные услуги.

Бладхаунд переключился на Бражникова. Леонид Аркадьевич, сорок три года, магистр психологии, магистр менеджмента, защитил диссертацию на тему «Экономика нейрокристаллизации, ее значение и возможности развития». Тогда же устроился на работу в небольшую, но бурно развивающуюся компанию «Brain Quality», уехал в США и там изучал рынок психологических услуг. Как раз Штаты первыми ввели систему сертификатов, не имеющих юридической силы, но благодаря грамотной рекламе вдруг ставших популярными. Тут же возникли рейтинги нейрокристаллов и рейтинги фирм, выдающих сертификаты, многие работодатели стали требовать от соискателей бумагу о потенциальной стоимости нейрокристалла, это превратилось в своеобразный спорт. «Brain Quality» быстро росла и развивалась, делая ставку на ученых с именем, способных якобы квалифицированно проводить оценку. Фирма охватила оба Американских континента, пустила корни в Европе и теперь пыталась закрепиться в России с помощью зарекомендовавшего себя Бражникова. Кривцову, видимо, была предложена роль ученого с именем.

Для Бладхаунда это ничего не меняло. Разве что роботы станут посмелее и будут чаще выходить. Или хотя бы выпускать друг друга из поля зрения. Забираться в квартиру и пытаться разобрать всех троих — глупо. Караулить на улице по одиночке — неэффективно. Чтобы не было осечек, Разумовский должен прийти сам.

Бладхаунд включил терминал и принялся слушать записи. Роботы говорили. Говорили много, спорили, обсуждали, и вскоре ищейка знал, как стоит действовать наверняка.

— Бладхаунд? Где вы, черт возьми, пропадали? Вы нашли кристалл? Он у вас?

— Я держу руку на пульсе, господин Яворский. Я знаю, где кристалл, знаю имя изготовителя, и в любой момент готов доставить его вам.

— Тогда какого черта вы этого не делаете?

— Дело в том, что кристалл этот обзавелся телом…

— Телом?!

— Да. И тело скоро совершит действие, которое увеличит цену минимум в полтора раза. Если, конечно, об этом станет известно. Но об этом я позабочусь.

— А риск, что он уйдет?

— Минимален. Я отслеживаю все перемещения. К тому же у вас есть сертификат и свидетельство о собственности. Он ваш.

— И вы гарантируете повышение цены?

— Да.

— Ладно, Бладхаунд. В конце концов, вы — лучший.

— Они удрали! Мы следили за ними, но потеряли… Какие будут распоряжения?

— Отправляйтесь к «Brain Quality» Бражникова. Смысла торчать под окнами нет. Договоритесь с кем-нибудь, кто имеет доступ к лаборатории Кривцова. Пусть сообщает новости.

17. Кривцов

Кривцов был напуган. Он уже было совсем решил взять паузу в отношениях с психоактивными веществами, но оказалось, что три Андрея — это не вытащенный из бэд-трипа кошмар, а самая что ни на есть объективная реальность. Кривцов убеждал себя, что реальность такова, какой создает ее мозг, но его мозг то ли был недостаточно натренирован, то ли создавал реальность без учета интересов Кривцова — игнорировать двух лишних Андреев никак не получалось.

До этого дня он собирался перевезти «своего» Андрея в лабораторию, а там разобрать. Мозг можно было бы использовать для опытов — лаборатория Бражникова была оснащена по последнему слову техники, и Кривцов надеялся получить там достойные результаты, — да и тело там куда проще спрятать, чем в квартире.

Появление других роботов парализовало его. Они все время ходили вместе, сон был им не нужен, и Кривцов понял, что разобрать Андрея не получится.

Кривцов, хоть и видел разницу между Андреями, никак не мог определить среди них «своего». Слишком часто и долго он накачивал нейрокристалл Андрея реактивами, и видел его всяким — и резким и решительным, как Первый Андрей, и убедительным и мудрым, как Второй, и деликатным и робким, как Андрей Третий. Кривцов знал, что сейчас, без его, Кривцова, влияния, Разумовский должен стать Разумовским — тем, кем был шесть лет назад. Но вот беда — слишком мало его волновали тогда политические события, он был чересчур увлечен спором с Левченко и Разумовского видел только один раз.

Кривцов тогда только выходил из мастерской, усталый, в растрепанных чувствах, как ввалились трое. Память Кривцова сохранила их нечеловечески огромными, в масках, с ножами и револьверами. Мелькнула мысль о побеге, но нежданные гости выглядели скорее растерянно, чем грозно. Увидев Кривцова, в халате и перчатках, один из них кинулся к нему:

— Мастер! Мастер, прошу вас! Мастер, это очень срочно и важно!

Детина говорил, задыхаясь, но Кривцов уже понял, что им нужно, и чуть не застонал. На руках эти ребята держали тело. Уже неживое тело, с которого на пол мастерской текла свежая кровь.

— Это Андрей Разумовский, — пояснили ему. — Лидер сопротивления. Пожалуйста, мастер!

Кривцов вздохнул и махнул рукой в сторону мастерской. Указал на кушетку.

Человек был высок и достаточно крепок, хоть и казался маленьким в руках товарищей. Кривцов нашел взглядом молодого подмастерье и велел ему резать голову, а сам занялся раствором.

— Эй, ты о чем задумался? — Илюха потряс его за плечо. — Ты в порядке?

— В порядке, — эхом откликнулся Кривцов. — Задумался. О работе.

— А, ну да, ты же у нас теперь работаешь. И как тебе?

Кривцов пожал плечами. Работа пока была непыльная — ему предоставили доступ к архивам, историям болезни пациентов и научным трудам всех психологов клиники. Надо было разобраться в методах оценки потенциальных кристаллов и программах обучения и скорректировать работу. В остальном Кривцову полагалась полная свобода.

Кривцов пока только пролистал кое-какие из бумаг, но уже понял, что счастье клиники в том, что пока никто из ее пациентов не умер. Сертификаты о высокой ценности выдавались постоянно и практически всем, в зависимости от суммы, потраченной клиентом. Кривцов в первый же день сказал Бражникову, что так не делают. Едва ли у «Brain Quality» останется много клиентов, если узнают, что сертификаты не имеют ничего общего с действительностью. Пока фирма привлекала клиентов благодаря громкому имени, заработанному за пределами России, но продержится ли она хотя бы лет десять-пятнадцать, когда статистика смертей и сравнений станет показательной?

— Я понял вас, — с готовностью кивнул Бражников. — Но разве вы не можете прошить наших клиентов так, чтобы сертификат говорил правду?

— Я не прошивщик! — вскипел Кривцов. — Я ученый! К тому же где гарантии, что ваши клиенты попадут именно на мой стол?

— Ну вы же понимаете, что несоответствие легко можно списать на дефект прошивки, — миролюбиво улыбнулся Бражников. — К тому же я для того и просил вас работать с нами — чтобы вы помогли нам скоординировать работу психологов, инструкторов и прошивщиков. Ваши бесценные опыты…

Кривцов ретировался.

Ни одного опыта он не поставил. Успел только составить подробный план исследований, перечень материалов, которые требовалось закупить, да прикинуть в уме, какие опыты сможет поставить сам, а для каких, возможно, потребуются помощники. Тут-то он и вспомнил об Илюхе.

Было и еще одно затруднение, которое следовало разрешить в ближайшее время.

Роботы. Кривцову было невмоготу работать при них. Он постоянно ощущал их присутствие и не мог сосредоточиться, даже если все трое находились за стеной. При этом дневать и ночевать приходилось в лаборатории. Кто знает эту троицу, мало ли что они учудят в его отсутствие.

Кривцов так и не понял, что им нужно в его лаборатории. Он уже трое суток почти не спал, и окружающая его реальность стала походить на бэд-трип. Стены давили и смотрели на Кривцова немигающими черными глазами. Кривцов не выдержал и сбежал.

Нужно было расслабиться, выспаться и завербовать Илюху в помощники.

Поэтому, выйдя из больницы, он отправился к Илюхе. Тот искренне обрадовался и достал пакетик с порошком, аптечные весы и пару одноразовых шприцев.

— У меня сегодня такая скорость, закачаешься! — доложил он, отмеряя дозу.

— Вообще-то я давно не спал, — сказал Кривцов, внимательно следя за весами. Взгляд его от усталости не мог сфокусироваться на цифрах. — И планировал выспаться. Теперь не удастся…

— Да ладно, — жизнерадостно отозвался Илюха. — Что это за жизнь, работа да сон! А отдыхать когда?

— Слушай, — сказал Кривцов, разом выходя из задумчивости. — А ты не хочешь подработать? Я бы мог устроить тебя…

— Ты? — усмехнулся Илюха. — А ты там кто, что можешь привести человека с улицы?

— Я, я могу делать, что захочу. В крайнем случае, мне неплохо платят, и я вполне могу платить тебе из своих. Мне нужен помощник.

— Людей резать?

— И это тоже. Но главное — у меня есть там трое… подопытных. Нужны для эксперимента, но я не могу за ними сам все время смотреть. Они дурные, но мирные.

— Психи?

— Роботы.

— Выключи их и вся недолга.

— Опыты, — сказал Кривцов. — Я, я ставлю опыты.

С Бражниковым оказалось легко договориться. Когда Кривцов безапелляционным тоном заявил, что ему нужен лаборант из своих, надежных, Бражников сам назначил Илюхе зарплату и оформил в штат. Кривцову стало спокойнее. Илюхе в обязанность вменялось постоянное наблюдение за роботами. Что делают, куда ходят, с кем говорят.

Роботы приняли Илюху спокойно — поняли, конечно, зачем он здесь.

А Кривцов смог заняться работой. Он просматривал истории болезни, раскладывая их на две стопочки. В первую он складывал те, которые не представляли интереса. Во вторую — те, которые стоило изучить поподробнее. Первая стопка отправилась в архив сразу же. Вторая — спустя полдня. Кривцов никого не нашел.

Тогда он занялся инспектированием сотрудников. Побывал на групповом занятии, пристально вглядываясь в каждого пациента, но самый перспективный кристалл был у психолога. Взяв его на заметку, Кривцов вспомнил, что его назначили супервизором, и стал вызывать к себе по очереди всех сотрудников клиники, обращая внимание не только на их рассказы о пациентах, но на нейрокристаллы.

Психологи были неплохи, но и шедевров среди них не было. Из пациентов его заинтересовали двое. Вскоре оказалось, что один из них был на том групповом занятии, которое Кривцов посетил, и его пришлось вычеркнуть. Осталась одна фамилия.

Забенина Анна, девятнадцать лет. Невысокая, черноволосая, она смотрела на него с фотографии наивно и прямо. Некрасивая, — отметил Кривцов. С некрасивыми проще работать. Там, где красавица берет внешностью, дурнушке приходится приложить немало усилий. Дурнушки закаленнее, собраннее, больше ценят внимание и заботу… Если она подойдет, у нее будет внимания и заботы сколько потребуется.

По просьбе Кривцова она зашла к нему после сеанса. Постучала в дверь кабинета. Кривцов крикнул: «Войдите!» и поднял глаза.

Девушка оказалась яркой блондинкой, стройной и загорелой несмотря на зиму. И красивой.

— Анна, скажите, зачем вы хотите получить сертификат? — выдавил Кривцов заготовленную заранее фразу.

— Я их коллекционирую, — просто ответила девушка.

— Нейрокристаллы?

— Да нет. Цветные вкладыши. А что? Мне все знакомые отдают. Все равно вкладыш не нужен. А я из них коллажи делаю. Показать?

Растерявшийся Кривцов зачем-то кивнул, и девушка достала из сумочки несколько листов картона с наклеенными на них разноцветными схемами мозга.

— А еще, смотрите, футболки. Не хотите приобрести? А что? Вам отдам со скидкой. Картинку можно прилепить вашу, и цифру подставить какую хотите!

Только сейчас Кривцов обратил внимание на ее одежду. «Мой нейрокристалл стоит $200 000». Футболка была ярко-розовая и шла ей необыкновенно.

— И что вы делаете с… — Кривцов указал рукой, не в силах подобрать слова, — этим?

— Продаю. А что?

— Да, собственно, ничего… То есть здесь вы…

— Ищу клиентуру. Скупаю по дешевке сертификаты. А что? Это никакими правилами не запрещено.

— Нет, конечно, не запрещено, — уверил ее Кривцов, поднимаясь.

— Так вы будете покупать футболку?

— Нет. Вы можете… нет, погодите, еще один вопрос! А фотография?

— Фотография? — девушка нахмурилась.

— Ну, ваша фотография, на карточке. Вы не похожи…

— Ах, эта! — рассмеялась Анита. — Этой фотографии два года. Я тогда готкой была. Она страшная, я знаю. А что?

— Ничего. Ничего, Анита.

Когда она вышла, Кривцов вздохнул с облегчением.

Вернувшись в лабораторию, он застал Илюху — белый халат, шапочка, одноразовые перчатки — за столом. Тот доставал иглы, с восторгом осматривал их и совал под микроскоп. Неразлучная троица наблюдала за ним от окна. При появлении Кривцова Илюха поспешно встал.

— Что ты делаешь? — сурово спросил Кривцов, отбирая у него инструмент и кладя на место.

— Изучаю. Я думал, ты тут лягушек режешь, а ты бумажки читаешь. Скучно.

Кривцов провел руками по волосам. А ведь парень-то прав. Кривцову показалось, что и роботы смотрят осуждающе. От их взглядов хотелось отгородиться.

Кривцов порылся в карманах и сунул Илюхе мятую пачку денег.

— Это что?

— Сбегай в зоомагазин. Купи мышей. Хотя бы десяток. А лучше — найди в Сети заводчика и скупи целый выводок, чем более похожи они будут генетически, тем лучше. И две клетки.

Через два дня Кривцова разбудил телефон. Кривцов поднялся с трудом, поднес трубку микрофоном к уху, потом разобрался. Слез с кушетки, едва не наступив на спящего Илюху. Надо бы в кабинет. Там есть кофеварка и никто не сверлит бессонными глазами.

В эту минуту Кривцов отчаянно завидовал роботам.

А потом вспомнил про телефон.

— Вениамин Вячеславович? Где вы? — раздался голос Бражникова.

— В лаборатории.

— Понял вас! Это очень удачно! Готовьте лабораторию, у нас свежий труп.

— Что?! — завопил Кривцов в трубку, но та уже издевательски гудела.

Кривцов пнул Илюху. Тот сонно помотал головой, причмокнул губами и перевернулся на другой бок.

— Вставай! — Кривцов наклонился, рискуя целостностью гудящей головы, и принялся трясти его. — Вставай, черт тебя подери! Сюда идет Бражников!

Он обернулся к троице роботов, смирно сидевшей у стены:

— Сгиньте, а? Мне работать надо, только вас не хватало!

Роботы поднялись и один за другим вышли в соседний с лабораторией кабинет. Один — черт его знает, который! — обернулся у порога и посмотрел на Кривцова долгим взглядом. Что хотел сказать — непонятно, но Кривцову стало не по себе.

Он захлопнул за роботами дверь и снова взялся за Илюху.

Бражников явился в лабораторию минут через пять после звонка. За ним два санитара везли каталку с телом.

— Давно он мертв? — спросил Кривцов с надеждой.

Если умер ночью, а рядом не было никого, чтобы ввести задерживающую разрушение нервных волокон сыворотку, то прошивка бессмысленна.

— Десять минут.

— А свидетельство о смерти есть? — Кривцову очень хотелось спросить, как Бражников оказался так вовремя так близко к умирающему, но он не решился.

— Будет, — рявкнул Бражников. — Не теряйте времени, умник!

— Кладите его сюда. И уходите, процесс не слишком эстетичен.

Труп разместили на кушетке, еще теплой от его собственного тела. От этой мысли Кривцова передернуло. Впрочем, времени на размышления не было. Кривцов велел Илюхе обрить голову пациента, настроил свет. Когда с этим было покончено, взял ультразвуковой скальпель и принялся вскрывать голову.

Бражников собирался, видимо, контролировать Кривцова, но едва резак вонзился в бритую макушку, почел за лучшее ретироваться.

— Сделай кофе, будь другом, — сказал Кривцов Илюхе, не оборачиваясь.

В ответ раздался сдавленный стон и звуки рвоты. Однако Илюха мужественно досидел до конца и, когда Кривцов погрузил мозг в камеру компрессора, уже успел убрать за собой. Он был бледен, но бодрился и всячески стремился показать, что не так уж и плохо ему было.

— Вызови санитаров, пусть уберут это, — Кривцов кивнул на тело.

Илюха выскочил из лаборатории и вернулся с двумя дюжими молодцами. Они живо обернули труп тканью и выкатили за дверь.

— Когда ты последний раз принимал и что? — спросил Кривцов Илюху, налаживая подачу раствора.

— Что принимал?

— Триптамины? Амфетамины? Каннабиноиды?

— Эээ… ДМТ, вчера вечером…

— Двенадцать часов… Группу крови знаешь свою?

— Угу. Я донором был.

— Зачем? — удивился Кривцов.

Илюха пожал плечами:

— А прикольно. Укол. Бесплатно коньячок. И людям вроде как польза.

— Ясно. Так что с группой?

— Первая положительная.

— А у этого? — Кривцов указал на компрессор.

Илюха зашуршал бумагами.

— Первая положительная.

— Прекрасно…

Кривцов снизил температуру, перекрыл подачу раствора и поставил таймер. Запустил процесс перемещения кристалла в автоклав. Снова установил температуру, давление и запустил второй этап прошивки.

Теперь можно отвлечься, как минимум час процесс будет проходить без его непосредственного участия.

— Иди сюда, — поманил он Илюху.

Покопался в шкафчике, достал чистую пробирку, взял самую тонкую иглу из стерилизатора.

— Что ты будешь делать?

— Кровь у тебя возьму. Давай руку.

— Как с крысами, что ли? — понял Илюха.

Из крыс осталась одна. Ее группа крови не совпала ни с одной другой крысой, потому для опытов она оказалась бесполезна. Илюха нежно привязался к крысе, кормил ее из рук, разговаривал с ней и назвал Брунгильдой. С Кривцова он взял клятву, что Брунгильда не пойдет под нож, даже если в следующей партии окажутся крысы с той же группой крови.

Когда кристалл наконец занял свое место в заполненном газом аквариуме, Кривцов чувствовал себя разбитым. Болели плечи, болела голова, хотелось спать, но заснуть не получалось из-за количества выпитого кофе. От выкуренной сигареты затошнило. Он сидел, положив голову на руки, и старался не думать о нейрокристаллах вовсе. Это было сложно — перед глазами стояли датчики температуры, давления, пищал таймер, мысли вились вокруг химического состава раствора.

Илюха, наоборот, с лицом ребенка, получившего в подарок новую игрушку, крутился у аквариума.

— Проявляется! Проявляется! Зелененький!

— Болотный? — уточнил Кривцов с замирающим сердцем.

— Нет, симпатичный такой зелененький. Как травка.

— А ржавых пятен много?

— Не вижу!

— А серого? Темного такого?

— Есть чутка. Где оно выпирает, и книзу…

— Большое пятно?

— Да мне не видно отсюда!

— Так покрути!

— А можно?!

До Кривцова донеслось восторженное сопение, затем:

— Нет, совсем маленькое пятнышко. А что?

— Маленькое само может затянуться. Большое руками придется дорабатывать.

Кривцов заставил себя подойти к аквариуму. Пятно было не слишком темным, это хорошо. Но только неискушенный Илюха мог назвать его маленьким. Это плохо.

Кривцов оценил грязную лужицу раствора под кристаллом. Большая. Значит, внутри много пустот, и можно дошивать руками.

Он вытащил кристалл из золотистого газа и перенес его под микроскоп. Достал иглы и бутыль с белесой жидкостью. Иглами Кривцов не работал давно, руки дрожали, к усталости примешивался панический страх навредить. Если бы не это, возможно, пятно получилось бы скрыть совсем, но по крайней мере удалось замаскировать его интересной рябью светло-желтого, отчего серый приобрел голубоватый оттенок. В местах, где Кривцов вводил Илюхину кровь, появлялись темно-голубые звездочки. Вместе с нежной зеленью кристалла смотрелось совсем неплохо. Кривцов полюбовался своей работой и вернул ее в аквариум — досыхать.

Бражников явился под вечер. Готовый кристалл лежал на папке с личным делом, Илюха спал на кушетке. Бражников поднял кристалл, осмотрел со всех сторон, провел пальцами по проявившейся только около пяти вечера бледно-желтой спирали на зеленом фоне. Присвистнул. Улыбнулся. Пожал Кривцову руку.

— Вениамин… можно мне вас так называть? Я не ошибся в вас. Отменная работа. Я смотрю, ваш помощник устал… Вы, должно быть, тоже. Идите домой, Вениамин, отдыхайте.

Кривцов подумал, что действительно очень долго не был дома.

Выспаться было необходимо. А еще нужно было позвонить Ольге. Посмотреть на ее кристалл. И хорошо бы узнать, какая у нее группа крови.

18. Ро

Ро устал. Если бы его спросили — от чего, он бы честно ответил, что от всего. От Кривцова и его нового помощника мутило. Крыс было жалко. И хотя жалость была притупленная, неживая — все-таки она была. Разумовский терял терпение и все чаще начинал спорить. Левченко ждал ему одному известно чего. Ро несколько раз просил выключить его хотя бы на время, но Левченко уговаривал его подождать еще немного.

Трое адамов сидели в кабинете Кривцова, прислушиваясь к шороху в лаборатории. Кривцов ушел. На кушетке пытался уснуть Илюха. Потом шорох прекратился и до слуха Ро донеслись тихие, неуверенные шаги.

— Эй, ребята! Где вы там?

Ро вжался в стенку. Илюху он не любил.

— Стремное местечко, не находите? Особенно в темноте.

Илюха появился в дверном проеме.

— Страшно там, — пожаловался он. — Там сегодня человека резали. Хотя вам-то что, вас тоже когда-то резали. А он прям кость — вжик, вжик… А крови мало, нет почти, я думал, больше должно быть. А так как будто и не человека режут, а куклу…

— Это страшнее, чем ты думаешь, Илья, — сказал Левченко. — Ты хоть знаешь что-нибудь про того человека?

— Про которого? Который помер, что ли? Не знаю ничего. И знать не хочу!

— Не хочешь, — кивнул Левченко. — То есть был человек, жил как-то, а потом получилась из него зелененькая штучка. Красивая. Поставили на полку и забыли. А человек — ну его? Так, Илья?

— Нет, — неуверенно сказал Илюха. — Не так. Человек-то помер все равно.

— Кто знает, — отозвался Левченко, — помер бы он, если бы не эта… зелененькая штучка.

Илюха, посмотрел на него озадаченно, зевнул и снова вернулся на кушетку.

Разумовский оторвался от терминала:

— Нет здесь ничего, — зло сказал он.

— Нет, — согласился Левченко. — И быть не может. Кривцов — свадебный генерал. К тому же новый человек. Кто ему доверит информацию?

— Так ты с самого начала знал, что здесь — пшик? — Разумовский угрожающе надвинулся на Левченко.

— Здесь, — Левченко постучал по экрану, — пшик. Но это не значит, Андрей, что пшик — везде.

— Послушай! Мы сидим тут уже неделю непонятно ради чего, вместо того, чтобы действовать! Ты хотел заявить о себе! Ты хотел прикрыть эту контору! Я сыт по горло обещаниями! Я уже наслушался их! И я никогда не спускал трусам и лжецам!

— А я не был ни тем, ни другим, — усмехнулся Левченко. — Я сделал то, что обещал, и сейчас сделаю. Просто нужно время.

— Чего ждать-то?! Или ты не уверен?! Тогда какого черта…

— Я уверен, Андрей, — Левченко пришлось слегка повысить голос. Убедившись, что Разумовский готов слушать, заговорил спокойно:

— Я сделаю, что обещал. Я прикрою эту контору. Я раскрою всем глаза на наше существование и добьюсь встречи с теми, от кого хоть что-то зависит, — он вздохнул. — Объясняю еще раз.

Это было кстати. Ро сам не очень понимал, что они делают здесь, все планы Левченко тонули в ставшем уже привычным гуле. Ро напряг слух.

— Во-первых, доказательства нужны неоспоримые, — говорил тем временем Левченко. — Такие, чтобы нам не просто поверили. Нас должны захотеть выслушать. Мы должны стать героями в своем роде. О нас должна греметь вся Сеть, мы должны мелькать на экранах. Иначе нас разберут на запчасти без суда и следствия. Это во-первых.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— А во-вторых? — резко спросил Разумовский.

— Во-вторых, Кривцов должен остаться вне подозрений. Он всего лишь жертва в этой игре.

— Жертва? — поднял брови Разумовский. — Тебе жаль этого торчка?! Еще неизвестно, кто хуже, Бражников или твой Венечка! Ты думаешь, он только крыс живыми резал?

— Ты забываешься, Андрей!

Ро с удивлением услышал в голосе всегда спокойного Левченко жесткие нотки:

— Я понимаю, Андрей, твою неприязнь. Вениамин далеко не ангел. Но — не убийца. Не убийца хотя бы потому, что у него не хватит на это духу.

— Ладно! Пусть Кривцов остается беленьким. Но сколько еще ждать?!

— Нам нужны доказательства, — повторил Левченко. — Кое-что уже есть. Сегодня Бражников убил человека. Свидетельство о смерти было липовым, родным сообщили о скоропостижной смерти от инсульта, а на черном рынке наверняка скоро появится новый кристалл.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ро.

Он сам удивился своему вопросу — за неделю, проведенную здесь, он едва ли сказал несколько слов — почти все время и силы уходили у него на борьбу с собой и с собственной головой. Сегодня он был, пожалуй, рад тому, что новую информацию воспринимал отстраненно и извлекал из памяти с трудом. И все-таки он помнил. И представлял себя — свое прежнее, нескладное тело — распластанным на кушетке, с изуродованной головой под чьими-то твердыми руками.

— Я не знаю наверняка, Ро, — сказал Левченко спокойно. — Но нейрокристаллы всегда привлекали нечистоплотных дельцов. Даже когда по закону было можно, до нас то и дело доходили отголоски очередного громкого дела. А теперь, когда жажда наживы остается единственной причиной существования подобных мастерских…

Левченко обвел рукой лабораторию. Он начинал горячиться — заходил из угла в угол, в голосе зазвучали жесткие нотки.

— Мне не нравится это место. Не нравится, и точка. Не нравится Бражников и сегодняшняя поспешная прошивка. И Веня почуял неладное.

— Тогда Кривцову точно не остаться чистеньким! — заметил Разумовский.

— Доказательства, которые мы, надеюсь, отыщем, мы предъявим Бражникову, — сказал Левченко. — Он не боится людей, им можно угрожать, их можно купить. А с нами этот номер не пройдет. Он знает прекрасно, что нам нечего терять.

— А что мы предъявим Бражникову? — спросил Ро.

— Есть одна мыслишка. Ро, Андрей, смотрите, — Левченко жестом попросил Разумовского уступить ему место перед терминалом. — Я долго думал о том, как нам получить доказательства того, что Бражников не чист на руку. Здесь везде камеры, к тому же, полагаю, Бражников не так глуп, чтобы хранить информацию в общей сети или на рабочем компьютере. Но Кривцов водил нас в часовню — помнишь, Ро? Через психиатрическое отделение, я проверил. Это муниципальная больница, камер там нет. И там наверняка должна быть документация, к том числе и по умершим больным. А что здесь умирают часто — чаще, чем в других больницах — я не сомневаюсь. И почти уверен, что подавляющее большинство умерших — одинокие люди, у которых недостаточно денег на договор с прошивщиком.

— И как ты попадешь в эти архивы? — спросил Разумовский.

— Я изучил устройство дверей. Они распознают людей по отпечаткам пальцев, но кроме людей здесь есть и роботы. Их довольно много.

— Трое, — сказал Ро.

— Нет, Ро, — улыбнулся Левченко. — Здесь и без нас их полно. Просто ты их не видишь. Я имею в виду роботов на искусственных нейрокристаллах. Уборщиков, курьеров, грузчиков. Даже медсестер. Знаете ли вы, что больница закупила экспериментальную модель медсестры на искусственном нейрокристалле? Вот она, полюбуйтесь!

Ро заглянул через плечо Левченко и ахнул. На мониторе — трехмерная фотография, анфас и профиль — стояла симпатичная девушка в белом халате.

— Полный пакет медсестры, — заявил Левченко таким довольным тоном, словно медсестру изобрел он сам. — Умеет брать кровь, ставить клизму, менять судно, кладет на вязки особо буйных больных, причем, полагаю, это она делает лучше любого санитара… Вызывает доктора, если не может справиться сама. Абсолютно творческий подход, как у человека — в рамках одной-единственной сферы деятельности. Впрочем, ничего тут удивительного нет, домашние роботы подчас обладают куда большим спектром самостоятельно принимаемых решений, все же с естественных кристаллов копируется. Но главное…

— Ой! — раздался вопль Илюхи из лаборатории. — Черепашка!

Ро, сидевший ближе всего к двери в лабораторию, выглянул в проем. Илюха сидел на корточках и с любопытством трехлетнего ребенка изучал робота-уборщика, и впрямь похожего на круглый черепаший панцирь.

— Не трогай! — крикнул Левченко, когда Илюха уже протянул руку, чтобы схватить робота. — Он вполне может обладать защитным механизмом и запищать, или дать сигнал на пункт охраны. Зачем нам это?

Четыре пары глаз смотрели, как робот неспешно прополз мимо Илюхи и двинулся в долгий обход комнаты. Ро вспомнилось, как, еще ребенком, он поймал ежа и посадил в коробку у себя в комнате. Еж удрал в угол, попыхтел там, побежал в другой угол, по пути наткнувшись на кусочек сыра, брошенный юным наблюдателем. Кусочек сыра исчез мгновенно, почти не замедлив движение ежика.

Ро следил за уборщиком, так же быстро подбирающим мелкий мусор с пола, пока не понял, что остальные уже вернулись в кабинет.

— … японцы не знали, куда девать остатки со складов, — закончил мысль Левченко. — И принялись переделывать их с учетом нового времени. Робот адаптирован под человеческий мозг. У нее даже под память несколько слотов, хотя для работы ей хватает и одного. И кстати, в ее памяти наверняка есть список тех, кто умер и чьи истории болезни нам нужно посмотреть.

— Что ты предлагаешь? Чтобы кто-то из нас влез в тело этой чертовой медсестры?! — возмутился Разумовский.

— Я сам это сделаю, — спокойно откликнулся Левченко.

— Как именно?

— Мы пойдем вдвоем с Ро. Найдем нужную ординаторскую, вырубим сестру. Ро переставит кристалл и блоки памяти, я быстро сбегаю за нужными нам документами и вернусь.

— А я?

— А ты, Андрей, будешь ждать здесь.

— Опять ждать?!

Левченко схватил Разумовского за плечи и слегка тряхнул:

— Недолго, Андрей! Потерпи еще немного.

Разумовский нехорошо посмотрел на Левченко, затем расхохотался.

— Недолго, говоришь? Да черт с вами! Когда вы пойдете?!

— Завтра ночью.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня пятница. Завтра, соответственно, суббота, и в больнице будет гораздо меньше народу.

Из темноты лаборатории выполз уборщик. Подполз к двери, подмигнул ей лампочкой — и дверь распахнулась. Робот прополз в образовавшийся проем. С минуту подождав, дверь снова закрылась.

— Ладно! — повторил Разумовский уже спокойнее. — Действуй. Только не тяни!

Сердце Ро бешено колотилось. Даже несмотря на знание того, что никакого сердца у него нет, оно все равно билось, эхом отдаваясь в голове. Левченко шел впереди, сосредоточенный и хмурый.

Больница выглядела неприветливо. В коридоре горели тусклые лампы, двери палат были закрыты, а номера на дверях уменьшались по мере их продвижения вперед, и это выглядело зловеще — будто кто-то запустил обратный отсчет перед наступлением неизвестности.

Остановился Левченко напротив двери, из-под которой веером разбегались лучи света. Ро по знаку Левченко замер, прислушиваясь.

Левченко отошел назад и, поманив за собой Ро, скрылся в дверном проеме по соседству. Ро вошел следом.

Это был туалет. Три кабинки без дверей, раковина, на стенах — творчество местных больных, но главное — здесь была кнопка вызова медсестры. Левченко нажал на нее и спрятался за перегородкой. Ро вжался в стену рядом с ним. Сердце колотилось, заглушая гудение в голове.

Через минуту дверь открылась и вошла медсестра. Та самая, с сайта, только теперь Ро засомневался в том, что она — робот. Приятно пухленькая, с широким лицом и черными волосами, убранными под шапочку, она осмотрела кабинки и начала разворачиваться с выражением удивления на лице. С тем же выражением она упала на руки Левченко, переключившему рычажок у нее на затылке.

Левченко осторожно усадил ее на пол и поднял глаза на Ро.

— Ну, давай, Ро, — сказал он, подставляя черноволосую голову. — Действуй.

Ро смотрел на девушку. Казалось, она спит. Глаза прикрыты, волосы чуть растрепались — вот сейчас она встанет, поправит прическу, одернет халат и пойдет к больным…

Но время шло, а девушка не вставала. В ее лице проступило что-то такое, что всегда пугало Ро: безликость — первый признак смерти.

Он хотел уже протянуть руки к затылку под шапочкой, но в голове снова загудело, и память подбросила недавнюю картинку — тело на кушетке, руки в перчатках, кровь, ошметки плоти и кости в пластиковой миске. К горлу подступила тошнота. В глазах стоял туман.

— Ро! — резкий оклик донесся будто издалека и погиб в тумане. — Ро! Действуй, Ро! Чего ты ждешь?

— Я… не могу, — сказал Ро. Он сам, кажется, упал — по крайней мере спина его касалась теперь чего-то твердого и холодного. — Я не могу. Не могу…

— Тогда иди сам, — твердо приказал голос откуда-то сверху.

— Хорошо, — согласился Ро, плохо соображая, что происходит. — Хорошо, я пойду.

И стало темно.

Ее звали Тамарой. Ро понял это сразу же, как вынырнул из водоворота воспоминаний.

В шесть утра ему нужно на обход, а до шести полагалось спать. Раз его разбудили, значит, кому-то нужна помощь…

Ро огляделся и увидел самого себя. Двух. Один — полулежал в углу, прислоненный к грязной стене, второй сидел перед ним на корточках и озабоченно разглядывал его — третьего.

— Ро! Ты в порядке?

— Кажется, да, — сказал Ро и замолчал в изумлении. Его голос стал женским. В глазах опять помутнело — уверенность в том, что этот голос — его, натыкался на не менее твердое знание, что это не так. Через некоторое время из глубин памяти всплыло понимание: так надо. Это ненадолго.

Ро потряс головой.

— Сколько времени? — спросил он.

— Четыре ночи.

— Уф… — выдохнул Ро. — Два часа еще!

— Лучше побыстрее, — покачал головой Бунтарь. Нет, Левченко. Или Бунтарь.

Несколько секунд ушло на согласование имени.

— Встать можешь? — спросил Левченко.

— Могу.

Ро поглядел на свои — Тамарины — ноги. Память электронной медсестры подсказала, что и ноги эти принадлежат Ро.

— Эй, — окликнул Левченко. — Все хорошо?

— Угу.

Ро встал. Покачнулся. Левченко поддержал его. Тело Тамары оказалось почти такого же роста как и его родное, модели Adam3f. Но все равно мозг отметил несоответствие.

— Ты должен спуститься в архив. Это двумя этажами ниже и…

— Я знаю, — перебил Ро. Он действительно знал. Он не раз и не два спускался в архив. Правда, ни разу еще ничего оттуда не брал — только относил папки.

Левченко поглядел на него с любопытством.

— Я поставил блок памяти сестры вместо одного твоего, Ро. Так что не пугайся, если обнаружишь провалы в памяти. Я вытащил самый старый блок, не думаю, что тебе понадобится эта информация в ближайшее время. Интересный опыт… Впрочем, — оборвал он сам себя, — сейчас у нас с тобой, Ро, другая задача. Система допуска должна реагировать на тело, а не на мозг, так что с тем, чтобы туда проникнуть, проблем у тебя не будет.

— Я знаю, — снова кивнул Ро.

Достаточно было поднести руку к панели.

— Тогда мне остается только сидеть здесь и ждать тебя, Ро, — улыбнулся Левченко. — Иди.

Ро подчинился беспрекословно. Он почувствовал, как тело выпрямилось и ровным шагом направилось к двери. «Иди» — так говорят люди, когда дают Тамаре задание. Это правильно.

Ро вышел из туалета и повернул направо. Он дошел уже почти до лестницы, когда на пульте завопила сирена.

Голова тут же загудела, и Ро вспомнил, что это из пятьсот седьмой, он обещал зайти туда, потому что у Голованова по ночам случаются панические атаки. Рисполепт не спасает. А Верочка наверняка забыла сделать инъекцию диазепама. Необходимо завтра же поговорить с Иваном Семеновичем об изменении лечения.

Стоп! Ро остановил себя, когда уже дошел до ординаторской и протянул руку к двери. Какой диазепам? Он, между прочим, не умеет делать уколы. Делал, много раз, но — не умеет!

Ро замотал головой, пытаясь прогнать из своего сознания память электронной медсестры. Навыки содержались в нейрокристалле, а не в памяти. От когнитивного диссонанса голова пошла кругом, и он был вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть.

За дверью ординаторской раздались шаги.

— Тома! Уйми больного! — послышался заспанный голос Верочки.

Ро уже некогда было думать, откуда он знает Верочку. Он испугался, что его застанут здесь, а там, глядишь, отправят делать укол. Страх примирил обе его памяти и заставил тело броситься к лестнице со всех ног.

Стараясь ни о чем не думать, Ро спустился на два этажа, остановился перед знакомой дверью и приложил указательный палец к панели. Дверь послушно отъехала, и они с Тамарой уверенно зашли внутрь.

Папки лежали там, куда он их и положил. Умершие — отдельно, вот в этом шкафчике. Пока Тамара механическим движением доставала папки с полки, Ро отметил, что Левченко был прав. За последние полтора года умирать стали чаще. Намного чаще. Позапрошлый год — две папки. И до этого каждый год — не больше пяти. А в прошлом году… Он не успел начать считать, как цифра всплыла в голове: «восемь». И тринадцать уже за этот год. Проблем с родственниками умерших не было, потому что у одиннадцати из них не было родственников. С Одуваловым были проблемы — его жена угрожала подать в суд. Но так и не подала. А мужа прошили, больница заплатила из своего кармана. Еще у троих были контракты на прошивку, Ро знает точно, потому что сам вводил сыворотку, чтобы тела дождались прошивщиков. Остальные девять — просто пропали. Ро заполнял эти карточки, и знает, что причины смерти в них — вымышленные, а мертвых тел никто не видел.

Ро уронил папку. Руки были непривычно маленькие. Поднял и двинулся к выходу.

Левченко ждал его с нетерпением.

— Молодец! — похвалил он Ро, когда тот вывалил добычу ему на руки. — Давай, верну тебя на место, Ро! Садись сюда.

— Память! — Ро остановил его руки, протянувшиеся, чтобы помочь. — Моя… то есть ее память. Надо взять.

Левченко кивнул.

И Ро отключился.

Когда он пришел в себя, мозг с завидным упорством сообщил, что это — тоже не его тело. Но по крайней мере к Ро вернулась привычная четкость движений. Он почувствовал, что устал. Хотелось оказаться где-нибудь, лучше всего — в месте, которое он мог бы назвать домом, и побыть одному. С некоторой тоской подумал он о комнатке в институте мозга, где можно было уединиться. О Профессоре, Ваньке и Иване Михайловиче, о Жанне, которая приходила, рассказывала новости и позволяла себя писать… Память скользнула еще дальше, в убогую квартиру, снятую за гроши и заставленную холстами, в бессонные ночи наедине с бутылкой и куревом, в долгие гудки телефона и надежду, что сейчас она возьмет трубку… В жизнь. Он согласен на любую.

— Пойдем, Ро, — позвал Левченко. — Андрей заждался. К тому же нам надо почистить память твоей красавицы.

Ро посмотрел на сидящую Тамару почти с нежностью. Заправил выбившуюся прядь волос под смешную медицинскую шапочку, нежно пожал тонкую белую руку. Усмехнулся, подумав, что с этой медсестрой он был, пожалуй, ближе, чем с любой из женщин за свою недолгую жизнь.

— Пошли, Ро.

Коридор «Brain Quality» встретил их воем сирены. С лестницы дохнуло жаром и запахом гари.

— Что происходит? — Ро остановился, вглядываясь.

— Разумовский, не иначе.

Левченко ускорил шаг, и Ро побежал следом. Дальний конец коридора горел. Дверь в кабинет Бражникова была распахнута. Лаборатория располагалась дальше по коридору, оттуда валил дым. Над ухом надрывалась сигнализация.

Навстречу им из дыма вынырнула фигура. Разумовский обхватил их за плечи.

— Я решил, что пора действовать! — прокричал он сквозь рев огня и сирены. — Пусть знают! И боятся! Мы объявим войну системе! Мы заставим их считаться с нами!

Ро обдало жаром. Он начинал задыхаться. Ему хотелось удрать отсюда. Одному или всем вместе, но спастись.

— Где Илья? — спросил Левченко..

— Илья? Не знаю! Не все ли равно! — Разумовский захохотал. — Они думали, смерть остановит правду! Идиоты!

Что-то прогрохотало в дальнем конце коридора. Огонь пробирался все ближе к ним.

Левченко схватил Разумовского за локоть и потащил к выходу. Ро бежал за ними.

Наконец выскочили на воздух. За кованой оградой больницы собралась, несмотря на позднее время, толпа. Многие стояли, запахнувшись в халаты, любопытные лица выглядывали из окон. В числе прочих Ро заметил Илюху в спортивных штанах и футболке, прижимавшего к себе Брунгильду.

— Не туда! — Левченко дернул Разумовского прочь от забора и повел к часовне.

Левченко пропустил Ро, втолкнул внутрь Разумовского, схватил его за плечи и встряхнул. Папки, добытые Ро из архива, упали на пол. Разумовский расхохотался Левченко в лицо.

— Я прошу тебя только об одном, Андрей, — сказал Левченко. — Не выходи отсюда пока. Вспомни, кто ты сейчас. Где и для чего.

Хохот Разумовского оборвался на пронзительной ноте. Он долго и пристально глядел в глаза Левченко. Стряхнул со своих плеч его руки. Кивнул. Отошел в угол и сел там, уперев взгляд в здешнюю икону — модель нейрокристалла Христа.

Ро отвел Левченко в сторону.

— Зачем он сделал это?

— У тебя часто гудит в голове в последнее время, Ро? — спросил Левченко.

— Почти постоянно, — ответил Ро.

— Вот и у него тоже, — Левченко вздохнул. — Я не понимаю пока, чем нам это грозит, Ро. Я думал, он справится. Чтоб ему хотя бы денек подождать!

— Так что с ним? — не понял Ро.

— Он застрял в состоянии борьбы. Даже если он добьется своего, то не сможет осознать этого. Так и будет продолжать бороться — неизвестно с кем, непонятно ради чего. Побудь с ним. Я скоро вернусь.

Ро охватил страх. Оставаться одному с безумным Разумовским не хотелось.

— Куда ты?

— Я скоро вернусь, — повторил Левченко. — Мне нужно найти Бражникова.

19. Бладхаунд

То, чего он ждал, произошло ранним утром. Телефонный звонок оторвал Бладхаунда от информации по Стогову. Сообщение было сухим и коротким:

— Клиника горит.

— Роботы?

— Вышли почти сразу, как загорелось. Сейчас двое в часовне, третий уходит с территории больницы.

— Следите за третьим. Наш человек внутри?

— На улице. Не с ними.

— Выясните у него подробности.

Бладхаунд чувствовал удовлетворение. Роботы не сидели сложа руки, а действовали, набивая себе цену на рынке. Время работает на заказчика.

Бладхаунд нашел в записной книжке номер, набрал.

— Да! — женский голос кричал в трубку, на дальнем плане раздавались звуки движения и сирена.

— Бладхаунд.

— Я на службе, Блад. Чего ты хочешь?

— Нужна информация. А у меня есть пара идей, которые могут оказаться полезными.

— В полдень, там же, где и в прошлый раз. Напоишь меня кофе и отвезешь домой.

— Договорились.

Бладхаунд открыл новости. Про пожар писали много. Упоминалось несколько фамилий, среди них — Бражников и Кривцов. Ни Левченко, ни Разумовского не было. Но это можно исправить.

Бладхаунд отложил материалы по «Brain Quality» и снова занялся Стоговым.

Информации было на удивление мало. Имя, возраст. Образование — биофизик. Диссертация на тему «Использование неорганических имплантантов при восстановлении энергетического метаболизма головного мозга». Стажировка в Южной Корее и знакомство с японскими технологиями роботостроения. Работа в модном тогда зоопарке нейрокристаллов — еще до бума кристаллов человеческих, на заре бессмертия ученые тренировались в буквальном смысле на кошках. Технопарки населялись искусственными телами животных с натуральными нейрокристаллами. Слоны и медведи, страусы и пингвины, полевки и ящерицы из металла, пластика и синтетики. Сначала больше похожие на роботов, с грубыми реакциями и купированными рефлексами, затем — все меньше и меньше отличающиеся от настоящих животных. Поколения моделей сменялись быстрее, чем плодились подопытные кролики, и весь мир с замиранием сердца следил, когда же появится венец творения — человек.

И он не заставил себя долго ждать.

Стогов в это время был уже на родине и вовсю разрабатывал свои модели на основе японских и южнокорейских. Он сразу заявил о себе, победив на выставке собак-роботов, и, получив грант, принялся совершенствовать мастерство. Довольно быстро смекнув, что медали и премии дают не за начинку, а за внешний вид, он быстренько сколотил команду химиков, физиков и антропологов и принялся переделывать стандартные модели в эксклюзивные тела под заказ. Как показало время, он поставил на правильную лошадь. Когда бессмертие превратилось во всеобщую манию и многие пытались зарабатывать перепродажей японских адамов, Стогов уже крепко стоял на ногах, перекрывая вход в эту нишу.

Запрет на экстракцию личности по нему не ударил. Технологии остались при нем. Годы легального бессмертия позволили ученым раскрыть если не все, то некоторые тайны мозга, и успешно скопировать кое-какие детали. Искусственные нейрокристаллы набирали популярность, людей уже не устраивали устрашающие формы роботов-чернорабочих, и клиенты продолжали ходить к Стогову протоптанной дорожкой.

В последнее время Стогов работал один, и делал очень мало. По мнению его клиентов — решил, что достаточно заработал, и наконец-то позволил себе жить, не думая о завтрашнем дне.

Бладхаунд так не думал. Он помнил Келли.

Стогов позвонил под утро.

— Не разбудил? — спросил он со смущением в голосе. — Поговорить нужно. Не заедешь ко мне? Часам, скажем, к двум?

Бладхаунд прикинул в уме и решил, что успевает.

— Заеду, — кивнул он.

Стогов облегченно вздохнул.

Жанна заглянула утром.

— Я могу идти? Я хорошо себя чувствую.

Бладхаунд поднялся из-за терминала.

— Да. Я отвезу вас.

— Я сама могу…

— Я отвезу, — сказал Бладхаунд. Увидев тревогу на лице девушки, изобразил улыбку:

— Не хочу вызвать гнев Тоши.

Жанна робко улыбнулась в ответ.

Бладхаунд под внимательным взглядом Тоши помог девушке одеться и спуститься к подъезду, усадил ее на переднее сидение «Тойоты» и тронулся с места.

— Адрес? — спросил он, выезжая на проспект.

— Что, простите?

— Адрес. Куда ехать.

— А, — сказала она. — В институт меня отвезите. Пожалуйста.

— Сегодня воскресенье.

— Да, я знаю, — она бросила на него просящий взгляд. — Мне очень надо! Я и сама могу…

Бладхаунд остановил машину около уже знакомых ему ворот перед заброшенным крылом института.

— Спасибо, — Жанна отстегнула ремень безопасности и распахнула дверцу.

Бладхаунд вышел из машины.

— Пойдемте.

— А вы… зачем? — удивленно воскликнула девушка.

— Это может быть опасно. К тому же мне нужно узнать, что вы там увидите.

— Я вам расскажу, — пообещала она, но остановилась перед воротами в нерешительности. Обернулась на ищейку. Слова об опасности она услышала.

Бладхаунд огляделся. Здесь было пусто и тихо. Прошедший ночью снег присыпал все следы, разве что узкая улочка была располосована следами шин — из них только след Бладхаундовой «Тойоты» был свежим, — да по тротуару с противоположной от института стороны тянулась цепочка следов одинокого пешехода. Бладхаунд быстро перебрался на другую сторону. Жанна еще стояла, нерешительно положив руку на черненый металлический прут. Потом тряхнула головой и решительно полезла на ворота.

Бладхаунд помог ей спуститься. Показал на снег под ногами:

— Здесь никого не было сегодня. И вчера.

Жанна посмотрела на него с надеждой. Бладхаунд покачал головой:

— Это ничего не значит. Пойдемте.

Знакомые коридоры, гулкие и темные. Лестница. Подвальный этаж тоже встретил их темнотой. Жанна ахнула.

Бладхаунд достал фонарик. Свет выхватил из темноты двери и стены. Бладхаунд осторожно двинулся к тому месту, где в прошлый раз нашел Жанну и роботов.

Решетка была на месте, дверь — открыта настежь. Замка в петле не было. Бладхаунд вошел внутрь. Мелькнула мысль, что это ловушка, что он входит в клетку, как мышь в мышеловку.

— Подождите здесь, — велел он Жанне. Медленно обошел все крошечные комнатки. Везде было пусто. Некоторые служили складом для мебели, в одной — накрытое пленкой оборудование. В последней каморке друг на друге лежало несколько тел японской марки Adam3f. Без одежды, с раскрытыми черепами, чехлы от нейрокристаллов составлены рядом и щедро присыпаны пылью.

— Жанна! — позвал Бладхаунд. Девушка подошла и замерла на пороге.

— Как же так… — пробормотала она. Подошла, хотела коснуться верхнего тела, но Бладхаунд не позволил.

— Не стоит ничего здесь трогать, — сказал он.

— Можно я… похожу здесь? — спросила она.

— У вас пять минут. Только не забирайте ничего на память.

Жанна вышла. Бладхаунд вернулся к решетке и внимательно осмотрел. Внутри все выглядело так, словно помещения были заброшены несколько лет назад. Пожитки роботов были, по всей видимости, аккуратно собраны и уничтожены, а нейрокристаллы — спрятаны. Пол присыпан пылью ровно, словно сюда никто не заходил очень давно. Только его следы и следы Жанны.

— Они вынесли холсты Ро, — сказала подошедшая Жанна. Она плакала. — И Ванины учебники. И вообще все. Бутылку только нашла, с отбитым горлышком…

Бладхаунд выждал, давая ей время прийти в себя.

— Вы что-то еще хотели посмотреть?

Она покачала головой.

— Пойдемте. Отвезу вас домой.

Взгляд у Маши был усталый, под глазами залегли тени под цвет сине-серой формы.

— Что будешь? — спросил Бладхаунд, придвигая к ней меню.

— Ты всегда так любезен, когда тебе что-то нужно, — пробурчала она, откинувшись на спинку стула. — Давай кофе, с коньяком, и поедем. Устала как собака…

— Меня интересует «Brain Quality».

— Ничего еще неизвестно, — быстро сказала Маша. — Предполагаем поджог. Это мог сделать кто угодно. А что у тебя за интерес?

Объяснение было наготове:

— Я имел дело с Бражниковым. Дошли слухи, что истории тех кристаллов, что я покупал у него, не слишком чисты.

Маша фыркнула:

— Они грязнее общественного туалета. Там много всего всплыло. У кабинета Бражникова нашли карту памяти. Работает там один робот с электронными мозгами. На карте куча дерьма. Одиноких психов просто мочили ради кристаллов. Ну и понятно наши умники, не долго думая, выдвинули версию — Бражников, чтобы скрыть следы, поджог собственную клинику…

Маша замолчала и отхлебнула кофе. Поморщилась:

— Очень крепкий коньяк. Так вот, все бы ничего, но если дать себе труд подумать — то версия тухлая. Он не мог поджечь клинику, потому что у него есть алиби. Кроме того, он не похож на идиота. А получается, что он разбирает робота, чтобы подчистить ему память, и тут же меняет планы и совершает поджог, прекрасно зная, что пожар привлечет внимание полиции.

— Не Бражников.

— Угу, — Маша добавила в кофе сахара, покрутила головой, разминая шею, и продолжила:

— В общем, Бражников проходит по другому делу и смылся. Стали искать дальше, кому это выгодно. Нашли крайнего.

— Кого?

— Да есть такой, Вениамин Кривцов. Вроде как ученый. Последнее время работал на Бражникова. Но есть подозрение, что он и раньше на него работал, только не в клинике. Один кристалл для Бражникова он точно делал — у Бражникова в сейфе нашли, Кривцову показали, тот сам признал, что его работа. В ночь поджога он трындел по телефону, а потом спал у себя дома — свидетелей тому нет. Словом, готовый подозреваемый.

— Мотив?

Маша пожала плечами.

— Да сколько угодно. Деньги, к примеру. Счета Кривцова проверили — там пусто, как в головах у наших умников. Бражников загонял кристаллы, а Кривцов имел с них дырку от бублика. К тому же тогда и карта памяти на столе выглядит логично.

— В этой версии масса дыр.

Маша усмехнулась.

— Конечно. Я ж говорю тебе, наверняка ничего не известно. Дальше начинаются домыслы. Информация о делах Бражникова уже в Сети. Сертификаты у нас в последнее время вошли в моду, и людей всерьез волнует, что из-за нейрокристалла могут убить. Кое-кто уже заявил в открытом доступе, что тот, кто совершил поджог, сделал благое дело, прикрыв деятельность Бражникова. А еще некоторые вспомнили, что Бражников начинал при активной поддержке оттуда, — Маша ткнула пальцем в потолок.

— Боятся бунта?

— Именно. Кривцов, конечно, не Разумовский — труба пониже, дым пожиже. Но вдохновить оппозицию на подвиги вполне может — тем более, что им все равно, кем прикрываться. Поэтому кое-кто хочет свалить на Кривцова этот поджог, а потом показательно посадить. Глотки не заткнешь, но это дело такое — покричат и перестанут.

Бладхаунд смотрел, как она ложечкой собирает со стенок чашки остатки кофе. Подозвал официантку, расплатился.

— Скажи мне, — сказал он, усадив Машу в машину, — что положено делать, если вдруг во время расследования возникнет нейрокристалл в теле? А точнее, носитель нейрокристалла естественного происхождения.

Маша подняла брови.

— Термин «носитель нейрокристалла» упразднен больше пяти лет назад.

— И все-таки?

Она пожала плечами.

— Это зависит от многого. Экстракция личности запрещена, следовательно, нейрокристалл изымается и отправляется на экспертизу, а память внимательно анализируется. Понимаешь, такого субъекта, как носитель кристалла, не существует, поэтому и лицом, совершившим преступление, он быть не может. Это состав преступления и вещественное доказательство в одном флаконе. Поэтому появление подобного объекта — это отдельное дело, подлежащее расследованию. А почему ты спрашиваешь?

— Я хочу понять, что будет с таким носителем, если он совершит преступление.

— Разберут, проанализируют память чтобы выявить сообщников. Возбудят дело об экстракции и будут искать виновника. Если не найдут — закроют оба дела. Если найдут — посадят за экстракцию, да еще добавят за совершенное носителем.

— Кристалл уничтожат?

— Самое смешное, что нет. Носитель — робот — не считается по нашим законам человеком. Это вещь, и обойдутся с ним как с вещью. Подержат до суда и вернут владельцу. Что ты киваешь? У меня такое ощущение, что тебе что-то известно.

— Не наверняка.

— Предположи.

— Разумовский.

— Что?

— Клинику Бражникова поджег Разумовский.

— Тот самый?

— Да.

Маша долго смотрела на него, потом сказала:

— Ищейка, ты знаешь, о чем говоришь. Ты меня тогда очень выручил с Савицким, и теперь тебе вроде как нет резона шутить… Но откуда ты знаешь?

— Я не выдаю свои источники, — сказал Бладхаунд. — Я дал тебе версию. Проверяйте, у вас больше возможностей, чем у меня.

— Ты никогда ничего не делаешь просто так, — глаза Маши сузились.

— Кристалл, — сказал Бладхаунд. — Мне нужен кристалл. И огласка.

— Если ты прав, — усмехнулась Маша, — огласка будет.

Маша жила на самой окраине города. При подъезде к кольцевой начались пробки.

— Там авария, — сказала Маша, выглянув в окно. — Похоже, мы надолго застряли.

Она оказалась права. Бладхаунд оценил положение — со всех сторон плотно стоят. Деваться некуда.

Стрелка подбиралась к половине второго. Еще есть шанс успеть к Стогову. Правда, небольшой.

Когда Бладхаунд остановился перед Машиным подъездом, она крепко спала. Он разбудил ее.

— Держи меня в курсе, — попросил он.

Маша кивнула, зевнула, прикрывая рот ладонью, и скрылась за дверью.

Бладхаунд запросил у навигатора адрес Стогова.

Он опоздал на сорок минут. Стогов сам открыл дверь. Стоя на пороге мастерской и сквозь застилающий глаза пот вглядываясь в лицо внезапного посетителя, он выглядел совсем не так, как в гостиной Януша. Щеки покраснели, лицо довольного жизнью сибарита напряжено, крупное тело надежно упаковано в безразмерный белый халат.

— Это ты! — наконец признал он, вытирая руки о полотенце, висящее у стены. — Я уже начал волноваться! У меня тут клиент…

— Пробки, — пояснил Бладхаунд.

Стогов снял халат, бросил его на спинку кресла, прикрыл дверь, из-за которой доносились шум, лязг и крики, и повел его в жилую часть дома. Он снова превратился в радушного хозяина, у которого нет других забот кроме выбора вина к обеду.

— Я не могу надолго отойти, — сказал он, провожая гостя в жилую зону. — Клиент у меня. Свалился на голову нежданно-негадано. Решил кое-что поменять в заказе. Но и без чашечки чая не могу тебя оставить. Олеся, ты мне нужна!

В просторной гостиной две женщины были заняты уборкой. Одну из них — экономку Стогова — Бладхаунд узнал. Вторая была ему незнакома.

Стройная, светловолосая. Красивая. Темно-синее платье горничной очень шло ей. Она подошла по знаку Стогова и замерла в паре метров от Бладхаунда.

— Олеся, это Блад, мой друг. Займи его тут на полчасика. И смотри у меня, заскучает — голову снесу!

Стогов потрепал Бладхаунда по плечу и вышел.

Бладхаунд остался с Олесей.

— Позвольте предложить вам чаю? — сказала она.

— Пожалуй, — согласился он.

Девушка вышла и тут же вернулась с подносом. Две чашки, чайник, сахарница, блюдце с лимоном, тарелка со сладостями. Видимо, экономка приготовила все заранее. Олеся разлила чай.

Бладхаунд устроился на диване, пил чай и разглядывал девушку. Она поднесла чашку к губам и улыбнулась, заметив взгляд Бладхаунда.

— Это любимый чай Артемия Сергеевича, — сказала она.

— Хорош, — ответил Бладхаунд.

— Берите кексы. Марина Петровна сама печет. Они чудо как хороши.

— Спасибо.

Несколько минут посидели в тишине.

— Вы немногословны.

— Увы.

— Говорят, молчаливые мужчины очень страстные. Что вы на это скажете?

Она придвинулась ближе.

— Возможно, — равнодушно бросил Бладхаунд.

Она поставила чашку.

— Вы прямой человек, — улыбнулась она. — Тогда и я скажу прямо. Артемий Сергеевич любит, когда его гостям хорошо. Я могу сделать вам очень хорошо.

Бладхаунд усмехнулся.

— Не надо.

— Да что вы говорите? — Она подняла брови.

Бладхаунд оценивающе оглядел ее. Она соблазняет его — по собственной воле или по научению хозяина? Бладхаунд несколько секунд колебался — не поддаться ли. Олеся была уже совсем близко, он чувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Небольшая игра, — сказала она ему в ухо. И стала расстегивать пуговицы на его рубашке. Бладхаунд осторожно поддался игре, следя за каждым движением девушки. Она медленно провела пальцем по его щеке, потом коснулась губами шеи, обнажила ключицы. Рубашка полетела в угол. Олеся двигалась медленно, но неуклонно вниз. А Бладхаунд пытался заставить свое тело отреагировать.

Если бы это был просто секс, то Бладхаунд поддался бы ее ласкам. Но сейчас, он чувствовал, происходило что-то другое.

— Тебе не нравится? — спросила она.

— Неожиданно, — ответил он.

Она улыбнулась:

— Сейчас все будет…

Она занялась его ногами. Начиная с пальцев, она исследовала их руками и губами, словно по крошечному кусочку изучая его тело.

Изучая.

Бладхаунд запустил руки в густые волосы. Нет. Он лихорадочно соображал, чувствуя, что тело не может больше игнорировать ласки. Пробежал пальцами по ее спине, провел по груди, коснулся интимных мест.

Не то.

Он обхватил ее лицо ладонями и заставил посмотреть ему в глаза. Поцеловал, сначала нежно, затем проведя языком по ее нёбу. Коснулся губами ушка.

Не то.

Думай, Бладхаунд! Это не должно быть там, куда ты можешь проникнуть ненароком. И уж тем более — там, куда ты проникнуть должен.

— Стоп!

От резкого вскрика она замерла, в недоумении глядя на него.

— Посмотри на меня… Нет, не так. Вот так, умница, — он развернул ее лицо к свету и заставил посмотреть в потолок. — Вот значит как…

Он повернул ее лицо к себе и сказал четко, глядя ей прямо в глаза:

— Ты мастер, Артемий. Преклоняюсь. Рычаг в ноздре, никаких швов… Она просто прекрасна!

Затем отпустил ее.

— Ты хочешь, чтобы я продолжила? — спросила она.

— Да, — ответил Бладхаунд. — Только давай побыстрее.

Стогов вернулся через три четверти часа. Он уже снял халат и теперь был одет в темный костюм свободного покроя. Хозяин оглядел гостиную и, кажется, остался доволен.

— Ты можешь идти, — сказал он Олесе. Подождал, пока она скроется за дверью, достал из шкафа пузатую бутылку. — Как она тебе?

— Великолепна, — искренне ответил Бладхаунд.

— Распорядиться насчет кофе?

— Нет. Ты хотел поговорить.

— Да, — Стогов слегка побледнел и глотнул коньяка. Сел за стол. Почесал подбородок. — Я, в общем-то, хотел спросить… Поработаешь на меня?

— Что за дело?

Стогов наклонился поближе и понизил голос.

— Очень нужно. Любые деньги заплачу, сколько запросишь.

— Кто?

— Левченко.

— Левченко? — Бладхаунд изобразил удивление. — Он разве был прошит?

— В том-то и дело! — заговорил Стогов. — Прошили его, оказывается! Кто — неизвестно, где он был все это время — непонятно, но вот всплыл.

— Ты уверен?

— Уверен, — сказал Стогов, но голос его дрогнул. — Слушай, брат, сколько скажешь — заплачу. Только нужно сделать быстро и без шума. Сколько?

— Я занят, — ответил Бладхаунд. — Больше одного дела в работу не беру. А тем более, если нужно быстро.

— Я тебе говорю, любые деньги! — Стогов повысил голос. — Любые! Сколько тебе там предложили? Сто? Двести? Ну давай я дам четыреста! Пятьсот! Нет? Слушай, ну не в службу, а в дружбу! Очень надо, ну вот так надо!

— Ищеек много, — сказал Бладхаунд.

— Ищеек много, но все говорят, Бладхаунд — лучший!

— Я не беру больше одного. А сейчас — занят.

— Так таки нет?

— Нет.

Стогов поднялся. На лице его отразилась досада. Он покачал головой, его полные щеки раскраснелись. Он выдавил неискреннюю улыбку.

— Ну… Нет так нет.

20. Кривцов

Кривцов опять был дома. Он злился. Расхаживал по комнате из угла в угол, курил и думал. Сначала он думал о том, как снять с себя подозрение, но чем дальше, тем больше — о том, что не надо было, поддавшись порыву, выбрасывать вещества. Пакет отличной марихуаны. Ту-си-ай. Ту-си-би. Ту-си-эн. ДМТ. Метамфетамин. Целая лаборатория по производству мефедрона. Айяхуаска, купленная давным давно и скорее всего уже негодная, но все равно жалко. Даже бутыль бутилового спирта, приобретенная для эксперимента, на который никак не мог решиться. Он помнил каждый пакетик, он знал место каждого из них в ящике комода.

Но после того, как в его квартире появилась полиция, Кривцов испугался. Он утопил в унитазе порошки, расплавил над свечкой пакетики, тщательно вытер от возможных отпечатков и отнес в мусорный контейнер за три квартала от дома обгорелую чайную ложку и шприцы.

Теперь Кривцов об этом жалел. Он попал в трудное положение, срочно нужно было найти выход, в голову лезли панические мысли, а под рукой не находилось средств, которые позволили бы взглянуть на ситуацию со стороны. Никотин и кофеин, потребляемые в лошадиных дозах, не помогали.

К тому же, как назло, внутренний голос перестал давать ему советы. Вокруг него постоянно кто-то находился, а голос приходил в тишине и одиночестве.

Кривцов иногда жалел, что рядом нет Андрея. Злился на себя за эту жалость и напоминал себе, что все неприятности — из-за Разумовского. Он так и не смог совершить открытие и опротестовать выводы Левченко. Он так и не смог найти идеал, чтобы доказать существование кристаллов, достойных бессмертия. Он ничего не смог, и в приступе отчаяния и острой жалости к себе ему казалось, что виноват во всем Разумовский.

Он и появился в доме Кривцова в минуту ярости. Кривцову казалось, что жизнь кончилась. Закон Левченко вступил в силу, сам Левченко погиб, все надежды Кривцова на продолжение научной карьеры рухнули. Все отвернулись от него. У Кривцова не было ничего, кроме тела, вытащенного на собственной спине из института, и нейрокристаллов, созданных собственными руками.

Он помнил себя в то время. Он чувствовал себя намного моложе и сильнее, чем сейчас, но даже тогдашних его сил не хватало. Он читал. Он искал лазейку в теории Левченко. Экспериментировал с реактивами. Вскоре он понял, что изменить прошитый кристалл невозможно. Здесь Левченко был прав.

Тогда Кривцов подошел с другой стороны. Опыт прошивщика позволял с уверенностью сказать — при прошивке можно вносить изменения. Небольшие и не всегда, но можно. Одна беда — у Кривцова больше не было возможности прошивать трупы.

Значит, нужно было разбираться с тем, что было доступно — с нейрокристаллами и живыми людьми.

Любому студенту в то время было известно — при взаимодействии раствора с органикой возникает устойчивая окраска кристалла. Значит, надо попробовать добавить в кристалл органики и повторить прошивку.

Только надо знать, какие вещества и как влияют на окраску.

И снова начались эксперименты. Теперь уже над собой. Кривцов вводил в вену различные вещества, аккуратно, точечно впрыскивал иглой сыворотку из насыщенной химией крови в самую глубину нейрокристалла и потом, осторожно, чтобы не сломать и не пережечь, перепрошивал.

Кривцов добился того, что цвет устойчиво держался две недели, и только потом начинал блекнуть. Это был успех. Надо было искать возможности для закрепления, но Кривцов не мог не поставить еще один эксперимент — посмотреть, как изменится личность от преображения кристалла.

Пригодилось тело, взятое из института в качестве компенсации за разбитые мечты. Нейрокристалл тоже был под рукой — тщательно хранимый кристалл Разумовского. Кривцов знал, что нарушает закон, но полагал, что совершенное будущее человечества того стоит.

Разумовский пришел в себя удивительно быстро. Открыл глаза, оглядел квартиру Кривцова. Шевельнул губами, пытаясь что-то сказать.

— Спокойнее! — сказал Кривцов. — Послушайте меня. Вы сейчас чувствуете, что не все мышцы слушаются. Это правильно, так и должно быть. Уже к вечеру вы, скорее всего, будете владеть своим телом как раньше.

— Я… ты…

— Вы — Андрей Разумовский, верно?

— Да!

— Вы боролись за право людей на бессмертие. К сожалению, вам не повезло. Когда вас доставили в мастерскую, спасать вас было уже поздно.

— Я… я сдох?! — прохрипел Разумовский, садясь.

— Вы стали бессмертным, — мягко поправил его Кривцов. — Это я, я прошил вас.

— Левченко?

— Своего добился. Бессмертие запрещено. Я нарушил закон, оживив вас. Но я подумал, что вы хотели бы быть живым, а не пылиться на полке.

— Ты на моей стороне?

— Разумеется. Моя фамилия Кривцов, имя — Вениамин. Я долго работал бок о бок с Левченко, пытаясь оспорить его теорию, но, как и вы, не успел.

— Зачем ты оживил меня? — спросил Разумовский. — Не ври, что ради меня!

Он сидел на кровати и буравил Кривцова глазами дешевой японской модели.

— Не ради, — согласился Кривцов. — Не ради вас и не ради себя. Вернее, не только ради нас с вами. Ради людей, тех, кто достоин лучшей жизни. Возможно, ими окажемся и мы с вами. И станем бессмертными. Но для этого нужно доказать, что Левченко ошибался. И в этом я рассчитываю на вашу помощь!

— Какую? — в типовом голосе зазвучала настороженность.

— Вы живете у меня. Я, я не разбираю вас и не доношу на вас властям. Работаю над нашей общей задачей. Вы — помогаете в меру сил. У нас с вами много общего — мы оба хотели бессмертия, и оба оказались выброшены из жизни — вы в прямом, я в фигуральном смысле. Но разницы не так много. Я лишен возможности проводить опыты официально, у меня нет возможности приобретать оборудование и расходные материалы. Потому я буду иногда разбирать вас и проверять те или иные свои соображения.

— И какие у тебя условия? — спросил Разумовский.

— Вы не выходите из дома. Это опасно и не приведет ни к чему хорошему. Вы получаете в пользование комнату, доступ в Сеть и максимальную самостоятельность. Живите! И ждите, когда я добьюсь своего. С вашей помощью это произойдет намного раньше.

Разумовский схватил его за рубашку:

— А где гарантии?! Ты запрешь меня здесь, а эти суки там будут плясать на моих костях! Откуда мне знать, что ты не заодно с ними?

Напор Разумовского испугал Кривцова. Отбросив мелькнувшую было мысль отказаться от эксперимента, он совладал с собой. Левченко был прав и здесь. Разумовский умер на пике ненависти, и теперь эта ненависть не давала ему покоя. Ее нужно было перенаправить. И попытаться нейтрализовать. И если это получится — не станет ли это лучшим доказательством его, Кривцова, правоты?

Страх исчез. Кривцов почувствовал возбуждение.

— А что ты предлагаешь? — крикнул он. — Давай, ну! Бунтуй! Иди на улицу и скажи, что ты — Разумовский! За твой кристалл дают миллион, так сколько, думаешь, ты проживешь?

Разумовский скривился, но промолчал. Кривцов постарался придать голосу проникновенности:

— Бунтуй, Разумовский! Против меня! Против себя! Только жди! Береги, черт возьми, свой гнев, чтобы потом, когда мы с тобой докажем всем, что достойны бессмертия, ты смог бы наказать всех, кто посадил тебя в клетку! Ты слышал? Ты слышал меня?

Тот Кривцов, что был здесь и сейчас, не сразу понял, что вопрос этот звучит не в прошлом, а в настоящем.

— Ты слышал меня? — спросил Илюха.

Он теперь постоянно крутился рядом. Выслушивал, успокаивал, варил кофе по первому требованию. «Как Андрей» — подумал Кривцов и поморщился.

— Черт меня дернул тогда с ним связаться, — сказал он вслух. — Или потом я слишком расслабился и отпустил ситуацию…

— Я говорю тебе, что ты должен сказать, что ты ничего не поджигал, а поджег один из твоих экспериментов, — сказал Илюха. Крыса сидела у него на шее и глядела на Кривцова бусинками глаз.

— Чтобы меня посадили еще и за незаконную экстракцию?

— Но ты же не поджигал! Поджег один из них, я сам видел!

Кривцов вдруг прекратил броуновское движение по комнате, развернулся к Илюхе и наставил на него палец. Брунгильда протестующе запищала.

— Ты видел? — резко спросил Кривцов. — Кто из них это был?

— Не знаю я… — растерялся Илюха. — Не различаю я их!

Кривцов опустил руку:

— Ведь это мог быть и не Разумовский… Хотя… Нет, все равно. Достанут память, а там так или иначе все есть…Черт!

Кривцову не удалось выспаться. Вернувшись вчера домой, он позвонил Ольге и проговорил с ней до трех ночи. Около семи утра его разбудили, и все утро пришлось отвечать на вопросы полиции. Выпроводив, наконец, настырного лейтенанта, он занялся уничтожением наркотиков. Покончив с этим, собрался вздремнуть, но пришел Илюха. Обсудили новости, выпили кофе, пожалели, что поспешили с наркотиками, а там уже было не до сна.

Телефон разрывался.

С утра позвонила Жанна. Кривцов успел забыть о ней. Но теперь вспомнил — кристалл, раньше казавшийся красивым. С Илюхиным не сравнить. Она видела утренние новости, сочувствовала, уверяла, что он ни в чем не виноват — кого она хотела в этом убедить? Переживала за этого своего приятеля-робота. Вот о чем Кривцову совершенно не хотелось думать — это о приятелях-роботах. Жанна сказала, что каморки в институте пусты. Кривцов подумал, что неудивительно. Он и сам сегодня занимался уничтожением улик.

А еще Жанна сказала, что надо поговорить. Кривцов хотел было ответить, что он не в настроении, как вдруг сообразил — Жанна же была у него. Жанна знала, что у него есть адам! Рано или поздно полиция выйдет на девушку, и она даст показания. И если ее обидеть, то она точно не забудет, что Кривцов занимался тем, чем заниматься не положено. Поэтому он сказал, что тоже будет рад ее видеть.

Не успел он выкурить сигарету, как позвонила Ольга. От общения с ней у Кривцова заболела голова. Эта женщина словно состояла из двух, и обе перепугались не на шутку. Одна всерьез переживала за Кривцова, рвалась приехать и поддержать. Другая боялась, как бы в новостях не проскочила информация о ее связи с Кривцовым. Она умоляла уничтожить всю сетевую переписку, все ее вещи, оставленные у него.

— Я с тобой, Венечка! Держись! — горячо шептала одна.

— Только постарайся не упоминать меня, — говорила вторая. — Если муж узнает, убьет обоих…

Кривцов почувствовал, что от этой многоголосицы сходит с ума.

Телефон умолк на мгновение и снова разразился истеричным визгом. Кривцов устал. Он указал на телефон Илюхе, а сам ушел на кухню. Насыпал кофе в турку, поставил на огонь.

На кухню заглянула Илюхина физиономия:

— Слышь, тут это… газетчики. Интервью хотят.

— У поджигателя? — усмехнулся Кривцов.

— Ни слова про поджог не было! Да на вот, сам с ними поговори!

Кривцов вздохнул и взял трубку:

— Слушаю!

— Вениамин Вячеславович, здравствуйте! — сказал бойкий женский голос. — Вас беспокоит портал «Mondial Mind», меня зовут Алина. Мы хотели бы побеседовать с вами. Материал будет размещен на нашем портале и в его бумажной версии.

— О чем будем беседовать? — спросил Кривцов.

— В связи с последними событиями вокруг российского филиала «Brain Quality» и Леонида Бражникова в стране резко обострилась проблема нейрокристаллизации как таковой. Мир возмущен циничностью тех, кто наживается на кристаллах. Все больше говорят о том, что Левченко был прав.

— Я все это знаю! — оборвал Кривцов.

— Разумеется, — подтвердил голос. — Но я хотела сказать, что наш портал принципиально против подобной односторонней оценки ситуации. Мы хотим показать обе стороны конфликта максимально непредвзято. Мы хотим осветить ваши идеи, наработки и критику идей Левченко.

— Хотите выставить меня сообщником Бражникова?

— Нет, — спокойно ответил голос. — Нас интересует не это. «Mondial Mind» — серьезный международный научный портал, посвященный проблемам психологии, психиатрии и нейрокристаллизации. Политические веяния, а тем более сплетни, нас не волнуют.

— То есть вы хотите сделать материал о моих научных результатах? — недоверчиво поинтересовался Кривцов.

— Именно так, — подтвердил голос. — Когда мы сможем побеседовать?

— Я, я… наверное… ммм… — Кривцов взял себя в руки. — Вы же понимаете, из-за всех этих событий я, в общем-то, свободен все время. Поэтому мог бы подъехать…

— В этом нет нужды. Учитывая, что вы долго подвергались гонениям и все это время работали дома, мы бы предпочли побеседовать у вас. Мы будем через полчаса, если не возражаете.

— Я… э… нет, конечно, я жду вас!

Он продиктовал адрес. Положил телефон дрожащими руками.

— Илья! — крикнул он. — Надо разгрести здесь все, быстро! Давай, давай…

— А я куда? — спросил Илюха.

— Останешься. Скажу, что ты мой помощник… Давай, надо подмести… Черт!

По плите разлилось пятно выкипевшего кофе.

За полчаса Кривцов с Илюхой успели навести в комнате подобие порядка. Проветрили. Кривцов хотел переодеться, но Илюха переубедил его, сказав, что в мятой футболке и джинсах тот выглядит ближе к простому, далекому от науки народу. Кривцов тщательно разглядел себя в зеркале, пожалел, что нет белого халата, расчесал и убрал в аккуратный хвост волосы.

— Очень солидно выглядишь! — тараторил Илюха, едва не подпрыгивая от восторга.

Кривцов раздраженно повел плечами. Он злился — то ли на Илюху, то ли на себя. С каких пор его волнуют журналисты и возможность раскрыть миру глаза? Кривцов постарался взять себя в руки. Он должен быть спокоен.

— А про меня ты скажешь? — спросил Илюха. — Я ведь тебе крыс покупал!

Звонок в дверь раздался вовремя. Кривцов пошел открывать.

На пороге стояли двое полицейских. Один уже знакомый лейтенант, фамилию которого Кривцов не помнил, второй, судя по нашивкам, сержант — совсем молодой парень, дружелюбно и — как показалось Кривцову — чуть виновато улыбнувшийся перед тем, как войти.

— Простите за вторжение, Вениамин Вячеславович, — без тени смущения сказал лейтенант, — но у нас возникло еще несколько вопросов.

— Простите, я… — на Кривцова наползал липкий страх, раздражение и странное ощущение безысходности. — Я сейчас жду людей из уважаемого журнала. Мы не могли бы… э… побеседовать, — слово из лексикона журналистки возникло само собой, — позже?

— Нет, — ответил лейтенант. — Это не займет много времени. Скажите, Вениамин Вячеславович, как давно вы знаете Леонида Бражникова?

— С осени, — буркнул Кривцов. — Он предлагал мне работу еще тогда. Я отказался.

— Почему?

— Не хотел работать на него.

— Вы работали в то время в другом месте?

— Нет.

— Откуда вы брали деньги на жизнь?

— Вам не кажется, что вы отдалились от темы?

— Ничуть. Я прошу вас, Вениамин Вячеславович, понять, что Бражников сейчас находится в розыске по обвинению в умышленном убийстве восьми человек. Поэтому в ваших интересах рассказать нам все о ваших финансовых делах, особенно если вы вели их не с Бражниковым.

Кривцов побледнел. Экстракция, поджог — а теперь еще и убийства! Бражников в розыске… а Кривцов, выходит, крайний.

— У меня почти не было денег, — сказал Кривцов. — Вы можете проверить счета…

— Разумеется, — сказал лейтенант. — И все-таки нам хотелось бы получить ответы на свои вопросы. Деньги можно, знаете ли, и спрятать. Некоторые в чулке хранят. А вы с закрытия института мозга нигде не работали. На что жили?

Стены квартиры вдруг надвинулись на Кривцова, потолок навис угрожающе низко. Шкафы с книгами, окна, солнечный свет за окном, отраженный от свежего белого снега — все исчезло. Кривцов видел перед собой ноздреватые, покрытые трещинами и паутиной стены каземата. Реальность стала тюрьмой и не имела выхода. Он задыхался.

— Уходите! — прохрипел он.

— Это ваше право, — прозвучал голос из большой щели прямо перед глазами у Кривцова. Голос звучал гулко и отдавался в ушах. — Если вы не хотите сотрудничать…

От этого голоса с потолка посыпалась старая штукатурка, стены завибрировали. Трещина росла и пугала.

— Подождите! — Кривцов постарался взять себя в руки. — Эти деньги… Я получал их от женщины.

— Вашей любовницы?

— Любовницы? Не знаю… просто женщины. Она помогала мне. Я работал… Я искал… Да, у нас был секс, но это не главное…

— Имя этой женщины?

— Я… я не могу сказать.

— Следствие все равно выяснит это.

— Ольга. Ольга Яворская.

— Она давала вам деньги на исследования?

— Да, — Кривцов облегченно выдохнул, стены отодвинулись. Едва-едва, но стало можно дышать. — Да, именно так.

— Какого рода эксперименты вы ставили?

— Нейрокристаллы. Я работал с ними. Я изучал влияние химических веществ на окраску нейрокристалла.

— А с Бражниковым, значит, знакомы не были?

— Я же сказал. Нет! Я познакомился с ним этой осенью, встретился один-единственный раз. Он предложил мне работу. Я отказался от его предложения. Потом передумал. Понял, что надо двигаться дальше. Позвонил ему. Это было неделю назад! Я, я ничего не знал о его делах! Я, я не имею отношения к этим убийствам!

Кривцов кричал. Собственный голос оглушал, но казалось, что его все равно не слышат. Он был отрезан от мира стеной. Стена росла в высоту и ширилась с каждым его словом. Оттуда, с другой стороны, не доносилось ни звука, ни дуновения ветерка.

— У Бражникова сохранилась переписка с вами, — сказала стена. — Там речь шла о кристаллах.

— Это подлог!

— Возможно. Вы можете предоставить какие-либо доказательства ваших слов?

Кривцов задумался. Кто мог подтвердить, что он не был знаком с Бражниковым? Что отказывался от его настойчивых предложений? Что жил бедно?

— Разумовский, — сказал он, внезапно успокаиваясь. — Послушайте. У меня здесь жил… робот. Андрей Разумовский. Я, я много говорил с ним, он был в курсе всех моих дел, читал мою почту, подходил к телефону… Найдите его, посмотрите память. Наверное, я не слишком приятный тип… Но я не убийца.

Полицейские ушли, наконец, оставив его совершенно вымотанным. Только закрыв за ними дверь, Кривцов увидел, что журналисты приехали все-таки. Двое: женщина, должно быть, та самая, что говорила с ним по телефону, и парень с 3D-камерой на плече.

— Вы что, все снимали? — устало спросил Кривцов. Ответ был очевиден. Кривцов ушел на кухню и закрыл за собой дверь. Не спеша намолол кофе, засыпал в турку, поставил на огонь.

— Там это… журналисты, — сказал, заходя, Илюха. Крыса спрыгнула с его плеча на стол и принялась очищать его от хлебных крошек.

— Я видел, — сказал Кривцов. Он чувствовал, как стены каземата медленно удаляются, позволяя жить.

— Они спрашивают, когда ты выйдешь.

— Они что, мало услышали? — взорвался Кривцов. — Они теперь меня представят в таком виде, что все мои теории станут для почтеннейшей публики только поводом посмеяться. Да и не будут они про это спрашивать, теперь будут спрашивать только о Разумовском.

Звонок в дверь раздался одновременно с шипением убежавшего кофе.

— Черт! — бросил Кривцов и снял турку с огня. — Открой, посмотри, кто там.

Илюха пошел открывать. С порога кухни вернулся, сгреб со стола Брунгильду и исчез за дверью. Кривцов насыпал сахару в кофе и тщательно перемешал. Весь мир его теперь был в этой чашке — другого он не знал и знать не хотел.

Мир не пожелал остаться за дверью. В кухню вошла Жанна. За ней попыталась пройти журналистка, но Жанна, извинившись, закрыла дверь перед ее носом.

— Где Илья? — спросил Кривцов.

— Развлекает журналистов. Как ты?

— Меня обвиняют в убийстве и поджоге. К тому же я только что сознался в незаконной экстракции. Лучше не бывает.

— В незаконной экстракции виновата я, — тихо сказала Жанна. — Это ведь я принесла тебе Ро…

— Причем тут твой Ро? — хмыкнул Кривцов. — У меня тут шесть лет жил Разумовский. Я шесть лет ставил на нем опыты. По сравнению с этим твой Ро — такая мелочь, что даже упоминать его не стоит.

— Ты?.. Но как же ты…

Она растерялась. Присела на табурет рядом.

Кривцов с удовольствием смотрел на ее смущение. Она думала о чем-то, на лице застыло растерянное выражение лица, и вдруг кристалл ее полыхнул голубым. Кривцов сообразил, что это — первый раз за долгое время, когда он увидел чей-то кристалл. Не то, чтобы ему не хватало кристаллов — по правде говоря, от них начинало подташнивать — но все же.

Звонок в дверь разрушил тишину и спугнул сияние.

— Где он? — раздался требовательный голос из-за двери. — Кто вы все? Пустите меня к нему!

Кривцов уронил голову на руки.

Ольга вошла в кухню и бросилась к Кривцову.

— Венечка! Венечка, я приехала! Я плюнула на все, я решила, что сейчас тебе нужнее! Кто вы? Дайте воды, не видите, что ли, человеку плохо!

Кривцов поднял голову, посмотрел на Ольгу невидящим взглядом. Ее кристалл горел ржавчиной, а голос обрушился лавиной.

— Господи, сколько же вас на меня одного! — простонал он. — Уйдите все! Дайте дышать!

— Венечка… — Ольга перевела взгляд на Жанну, потом снова на Кривцова. — Венечка, любовь моя, но как же… Я ехала…

— Я тебя не просил приезжать! — крикнул Кривцов. Его стены вернулись и давили со всех сторон, они кричали женскими голосами, опутывали цепями, рвали на части, а потолок давил, прижимая к полу. — Уйди! Оставь меня! Дышать…

Кривцов схватил чашку с кофе и запустил в стену. Та пошатнулась. Раздался звук обвала. Кривцов рванулся посильнее, стараясь вырваться из пут. Загрохотало громче. Посыпались камешки с потолка. Кривцов закрыл голову руками и сжался в комок. Он по-прежнему не видел выхода, а камни летели прямо в него. Его заваливало.

— Дышать! — прохрипел он.

Когда обвал закончился, он лежал, прижав колени к груди, на кухонном полу в луже остывшего кофе. Рядом никого не было.

Кривцов встал и огляделся, боясь увидеть руины своей темницы или хотя бы каменную осыпь. Но на полу лежали только осколки чашки.

Из комнаты донеслись голоса. Кривцов почувствовал новый приступ ярости. Хватит с него на сегодня. Сейчас он выгонит их всех. Это его дом, и распоряжается здесь он.

Кривцов распахнул дверь в кухню и вышел в коридор. Он шатался и придерживался руками за стены, но был полон решимости разогнать всех собравшихся к чертовой матери.

Однако планам его не суждено было сбыться.

Уже на пороге комнаты его догнала трель звонка. Кривцов не двинулся с места. Однако кто-то забыл запереть замок, и теперь дверь открывалась сама.

Мимо вжавшегося в стену Кривцова прошли три человека — среднего роста, черноволосые, с одинаковыми монголоидными чертами лица.

Голоса в комнате оживились, потом затихли совсем. Кривцов поднял голову и увидел, как один из роботов приветствовал журналистов:

— Эта штука работает? — он показал на камеру, и Кривцову показалось, что с левой рукой у него проблемы. — Отлично. Пишите. Я Александр Левченко, и я хочу сделать заявление.

21. Ро

Левченко усадили на диван, нехитрые Кривцовские пожитки сгребли в угол. Теперь камера и семь пар глаз смотрели на него.

Левченко говорил. Так, словно готовился к этой речи всю жизнь.

Ро знал, что это не так. Решение вернуться к Кривцову было принято час назад в больничной часовенке и было вызвано отчаянием.

— Меня зовут Александр Левченко. Кто-то из вас, должно быть, помнит меня. Шесть лет назад я позволил себе выступить против вошедшего в моду бессмертия. Я считал, что личность, законсервированная в оболочке, неизменная и не имеющая потенциала для роста — личность несчастная. Мои выводы подтвердили не только эксперименты, но и волна эвтаназий, прокатившаяся по рядам бессмертных. Меня послушали. Мне поверили. Потом меня убили — в глупой заварушке.

Левченко сделал паузу. Разумовский сжал кулаки. Кривцов опустил глаза.

— Но получилось так, что я остался жив. Не знаю, кто и зачем прошил меня, но я благодарен этому человеку. Я должен был вернуться, потому что мое дело не закончено. Тогда, шесть лет назад, я мог ошибаться. Мой друг и коллега, — легкий кивок в сторону Кривцова, — говорил мне: «Саша, ты можешь ошибаться! Не будь так настойчив, оставь себе право на ошибку». Но я настаивал. Я боролся. Нейрокристаллизация была очень популярна, бессмертие — желанно, а индустрия нейрокристаллов — доходна, но тем не менее мне удалось добиться своего. Я добился запрета на экстракцию нейрокристаллов. Я вернулся и вижу, что я не ошибался тогда. И вижу, что добился слишком немногого.

Снова пауза. На этот раз никто не пошевельнулся. Все ждали продолжения.

— Мы запретили бессмертие, но превратили личность в вещь. Мы соревнуемся, у кого больше сто ит душа. Мы не видим человека, только синее, белое или ржавое. На выставках, в музеях, даже в храмах мы смотрим на выпотрошенные чужие души, оцениваем их, и стремимся только к тому, чтобы потомки, взглянув на нас, сказали: «Да, великий был человек». Совершенно упуская из виду, что слово «человек» будет значит для них что-то совсем другое.

Я вернулся вопреки собственному призыву. Вы скажете — Левченко хорошо говорить, он уже живет после смерти, а нас хочет лишить такой возможности. Упрек справедлив. Оправданием мне может быть лишь то, что донести до вас, что чувствует бессмертный, может только бессмертный, вывернувший свою душу на потребу живым.

Вам, живым, не понять, каково это — стучаться раз за разом в одну и ту же запертую дверь. Вам не понять, каково это — в каждой ситуации узнавать себя — прошлого, — осознавая, но не имея возможности избежать повторения старых ошибок. Снова и снова пережевывать одни и те же чувства, мысли, оставаться привязанным к людям, которые давно изменились. Иллюзии и фантомы — вот из чего складывается наша послежизнь. Жалки и смешны те, кто живет одними иллюзиями. Жалки и смешны мы. Бессмертие — всего лишь комната смеха, из которой нет выхода.

— Я закончил, — сказал Левченко оператору и встал. Подошел к Кривцову.

— Если ты захочешь, Веня, мы сейчас же уйдем. Но я думаю, нам лучше остаться.

— Оставайтесь, — махнул рукой Кривцов.

Люди в комнате словно очнулись ото сна. Зашевелились, засуетились, заговорили. Журналисты подошли к Левченко, женщина размахивала руками и открывала рот, но слова ее терялись в общем шуме. Оператор снимал без разбора Левченко, роботов, свою коллегу, всех, собравшихся в комнате. Левченко мягко, но решительно выпроводил их за дверь. Разумовский сидел, насупившись и ни на кого не глядя. Илюха гладил крысу, бормоча ей что-то на ухо.

Жанна подошла к Ро:

— Здравствуй, Родион.

— Здравствуй.

— Прости, что так получилось.

— Да ничего. Как там наши?

И она расплакалась. Ро обнял ее, и слушал гудение в голове, заглушающее сбивчивый рассказ. Он слышал знакомые имена — Профессор, Ванька, Иван Михайлович — но они ничего не говорили ему. Он пытался вспомнить, но воспоминания тонули в гуле, словно крики чаек в шорохе волн. Еще звучало незнакомое имя — Бладхаунд — странное, грубое, кажется, это что-то про собаку. У той, которую он любил, была собака, — миттельшнауцер, — кажется. Он все время облизывал руки и вертелся, когда его стригли. Наконец Ро, сдавшись, скользнул сознанием в глубину, там, где не дули ветра и не было волн, и чаек тоже не было.

Там он обнимал другую девушку. Миниатюрную — или просто он был выше ростом? — темноволосую и очень красивую.

— Новая?

— Да. Он не закончен.

— А кто это? Христос?

— Нет. Христос по канону другой… Это Адам.

— Тот самый?

— Да.

— А почему он распят?

Ро запутался в словах — хотел объяснить все и сразу. Она улыбнулась, и Ро покраснел.

— Понимаешь, — сказал он наконец, — это символ. Адам — первый человек. Символ человечества в целом. Некое идеальное его воплощение, созданное непосредственно Творцом. То человечество, которое потом сожжет Христа и поставит само себя на грань уничтожения. «Адам в Аду»… Человечество, неверно распорядившееся собственной свободой и разумом…

— Понятно. А сколько она стоит?

Ро смутился.

— Я… даже не знаю. Я не хочу ее продавать.

— Почему?

— Мне кажется… — Ро замялся, не зная, как объяснить необъяснимое, — эта картина — то, что у меня, наконец, получилось. Она правильная. Она глубокая. Все другое — пустышки. Я не хочу сказать, что они плохи, но… «Адам» — это то, что я хочу сказать людям. Она дорога мне. Мне трудно это объяснить… Ну, как Леонардо не расставался с Джокондой…

— Леонардо находил себе богатых покровителей. У тебя, конечно, богатый отец… Но тебе не кажется, что это как-то несовременно?

Потом тот же голос раздастся в телефонной трубке:

— Я не собираюсь побираться и ждать, пока ты натешишься! Давай начистоту. Ты бездарь. Это видят все, кроме тебя. Ты никогда не создашь ни Джоконды, ни Руанского собора, ни Герники!

И тут же, эхом, голос отца.

— Ты бездарь!

Бессонная ночь с бутылкой и треском холстов. Не смог найти нож и резал плотную ткань «розочкой».

Беспамятство.

Гул в голове.

Гул голосов. Жанна. Темные волосы под ладонями — совсем другими, с грубыми короткими пальцами. Может, — мелькнула мысль, — потому у меня ничего не получается? Эти руки не приспособлены к карандашу и кисти. Бред — тут же оборвал он сам себя, — у тебя и раньше ничего не получалось. Ты бездарь. Верно тебе говорили.

Наступала ночь. Холодная, ясная, звездная. Ро выглянул в окно и вдохнул полной грудью. Он вспомнил речь Левченко. Иллюзии, значит? Механическое тело не способно ничего ощущать, но мозг создает иллюзию ледяного свежего воздуха в легких, и Ро принимает эту иллюзию. В конце концов, что у него еще есть, кроме иллюзий?

Подошел Левченко. Ро обернулся к нему.

— Ты хорошо говорил. Теперь надо только ждать.

Лицо Левченко было напряжено, глаза невидяще смотрели на расплывчатую кляксу фонаря за окном.

— Я, Ро, боюсь только одного, — сказал он, с трудом переведя взгляд на Ро. Ро впервые заметил то, что знал с самого начала: они с Левченко были одного роста. — Не говорил ли я всего этого не потому, что это правильно, а только потому, что много раз говорил это… раньше?

Ро задумался.

— Знаешь, — наконец сказал он. — Я никогда не говорил подобного. И даже никогда не задумывался о том, что это будет касаться меня лично. Но я подписываюсь под каждым твоим словом.

Левченко улыбнулся и хлопнул его по плечу.

Люди ложились спать. Кривцов у себя в постели, Илюха — на полу, рядом с клеткой Брунгильды, Жанна — в комнате Разумовского на диване. Разумовский сидел перед терминалом.

— Конец свободе! — мрачно сказал он, обернувшись. — Добился своего! Теперь нас всех разберут. Ты счастлив?

— Нет, Андрей, — спокойно ответил Левченко, глядя ему в глаза. — Я хочу добиться встречи с теми, от кого хоть что-нибудь зависит. И судьбу каждого из тех, кто жив сейчас, мы будем обсуждать отдельно.

— Мягко стелешь! — хмыкнул Разумовский.

— Саша прав, — сказал Ро. — Мы хотим свободы. Только другой. Мы хотим свободы умирать.

— Помнится, ты-то раньше ничего не хотел! — огрызнулся Разумовский. — А теперь, значит, свободы тебе. Ты просто боишься! Ты слабак!

— Слабак! — сказал отец по ту сторону прибоя. — Возьми себя в руки! Разнюнился. Воспитывал сына, а вырос рохля. Тьфу.

— Папа, я…

— Приводи себя в порядок. Вытри сопли, переоденься. Через час встреча с клиентом.

— И что я там буду делать?

— Сидеть и вникать. Раз уж у меня нет второго сына, то и выбора у меня нет. К сожалению.

Одежда Ро заляпана краской, руки — в охре и ультрамарине. Надо подниматься, но портрет не закончен, и бросать его не хочется. Еще пара неуверенных движение кистью — но увы, настроение сбито, все мысли о гневе отца. И хочется неповиновения, бунта, но Ро знает: сейчас он поднимется, заберется под горячий душ и долго будет отмывать пятна краски с рук и шеи. Потом вытрется насухо полотенцем, достанет чистую отглаженную рубашку, «приличный» серый костюм, выбранный когда-то для него отцом, и синий в белую полоску галстук, оденется и выйдет из дома. Сядет в машину, доберется до ресторана, где отец встречается с клиентом, опоздав на полчаса, заслужив негодующий взгляд. Потом отец медоточиво извинится перед собеседником, отзовет сына в сторону и почти за ухо, как в детстве, доставит в туалетную комнату, чтобы ткнуть пальцем в фиолетовое пятно над бровью.

— Ты выставляешь меня на посмешище! — прошипит он яростно и уйдет, оставив Ро отмывать краску. Лицо Ро пойдет красными пятнами, которые отмыть невозможно.

А затем он вернется, такой же красный от стыда и раздражения, сядет за стол и будет черкать на салфетках в ожидании окончания этого фарса.

Ро знал, что так будет, но не мог изменить ход событий. Ни тогда, ни сейчас.

Когда волна воспоминаний выкинула его на берег, Разумовский уже ушел.

Ночь кончилась. Вместе с утром пришла суета. Телефон разрывался. Кривцов перестал брать трубку после третьего звонка — звонили Левченко. Тот отвечал вежливо и спокойно, во многом повторяя сказанное вчера.

Около девяти утра позвонил кто-то важный. Ро видел, как становится напряженным, даже суровым лицо Левченко.

— Я приеду, — сказал он, выслушав собеседника.

— Звонил Молодцов, — сказал он Ро и Разумовскому. — Я ждал этого разговора. Возможно, нам стоило бы поехать вместе…

— Я никуда не поеду! — откликнулся Разумовский из-за терминала. В этот миг он очень напоминал Ро отца — то же упрямое выражение лица, тот же выдвинутый подбородок, та же резкость в словах и движениях.

— От этого разговора многое зависит, — задумчиво сказал Левченко.

Разумовский рывком встал напротив него:

— Хватит! Я слишком долго играл в твою игру!

— Хорошо, — Левченко посмотрел на Ро, и тот понял — раз Разумовский остается, то и ему придется остаться. А жаль. Он бы спросил у директора про Ваньку, и про Петра Евгеньевича, и про Ивана Михайловича.

— Я спрошу, — сказал Левченко. — Будь уверен, Ро, я у него все спрошу.

Левченко взял с собой Кривцова. Из института прислали за ними машину, и вскоре они уехали. Ро прислушался. Илюха на кухне поил Жанну кофе и рассказывал про Брунгильду. Разумовский стучал по клавиатуре.

Ро послонялся по квартире, поглазел на осиротевший телефон, продолжавший надрываться, потом вернулся в комнату и выглянул в окно.

День тянулся долго и тяжело. Вернулись Левченко с Кривцовым — оба выглядели усталыми и задумчивыми, Левченко был мрачен как туча, Кривцов казался скорее довольным. Ни тот, ни другой не сказали ни слова.

— Что там? — решился, наконец, спросить Ро.

— Все сложнее, чем я думал, — сказал Левченко. — Все намного сложнее и запутаннее. Я пока не знаю, как быть. Андрей! Мне надо поговорить с тобой.

Разумовский оторвался от терминала.

— О чем? Говори, говори, это же Ро, твой верный прихвостень, чего ты боишься?

— Тебе угрожает опасность, Андрей.

— Да что ты говоришь? — рассмеялся Разумовский. — Хитро все у тебя продумано. Ты делаешь заявление, все раскрыв рты слушают великого Левченко, а я ничего не могу, потому что все знают, что у меня — самый дорогой кристалл в мире! И теперь, когда известно, что я жив и где-то здесь — а об этом позаботился твой дорогой Венечка, сдавший меня, едва ему погрозили пальчиком — все хотят оторвать лакомый кусок. Но я не боюсь! Черта с два!

— Я говорю о другой опасности.

— Хватит! Хватит сказок! Я снова вооружу людей! Я снова поднимусь на баррикады!

Левченко подошел к нему, схватил за плечи и встряхнул:

— Вот об этом я и говорю. Ты сам для себя — опасен. Не иди войной на весь мир! Слышишь? Это будет самый идиотский поступок в твоей жизни!

Разумовский попытался вырваться, но хватка у Левченко была крепкая.

— Отпусти меня!

— Не отпущу, пока не выслушаешь меня! Это дело можно и нужно решить миром! Ты доживешь до бессмертия, если сейчас просто подождешь!

— Я уже ждал!

— Придется подождать еще. Иначе будешь пылиться на полке.

Разумовский с ненавистью глядел на Левченко. Тот продолжал держать его.

— Ладно, — выдохнул, наконец, Разумовский. — Я подожду. Да отпусти же!

Левченко отпустил его. Разумовский отшатнулся.

— Но кое-что я все-таки сделаю. Кто-нибудь знает человека по имени Бладхаунд?

Ро вдруг почувствовал, как у его ног прокатился серый живой комочек.

— Брунгильда! Вернись!

Илюха ворвался в комнату, проскочил между Ро и Левченко, ткнулся в Разумовского, отскочил, упал, шлепнувшись задом.

— Вот она! — вскричал он и, протянув руку, схватил прижавшуюся к стене крысу.

Поднял глаза.

— Человечка ищете? — спросил Илюха, чувствуя себя неловко под взглядом трех одинаковых пар глаз.

— И что? — отозвался Разумовский. — Ты можешь помочь?

— Я — нет! — честно признался Илюха. — Но я знаю человека, который может найти все!

22. Бладхаунд

Звонок Стогова раздался вечером того же дня. Бладхаунд думал, что тот продержится до утра, но Стогов ждать не любил.

— Как ты догадался? — спросил он, едва Бладхаунд подошел к телефону.

— Она слишком настойчиво предлагала себя, — ответил Бладхаунд.

Стогов выдохнул:

— То есть это не мой прокол?

— Нет. Технически она идеальна.

— Ты заметил волоски на коже? — спросил Стогов. Судя по голосу, он был подшофе. — Ты не представляешь, до чего это трудно — волоски… Но без них нет достоверности. А родинки? У нее даже пара прыщиков есть. Конечно, небольшое достоинство для реальной девушки, но мы же не о том. Я тебе скажу, прыщи — это настоящее искусство! Я их спрятал, конечно, но ты-то мог бы и заметить! Такое тело, брат, надо изучать дольше!

— Возможно. Только это она меня изучала. Зачем?

— Наверное, ты ей понравился, — Стогов хихикнул. Бладхаунд помолчал. Когда молчание стало неловким, Стогов сказал:

— Ну вообще-то если серьезно, то я скажу — тебе, брат, повезло. У меня тела заказывают люди богатые. Это тебе не хухры-мухры. Ты знаешь, сколько стоит один прыщик? Один волосок? Это же искусство!

— Ты делаешь мое тело.

— Ну да. Только не спрашивай, кто заказал! Говорят, подарок. Знаешь, я тебе по секрету скажу, ты вообще не почувствуешь разницы. Ешь, пей, порть девок! Завидую!

— Сделай себе такое же. А лучше — переделай из моего.

— Эх! Знаешь, как говорят: сапожник без сапог! Вот это про меня. А из твоего переделывать не буду. Ты, брат, нос-то не вороти! Такое тело!

— Прыщей нет, — сказал Бладхаунд, — заказчику дешевле.

— Это да, хотя и жаль, — искренне вздохнул Стогов. — Зато волосатость роскошная. И родинки. Особенно на груди.

— Олеся ничего не утаила, — усмехнулся Бладхаунд.

— Она у меня умничка, — согласился Стогов и отключился.

Бладхаунд пристально следил за новостями. Разумовский объявился, наконец. И имя его возникло в связи со скандальным делом «Brain Quality». На черном рынке цена нейрокристалла Разумовского повысилась пока на двадцать процентов, что было несколько меньше прогнозируемого, но неуклонно росла.

Бладхаунд ждал и наблюдал.

Роботы вернулись в квартиру Кривцова. Это их решение Бладхаунд мог только приветствовать. Тут же ожили аудиодатчики, а через терминал Бладхаунда побежал Кривцовский трафик.

Разумовский сам набивал себе цену.

Почти сразу после обращения Левченко в сети появился ответ Разумовского. Записанная с домашнего терминала речь была резкой и эмоциональной.

— Я предлагаю объявить Левченко войну! — кричал Разумовский в камеру. — Нас лишили бессмертия! Более того, тех, кто сумел выжить, объявили вне закона! Я призываю тех бессмертных, кто, быть может, уцелел, как и я; я призываю тех живущих, кто думает о будущем — давайте снова выйдем на улицы! Давайте снова выступим против произвола! Сегодняшние технологии позволяют создавать тела, неотличимые от тел живых — и вы думаете, они не используются? Они используются, уверяю вас, теми, кто перекрывает кислород нам сейчас! Все слова о том, что роботы дорого обходятся государству — чушь! Робот не требует вложений, кроме тела и прошивки, и готов платить за это опытом и знаниями! Раньше всех ученых прошивали за счет государства! Не потому ли прекратили это делать, что государству не нужны ученые, а нужно послушное стадо баранов? Правительство боится умных и бессмертных, все остальные объяснения и доводы — просто ложь!

Обращение вызвало бурную реакцию журналистов, но как те ни пытались раздуть сенсацию, это не стало новым камнем, брошенным в тихую воду. Лишь круги на воде после обращения Левченко. Бладхаунд подозревал, что основная масса новых последователей Разумовского состояла из охотников за нейрокристаллами.

Люди давно разочаровались в бессмертии. Нейрокристаллы теперь были предметами искусства и наживы, вкладом в будущее детей. Разумовский не желал этого понять. Его призывы устарели лет на шесть, в сегодняшней реальности он был зверем в зоопарке, который, на потеху публике, пытался перегрызть решетку.

Бладхаунд следил на ним и не мог не согласиться с Левченко. Жалок и смешон был некогда великий Разумовский.

Бладхаунд отслеживал курсы на рынке нейрокристаллов и заметил, что Разумовский перестал быстро расти. Три сотые процента за последние два часа — маловато. Телефон зазвонил, когда Бладхаунд уже почти принял решение больше не откладывать. В трубке раздался другой голос — очень знакомый голос.

— Вы ищейка, — сказал голос утвердительно.

— Слушаю, — ответил Бладхаунд ему в тон.

— Мне нужно найти человека с кличкой Бладхаунд.

— Представьтесь, — потребовал Бладхаунд.

— Какая, к черту, разница, как меня зовут?

— Я не работаю на анонимных заказчиков.

Говоря это, Бладхаунд сунул в ухо наушник и включил аудиотрансляцию из Кривцовской квартиры. Тот же голос отдался эхом в телефоне.

— Считаешь себя крутым? — усмехнулся Разумовский.

— Считаю, — согласился Бладхаунд. — Можете не называться. Я понял, кто вы.

— Ты найдешь мне Бладхаунда? — с напором спросил голос. — Сколько это будет стоить?

— Я беру деньги только за работу, — сказал Бладхаунд. — Я хорошо знаю Бладхаунда, но не продаю информацию такого рода. Что именно интересует вас?

— Ты мне не нравишься!

— Вы мне тоже. Давайте начистоту, Разумовский. Вы хотите найти Бладхаунда? Вы нашли его. Зачем он вам?

— Я убью тебя, сука! Сколько тебе обещали за мою голову?

— Я не имею права разглашать эту информацию.

— Ты прямой мужик. Я тоже. Сегодня ночью я буду на пустыре на Данилова, пятнадцать. Приходи! Если сможешь меня разобрать, разберешь!

Бладхаунд положил трубку.

Разумовский решил играть ва-банк. Это было на руку ищейке, хотя он ничего еще не успел ничего предпринять. Откуда Разумовский узнал об идущей на него охоте?

Бладхаунд взглянул на часы. Времени было мало. Вопросы подождут. Сейчас надо подготовиться к встрече.

Бладхаунд открыл старый ролик, на котором неизвестный оператор запечатлел смерть лидера оппозиции, и пересмотрел его. Распечатал несколько кадров. Потом спустился вниз и завел машину.

Через пятнадцать минут он уже был в салоне подержанных автомобилей. Сергеич — пожилой, усатый, с выдающимися бровями, вышел ему навстречу. Несмотря на сутулость, он был очень высок — общаясь с ним, Бладхаунду приходилось задирать голову. Настоящий бизнес Сергеича состоял в отмывке и продаже нейрокристаллов — все образцы тщательно проверялись на ДНК, и, если информации о носителе в базе не было, каждому кристаллу придумывалась история. На счету Сергеича было множество кристаллов известных писателей, политиков и артистов, и только немногие знали, что носители этих сокровищ при жизни ничем особенным не отличились.

На заре карьеры ищейки Бладхаунд напоролся на один такой кристалл. Благодаря упрямству и врожденному нюху на мухлеж Бладхаунд отыскал Сергеича, а благодаря молчаливости и нежеланию совать нос в чужие дела быстро заслужил его уважение.

— Приветствую, — сказал Бладхаунд, пожимая протянутую руку, жилистую и измазанную машинным маслом.

— И ты здравствуй! — ответил Сергеич густым голосом. — Решил продать, наконец, свою ласточку?

— Нет. Помощь нужна. Эвакуатор и три машины шестилетней давности. До утра.

Сергеич почесал в затылке.

— Погоди минутку, Ыгдымбека кликну. Ты пока пройдись, у меня тут всякое есть.

В салоне и впрямь было всякое. Бладхаунд прошел по всей площади, заглянул в подвал, где хранились запчасти и разбитые автомобили, сверился с фотографией и, наконец, выбрал. Ыгдымбек оказался субтильным молчаливым парнишкой с восточными чертами лица. Он не задавая вопросов вывел автовоз, погрузил на него два целых и один разбитый автомобиль и отправился по указанному Бладхаундом адресу.

Свалка встретила Бладхаунда не столь радушно. Здесь было царство вечной сырости, бродячих собак и устойчивого запаха жженой резины.

Местный обитатель очень не любил, когда его звали бомжом, поэтому Бладхаунд называл его «хозяином». Других хозяев у свалки не было, поэтому титул никто не оспаривал.

Хозяйский дворец разместился в кузове, когда-то принадлежавшем компании со сложным немецким названием. Теперь кузов, отдельно от фуры, стоял на попа на свалке. Внутри было все обустроено — насколько позволяли условия: газовая горелка, свечи, два разнокалиберных кресла и колченогий столик. Хозяин любил уют.

— Бладхаунд! — обрадовался Хозяин, когда Бладхаунд возник перед ним с подношением. — Опять чьи-то мозги потерял?

— Почти угадали, — сказал Бладхаунд.

— С теми-то, старыми, что сделал?

— Продал. Я к вам приезжал, за помощь благодарил. Помните?

Хозяин аккуратно налил стакан и хитро прищурился:

— Хорошо, сталбыть, благодарил, раз не помню. Чего надо-то?

Ыгдымбек опустил старенькую «шкоду» рядом с побитой «маздой» и вопросительно посмотрел на Бладхаунда.

— Развернуть немного, — Бладхаунд сверился с фотографией. — Поближе поставь. Да, так. А эту раму передвинуть.

— Рама алюминиевая, — сказал Ыгдымбек тихо. Это были его первые слова, услышанные Бладхаундом.

Бладхаунд посмотрел на него.

— А на фотографии — пластик, — объяснил Ыгдымбек. — Я знаю, я такие ставил.

— Это неважно, — ответил Бладхаунд.

Ыгдымбек кивнул.

— Спасибо, — сказал Бладхаунд. — Езжай домой. Сюда возвращайся к семи утра. К этому времени я управлюсь.

Ыгдымбек снова кивнул, задребезжал автовозом и уехал.

Бладхаунд посмотрел на дело рук своих. На пустыре красовалась баррикада, точь-в-точь как та, на которой когда-то оказался застрелен Разумовский. Одинокий фонарь освещал груду разнообразного хлама — четыре автомобиля, среди которых и серая Бладхаундова «Тойота», беспорядочно стояли перед нагромождением оконных рам и мебели.

Аудиозапись готова.

Осталось ждать.

Бладхаунд отошел к дереву на краю пустыря. Отсюда было прекрасно видно всю инсталляцию.

Ничего не происходило. Бладхаунд усомнился в том, что Разумовский говорил серьезно. А может, струсил. Или забыл. С неба посыпалась крупа.

Бладхаунд ждал.

Часа через два после полуночи Бладхаунд заметил тень и услышал легкий хруст снега. Осторожно он двинулся следом. Разумовский шел прямо к баррикаде. Вот он встал, схватился за голову, потряс ею, словно боролся с наваждением.

— Бладхаунд! — закричал он. — Сука! Где ты?

Бладхаунд включил аудиозапись и по всему пустырю раздался усиленный мегафоном голос, замолчавший шесть лет назад:

— Выходите по одному! Вас не тронут, если вы не станете оказывать сопротивление!

— Черта с два! — закричал Разумовский. Он подбежал к нагромождению хлама и ловко вскарабкался наверх. Нейрокристалл вел его по накатанной дорожке памяти. — Мы станем оказывать сопротивление, потому что все, что вы говорите — ложь! Ложь, что моих людей отпустят с миром! Ложь, что бессмертие будет отменено! Оно останется для паршивых правительственных сук! А я требую его для всех!

— Спуститесь, и мы начнем переговоры. Мы не хотим применять силу.

— Силу? — Разумовский захохотал. — Да попробуйте только применить силу! Давайте, убейте нас, безоружных, на глазах у всего мира, вы все равно…

Разумовский не закончил пламенной речи и упал Бладхаунду на руки. Выждав положенную паузу и так и не услышав продолжения, холодный голос из прошлого прогремел:

— Мы открываем огонь!

Раздался звук выстрела. Бладхаунд выключил запись, стащил тяжелое тело с баррикады, уложил поудобнее и вскрыл череп. Не удержавшись, прошипел: «Дерьмо!» и закусил губу.

Серый с алыми прожилками нейрокристалл не был нейрокристаллом Разумовского.

— Опять среди ночи, — недовольно сказал Майк, пропуская Бладхаунда в квартиру. Из полуприкрытой двери доносилась музыка и слышались женские голоса.

— Я тебе плачу чтобы иметь возможность приходить сюда в любое время.

— Да это понятно, — ответил Майк.

Он заглянул в комнату, крикнул: «Эй, девчонки, не начинайте без меня!», проводил Бладхаунда на кухню. Смахнул со стола остатки ужина и водрузил на него терминал.

Бладхаунд достал нейрокристалл и блок памяти.

Майк присвистнул. Взял кристалл, взвесил на ладони.

— Что с ним делать-то?

— Из памяти последние три дня — вытереть. Только сначала выудить кое-какую информацию.

Майк вздохнул.

— Девочки могут начинать. Тут работы на всю ночь.

23. Кривцов

Кривцову не нравилось происходящее. Его надежды на тихую жизнь, плавно и закономерно переходящую в тихое бессмертие, таяли с каждой минутой.

С Левченко всегда было так. Стоило ему появиться, как все начинало кипеть и бурлить. Обычно его проекты приносили Кривцову сплошь выгоды, но теперь Кривцов ясно понимал — они по разные стороны баррикады. Левченко был бессмертным, Кривцов — смертным, Левченко был мертвым, Кривцов — живым. Впрочем, они всегда были удивительно разными. Даже странно, что дружили.

Да и было ли, в самом деле, это дружбой? Левченко бросил Кривцова в самый ответственный для него момент. Не поддержал. Предал. Кривцов был обижен.

Думал ли он, что Левченко вернется? Разумеется, он не мог не думать об этом. Но каждый раз, в представлении Кривцова, Левченко возвращался с повинной, признавая свои ошибки и давая Кривцову шанс.

А теперь Левченко явился, чтобы отнять то, что еще осталось у Кривцова — его надежду. Надежду на то, что его обязательно прошьют. Кристалл его достаточно хорош — не зря же он столько лет изучал закономерности в окраске кристаллов. Люди, в большинстве своем не желающие видеть ничего, кроме денег, не смогут уничтожить такую дорогую вещь. Нет, они будут жаждать ее, сражаться за нее на аукционах и, конечно же, хранить. Столько, сколько потребуется. А потом Кривцов вернется. Не в этом тщедушном теле, низеньком, с кривыми ногами и гнилыми зубами, зависимом от никотина, не способном прожить без воды и пищи. И не в этом мире, ограниченном, с кривыми домами и гнилыми людьми, зависимом от власти, авторитетов и денег. В совершенном мире, населенном совершенными людьми. Теми, кто заслужил бессмертие.

Кривцов не питал иллюзий насчет планов Левченко. Тот достаточно ясно выразился в своем заявлении. А Сашка обычно добивается своего. Нейрокристаллизация будет запрещена.

Ну или возможно будет запрещена.

Кривцов проговорил эту фразу со словом «возможно» и без него, и решил, что любой вариант заставляет его нервничать.

Разговор Левченко с Молодцовым мало что прояснил для Кривцова. После дежурного обмена приветствиями Молодцов сказал, что хотел бы поговорить с Левченко наедине. Кривцова выставили вон, словно родители — дошкольника. Кривцов обиделся. Но это мало что меняло.

Кривцов решил прогуляться по институту, и тут же заметил, как тут все изменилось. К нему приставили робота на искусственном нейрокристалле — маленького и старого, у которого плохо работали динамики и оттого понять его было невозможно. Кривцов усмехнулся — на науку всегда жалели денег. Робот, однако, не пускал его дальше Молодцовского предбанника.

— Ваши права доступа ограничены, — твердил он.

— Я Вениамин Кривцов! Я, я здесь пять лет проработал, не разгибая спины!

— Ваши права доступа ограничены.

— Дурья твоя башка!

— Ваши права доступа ограничены.

Пытаясь пробраться в коридор, Кривцов заметил Олега Чистякова. Тот церемонно приветствовал бывшего коллегу, отпихнул робота ногой и проводил Кривцова в местный кафетерий. Заказали кофе. Чистяков внимательно рассмотрел свою чашку, отставил в сторону и больше к ней не притронулся. Помня привычки Чистякова, Кривцов решил, что она для него недостаточно хорошо вымыта. Он всегда был аккуратистом.

А раньше здесь посуду мыли хорошо.

Кривцов выпил кофе, выкурил сигарету — Чистяков брезгливо отвернулся, — и, наконец, заговорил. Осторожно спросил, что творится в официальной науке. Оказалось, что дела идут плохо. Работы нет. Занимаются ерундой. На прошлых исследованиях поставили жирный крест. Живут в основном за счет официальных экспертиз и прошивок.

— Ты прошиваешь? — спросил Кривцов.

Чистяков скупо кивнул.

— Не так много народу осталось, способных прошить чисто. Хотя много и не нужно. Мы мало прошиваем по договору. Мы же государственное учреждение, а потому имеем возможность получить госзаказ. На деле это оборачивается тем, что прошиваем мы тех, кого сможем хорошо продать. Многие самородки не имеют возможности оплатить прошивку, а у нас это делается за счет государства. Родственники обычно радуются такой возможности — у них свои интересы. Иногда довольно грязные. К счастью, меня это не касается.

— Угу, — кивнул Кривцов. Мысли его были заняты совсем другим. — А что ты думаешь о Левченко? Что, по-твоему, нас ждет?

Чистяков пожал плечами.

— Я думаю, что сейчас он поговорит с Ефимом Всеволодовичем, и мы узнаем, что нас ждет.

— И все-таки? Каковы твои прогнозы? Ведь после всего этого… Запретят прошивку?

— Наверное, запретят. А может, и не запретят.

— Ты так говоришь, словно тебе все равно, — тихо сказал Кривцов.

— Да мне в общем-то действительно все равно, — отозвался Чистяков. — Хотя лучше, чтобы запретили. Грязное дело.

Кривцов дрожащими руками достал пачку сигарет и закурил.

— Послушай, — сказал он. — Можно тебя попросить об одолжении?

— Почему нет?

Кривцов наклонился и, не заметив, как поморщился Чистяков от табачного дыма, прошептал ему в лицо:

— Прошей меня, Олег. Пока еще можно.

Чистяков посмотрел на него с легким недоумением на флегматичном лице:

— Сейчас?

Кривцов задумался. До этого он был уверен, что готов в любое мгновение шагнуть в бессмертие с улыбкой на губах, но теперь от равнодушия этого «сейчас» его пробрала дрожь. Он затянулся, потом закашлялся, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а в груди болезненно ноет.

— Н-нет, — сказал он наконец. — Мне надо кое-что доделать. Кое-с-кем попрощаться. И… и самому… подготовиться, что ли?

— Готовься, — позволил Чистяков. — Спешки нет.

После этого разговора Кривцову стало легче. Потом, уже вернувшись домой и успокоившись, он несколько раз звонил Чистякову, узнавал подробности, составил список формальностей, прочитал и перечитал текст договора: «Я, Кривцов Вениамин Вячеславович, именуемый в дальнейшем Пациент, доверяю Прошивщику в лице Чистякова Олега Юрьевича… эвтаназия инъекцией (химический состав…), прошивка в течение не более…». Теперь он просто ждал и следил за новостями.

После заявления Левченко роботов на нейрокристаллах естественного происхождения временно легализовали. Всем роботам предписывалось явиться в ближайшие полицейские участки. Им гарантировалась неприкосновенность — власти собирали информацию о масштабах бедствия. Из краткого сообщения в новостях Кривцов понял, что никто не явился. То ли роботов и впрямь не осталось, то ли они не доверяли полиции.

Он очень хотел, чтобы его постояльцы куда-нибудь ушли — хоть в полицию, хоть к черту на рога. Но полиция явилась сама. Разумовского, прошлявшегося где-то всю ночь и вернувшегося в странном оцепенении, увели. К вечеру он вернулся, ни слова не сказав, сел за терминал и принялся просматривать новости. Вид у него был хмурый.

С Кривцова сняли обвинения в пособничестве Бражникову. Зато узнали про наркотики. Лейтенант пришел с собакой, выдвинул один за другим все ящики комода:

— Что вы здесь хранили?

— Лекарства, — ответил Кривцов. Сердце с грохотом провалилось в пятки.

Лейтенант со вздохом задвинул ящик.

— Отделались, гражданин, легким испугом. Ваш электронный приятель формул веществ не знал, улики вы уничтожили. Экстракция на вас, поджог по нынешним законам — тоже, но руки у меня связаны. Подписку вы мне дадите, и по первому требованию — ко мне. Иначе — из-под земли достану. Ясно?

— Ясно, — сказал Кривцов.

Едва за полицией захлопнулась дверь, он распечатал договор, присланный Чистяковым, в двух экземплярах. Свернул, положил в карман джинсов, рядом прицепил за колпачок ручку. На случай, если вдруг придет повестка.

Он не боялся тюрьмы. Он боялся, что там его нейрокристалл покроется ржавчиной.

Кривцов пытался заснуть. Но из-за волнений, выпитого кофе и большого количества людей вокруг это не удавалось. Не давала покоя мысль, что за время сна ситуация может измениться, и тогда не поможет даже договор с Чистяковым.

Пришла Жанна, принесла бутерброды и чай с медом. При виде еды у Кривцова заурчало в животе, и он сообразил, что давно не ел.

Жанна не уходила, считала, что ее место здесь, с Ро. И с Кривцовым. Он не прогонял. Зачем? Тем более, что она добровольно взяла на себя обязанности по хозяйству, стараясь быть полезной и хоть как-то скрасить ожидание.

Кривцов приканчивал последний бутерброд, когда услышал звуки из коридора. Шум борьбы, крики, грохот.

— С дороги! — кто-то из роботов.

Высокий, нечеловеческий какой-то крик. Хлопок дверью.

— Что происходит? — спросил Кривцов с набитым ртом. Жанна уже была в коридоре. Закричала. Завизжала даже. Кривцов поморщился. Не любил, когда визжат.

— Веня! — позвала она.

Кривцов вышел в коридор.

Входная дверь была раскрыта. За ней звучали крики и быстрый, затихающий топот.

У двери лежал Илюха. Голова его была запрокинула, под ней разливалось темно-красное пятно. Кривцов не сразу понял, что это.

А когда понял, голова Илюхи засветилась вдруг. Белым и серебряным, все сильнее. Кривцов не мог оторвать взгляда от этого сияния.

Жанна звонила в скорую, потом тормошила его.

Но Кривцов и без нее знал, что надо делать. Он вернулся в свою комнату и долго глядел на снег — белый и чистый, как нейрокристалл Илюхи. Совершенный нейрокристалл. То, к чему он так долго шел.

Кривцов дрожал от предчувствия сбывшейся мечты.

Скорая приехала быстро, два рослых санитара отнесли Илюху в машину. Кривцов сбежал следом.

Дальнейшая суета не оставила ничего в памяти Кривцова. Больница, приемный покой. Черепно-мозговая травма. Скоропостижная смерть. Илюху толкнули с нечеловеческой силой, а он неудачно упал на торчащий из дверного косяка гвоздь. Кривцов все хотел попросить Андрея забить. Но не успел.

Кривцов что-то кричал, доказывал, убеждал, прежде чем его проводили снова в машину. Сам, отобрав шприц у санитара, ввел сыворотку, предотвращающую изменения в головном мозге.

Чистяков, его святая святых — лаборатория, стерильная чистота.

— Я сам! — собственный крик.

Юноша, очень похожий на Чистякова, молчаливо возник перед ним с рюмкой в руке. Сын, вспомнил Кривцов. У Чистякова есть сын. Раньше он был студентом и заглядывал Кривцову в рот, а сейчас — копия отца. Смотрит свысока, ухмыляется снисходительно.

Кривцов уловил сильный запах валерьянки. Выпил.

— Это был мой… друг, — пояснил он уже спокойнее.

Чистякова натянул перчатки и бросил на Кривцова холодный взгляд:

— Успокоился? Если хочешь, оставайся. Будешь ассистировать. Оденься.

Чистяков-младший проводил Кривцова в ординаторскую.

Кривцову выдали бахилы, халат, маску, перчатки и головной убор. Велели убрать волосы. Весь затянутый в белое, Кривцов вышел к Чистякову и следил, как тот уверенными движениями освобождает мозг Илюхи от всего лишнего.

— Возьми образец на ДНК, — распорядился он, и Кривцов собрал немного крови в пробирку.

Сунул было нос в раствор. Чистяков усмехнулся:

— У меня раствор чистый, не сомневайся.

Наконец мозг погрузили в автоклав, Чистяков принялся регулировать настройки, а Кривцов смотрел и видел сияние. Оно преследовало его весь день — в машинах, больницах. Оно освещало Кривцову путь и придавало сил.

И теперь светило сквозь полуприкрытые веки. Все-таки он очень устал за последние дни…

— Саша! Потерпи немного… осталось чуть-чуть…

Где-то тут была лаборатория. Совсем недалеко. В это смутное время ее должны держать открытой…

Левченко не помогал. Он повис мертвым грузом, вцепился судорожно в плечо Кривцова, неудобно, словно задушить хотел. Большой, весом с двух Кривцовых. А на губах — красная пена. Похоже, легкое задели.

— Потерпи, Саша!

Лаборатория нашлась, наконец. Кривцов ввалился внутрь. Навстречу выскочил тощий человечек, суетливый, с писклявым голоском, все пытался выспросить, что ему нужно.

Кривцов достал удостоверение.

— Я сотрудник института мозга. Мне нужна лаборатория. Он не жилец с такой раной…

Человечек выпучил глаза на удостоверение. Кривцов втащил Сашку мимо него в приемную. Человечек очнулся, бросил Кривцовскую корочку на стол. Там она и осталась — Кривцов забыл ее там, а потом его уволили, и возвращаться стало незачем.

Человечек распахнул перед ним дверь лаборатории, помог дотащить Левченко до стола. Кривцов взглянул в обезумевшие от боли глаза друга. Голубая радужка в обрамлении красноты. Он хотел, видимо, что-то сказать, но изо рта с хрипом и пузырями вырывался только воздух.

— Все в порядке, Саша, — говорил Кривцов. — Скоро ты станешь бессмертным.

Ультразвуковой скальпель прорезал кость как теплый нож — масло. Левченко всхлипнул, судорожно шевельнулся и затих.

Кривцов проснулся от собственного крика. Он чувствовал себя как тогда — вымотанным настолько, что, казалось, это его сейчас прошили. Он полулежал в подсобке, между стеллажом с оборудованием и грудой грязных халатов.

К чистым, стало быть, погнушались отнести.

Кривцов поднялся, цепляясь за стеллаж. Голова кружилась. Ноги не держали. Он вышел из полутьмы на свет лаборатории и зажмурился.

Чистяков поднял глаза от микроскопа.

— Проснулся? Держи своего клиента.

На столе рядом с ним лежала коробка с кристаллом. Кривцов поднял крышку. Заранее прищурился, спасая глаза от света.

Сначала он ничего не увидел. Повернулся к Чистякову, чтобы сказать, что он думает о таких шутках, но за окном показалось солнце и осветило содержимое коробки.

Темно-серый кристалл в черных прожилках. Большое болотное пятно в том месте, где в череп вошел гвоздь. Видны попытки подретушировать дефект, но не слишком удачные.

Кривцов поспешно достал кристалл и перевернул, чтобы рассмотреть снизу. Дно кристалла было багровым. Центр алел огнем, этот огонь проступал изнутри и придавал сходство с тлеющей головешкой.

Кристалл несостоявшегося бога.

Кривцов повернулся к Чистякову.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросил он тихо.

— Прошил то, что ты мне привез, — сказал Чистяков.

— Это не он.

— Уверяю тебя, Веня, это он. И, знаешь, в нем даже есть определенная эстетика…

— Где он? — закричал Кривцов. Он швырнул коробку на пол. — Что-то подсыпали мне в стакан, а когда я уснул, подменили кристалл! Второй раз со мной этот номер не пройдет!

Кривцов раскрывал двери шкафов и подсобных помещений.

— Где? — крикнул он, сметая со стола Чистякова бумаги.

— Где? — вопил он, когда роботы-охранники выводили его из лаборатории.

Коробка вылетела следом. Кристалл выпал из нее. Кривцов подобрал его — на поверхности блестели капли раствора. Кристалл был совсем свежим. Едва ли Чистяков мог подменить его. Едва ли он успел бы это сделать.

— Вы не видели, сюда не привозили свежий труп? — спросил Кривцов у роботов, преграждающих ему путь обратно в институт.

— Ваши права доступа ограничены, — равнодушно ответили те.

— Я, я Кривцов!

— Ваши права доступа ограничены.

— Вы не видели…

Он сел на крыльце.

Серое московское небо плакало снегом, снежинки ложились на заплаканный кристалл. Из глаз Кривцова лились слезы.

Были то слезы о друге или о разбитых мечтах — он и сам не знал.

Он ошибался во всем, и у него не было ни времени, ни желания что-то менять.

Он ошибался в себе. Он зашел в тупик, и у него нет времени и сил начинать все сначала. Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — жизнь потеряешь… Кривцов потерял себя для бессмертия.

— Я Кривцов. Вы не видели…

— Здесь богатых нет, — густой, добродушный бас, похожий на Сашкин. — На вот, сколько есть…

Звон мелочи.

Кривцов поднялся — невмоготу было сидеть здесь, рядом с местом, где исполнялись мечты — других, но не его, Кривцова, мечта. Он вышел, почти ничего не видя, натыкаясь на людей, похожих на стены, не видя и не узнавая никого. Вокруг были стены и нейрокристаллы, нейрокристаллы и стены. Потолок обрушился, осыпался на него грудой камней. Он поднимал их один за другим — это были нейрокристаллы. Серые, болотные, ржавые, черные, все как один — мучительно безобразные. Нейрокристаллы окружали его, надвигались, некоторые — пытались говорить с ним.

Сколько их он перебрал за свою жизнь, надеясь отыскать среди них бриллиант. Но их нет. Ни одного в этом мире, который он, Кривцов, пытался понять. В чем он ошибся? Он ведь знал, он все знал, все многократно проверял. Серотонин, дофамин, окситоцин — три волшебных ключа к этому миру. Свобода, счастье, любовь. Белый, серебряный, лазурный.

Три инструмента бога.

Кривцов исступленно замотал головой. Среди богов тоже бывают неудачники.

— Я же сделал все, чтобы понять… — простонал он, скорчившись под лавиной кристаллов, под черным, серым, охристым и багряным. — Как это работает…

Кривцов стоял на коленях посреди улицы. В белом халате поверх рубашки, волосы растрепались и закрыли лицо, джинсы промокли от снега. Люди обходили его стороной, дети показывали пальцем, собаки лаяли.

Он ненавидел собак.

Там, за пределами его собственного нейрокристалла, белизна мира слепила глаза.

Кривцов зажмурился. Медленно поднявшись на ноги и прижав к себе Илюху, он поплелся к метро, оставляя на заснеженном тротуаре темные следы.

24. Ро

Ро бежал по тропинке. Ему было восемь лет, и он проводил лето на даче у Сеньки, то ли двоюродного, то ли троюродного брата по матери. Бежать было тяжело — только что тетя Нина до отвала накормила мальчишек пирожками с вишней. Вишня была сладкая, а внутри пирожка растекалась горячим соком. Ро сам помогал ее собирать — ради этого тетка разрешила им с Сенькой залезть на дерево, и под Сенькой хрустнула ветка.

Теперь они бежали к реке, куда Сенькин отец с друзьями ушел ловить рыбу. Мальчишки сняли футболки, хотя Ро немного стеснялся своего бледного московского тела.

Вдруг Сенька остановился, схватил его за руку и потянул назад. Навстречу им по тропинке шла женщина — пожилая, в платке и шерстяном платье, несмотря на жару, со смуглым, удивительно морщинистым лицом, она смотрела куда-то мимо мальчиков.

— Кто это? — шепотом спросил Ро, оробев.

— Это из крайнего дома, — прошептал в ответ Сенька. — Говорят, колдунья. Из дома выходит редко, но если на кого посмотрит, то тот сразу умирает!

— Да ну? — недоверчиво переспросил Ро.

— Я тебе говорю, драпать надо, пока она нас не увидела!

Ро не верил в колдунью, но женщина выглядела и впрямь странно. К тому же, береженого бог бережет — так часто говорила мама, и значило это, кажется, что Сенька прав и надо драпать.

Старуха медленно повела головой в сторону мальчишек.

— Бежим! — завопил Сенька и бросился наутек.

Ро дернулся за ним.

— Опять прошлое? — спросил рядом знакомый голос.

Наверное, да, потому что он помнил, что через несколько лет снова приехал к Сеньке и осторожно спросил про старуху.

— Ты про бабу Таню, что ли? — усмехнулся Сенька, небрежно поигрывая ножичком. Тот послушно летел в рябину, растущую метрах в десяти от них, и втыкался в кору с глухим ударом. Ро было жаль дерево, но мелькание ножа в загорелых Сенькиных пальцах завораживало. — Мать к ней ходит раз в неделю, продукты носит. Слепая она…

А Сенька воровал из ее сада яблоки. Ро как-то ходил с ним и видел старуху — она сидела на лавке у дома, на солнышке, прикрыв глаза, а потом повернулась и посмотрела прямо на него.

Больше Ро в ее сад не лазил. Стыдно было.

— Родион! — снова позвал голос.

Взгляд черных старухиных глаз вздрогнул от внезапного гула. Ро помотал головой — поезда рядом с Сенькиным домом не ходили, этот звук был лишним. Но давнее лето уже казалось ненастоящим, по нему побежали помехи, и наконец Ро взглянул в другие глаза — тоже черные и глубокие, но узкие и молодые, принадлежащие Александру Левченко.

— Ты опять был там? — спросил он.

— На этот раз в детстве, — сказал Ро. — Оно было так… реально.

— Гораздо реальнее, чем здесь, да, Ро?

Ро кивнул.

«Вам, живым, не понять, каково это — стучаться раз за разом в одну и ту же запертую дверь. Вам не понять, каково это — в каждой ситуации узнавать себя — прошлого, осознавая, но не имея возможности избежать повторения старых ошибок.»

Голова у Ро загудела сильнее.

— Что это?

— Разумовский нашел в Сети мою речь.

— В смысле?

— Он утром странный вернулся. Я поспрашивал немного — кажется, он не помнит последних трех дней. Как в больнице были помнит, а пожар уже, и дальше, соответственно…

— Почему?

— Не знаю, Ро. Допускаю, что кто-то покопался в его памяти. Кто — непонятно. И меня это тревожит.

— Кривцов? — предположил Ро.

— Вряд ли, — пожал плечами Левченко. — Кривцов стер бы гораздо больше.

— Конец свободе! — мрачно сказал Разумовский, отодвигаясь от компьютера. — Добился своего! Теперь нас всех разберут. Ты счастлив?

— Нет, — спокойно ответил Левченко, оборачиваясь к нему. — Я хочу добиться встречи с теми, от кого хоть что-нибудь зависит. И судьбу каждого из тех, кто жив сейчас, мы будем обсуждать отдельно.

— Мягко стелешь! — хмыкнул Разумовский.

— Саша прав, — сказал Ро. — Мы хотим свободы… Погодите! — крикнул он сквозь подступающий приступ «мигрени», — это уже было! В смысле… мы уже говорили это, все трое!

Левченко положил руки ему на плечи. Ро готов был поклясться, что они дрожали.

— Да, я тоже помню, — сказал он. Провел рукой по глазам, затем сказал Разумовскому:

— Я встречался с Молодцовым. Он полагает, что всем, кто сейчас живет в теле, нужно дать дожить… Если все получится, ты сможешь жить столько, сколько захочешь, Андрей!

— Хватит! — закричал Разумовский. — Хватит сказок! Я снова вооружу людей! Я снова поднимусь на баррикады!

Разумовский бросился к Левченко.

Ро было шесть. Он сидел в пыли, на дороге, и плакал. В нескольких метрах от него — визжащий и рычащий клубок шерсти. Там, внизу — его щенок Джек. Огромная, черная, с морщинистой шкурой и клыками собака навалилась на него сверху. А маленький Ро ничего не мог поделать. Он хотел броситься на помощь Джеку, но еще сильнее было желание убежать. Он попросит маму, мама — отца, а завтра ему купят нового щенка…

Из магазина выбежала няня, замахнулась на псину. Та оскалила зубы.

Джек выжил.

— Сегодня собака напала на щенка, а завтра нападет на ребенка! — жестко сказала мама, и рассчитала няню к тот же вечер. Из-за того, что он, Ро, оказался трусом.

Стыдно было до смерти. И потом тоже.

На этот раз он вынырнул из жизни быстро, почти мгновенно. По сравнению с прошлым, ярким и насыщенным, настоящее казалось фильмом, старым, с дешевыми спецэффектами и плохой игрой актеров. Левченко лежал на полу, крышка его черепа была откинута, под ней в полутьме поблескивали металлом многочисленные платы. Их рисунок завораживал, и Ро разглядывал его несколько секунд, прежде чем понять, что это означает.

Разумовского в комнате не было.

Из коридора донеслись крики, потом грохот.

Сквозь гудение всплыли слова Левченко: «если с нами не будет тебя, то наше противостояние с Разумовским превратится в выжидание — кто кого».

Жгучий стыд накатил из воспоминаний. Он окунулся в прошлое, оставив Левченко одного. Вернее, не Левченко. Бунтаря. Александр Левченко — политик, ученый, что ему до Ро, а вот с Бунтарем он, пусть недолго, был попутчиком в старом железнодорожном вагоне из детства.

Словно наяву перед Ро возникла лопнувшая пластиковая обшивка и проржавевшее нутро вагона. Ро потряс головой. Хватит с него прошлого!

Он рванулся к выходу и увидел, как Разумовский выбрасывает руку и как отлетает к дверному косяку Илюха. Лицо его искажается гримасой, по косяку течет кровь.

Ро остановился на мгновение, потом пробежал мимо лежащего на полу Илюхи — он все равно ничем не может помочь, а Жанна уже идет. Она человек, она справится. Ро помчался вверх по лестнице, где гулко раздавался топот ног Разумовского.

Ро бежал вверх, захлебываясь прошлым и стараясь не утонуть в нем совсем.

Четвертый этаж. Он с мамой в зоопарке. Модным в ту пору нейрокристаллам животных отведена целая секция, здесь же продают искусственных кошек и хомячков. Ро тянет маму за рукав и упрашивает, но мама только качает головой и хмурится. Джек появился вскоре после этого — отец, всегда непреклонный в отношении просьб сына, не мог не уступить жене.

Так было всегда.

Пятый этаж. Ро пускает кораблики в ручье и следит, как они плывут по течению. Ему очень хочется поторопить их, но кусочки пенопласта плывут медленно. Паруса промокли, кривые мачты из березовых прутьев цепляются за траву и камни на берегу, и вот вся флотилия увязла, пройдя всего-то с десяток метров.

«Как и я», — подумал Ро и бросил взгляд на табличку с номером шесть.

Он бежит, задыхается — то ли от бега, то ли от слез. Зачем бежит — он уже не помнит, в памяти осталась только эта гонка. «Родион!» Это няня. Теплые руки, мягкий голос. Он любит няню. Но то, за чем он бежал, было не хуже, не зря же он бежал.

Оказывается, даже нейрокристалл не всемогущ. Ро, успевшего смириться с тем, что он не человек, вдруг будто обдало теплом изнутри.

Седьмой этаж. Новый год с матерью и няней. Отца нет, он на работе. Он всегда на работе. Зато под елкой — большой плюшевый заяц, бежевый и мягкий, и почему-то с грустными глазами. Ро прижимается к нему, чтобы заяц не грустил. Потом белобрысая девчонка из класса скажет, что Ро с зайцем похожи — у обоих всегда несчастный вид. А еще позже он перетащит зайца в свою студию, и тот станет безмолвным другом и безотказным собутыльником.

Интересно, где он сейчас? Опилки нельзя прошить, смерть игрушки всегда настоящая. Игрушечная смерть — его, Ро, участь.

Восьмой этаж. Следующий пролет — последний. Ро готов снова нырнуть в память, ему даже любопытно — что будет дальше. Но впереди — крики и грохот, откуда-то издалека доносится вой сирен, и необходимость прислушиваться удерживает Ро на берегу.

Чердака у дома не было, дверь распахивалась в темнеющее зимнее небо. Ро глубоко вздохнул и ринулся ему навстречу.

Разумовский стоял на краю. Полы его пиджака трепал холодный ветер, на ногах были надеты домашние тапочки. Ро поежился. Чертов нейрокристалл не желал понимать, что электронному телу не должно быть холодно. А у Разумовского, стало быть, понимает? Или мозг Разумовского, как минуту назад его собственный, нырнул куда-то, где вовсе не зима?

Начинался снегопад.

В вытянутых руках Разумовский держал нейрокристалл. Борясь с очередным приступом мигрени, Ро перевел взгляд на него. Ро показалось, что бело-серебряный кристалл освещал не только держащие его руки, не только сгущающуюся тьму раннего зимнего вечера, но и само небо.

Нейрокристалл Разумовского… Значит, это — Левченко?

— Саша… — неуверенно позвал Ро и шагнул вперед. Из-за хлипкого ограждения выплыли контуры окружавшей дом толпы. Там были и телевизионщики — Ро точно знал это, в последнее время случилось столько всего, что у подъезда постоянно дежурили с камерами.

Дождались, наконец.

Стоящий к нему спиной человек — робот? — рассмеялся.

— Эй, я сейчас грохну это ваше сокровище на землю! — закричал он толпе внизу.

Его вряд ли услышали. Даже Ро, стоявший в нескольких шагах, едва расслышал его слова за стоном ветра.

— Мне нужна свобода, слышите? — голос нарастал, подобно лавине. Казалось, робот увеличивает громкость в динамиках. Механические легкие работали на полную мощность.

— Я хочу жить! Вы дадите мне право жить, как я хочу, столько, сколько захочу! Я готов заплатить — вот этим! Или разбить его к чертям! Вашего идола, вашего идеального человека, вашего нового мессию за три миллиона!

Не Левченко. Разумовский. Ро не мог ошибиться, глядя на Разумовского в профиль — упрямый подбородок, прищуренные глаза, сжатые губы. Снег в черных волосах, на разгоряченном лице — влага.

Ро тоже стоял теперь на краю. Внизу лица сливались в дымку белесого цвета на фоне темного от отпечатков ног асфальта. Страшно было упасть туда, и в то же время край притягивал его.

«Я самоубийца, — сказал себе Ро. — А Разумовский — борец за свободу. Саша был прав. Он будет бороться за нее даже если ее принесут ему на блюде. Будет бороться с призраками, которых сам придумает.»

— Он уже договорился об этом, — тихо сказал Ро. — Или договорится. Верни его. Пожалуйста.

— Это ты самоубийца, а не я! — расхохотался Разумовский. — Знаешь, в чем люди правы? Люди! — повернулся он к собравшимся внизу. — Вы правы в том, что цените нейрокристаллы больше людей! Живой Левченко ничего не мог изменить! А кристалл его изменит все! Я никогда не брал в заложники людей, потому что вам на них насрать! Эй, не приближаться, а то я его расхреначу!

Сквозь гул в голове Ро услышал звук подлетающего вертолета. Он нерешительно кружился над роботами, не решаясь садиться. Ро заметил надпись, и сердце его упало — не полиция. Телевизионщики.

Разумовский тоже заметил это.

— Эй, вы, те, у кого власть! — орал он, развернувшись к вертолету. — Кому три миллиона долларов? Кому ученого с мировым именем? Кому убийцу человечества? Я прошу за него только свободы, ничего больше!

Ро подумал, что стоит, наверное, попытаться отобрать кристалл. Мысль была страшной сама по себе.

Маленький Ро стоял, зажатый, как в тисках — двое мальчишек держали его за локти, третий замахнулся. Ро зажмурился, потому удар утонул в темноте, но отозвался болью в животе. Ро согнулся пополам. Крыша, край рядом… Ро широко распахнул глаза и увидел ухмылку на лице своего мучителя. Потом отец что-то сделал, и эти трое обходили его стороной, но у сегодняшнего Ро нет никакого потом… Край, под ногами снег, внизу лица, скрывшиеся за метелью, безучастный глаз камеры и стрекот, то ли вертолета, то ли его собственный гул, ставший привычным фоном.

Ро, полуслепой от бьющего в лицо колючего ветра и застившего глаза прошлого, рванулся вперед. За усиливающейся метелью не было видно ни края, ни соперника. Белизна вокруг как чистый холст. Звуки потонули в гуле. Из глаз лился слезами талый снег.

Ро упал на твердую, мокрую поверхность крыши. Прислушался, вгляделся. Прошлое наступило, и он закричал, прогоняя его. Мелькнула какая-то тень справа, и Ро, собравшись, прыгнул туда. У Разумовского заняты руки, а мышцы у них одинаково механические… Да, Левченко был прав, и если за всю жизнь он не совершил ничего такого, чем стоило бы гордиться, то и сейчас, после смерти, не совершит. Не стоит и пытаться…

Его Адам останется незаконченным. Не огонь, а снег, вечная белизна — его, Ро, персональный ад.

— Ты никогда не создашь ни Джоконды, ни Руанского собора, ни Герники!

— Ты бездарь!

Ро зарычал и снова бросился вперед, навстречу белому холсту.

25. Бладхаунд

Вернувшись от Майка, Бладхаунд лег спать. Слишком устал, чтобы разумно действовать дальше. Проспав часа четыре, он почувствовал себя гораздо лучше. Тоша, оставленная в режиме сиделки, хлопотала вокруг него. Бладхаунд механически запихивал в себя завтрак.

Разумовский оказался фикцией. Можно было бы допустить, что Бладхаунд имел дело с кем-то, выдающим себя за Разумовского, но вчерашний сценарий был написан для конкретного человека и ошибку исключал. Был или нет настоящий кристалл, кому он принадлежал, и как получилось так, что имя ему дал Разумовский и никто не заметил подмены?

И что было на экспертизе в институте мозга?

Бладхаунд прикрыл глаза и припомнил все события последних дней. Письмо Разумовскому о том, что его ищут, тоже пришло из института. Пожалуй, у него и вариантов-то не осталось, все ниточки сходятся там.

Институт мозга встретил его гулом. На крыльце, словно стража, стояло несколько местных роботов. Бладхаунд выбрал их них того, кто выглядел поновее, и велел вести его к Молодцову.

— Ваше имя? — уточнил робот.

— Бладхаунд.

— Пойдемте, — сказал робот и покатился впереди.

У Бладхаунда мелькнула мысль, что его ждали.

Оказавшись в кабинете директора, Бладхаунд почувствовал себя так, словно ушел отсюда минуту назад, но зачем-то вернулся. Седой и прямой, как жердь, старик стоял спиной к Бладхаунду, у окна, опираясь на массивный подоконник.

На столе был включен терминал, настроенный на новостной канал. Бладхаунд выключил звук.

— Здравствуйте, Ефим Всеволодович.

— Здравствуйте, молодой человек, — произнес директор, медленно отворачиваясь от окна. — Садитесь, пожалуйста. Кофе?

— Я постою. И от кофе откажусь, спасибо.

— Зачем вы пришли, Бладхаунд?

— Вы заказали тело Артемию Стогову. Мое тело.

Ефим Всеволодович удивленно вскинул брови. Бладхаунд промолчал. К чему объяснения, если Молодцов сам писал письмо Разумовскому, а Бладхаунд его прочел?

— Курите? — спросил директор. — Нет? Это правильно. Я вот бросил — в восемьдесят семь, знаете ли, не покуришь… О чем я? А, да. Тело.

Молодцов вздохнул. Как показалось Бладхаунду — искренне.

— Вы знаете, люди коллекционировали нейрокристаллы, а я — людей. Если вдуматься — это одно и тоже, но в общественном сознании разница, согласитесь, огромна. Я всегда жалел, что вы работаете не на меня…

— И потому решили меня убить?

— Убить? — Молодцов издал странный звук, который Бладхаунд посчитал за смешок. — Разумовский истолковал мою просьбу привести вас сюда слишком вольно. Нет, я не хотел убивать вас. Скорее купить.

— Купить?

— Конечно. Но, посудите сами, чем мог такой старик, как я, привлечь такую ищейку, как вы? Денег у меня особых нет, наука всегда финансировалась плохо. Зато у меня есть то, от чего мало кто откажется — я могу предоставить вам бессмертие. Настоящее, в прекрасном теле, вашем теле, нестареющем, с расширенными функциями… Мое предложение и сейчас в силе, Бладхаунд. Конечно, мне теперь приходится делать его не в столь торжественной обстановке, как я собирался, но все-таки. Тело почти готово, оно в любой момент поступит в ваше распоряжение. Прошивка — за наш счет, Чистяков — отличный мастер.

— Это он вас прошил?

Молодцов сел в кресло, провел рукой по лбу. Затем рассмеялся тихим старческим смехом.

— Я не ошибся в вас Бладхаунд. Да сядьте, сядьте вы наконец. Да, Олег сделал мне это одолжение. У меня, знаете ли, сердце отказало аккурат в день принятия закона Левченко. Я человек старый, бессмертием занимался не один десяток лет, связи были, вот я ими и воспользовался. Олег меня прошил, Стогов привез тело. Не было меня несколько дней, ну так я старик, здоровье, понятное дело, сердечко шалит… А через неделю вышел на работу, как ни в чем не бывало, кроме вас никто не заметил.

— Чистяков тоже робот?

— Нет. Но тело у него в лаборатории лежит, на всякий случай. Когда надо будет, я сам прошью его. Сноровки я не утратил, нейрокристалл это такая память, знаете, которая не стирается. Хоть какой-то от них прок… Но вы так и не сказали, как догадались.

— Вы повторяетесь.

Молодцов поднял брови:

— Надо же. А я и не замечал… Но вы правы. Увы, и Левченко был более чем прав.

— Зачем он вам понадобился?

— Левченко? Э-эх, молодой человек! Я-то думал, вы все поняли.

Директор встал, снова подошел к окну.

— Тоскливая это штука, бессмертие, — сказал он тихо. — Я старик. Я хотел вернуть времена моей молодости. Я, Олег, Саша, Веня… И вы — я всегда жалел, что вы работаете не на меня. Впрочем, я опять повторяюсь.

— Вы заказали и тело Левченко тоже?

— Конечно.

Бладхаунд прикинул в уме. Сумма выходила огромная. Вряд ли у старика есть такие деньги. Значит, и Стогову тоже было обещано бессмертие.

— Бессмертие, — кивнул Молодцов. — Стогову одного не хватало — он мечтал создать тело для плотских удовольствий. Я-то этого лишен, — Молодцов развел руками. — Но я не жалею. Для меня всегда первичны были удовольствия интеллектуальные. И здесь, знаете, в моем теперешнем положении есть преимущества. Я могу, к примеру, по нескольку раз решать одни и те же кроссворды.

Он снова тихо рассмеялся.

— А как же Кривцов? — спросил Бладхаунд.

— Кривцов?

— Да. Себя, Чистякова, Левченко, даже меня вы обеспечили телами.

Молодцов вмиг посерьезнел и отвернулся к окну.

— Кривцов, — глухо сказал он. — Веня всегда мечтал о бессмертии. Все, что он делал, он делал ради этого. Он любил говорить, что в бессмертие надо выпускать только самых достойных. Все бился, пытаясь понять, отчего они хорошеют… Я опять повторяюсь?

Молодцов вздохнул и повернулся в Бладхаунду:

— Вы же видите, мы постоянно проживаем одно и то же. Мы, когда-то бывшие неплохими учеными, теперь только и можем, что раз за разом решать одни и те же несложные задачки. Веня пытался спорить. Он полагал, что если обладатель кристалла сумеет при жизни освободиться от всех условностей, научится жить настоящим моментом, то и после смерти избежит сетей прошлого. Он искал идеальный нейрокристалл. Философский камень в своем роде.

Молодцов помолчал немного.

— Он работал с готовыми кристаллами, пытаясь как-то приспособить их к бессмертию. Вы знаете, — Молодцов снова отвернулся к окну, — в глубине души я никогда не верил в это его бессмертие для избранных. Но я старик. Единственная наша надежда — тех, кто обречен проживать снова и снова то, что уже было прожито — в том, что Веня был прав. Он очень хотел бессмертия и считал, что нашел рецепт идеального кристалла. Если бы я предложил ему бессмертие, то он бросился бы в него сразу, не задумываясь… И мир бы остался без такого необходимого открытия.

— Кривцов не похож на человека, способного сделать открытие.

— Это вина всех нас. Моя, в частности. И Левченко, который ушел из жизни слишком рано, а ведь он как никто поддерживал Веню. Левченко умер, я тоже, институт закрыли… А Веня не смог выстоять один против всех. Он выбрал неверный путь, и теперь цена этой нашей надежде — грош.

Бладхаунд молчал, ожидая продолжения.

— Эх, — вдруг вздохнул Молодцов. — Вы уже знаете, или узнаете от меня, что того кристалла Разумовского, который переполошил рынок, не существует. Нейрокристалл Разумовского должен был бы носить название кристалла Левченко.

Бладхаунд кивнул.

— Давно вы знаете об этом? — спросил он.

— Я узнал… Погодите… За неделю где-то до нашего с вами знакомства. Яворский принес мне кристалл на экспертизу. Я, разумеется, сразу узнал Разумовского. Однако экспертизу проводил Чистяков, человек предельно аккуратный и не отступающий ни на шаг от инструкции. Он провел все тесты, какие необходимо, однако Чистяков, как я, без сомнения, уже говорил вам, сильнейший историограф. Это поистине талант, чрезвычайно ценный, видеть в оттенках кристалла не просто характер, но и следы прожитой жизни. В тот же день Олег пришел ко мне и был растерян. Надо знать Олега, такого спокойного и рассудительного человека еще поискать, а тут на нем просто лица не было. Это, сказал он, не Разумовский. Не может быть Разумовский.

Молодцов вздохнул, прикрыл глаза, потом устало продолжил:

— Мы принялись сопоставлять. Биографические данные, записи, выступления, личная жизнь, политика… До нас, наверное, никто так глубоко не изучал жизненный путь Андрея Разумовского. И по мере этой работы у нас все больше и больше вырисовывался портрет человека, чей нейрокристалл мы так усердно изучаем.

И портрет этот был им хорошо знаком. Что было дальше, Бладхаунд мог додумать и сам. Предположения нуждались в проверке. Проще всего было вставить кристалл в тело и допросить его лично. Если бы Молодцов с Чистяковым ошиблись, кристалл вернулся бы к Яворскому.

— Кто изготовил подделку? — спросил Бладхаунд.

— Кривцов, — усмехнулся директор. — Он был обижен на институт, и на меня тоже, и, уходя, громко хлопнул дверью. Но я старался не отпускать его далеко. Я уже говорил, у меня были на него свои планы. Он тоже со временем понял, что обижаться глупо, и охотно поддерживал контакт. Сообщал о новых идеях и наработках… Ему нужна была поддержка. Разумеется, официально я не мог ее оказывать, но постарался дать ему понять, что заинтересован в его исследованиях. Он пытался создать идеальный нейрокристалл. Я имел на руках — пусть не идеальный, но близкий к тому.

Молодцов улыбнулся:

— Он хорошо помнил Сашу. Я бы даже сказал — скучал по нему. Хотя сам бы он в этом не признался, конечно. Но кристалл его пытался воссоздать — исходя из личных качеств, полагаю. Они ведь были очень дружны. Словом, когда он принес мне кристалл, как две капли воды похожий на тот, что лежал у Чистякова в лаборатории, я понял, что мы с Олегом не ошиблись в своих предположениях.

— Кривцову не удалось добиться стойкого эффекта, — сказал Бладхаунд.

Молодцов кивнул:

— Да, мы знали об этом. Он предупредил меня. Сказал, что кристалл выцветет через неделю-другую. Мы решили, что нам хватит этого времени, чтобы убедиться наверняка. Разумеется, мы вернули бы кристалл Яворскому, а затем попытались бы выкупить его. Нам, увы, не хватило времени. Моя вина. Я слишком часто и надолго проваливался в прошлое, а тем временем Яворский обнаружил подделку, и в игру вступили вы…

Молодцов взглянул на терминал. Передавали новости с Ближнего востока.

— Откуда в институте адамы?

— Это наш недосмотр. — Молодцов виновато развел руками. — Честно говоря, их следовало бы разобрать, как только приняли закон. Но тогда столько всего свалилось. Мое сердце подкачало, Олегу пришлось заниматься мной, а когда до роботов дошли руки, мы оказались связаны бюрократией по рукам и ногам. Роботы проходили у нас по документам как добровольцы, а потом вдруг стали, если можно так выразиться, оборудованием и расходными материалами. Уволить расходные материалы мы не могли, списать добровольцев — тоже. Их нужно было бы сначала уволить как живых людей, затем оформить как закупку расходных материалов, затем списать, предоставив отчет… Тем временем шум вокруг нейрокристаллов утих, проверки закончились, бумаги затерялись где-то между инстанциями, и мы, каюсь, оставили все как есть. Ну и вспомнили, когда стало необходимо проверить, Левченко это или нет.

Молодцов сплел пальцы рук и положил на них массивный подбородок.

— Олега раздражали роботы, ему казалось, что нерешенная задача — это как грязь, ее надо вычистить. Но он не мог ничего сделать без моей санкции, а я привык к такому положению вещей… Вернее, поймите правильно, мой нейрокристалл знал, что так правильно, а это гораздо серьезнее, чем просто привычка. А потом появился Саша, и действовал быстрее, чем я мог бы уследить за ним.

Бладхаунд кивнул.

— Идеальный нейрокристалл, — тихо сказал Молодцов. — То, чего хотел добиться Веня. Если он был прав в своих предположениях — а вы не представляете себе, как я хотел, чтобы он оказался прав! — то Левченко не должен жить в клетке прошлого… Поэтому, Бладхаунд, поэтому мне как воздух нужен Левченко. Потому что я сам живу в клетке. За мой кристалл вы не получили бы больше, чем за Разумовского. Я имею в виду настоящего Разумовского, а не Левченко. Чистяков хороший прошивщик, педантичный исполнитель, но не больше. Я надеялся на Кривцова, он когда-то был очень силен… Но я видел его недавно, Олег говорил с ним — он ушел слишком далеко по дорожке в никуда. Остается Саша. Если Веня прав, и он не зациклен на прошлом, если он еще может работать, если он согласится нам помочь, то у нас всех есть шанс.

Молодцов поднялся, обошел стол и положил неожиданно тяжелую руку на плечо Бладхаунду.

— Привезите мне этот кристалл, Бладхаунд. Я сам откуплюсь от Яворского, мне, видит бог, есть чем.

Выйдя к машине, Бладхаунд включил зажигание и только тут понял, что устал. До сих пор такого не было ни разу — любая охота, как и любая интересная задача, давала пищу уму и разрядку телу. Здесь же было все ясно. Разобрать Левченко — дело техники. Вот только задание все меньше напоминало охоту за сокровищами и все больше — что-то совсем другое.

Левченко заявил, что не хочет бессмертия. Ни такого, какое хотел устроить ему Молодцов, ни такого, что мог бы предложить Яворский.

Молодцову Бладхаунд сочувствовал. Для себя он меньше всего хотел бы такой судьбы — превратиться в механическую куклу, сидеть, запершись, в своем кабинете и ждать, когда кто-нибудь найдет способ превратить электроны в настоящую кровь. Какие бы мотивы ни руководили Молодцовым, Бладхаунда это не касалось. Он искусствовед, знаток, он собиратель коллекций. А вовсе не поставщик бессмертия для человечества.

Да и плата Молодцовская ищейку не устраивала.

Яворский — другое дело. Бладхаунд полагал, что этот — все-таки человек. Тонкий ценитель, обладатель уникальной коллекции нейрокристаллов.

А мнение Левченко в расчет следовало бы принимать не больше, чем желание Молодцова.

Эта позиция была целесообразна и абсолютно законна, а большего от нее и не требовалось. Но чутье подсказывало Бладхаунду — он ступает на ненадежную почву.

Он долго наблюдал за Левченко, и тот не казался ему куклой. Может, прав Молодцов, и нейрокристалл Левченко совершенен настолько, что не сковывает породившую его личность, а просто позволяет ей продолжаться после смерти биологического тела. А может, дело обстоит еще как-то. Но впервые Бладхаунду казалось, что жертва его охоты более человечна и более достойна уважения, чем заказчик.

Непривычные для Бладхаунда мысли исчезли от трели телефона.

— Бладхаунд.

— Тут черт знает что творится! — раздался в трубке голос его осведомителя, тонущий в стоне ветра и чужих голосах. — Приезжайте срочно!

— Еду, — Бладхаунд тронул машину с места. — Что происходит?

— Один из объектов на крыше. Хрен его знает, что он там делает… Но у него Разумовский, или что-то не хуже!

— Где наш внутренний информатор? Вы поддерживаете связь?

— Нет. Его забрала скорая. Кривцов уехал с ним. На крыше уже двое роботов. Приехало телевидение.

Бладхаунд уже настроил терминал на новостной канал и теперь сам мог видеть, как на крыше девятиэтажки стоит Разумовский, размахивая кристаллом Левченко. Еще один робот — очевидно, Родион Светлов — стоит рядом в полнейшей растерянности.

Темнело. Роботов почти перестало быть видно из-за метели, но включилась камера на вертолете. Разумовский орал что-то, глядя в камеру. Бладхаунд уже не разбирался — запустив параллельный процесс, он надел наушники и включил аудиозапись из Кривцовской квартиры. Он ехал через заснеженную Москву к дому Кривцова.

Начинался час пик, и последние полкилометра пришлось проделать пешком. Бросив машину на улице, Бладхаунд отсоединил от автомобильного компьютера терминал, сунул его под куртку и побежал. Где-то недалеко выла сирена — полицейская машина и скорая застряли в пробке. Толпа была видна за квартал. Но как Бладхаунд не напрягал зрение, никакого движения на крыше он не видел. Только вертолет с эмблемой общественного новостного канала свидетельствовал о том, что Бладхаунд не опоздал.

— Мужик, на крыше…

— Прыгнуть хочет!

— Непохоже…

— А что у него в руках? Я не вижу!

— Фонарик, вроде…

— На булыжник похоже…

Бладхаунд обогнул дом. На углу собралась порядочная толпа. Пожилой мужчина вышел из подъезда и в недоумении задрал голову, пытаясь понять, на что все смотрят.

— Что случилось? Пожар? — спросил он у Бладхаунда, оказавшегося рядом.

— На этот раз нет, — ответил Бладхаунд и потянул подъездную дверь на себя.

Подъезд встретил его тишиной и теплом. Бладхаунд не стал вызывать лифт и помчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки и перебирая в уме варианты развития событий. Скорее всего Разумовский опять слетел с катушек.

Аудиозапись была у Бладхаунда с собой, достаточно включить терминал. Аккумулятора хватит. Динамики слабоваты. Да и сцена для спектакля не подходит, но тут уж ничего не поделаешь. Времени на подготовку нет, придется действовать с тем, что есть.

Он выскочил на крышу. Пурга разошлась, Бладхаунд чувствовал себя слепым. Но вот что-то мелькнуло неподалеку, раздался глухой звук. Совсем рядом с Бладхаундом упал ничком один из адамов. Секунду спустя он поднялся, плотно сжав губы, и глаза его блеснули странным для робота выражением отчаяния с изрядной примесью безумия. Он огляделся, словно собака на охоте. Заметил Бладхаунда. Потряс головой, усиливая сходство с собакой.

Руки его были пусты. Это был не Разумовский.

Разумовский стоял в нескольких шагах, лицом к Бладхаунду, держа в вытянутых над головой руках кристалл Левченко. Заметив Бладхаунда и Ро, он прижал кристалл к себе.

Бладхаунд включил запись.

«Выходите по одному! Вас не тронут, если вы не станете оказывать сопротивление!»

Разумовский вскинул голову.

— Черта с два! — закричал Разумовский. Он сделал несколько шагов к краю, потом вдруг остановился. — Черта с два! Все не так, слышите! Все не так!

«Спуститесь, и мы начнем переговоры…»

— Нет! — заорал Разумовский в снежную пустоту. — Нет! Я не там! А вас тут нет! Ложь, сплошная ложь…

Он согнулся пополам, словно прошлое с размаху ударило в солнечное сплетение. Бладхаунд сделал несколько шагов вперед. Он уже мог коснуться рычага на затылке робота, он уже протянул руку…

«Мы открываем огонь!» — раздалось у него из-за пазухи.

Разумовский мгновенно обернулся на источник звука, поднял руки вверх и со всей силы опустил нейрокристалл Левченко на голову Бладхаунду.

Бладхаунд почувствовал, как мир развалился на куски, и окончательно потерял контроль над ситуацией.

Очнулся Бладхаунд в тепле. Голова болела. В груди ощущалось что-то лишнее, теплое и живое, существующее как будто отдельно.

Кто-то стащил с него тяжелую куртку, уложил на диван и заботливо укрыл пледом. Бладхаунд чутко прислушался, уловил сдавленные стоны и открыл глаза.

Свет был слишком яркий, смотреть на него было больно. Комната была ему незнакома. Зато хорошо были знакомы все лица — Жанна присела на диване, у него в ногах, а чуть поодаль, на полу, лежал на боку, скорчившись и прикрыв глаза, робот серии Adam3f. Он слабо постанывал, будто спал и ему снился кошмар.

— Где Левченко? — спросил Бладхаунд.

— Здесь, — Жанна кивнула на стол. Там, действительно, лежал нейрокристалл. В светлой комнате казалось, что он словно погас. Но это был тот самый кристалл, Бладхаунд узнал бы его из тысячи. Те же оттенки серебряного и лазурного, та же игра света… И все-таки Бладхаунд почувствовал разочарование.

Столько работы ради такой, в общем-то, обычной штуки.

— Его взял Ро, — сказала Жанна, с беспокойством посмотрев на робота. — Он Разумовского… выключил… и с тех пор вот такой. Не могу понять, что с ним. А вам надо лежать. Здесь нет вашей Тоши, поэтому я вызвала врача…

— Не надо врача, — сказал Бладхаунд и попытался сесть. В груди царапнуло. Голова пошла кругом. Все-таки ей здорово досталось. И тогда Бладхаунд вспомнил, чем его ударили.

— Кристалл в порядке? — спросил он резко.

— Что?

— Кристалл. Он цел?

— А… А я и не знаю… Я не смотрела. Не вставайте, у вас же наверняка сотрясение!

Бладхаунд встал. Неуверенно прошел три шага до стола, придерживаясь за столешницу осмотрел верх кристалла. Потом попытался отпустить правую руку, покачнулся, схватился за стол снова.

— Жанна! Вы не можете показать его…

— Как?

— Покрутите его в разные стороны, чтобы я видел… Ох…

Снизу на кристалле красовалась широкая трещина, от которой разбегались трещинки поменьше. Разошедшиеся края оболочки казались темными на фоне пробивающегося изнутри сияния.

— Я могу его… положить? — спросила Жанна.

Бладхаунд кивнул и вернулся на диван.

Теперь надо было хорошенько обдумать все, что произошло. Только сперва выбраться отсюда. Сам он отсюда уйти не сможет, значит, надо снова задействовать связи. И хорошо бы выяснить, можно ли спасти кристалл.

А он так устал…

Януш, к счастью, оказался дома.

— Януш? Бладхаунд. Я попал в скверную ситуацию. Пришли машину.

Бладхаунд продиктовал хорошо знакомый ему адрес. Януш аккуратно повторил его.

— Я отправляю к тебе Юру, — сказал он. — Но сейчас пробки. Даже если повезет, раньше, чем через час, он до тебя не доберется.

— Жду, — сказал Бладхаунд и отключился.

— Я сейчас уеду, — сказал он Жанне. — Кристалл заберу.

— Хорошо, — послушно ответила девушка. Посмотрела на Ро, так и не изменившего позу. На глазах ее появились слезы.

— Полиция приходила, — сказала она. — Она разобрали Разумовского. Хотели и Ро, но я не дала. Они сказали, его тоже надо разобрать… Всех разобрать. А я не хочу, чтобы это сделали они. Вы понимаете? У них каких-то бумаг не было, но они вернутся, за Ро, и за ним тоже, — она кивнула на стол. — Так что вы правильно решили, наверное.

Она помолчала.

Бладхаунд почувствовал, что засыпает. Напряжение последних дней и удар по голове не прошли даром. Как он ни старался, но все больше и больше погружался в глухую тишину, словно уши заложило воском. В груди потяжелело.

Проснулся он от того, что по груди скребли чем-то острым. Бладхаунд коснулся рукой теплого комочка и чуть не расхохотался.

Крыса. Все это время на нем сидела крыса. Под рукой Бладхаунда она успокоилась и затихла.

По комнате кто-то прошел — каждый шаг болезненно впечатывался в Бладхаундову голову. Бладхаунд скосил глаза. Посреди комнаты стоял Кривцов. Он взял в руки нейрокристалл Левченко, помутневший, помрачневший даже, и рассматривал его с брезгливой неприязнью.

Ро лежал теперь навзничь, глядя невидящими глазами в потолок и слабо шевеля губами. Жанна застыла, глядя на Кривцова глазами, полными страха и осуждения.

— Сашка нас всех оставил в дураках, — сказал, наконец, Кривцов.

Кристалл выпал из его руки и покатился по полу.

* * *

Кривцов

Кривцов устал от людей. В последнее время в его жизни появилось слишком много лиц, голосов, мнений. Он ушел в кухню, закрыл дверь и, наконец-то, сварил себе кофе. Четыре ложки кофе, шесть — сахара, вода и сигарета — этого ему вполне хватит. Кривцов затянулся, отсалютовал своему отражению в снежном танце за окном.

— Не чокаясь, — сказал он сам себе. — За Сашку.

Горячий кофе заполнил пустоту внутри. Кривцову было одиноко. Сашка бросил его во второй раз, теперь уже навсегда. И Кривцов ощущал такую же беспомощность, как и шесть лет назад. И такую же злость на тех, кто забрал его.

Кривцов хорошо помнил юного мастера, помогавшего прошивать Сашку. Тот даже и не помогал, так, мешался под ногами да подавал иглы. А потом, не отходя, любовался, как проявляются тончайшие оттенки. Кривцов и сам любовался.

А потом привели Разумовского, и пришлось снова готовить раствор, браться за иглы… Сашку он собственноручно достал из аквариума и положил на стол, рядом с микроскопом, запретив тому парнишке приближаться к кристаллу. Разумовским занимался против воли — хотелось уйти отсюда, из чужой мастерской, от чужого кристалла. Он то и дело порывался хотя бы бросить взгляд на проявляющееся свечение. Но мальчишка смотрел такими восхищенными глазами, что уйти или даже на секунду отвлечься Кривцов не мог.

Перегружая кристалл Разумовского из автоклава в газовый контейнер, он вдруг услышал крики. В мастерскую ворвались топот и голоса.

Кривцов выскочил из лаборатории на улицу, как был, с маске и покрытом кровью халате. Трое громил уходили быстро и уносили с собой кристалл Левченко. Местный прошивщик трусил рядом с ними.

— Эй! — крикнул Кривцов. — Эй, вернитесь!

Но никто, конечно, не вернулся.

Потом Кривцов узнал, что славу создателя кристалла Разумовского присвоил себе некто по фамилии Витько. Был ли это тот самый парнишка, или кто-то другой, Кривцов не знал и знать не хотел. Он не возражал. Он никогда не хотел славы великого прошивщика. Только хотел, чтобы был Сашка. Чтобы он смог увидеть, что Кривцов прав, и публично признать свою ошибку.

Чтобы он был рядом, в конце концов.

После этого Кривцов напился. Алкоголь не дал спасительного забытья, скорее наоборот. Мир казался еще более мрачным, чем обычно. Кривцова вырвало им. Затем он проспал сутки.

А потом узнал, что уволен.

Молодцов позвонил только через неделю.

— Напиши заявление, возьмем тебя пока на должность лаборанта, пока, потом, как ставка будет, повысим…

Кривцов слушал и думал о том, что все это — суета. Институт показался ему вдруг муравейником, в котором все жило и двигалось по заранее установленным схемам, гарантирующим порядок. Но стоит наступить в него — и кажущийся порядок уступит место хаосу.

Кривцову опостылело быть муравьем. Он хотел стать тем, кто наступит в муравейник, а еще лучше — просто пройдет мимо. Что ему до каких-то муравьев?

— Это не имеет смысла, — сказал он Молодцову. — Завтра я заберу свои вещи.

Он забрал. Иглы, кое-какие реактивы, брошенное в лаборатории тело. Он полагал, что вправе забрать все это, он собирался заниматься кое-чем посерьезнее муравьиных проблем.

Сейчас, шесть лет спустя, он пил кофе и думал, что Разумовский и Левченко с их борьбой ничем не отличались от института. Возня, суета, крики… Это были всего лишь экспериментальные образцы. Они ничем не отличались от крыс, которых они с Илюхой прошивали.

Кривцов не удержался от смешка. Бедный Сашка! Был муравьем, стал крысой.

Кривцов протянул руку за телефонной трубкой, набрал номер.

— Оля?

— Ты? — ее голос дрогнул. — Зачем ты звонишь? Как ты вообще осмеливаешься звонить? Я же просила тебя! Я думала, ты любишь меня!

Кривцов слушал, давая ей выговориться. Сейчас гнев пройдет, и тогда…

— Как ты мог! Я так верила тебе! А ты сдал меня! Скотина!

Кривцов молчал.

— Ко мне приходили полицейские! Допрашивали! — Ольга всхлипнула, гнев ее уступал место жалости к себе. — Хорошо еще, что мужа не было дома!

— Послушай, — сказал Кривцов. — Если бы я не сказал, они узнали бы сами. Уж для них-то это не проблема. Мне тоже пришлось нелегко…

— Ах ты бедненький! — Ольга снова разозлилась. — Ну да, ты же у нас бог и царь! Тебе должно быть хорошо, а остальные пусть хоть костьми лягут! И потом, ты прогнал меня! Прогнал сам! И там была эта молоденькая шлюшка, и ее ты не прогнал! А ты знал, чего мне стоило приехать тогда к тебе, ты знал, но прогнал! И кто ты после этого? Какой ты после этого бог? Ты даже не человек! Скотина!

— Послушай меня, Оля. Послушай, пожалуйста.

Он вздохнул. Нужно было найти единственно верный тон. Она тоже крыса, конечно, но и крысы умеют кусаться.

— Оленька, я люблю тебя, — проникновенно сказал он. — Ты моя единственная надежда в этом мире. Ты говоришь, я сдал тебя. Ты говоришь, я прогнал тебя. Я был не в себе. Но я не буду оправдываться. Я, я соглашусь с тобой. Ты права. Я — не человек. Я — крыса. То, что я понимаю это — уже много, правда? Помоги мне! Помоги мне стать человеком. Я, я должен им стать, иначе зачем все это?

— Ты любишь меня? — уточнила Ольга, и в голосе ее слышались слезы.

— Конечно, — ответил он. — Ты — мой единственный шанс. Я не могу потерять тебя. Веришь?

Она молчала. Молчала долго, и Кривцову вдруг стало все равно. Захотелось положить трубку и не слышать ответа.

— Нет, Веня, — тихо сказала она. — Я не верю тебе.

— Оля? Оля! — Кривцов сорвался на крик.

Трубка ответила частыми гудками.

Кривцов отхлебнул остывшего кофе. После разговора ему стало удивительно спокойно. Даже легко, словно мир, наконец, отпустил его.

На столе стоял кристалл Илюхи. Черный сверху, с просвечивающими огненными искрами. Идеальный кристалл — Кривцов знал, что не ошибается. Нет. То, что он представлял его бело-голубым — неважно. Он слишком долго жил среди тех, кто годился лишь для опытов, и, конечно, их система ценностей оставила след на его восприятии. Это закономерно, но совершенно неприемлемо.

Он должен научиться видеть иначе, так, чтобы истинно великое казалось прекрасным, а незначительное вовсе не привлекало глаз. Для этого нужно не так много — всего лишь сместить точку сборки. Средств для этого Кривцов знал множество.

«Существовать — значит переходить в другое» — сказал ему внутренний голос.

— Согласен, — сказал Кривцов.

Он снова стоял в начале пути, так же, как шесть лет назад. Тогда он остался один, в мире, повернувшемся к нему оскаленной мордой, с нейрокристаллом, адамом и идеями, которые никто не разделял, наоборот, это они разделяли его и всех остальных.

Кривцов уткнулся лбом в холодное стекло. За окном была метель. Обычно Кривцов не любил метель, но сейчас она была кстати — она любезно скрывала мир от его взгляда, словно чувствовала, что ему нужно побыть одному.

Когда Кривцов отлип от стекла, голоса за стенкой уже давно затихли. Он остался один.

Кривцов поставил грязную чашку в раковину и направился в комнату. Он собирался выспаться.

В спальне на полу лежал адам. Крышка была откинута, кристалла внутри не было.

Кривцов почувствовал, что дрожит. Они оставили или забыли его? Это неважно, главное, судьба дает ему второй шанс.

Кривцов медленно вернулся в кухню, сгреб со стола кристалл Илюхи, снова подошел к телу. Дрожащими руками вогнал нейрокристалл в череп адама и закрыл крышку.

Робот открыл глаза.

Ро

Ро чувствовал под собой твердый пол. Было тепло, где-то капала вода. Раздавались голоса. Ро чувствовал себя хорошо, пока не открывал глаза.

Голова почти не гудела. Это тоже было хорошо.

Иногда Ро казалось, что он — маленький мальчик, лежащий в кровати перед сном. За стенкой няня, она смотрит сериал. Хорошо, что мамы нет дома. Мама не любит сериалов, а Ро нравится лежать и слушать странные голоса за стеной. Они говорят много непонятного, иногда кричат, иногда плачут. И Ро, который боится вырасти, потому что мир взрослых наполнен мужчинами в деловых костюмах и строгими женщинами, заседаниями, переговорами и клиентами, Ро понимает, что и взрослые могут смеяться и плакать.

Голоса два — женский и мужской.

— Мы должны отвезти его в отделение, — говорит мужчина. Ро воображает его главным злодеем, с черной бородой и лихорадочным блеском в глазах.

— Нет. Нет, пожалуйста! Он же человек! — это героиня. Она говорит с надрывом, едва не плача, и Ро верит, что сейчас на помощь придет герой.

Ро всегда хотелось самому быть героем. Правда, герою всегда полагалось жениться на героине, это немного охлаждало пыл Ро.

— Он только что спас жизнь человеку! Понимаете?

Героиня плачет, и Ро понимает, что герой не придет.

— Сообщите, как мы сможем связаться с вами… Повестка…

Ро не понимает половины слов. Картинка исчезает, теряется, от нее остается лишь легкий шлейф голосов. Будущее остается в прошлом и исчезает.

Его щеки касается теплая рука.

— Ро…

Мама. Ро помнит, что у него была мама, и у нее были такие же теплые руки. И отец. Он склоняется над кроваткой, и улыбается. Он гордо зовет Ро «мой сын». Он читает ему книги. Какие? Ро не помнит. Отец покрывается метелью, его улыбка, словно улыбка Чеширского Кота, исчезает последней.

Ро открывает глаза. Лицо девушки, склонившейся над ним, странно знакомо ему. Головная боль выплевывает имя: «Жанна». Вместе с именем — вихрь воспоминаний. Метель. Крыша. Сверкающий камень в руках у его двойника. Ро не помнит, что это значит, но ему кажется, что это важно. Он сворачивается и лежит в позе эмбриона, и вспоминает будущее.

Он пытался не уйти. Не уйти в прошлое. Что-то изменилось тогда. Он, не имеющий будущего, объявил войну своему прошлому, единственному, что у него было.

Он выиграл. И теперь прошлое стремительно сжимается. Коллапсирует.

Мягкие руки гладят его. По щекам льются слезы, он чувствует их тепло и влагу. Ро-внутри чувствует себя неуютно в оставшемся в его распоряжении «сейчас», Ро-вовне знает, что механическое тело неспособно лить слезы, что это всего лишь игры законсервированного мозга.

От рук идет тепло, от голоса становится спокойно и как-то мягко. Ро-внутри нежится в тепле, Ро-вовне чувствует, что цепь несуществующих прошлых и будущих вот-вот прервется.

— Я не смогу… — шепчет темнота женским голосом.

Ро-внутри беспокойно шевелится.

Ро-вовне должен защитить его.

— Сможешь, — говорит он. — Пожалуйста…

— Пожалуйста… — отзывается темнота.

И вспыхивает светом.

Бладхаунд

Водитель Януша приехал через полтора часа. Кривцова не было. Жанна сидела возле Ро, который так и не пришел в себя.

— Что мне делать? — спросила она со слезами на глазах.

— Разберите его, — посоветовал Бладхаунд.

— Но как же…

— Вам уже дали понять, что его разберут и без вас. Полагаю, лучше для всех будет, если это сделаете вы.

Она гладила Ро по щеке, а взгляд ее блуждал по комнате.

— Я не смогу, — сказала она наконец.

Бладхаунд промолчал. Это не его дело.

Но ответ пришел.

— Сможешь, — прошептал Ро. — Пожалуйста…

— Пожалуйста… — эхом откликнулась Жанна, словно боясь, что ослышалась. Затем решительно тряхнула головой и, приподняв голову робота, потянула за рычаг. Бережно достала кристалл.

— Блад…

— Да?

— Блад, он… он стал другим!

— Вы уверены? — спросил Бладхаунд и открыл глаза.

Это было любопытно.

Жанна присела рядом и показала ему кристалл. Сквозь прозрачную оболочку проступало свечение. Оттенки палевого и золотого сливались в причудливый узор. Бладхаунд привычно оценил кристалл и прикинул, кому он мог бы его сбыть. Тот же Яворский наверняка не отказался бы.

— Уверена, — сказала Жанна.

— Я не знаю, в чем причина, Жанна, — ответил Бладхаунд.

Она положила кристалл на пол и вдруг зарыдала. Бладхаунд неловко погладил ее по руке. Он никак не ожидал, что его некомпетентность в данном вопросе расстроит ее.

— Я хочу уйти отсюда, — выдавила девушка сквозь рыдания.

— Сейчас за мной приедет машина, — сказал Бладхаунд. — Если хотите, поедем вместе. Януш большой специалист. Сможет ответить на ваши вопросы.

— Да! — она отчаянно закивала. — Да, пожалуйста, я больше не могу здесь находиться…

Януш сам вышел встречать Бладхаунда, сам помог ему выбраться из машины и проводил в дом. Келли обнюхала гостей и лизнула руку Бладхаунда, в очередной раз поразив его мастерством Стогова.

Бладхаунда Януш устроил на диване в своем кабинете — от личной спальни хозяина Бладхаунд отказался, как, впрочем, и от гостевых апартаментов. Януш суетился вокруг ищейки, словно Тоша в режиме сиделки, а потом перепоручил гостя заботам медсестры, живущей при школе. Медсестра была полной женщиной, с крупными мягкими руками и удивительно нежным голосом.

Едва она начала осматривать Бладхаунда, как на груди привычно уже зашевелился теплый комок.

— Что это у вас? — спокойно спросила медсестра. — Крыса? Ваша?

— Моя, — кивнул Бладхаунд.

Медсестра твердой рукой достала крысу из-за пазухи пациента и передала ее Янушу. Тот вызвал мальчишек. Явился Славик, лохматый и долговязый. Януш осторожно вытряхнул из нейрокристалла крысу и отдал мальчику.

— Покормите ее, — сказал он. — И не таскайте за хвост!

— Крепкая у вас голова, — сказала медсестра Бладхаунду. — Не тошнит? Прекрасно. Могло быть гораздо хуже…

Бладхаунд и сам знал, что могло. Наконец медсестра ушла, и Бладхаунд, порядком утомленный заботой о своей персоне, переключил внимание Януша на кристаллы. Нейрокристалл Левченко, завернутый в куртку Бладхаунда, лежал на полке в прихожей.

Януш взял его в руки и рассмотрел со всех сторон. Сейчас кристалл был похож на самого себя не больше, чем выцветшая кривцовская подделка. Януш покачал головой.

— Достойный был человек. Не человек — история…

Потом повернулся к Жанне. Та неловко протянула ему кристалл Ро.

— Интересно, — пробормотал Януш. Подошел к столу, выудил из ящика набор линз, а потом долго и тщательно изучал кристалл сквозь них.

— Здесь было голубое? Ага… — бормотал он. — А тут, вероятно, умбра… интересно, очень интересно… В общем-то, ничего удивительного, — сказал он наконец, откладывая линзу. — Такое бывало, пока нейрокристаллы были легальными. Редко, но бывало. Скажите, наверняка ведь поведение вашего друга изменилось в какой-то момент?

— Да, — ответила Жанна. — Он как будто… как будто потерял себя.

Януш кивнул.

— Именно это и произошло. Нейрокристалл способен меняться, находясь в теле. Понимаете, Жанна, нейрокристалл, при всех его достоинствах, ограничивает. Случается, что воля носителя противоречит заложенной в кристалле программе. Если она достаточно сильна, то мощностей кристалла не хватит ей противостоять. Ваш друг просто перегорел.

— Что?!

— Вы представляете себе лампочку?

— Лампочку? Причем здесь лампочка?!

Януш вскинул руки в примиряющем жесте:

— Я подобрал неправильное слово. Простите меня, — он бережно взял кристалл и вложил его в руки Жанны. — Я хотел сказать, что нейрокристаллизация не создает личность. Она лишь фиксирует ее. Личность создается сложнейшими нейронными сетями в нашем мозгу. Нейрокристаллизация только закрепляет эти связи. Вы понимаете меня?

Жанна кивнула.

— Мозг устроен очень сложно. Передача информации в нем — это физико-химический процесс. В кристалле же нет химии. Только физика. Электричество. Поэтому сравнение с лампочкой, показавшееся вам оскорбительным, на самом деле очень верно, если речь идет о нейрокристалле. Если подать слишком большое напряжение, лампочка перегорит. То же самое происходит с нейрокристаллом, если воля носителя попытается направить ток по слишком слабому контуру. Успокойтесь, милая моя, поверьте, раз он изменился, значит, это было нужно. В первую очередь ему самому.

Бладхаунд видел, что Жанна мало что поняла из объяснения. Но спокойный и уверенный голос Януша успокоил ее, к тому же Януш уже наливал ей вина из своих запасов.

— Нужно уничтожить его, — сказала Жанна тихо. — Я думаю, он хотел бы… Я хочу сказать, он вряд ли захотел бы вернуться… сломанным.

Януш налил вина себе и замер с поднятым бокалом, задумавшись.

— Я как раз размышлял об этом, — признался он. — Левченко тоже нехорошо оставлять так. Недостойный финал для великого человека. Пойдемте.

Януш осушил бокал, поставил его на стол, подхватил нейрокристалл Левченко и открыл неприметную дверцу в дальнем конце комнаты. Жанна нерешительно оглянулась на Бладхаунда, севшего и собиравшегося встать.

— Вам бы полежать…

— Нет, — сказал он и поднялся. Голова слегка кружилась, но, опираясь на руку Жанны, он вполне мог идти.

Януш включил свет по периметру огромной лаборатории. Жанна прищурилась от отблесков на хромированных поверхностях. Януш прошел вдоль автоклавов и протянутых вдоль стен толстых труб, остановился напротив небольшого устройства, похожего на печь. Открыл дверцу, положил нейрокристалл Левченко внутрь. Жанна, поколебавшись минуту, положила рядом кристалл Ро.

— Давление и температура, — сказал он, задавая условия. — Эта установка достаточно мощная, чтобы справиться и с кристаллом, и с оболочкой. Пойдемте.

— А когда… — начала Жанна.

— Мы услышим, — сказал Януш, протягивая ей руку. — А Бладу стоило бы лечь.

Бладхаунд чувствовал, что и правда стоило бы. Жанна села за стол, поднесла к губам бокал, но не пила, чутко прислушиваясь. Януш уложил Бладхаунда и налил себе вина.

Бладхаунд закрыл глаза. Где-то — казалось, очень далеко — звонил телефон. Бладхаунд подумал, что это Яворский, посмотревший вечерние новости, или отчаявшийся Молодцов. С ними он разберется завтра. Яворский получит задаток назад, а Молодцов… у Молодцова впереди вечность. Он или доживет до ответов на свои вопросы, или разделит участь Ро.

Телефон замолчал.

Июнь 2012 — август 2013

Москва

Примечания

1

«Ищите тело» (fr.)

Content

Анастасия Галатенко
АДАМ В АДУ

* * *

1. Бладхаунд

2. Кривцов

3. Ро

4. Бладхаунд

5. Кривцов

6. Ро

7. Бладхаунд

8. Кривцов

9. Ро

10. Бладхаунд

11. Кривцов

12. Ро

13. Бладхаунд

14. Кривцов

15. Ро

16. Бладхаунд

17. Кривцов

18. Ро

19. Бладхаунд

20. Кривцов

21. Ро

22. Бладхаунд

23. Кривцов

24. Ро

25. Бладхаунд

* * *

Примечания