Джейсон Арнопп

Последние дни Джека Спаркса

Jason Arnopp

THE LAST DAYS OF JACK SPARKS

Copyright © 2016 by Jason Arnopp

© Е. Шульга, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Моим маме и папе,

никогда не заставлявшим меня найти нормальную работу

Если вы думаете, что знаете, что, черт возьми, происходит, вы, наверное, круглый идиот.

Роберт Антон Уилсон

Предисловие Алистера Спаркса

В самом сердце дома, где мы с моим покойным братом Джейкобом родились и выросли, зияла черная дыра.

Так мы называли это место. В действительности же там находился чулан, возникший посреди загородного саффолкского дома по неведомой прихоти архитектора. Небольшое помещение прямоугольной формы, размером не больше двух магазинных примерочных, сдвинутых вместе, без окон, без электричества, без вентиляции. Три двери вели в этот чулан.

Наша мать, будучи женщиной практичной, взяла и приколотила к стене этой бессмысленной распределительной коробки вешалку. Так наш чулан стал гардеробом.

Само слово «гардероб» вселяло в нас с Джейкобом, которому было суждено снискать славу и бесславие под именем Джек Спаркс, иррациональный страх. Созвучие со словом «гроб» наделяло его зловещими качествами и вызывало ассоциации с мертвецами. Мы невзлюбили чулан еще больше. Мы чувствовали себя в большей безопасности, когда звали его черной дырой, ведь у черных дыр хотя бы есть научное объяснение.

Мы избегали чулана правдами и неправдами и всегда огибали его кругом, сходясь во мнении, что лучше потратить лишнее время, чем хоть на секунду окунуться в этот затхлый карман тьмы. А когда одному из нас все же случалось оказаться внутри, пульс мгновенно учащался, на шее выступал холодный пот, который казался в те мгновения ледяным дыханием смерти, и хотелось кричать от страха.

Дело было летом 1983 года, в субботу. Джейкобу было пять, я был на четыре года старше. Мы тогда хорошо ладили, правда, и типичное братское соперничество было нам не чуждо. Вместе мы лазили по деревьям, катались на великах, играли в футбол. Ну а потом, наставив синяков и шишек, без которых не обходятся никакие дворовые игры, опираясь друг на друга, ковыляли домой.

То была обычная детская шалость, но теперь, когда все так обернулось, она неожиданно приобретает сакральное значение здесь, в книге, к которой я и подумать не мог, что однажды приложу руку. Надеюсь, эта история поможет лучше узнать моего брата и пролить свет на то, почему однажды, как ни горько мне это говорить, его понесло вниз по наклонной.

В тот день окна в доме были распахнуты настежь. На улице стояла знойная жара. Мама отдыхала в саду на шезлонге. Тот время от времени ломался под ней, и она чертыхалась так громко, что жаловались соседи. Мама запаслась бумажными салфетками и читала детективы, не намазавшись, как всегда, солнцезащитным кремом.

Джейкоб с разрумянившимся лицом катал по полу столовой игрушечную машинку. Придумав, во что бы с ним поиграть, я обошел дом, запер две из трех дверей, ведущих в чулан, и забаррикадировал их парой кресел. Архитектор, надо отдать ему должное, поставил двери так, чтобы они открывались наружу. Я выглянул на улицу из окна кухни: мама дремала, уронив книжку себе на живот. Тогда я предложил Джейкобу пограть в одну игру.

Я сказал, что буду привидением, а он – охотником за привидениями и он будет от меня убегать. Правила были простые. Охотнику нужно трижды пересечь черную дыру так, чтобы привидение не поймало его и тоже не превратило в привидение.

– Почему это я убегаю, если я – охотник? – недоверчиво спросил Джейкоб.

– Потому что ты увидел меня, и тебе не по зубам такое злое и страшное привидение!

Он поразмыслил над таким ответом и согласился, мне на радость. Наживка была заглочена.

Джейкоб с визгом кинулся убегать, я – за ним. Я зловеще ухал, размахивал руками и бежал сзади, сдерживая темп, чтобы не догнать его. Как я и задумал, Джейкоб выбежал из столовой, бросился прямиком к ближайшей двери в чулан и нырнул в черноту.

Я прибавил шагу, нагнал его, чуть не спотыкаясь, и захлопнул дверь у него за спиной. Потом крепко вцепился в дверную ручку, всем телом дрожа от нервного перевозбуждения.

Раздался глухой стук – Джейкоб попытался выйти из другой двери и обнаружил непреодолимое препятствие на пути.

– Эй! – позвал он голосом, который будто бы доносился из барахлящей телефонной трубки. – Дверь же…

Он осекся и толкнул вторую дверь. Снова потерпев неудачу, Джейкоб растерянно заплакал.

У меня аж зашумело в ушах, когда я налег на дверь и стал готовиться к штурму. Долго ждать не пришлось. Джейкоб дернул за ручку, но напоролся на упрямую силу человеческого сопротивления. В его голосе послышался страх:

– Али, прекрати! Али!

Мама нас не слышала, хотя вопли Джейкоба становились громче и пронзительнее. Порой он прекращал тщетную возню с дверью, а потом резко бросался на дверь в надежде застать меня врасплох. А порой он начинал ломиться в другие двери и звать на помощь маму. Но я не сдавался. Джейкоб не казался мне как-то особенно перепуганным, не ревел, и я не сомневался, что мы еще вместе посмеемся над этим попозже, когда я его выпущу.

А потом крики по ту сторону двери стихли намертво.

С горящими от напряжения плечами я развернулся и тяжко привалился к двери. Перед глазами у меня играли в догонялки мушки. Я прислушался.

Я очень долго прислушивался.

Тишина.

Мне вдруг стало не до шуток.

– Не бойся, – крикнул я через прочное дерево. – Я тебя выпущу, слышишь?

Я ободрительно засмеялся.

Ответа не было.

Я стоял в залитой светом комнате, но меня одолевало нехорошее предчувствие.

Чудовищный непрошеный образ нарисовался мне в воображении.

Я представил, как Джейкоб становится чем-то иным.

Я представил, как он лежит в гробу этого гардероба с зияющей чернотой на месте лица.

Я убедил себя в том, что этот фантом, прежде бывший моим братом, ждет меня там. И когда я открою ему дверь, он набросится на меня и вырвет мне руки и ноги, заливаясь безумным смехом.

– Джейки? – позвал я.

Мне по-прежнему никто не отвечал.

– Джейкоб!

Мое сердце, бившееся так восторженно еще секунды назад, сейчас словно колотилось в дверь и просилось выйти.

Мне стало так страшно за брата.

Во что он превратился в этом непознанном месте?

Несколько секунд спустя я все понял, заметив, как что-то вытекает из-под двери.

Рассказывая об этом происшествии, я не хочу подкидывать пушечного мяса интернет-троллям, которым хватает наглости вменять мне в вину то, какой оборот приняла жизнь Джейкоба. Я лишь хочу, чтобы вы хоть одним глазком смогли взглянуть на сформировавшие его годы и увидеть ребенка, который слишком остро отреагировал на безобидную, в сущности, шутку. Моя совесть чиста. Вдобавок я считаю необходимым пересказать и свою версию этих событий, раз уж мой брат включил этот эпизод в книгу. В свое время вы услышите и его рассказ, но Джек, к сожалению, многое преувеличивает и переиначивает в этой истории.

Несмотря на удушливый интерес прессы, с которым была встречена безвременная кончина моего брата, ушедшего из жизни в тридцать шесть лет, рядовой читатель может и не догадываться, что он собой представлял.

Если сам я в детстве мечтал попасть в шоу-бизнес, но вместо этого стал ученым, то Джейкоб, напротив, проявлял склонность к наукам, а стал, как известно, писателем и медийной персоной. Первые шаги на этом поприще он сделал во время прохождения практики в журнале «Нью-Мьюзикл-Экспресс» в 1996-м. До сих пор с улыбкой вспоминаю восторженный голос этого восемнадцатилетнего зазнайки в телефонной трубке: «Меня приняли!» Рецензия на пластинку по заданию «NME» стала первой публикацией Джека. В музыке он разбирался, хотя вкусов его я не разделял. Когда мы были подростками, из его комнаты орали Sex Pistols, Motörhead и Sisters of Mercy, тогда как в моей прописались Pet Shop Boys.

Недолго думая, он взял себе звучный и броский псевдоним «Джек Спаркс». Я тогда получал степень по биохимии и был завален учебой, но был рад за брата, который вот-вот претворит в жизнь мою собственную давнюю мечту.

На прохождении практики Джек не остановился. Мы с мамой остались в Саффолке, а Джек перебрался в лондонский Кэмден-таун и с головой ушел в журналистику. С двадцати до тридцати лет он мотался туда-сюда через Атлантику и работал не покладая рук. Бывало, я просил Джека откладывать мне номера «NME», потому что у меня самого не было возможности регулярно доставать свежие журналы. Уже тогда я замечал, что своеобразная манера Джека вести интервью и бескомпромиссность его взглядов вызывают нешуточный резонанс среди читателей. Его аудитория разделится на два лагеря и тогда, когда он примется осваивать новые горизонты за пределами музыкальной журналистики.

Его первый нон-фикшн «Джек Спаркс верхом на кузнечике» (Изд-во «Эрубис», 2010) только на первый взгляд может показаться веселой безделицей, ведь его автор пересек всю страну, от Лендс-Энда до Джон-о-Гроутса, вдоль и поперек, оседлав упомянутую в заглавии детскую игрушку на пружинках. Однако в силу того, что Джек в течение всего путешествия держался в стороне от центральных автострад, книга вдруг оказалась увлекательным очерком о забытых достопримечательностях, разбросанных по редким дорогам Британии.

«Джек Спаркс среди бандитов» («Эрубис», 2012) запечатлела его прыжок в более мутные глубины общества, не исключено, что именно вследствие неоднозначных отзывов на дебютную книгу. Мне не нравилось, что мой брат путается с жестокими преступными группировками и документирует свои открытия, но объяснять это Джеку было бесполезно.

«Бандиты» принесли ему награду Сары Торнвуд. Книга оказалась глубокой по своему содержанию и расширила мои собственные взгляды на мир организованной преступности как в Британии, так и в Америке. Примерно в это же время Джек заявил о себе как о яром атеисте и стал мелькать в роли приглашенной звезды в британских игровых телешоу, таких как «Забей на панк-рок», «Разве я вам вру?» и «Падающие звезды».

Его третья книга остается по сей день самой резонансной его работой. Одно только ее название, «Джек Спаркс под веществами» («Эрубис», 2014), работало лучше любой рекламы. Задумка книги состояла в том, что мой брат должен был испробовать все известные миру наркотики на себе и запротоколировать полученные впечатления. Я был категорически против, и в наших отношениях в это время наметился разлад. Не только из-за наркотиков, но в том числе и из-за них. Наркотики превратили Джека в нечто совершенно невыносимое. Я всегда буду сожалеть о том, как мы расстались, даже после того, как Джек лег на реабилитацию прошлым летом.

Шумиха вокруг последней книги Джека, которую он сам планировал назвать «Джек Спаркс в погоне за сверхъестественным», началась с того момента, как только было объявлено о ее публикации.

Как только на меня не нападали в Сети! Я даже получал прямые угрозы от фанатов, адресованные лично мне и моей семье. Одна такая фанатка, вооруженная тесаком, однажды посреди ночи объявилась на пороге моего дома. Сейчас она за решеткой.

Кто-то поддерживал выход книги, а кто-то вопил, что ее нужно запретить. Многим мое решение покажется хладнокровной, циничной и пошлой попыткой заработать на смерти Джека, который, как известно, не оставил после себя наследников. Я неоднократно заявлял об этом онлайн, но мои слова, видимо, потонули в оглушительном гвалте Интернета: моя доля гонорара будет разделена между крупными благотворительными организациями по борьбе с амиотрофическим склерозом во всем мире. Я до сих пор не могу смириться с тем фактом, что моего брата нет в живых, так что у меня нет ни малейшего желания наживаться на этом. Работа над книгой оказала на меня сильнейшее эмоциональное влияние. Все это время с огромным пониманием ко мне относилась Элеанор Розен, редактор Джека на протяжении пяти лет, но когда было необходимо, она умела настоять на своем.

Нам несказанно повезло, что мой брат писал свои книги непосредственно в процессе сбора материала для них. Другой на его месте собирал бы кипы записанных интервью, заметки и наброски, предпочитая разобраться со всем сразу постфактум, но Джеку не терпелось писать.

Он не любил расшифровывать интервью и потому с этой обязанностью тоже разбирался фрагментами, по мере продвижения.

Редактируя эту книгу, мы с Элеанор исправляли лишь самые незначительные опечатки и мелкие ошибки, стараясь во всем придерживаться формата и духа письма Джека, особенно во второй части, где это представляло особые сложности. Решение разделить книгу на две части было принято нами же. Я хочу поблагодарить Элеанор, которая уступила моей просьбе сохранить предназначенные для ее глаз заметки Джека, которыми пестрит этот текст.

Выражаю также глубокую признательность и соболезнования семьям погибших. Большинство из них разрешили использовать настоящие имена своих родных. Остальные имена были изменены. Поверьте, что решение опубликовать «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным» целиком и без цензуры всем далось нелегко, и я могу себе представить, как сложно будет скорбящим читать отчет об этих ужасающих событиях. В то же время я надеюсь, что книга в какой-то мере утешит и положит конец невыносимым слухам, в том числе и по поводу обстоятельств гибели моего брата.

Хочу поблагодарить мою замечательную супругу Хлою и наших дочерей, Софи и Ксанну, за их безграничную поддержку.

Мне бы хотелось, чтобы Джек никогда не посещал тот сеанс экзорцизма.

Мне бы хотелось, чтобы ему на глаза никогда не попалось то злосчастное видео с YouTube.

Покойся с миром, брат, и знай, что я прощаю тебя.

Алистер Спаркс: «Бывший агент Джека Мюррей Чемберс предоставил мне их электронную переписку, начиная с письма, полученного им через день после того, как мой брат посетил сеанс экзорцизма в Италии».

Дата: 1 ноября 2014.

От: Джек Спаркс.

Заголовок: RE: RE: Новая книга!

Кому: Мюррей Чемберс («Чемберс Эдженси»)

Мюррей, какого хера «Эрубис» требует 30 000 слов из книги, «прежде чем принимать дальнейшие решения»? У нас с ними контракт! А «Под веществами» уже восемь недель держится в топе всех рейтингов, как будто КЛЕЕМ приклеено!

Или они не прочитали мой концепт? Экзорцизм, одержимая девочка, ролик в Интернете… Гребаная мистика! Целая история!

Или Биллу Брайсону тоже нужно сдать 30 000 слов, чтобы подписать контракт на книгу, где он пишет только о себе любимом? Разумеется, нет. И я этого делать не должен. Разберись.

Дж.

Дата: 1 ноября 2014.

От: Мюррей Чемберс («Чемберс Эдженси»)

Заголовок: RE: RE: RE: Новая книга!

Кому: Джек Спаркс.

Джек, позволь освежить твою память.

1) Пока ты писал «Под веществами», ты успел стать наркоманом.

2) Мы были на волоске от того, чтобы нанимать литературного «негра».

3) Ты позвонил директору «Эрубиса» на домашний в три часа ночи, обдолбанный в хлам, и несколько раз назвал его «обмудком».

Теперь тебе нужно провести работу над ошибками. Не в последнюю очередь благодаря последнему пункту. «Джек Спаркс в погоне за сверхъествественным» действительно четвертая из четырех оговоренных в контракте книг, но в «Эрубисе» а) не рассчитывали на книги о привидениях, б) хотят удостовериться, что ты вернулся в строй. Они нервничают. Я работаю над этим. И, увы, на поддержку Элеанор рассчитывать не приходится после того, как ты с ней обошелся. Так что пора закусить удила. Напиши 30 тысяч.

М.

P. S. Строго говоря, книги Брайсона не только о нем любимом. В отличие от твоих. (Это не упрек, просто имей в виду.)

Дата: 1 ноября 2014.

От: Джек Спаркс.

Заголовок: RE: RE: RE: RE: Новая книга!

Кому: Мюррей Чемберс («Чемберс Эдженси»)

Пошел бы ты на хер, Мюррей.

На. Хер.

Что за бредятина! Ну, был косяк. Я все еще ДЖЕК СПАРКС, Мюррей. Я не стану писать пробный образец для издательства. Ни 30 000, ни 30. И вообще, я не могу путешествовать, не получив аванса. Звони им и проясни ситуацию.

Дата: 2 ноября 2014.

От: Мюррей Чемберс («Чемберс Эдженси»)

Заголовок: RE: RE: RE: RE: RE: Новая книга!

Кому: Джек Спаркс.

Хорошо… Я уговорил их выплатить часть аванса. Божился, что ты в норме. Я свою шею ради тебя подставляю, надеюсь, ты это понимаешь.

Главное, напиши крутую и «четко изложенную» книгу.

И еще: ты когда-нибудь вернешь мне 500 футнов? Пять месяцев прошло.

М.

Дата: 2 ноября 2014.

От: Джек Спаркс.

Заголовок: RE: RE: RE: RE: RE: RE: Новая книга!

Кому: Мюррей Чемберс («Чемберс Эдженси»)

Ага! Не сомневался, что они образумятся. Мюррей, книга будет – просто бомба.

МЫ ИХ ВСЕХ ПОРВЕМ!

Джек Спаркс

В погоне за сверхъестественным

Часть I

Глава 1

Перед тем как мы нырнем в разверзнутую пасть сатаны, Бекс, сидящая рядом со мной в очень тесной вагонетке, хочет кое-что прояснить.

– Говоришь, твоя новая книга посвящена сверхъестественному. Но сам ты в сверхъестественное не веришь. Ни грамма.

– Народ уже встрепенулся, – отвечаю. – Читала вчерашние холивары?

Она корчит мину.

– Почему ты никак не усвоишь, что я вычеркнула социальные сети из своей жизни?

– Потому что я тебе не верю.

– Последний раз меня туда заносило году в 2009-м, и это был какой-то сплошной базар, где каждый орет, как прекрасна у него жизнь, и никого, кроме себя, не слышит. Вряд ли что-то кардинально поменялось.

– Тогда почему ты до сих пор там?[1]

Она недовольно фыркает, как кошечка, вздумавшая с кем-то поцапаться.

– У меня есть страницы, чтобы не терять связь со старыми друзьями, но я не мониторю обновления. Соцсети портят мое мнение о людях. Лучше не задумываться, сколько в них нарциссизма.

– Эгоистка ты, вот что.

– Не коротковата ли выйдет книга? Ну, колесит по белу свету один воинствующий атеист и ни во что не верит, и что?

Такая презрительная трактовка моей концепции заставляет меня нахмуриться.

– Разумеется, я буду строить повествование в рациональном ключе. Но в то же время я постараюсь оставаться непредвзятым. В Интернете многие верят в привидений, вот пусть они и подтолкнут меня в нужном направлении. Я начал вести список теорий, которые могут дать объяснение любым паранормальным феноменам. Я назову его УЖАСТИК Спаркса, как аббревиатура от…

– Я как-нибудь обойдусь без этой информации.

– А когда я допишу книгу, то смогу смело заявить всем чокнутым фанатикам, мол, был у вас был шанс меня убедить, но вы его просрали.

– Истинный джентльмен.

Когда Бекс сочетает высокий слог и сарказм, мои безответные чувства к ней только крепнут. Мои давние читатели должны помнить эту двадцатилетнюю инструкторшу по фитнесу, которая так давно делит со мной квартиру, что отношения между нами уже вряд ли когда-нибудь перерастут во что-то большее. Также они знают, каких мучений мне стоит слушать, как она занимается за стенкой сексом со своими мужиками. (Не то чтобы у нее была куча разных мужиков. Она не такая. Уже полгода она встречается с неким Лоуренсом, явно скользким и слабохарактерным типчиком, серьезно.)

Я могу позволить себе открыто писать о своих чувствах к ней, потому что Бекс не читает мои книги. «Джек, мы живем вместе, – сказала она как-то раз, когда мы отвлеченно посматривали «Жителей Ист-Энда» и увлеченно наворачивали китайскую еду на нашем большом желтом диване. – С какой стати мне это еще и читать. Думаешь, мне охота заново переживать, как ты перенюхал кокса и валяешься под унитазом?»

Бекс самый адекватный человек из всех моих знакомых, хотя совершенно напрасно не читает моих книг. Сказать по правде, я всегда жду ее одобрения по поводу моих литературных идей. Вот и в этот раз мне очень хочется склонить ее на свою сторону.

Наша вагонетка, встрепенувшись, начинает тарахтеть. Со скрипом мы катимся вперед.

– Как Греция? – интересуется Бекс.

– Италия, – поправляю я и повышаю голос, потому что сзади кто-то визжит. – Был жуткий переполох. Я некрасиво себя повел, и меня отругал экзорцист.

– И как нарочно, все это в Хэллоуин.

– А потом увидел этот странный ролик на YouTube.

Бекс переваривает мои слова. Вагонетка набирает скорость, и в последний момент Бекс спрашивает:

– Какой еще ролик?

– После расскажу.

И мы въезжаем в пасть сатаны.

Итак, отмотаем на сутки назад. Я – в самой глуши итальянской провинции. Это моя первая остановка в эпичном путешествии по миру сверхъестественного, которое занесет меня и к боевому магу из Гонконга, и к??? из??? к??? из??? не говоря уже о??? из??? (Элеанор: Пробелы заполню позже, когда буду знать, куда я, собственно, еду и кого там встречу. Если забуду, доверяю это дело тебе.)

Я вхожу в церковь.

Старое здание в гордом одиночестве стоит на холме, один склон которого резко уходит вниз отвесной стеной. Если бросить туда камень, чаща голых деревьев не даст ему долететь до земли и подхватит его на полпути своими кривыми узловатыми пальцами. Церквушка, как каменный сторож, оглядывает густой лес и жмущиеся друг к дружке холмы, выглядывающие из-за горизонта.

Убранство церкви строго аскетично. Ничего лишнего, разве что характерные статуи нависают над душой, призванные внушать трепет и чувство раболепия, да блистают позолотой символы величия и могущества. А самый эффектный элемент декора – витражное окно на противоположной стене церкви, сквозь которое пробивается зимнее солнце.

Я всегда считал, что церкви не заслуживают такой красоты, как витражи.

Царит такая тишина и благодать… Сложно поверить, что через полтора часа сюда вызовут «Скорую».

В половине второго, запыхавшись, с опозданием на полчаса, я вваливаюсь в церковь и приковываю к себе всеобщее внимание. Отец Примо Ди Стефано, восьмидесяти лет, приветствует меня натянутой улыбкой и скупым рукопожатием. Он одет в просторный черный балахон. Чопорные прислужники, подпирающие его с боков, оба одинаково упитанные и низкорослые, – в черные рубашки и серые брюки. Друг от друга они отличаются только растительностью на лице, так что условимся звать их Бородачом и Безбородым. К моим услугам здесь переводчик с итальянского – Тони. Его мы по понятным причинам будем звать переводчиком Тони. Невзирая на его волосатые, как у оборотня, руки, и грозную монобровь, нависшую поверх суетливых карих глаз, и зубы, между которыми можно проехать на мотоцикле, Тони – единственный мало-мальски дружелюбно настроенный здесь человек. Мы успели найти общий язык во время перекура за порогом церкви, и он похвалил мою медную зажигалку «Зиппо». Эта старушка многое повидала на своем веку и изрядно потускнела, но дело свое делает.

Эта провинциальная церквушка – чужая территория для Ди Стефано. Он тут, в сущности, такой же гость, как и я. Сам же он на правах верной папской борзой базируется в Риме, а столь долгий путь проделал, дабы привести в исполнение миссию милосердия. Короче говоря, изгнать дьявола из тринадцатилетней девочки при помощи слов, жестов и всяческого библейского «Sturm und Drang»[2]. Старик уверяет, что провел свыше двухсот сеансов экзорцизма. В качестве побочного эффекта – а как же – этот опыт снабдил священника материалами для прибыльного цикла книг с описаниями его похождений. Среди них встречаются такие названия, как «На войне с дьяволом», «Битва с Антихристом длиною в жизнь» и мое любимое: «Я и сатана». Ну, точно какой-нибудь старомодный ситком. «На этой неделе наш герой отец Ди Стефано зовет друзей в гости, но его проказливый сосед сатана истребляет собравшихся, отрицая при этом господа бога!»

Промозглый ветер гуляет между церковными скамьями, на одной из которых сидим и беседуем мы с отцом Ди Стефано и переводчиком Тони. Нужно же как-то скоротать время до появления участницы сегодняшнего священного ритуала.

Экзорцизм уходит корнями глубоко в прошлое, на тысячи лет назад. Уже на заре цивилизации человек был склонен валить свои болячки, физические и психические, на злых духов. И конечно, начиная с древневавилонских жрецов, всегда находились те, кто рад был назваться экзорцистом. Спасителем. Самым прославленным из них слыл Иисус Христос, которого хлебом не корми, а дай спасти кого-нибудь.

Ди Стефано считает, что в эпоху Интернета экзорцизм актуальнее, чем когда-либо.

– Интернет, – говорит он мне через Тони, – облегчает человеку доступ к информации, и не всегда эта информация полезна. Люди развлекаются за спиритическими досками и нарываются на неприятности. А потом зовут нас на помощь.

У священника побитое ветрами лицо и повадки мастиффа. В темных глазах – ни малейшего намека на чувство юмора. Меня он невзлюбил сразу. Его прислужники ошиваются в зоне слышимости. Такое поведение всегда раздражает меня во время интервью, и я прошу их отойти подальше, но мою просьбу бесцеремонно игнорируют. Вскоре мне становится понятно, что Ди Стефано туговат на ухо, когда ему это выгодно – например, когда я задаю каверзный вопрос. Но стоит мне сказать что-то провокационное, к чему ему захочется прицепиться, его слух резко обостряется.

За свою жизнь Ди Стефано успел раздать немало интервью, чаще всего приуроченных к выходу очередной его книги, но, насколько мне известно, ни одного журналиста раньше не подпускали пронаблюдать за проводимым им сеансом экзорцизма. Сегодняшнее мероприятие кажется этакой уступкой современным СМИ, хитрым пиар-ходом: если церковь продемонстрирует, как она помогает людям, она не утратит своего значения в глазах общества. Актуальность – вот о чем сегодня и впрямь следует беспокоиться религии. Только пусть имеют в виду, что переманить на свою сторону Джека Спаркса будет ох как непросто.

Ничего не могу с собой поделать и воображаю Ди Стефано во время сеанса: вот у него физиономия кирпичом, а вот, стоит только дверям церкви закрыться, он вдруг заходится в безудержном хохоте, надрывая животики от того, какая дичь ежедневно сходит ему с рук. Но есть у этой истории и серьезная подоплека. Все-таки Ди Стефано постоянно приходится иметь дело с крайне неуравновешенными людьми всех возрастов (младенцы не в счет: младенцы истеричны по определению, так что, пока они не воспарят над колыбелькой, никогда нельзя быть уверенным, в себе они или не в себе). Наверняка среди клиентов священника львиная доля страдает от расстройства психики, а многие являются жертвами насилия.

– Верно, – соглашается, к моему удивлению, Ди Стефано. – Часто в процессе мы понимаем, что перед нами или душевнобольной, или человек с тяжелым прошлым. Демоны в таких случаях совсем ни при чем. Естественно, если такое происходит, мы направляем больного на соответствующее лечение. Потребность в экзорцизме встречается на самом-то деле достаточно редко.

– Откуда вы знаете, когда дело действительно в бесах? – спрашиваю я.

Ди Стефано смотрит на меня свысока, как на несмышленого неуча, строгим и холодным рыбьим взглядом.

– Этому учишься. С опытом начинаешь улавливать признаки истинной одержимости бесами, – говорит он. – Чувствовать их. Это совершенно особенное ощущение.

Н-да, конкретнее некуда.

– И как же именно ощущается истинный бес? – не унимаюсь я.

– Воздух… сгущается, – объясняет священник с отвращением. – Становится черным, как мазут. Это… – Он потирает большим и указательным пальцами в поисках слова. Потом обменивается с Тони итальянскими словами, быстрыми, как пулеметная очередь, и тот подсказывает слово с уст Ди Стефано:

– Угнетающе.

Священниик продолжает:

– К тому же это видно по глазам одержимого. Вы ведь знаете, глаза – зеркало души. В них видно, кто и что обитает в этой душе.

– Как вы можете быть уверены, что все это не плод вашего воображения? – интересуюсь я.

Мастиффову морду перекашивает. Непростая задачка, когда на твоей физиономии и так не осталось гладкого места. Священнику явно не по душе то, какое направление принимает наша беседа. Все-таки подобные вопросы можно распространить и на всю религию в целом. Но он все-таки уступает.

– Я, насколько мне известно, из ума пока не выжил. Мои коллеги экзорцисты – тоже. А мы повидали такое… Поведение одержимых людей – это… это не игра воображения, – он обводит жестом церковь. – Думаю, сегодня вы и сами убедитесь.

Я спрашиваю:

– А вы видели «Изгоняющего дьявола»?

– Фильм-то? Давным-давно. Я уже плохо помню…

– Сеансы экзорцизма хоть чем-то на него похожи?

– Иногда да, – отвечает священник устало и, словно предвидя мой следующий вопрос, добавляет: – Вы поймите, экзорцизм существовал задолго до выхода этого фильма. Фильм опирался на уже существующие традиции. Но должен сказать, за свою жизнь я видел сцены и пострашнее.

Я придвигаюсь ближе, предвкушая сочную цитату.

– Можете дать конкретный пример?

Ди Стефано рассказывает о матери-одиночке бальзаковского возраста из Флоренции, которая плакала кровавыми слезами. Ее болезненная кожа позеленела и покрылась гнойными струпьями. Поднявшись в ее комнату на чердаке, священник начал прогонять ее демонов, но она шепотом произнесла задом наперед текст молитвы и выдавила собственный глаз ржавой ложкой. Ди Стефано (дело было в конце семидесятых, и он был обычным служкой) вместе с самим экзорцистом обездвижил женщину, приложил к глазу лед и отвез в больницу. Спасти глаз не удалось даже после пятичасовой операции. Но Ди Стефано уверяет, что беса из нее все-таки изгнали, и женщина смогла воссоединиться со своими детьми.

Я уговариваю его поделиться самым страшным своим воспоминанием, и он нехотя вспоминает случай с десятилетним мальчиком из Милана в 2009 году. Священник говорит о мальчике, и его зычный голос опускается до тихого шепота.

– Когда я стал изгонять из него демонов, он рассмеялся мне в лицо и один за другим переломал себе все пальцы.

– Но только на одной руке? – уточняю я с искренним интересом. – Не мог же он сделать это на обеих руках.

Ди Стефано бросает на меня свирепый взгляд, подумав, вероятно, что я издеваюсь.

Потом он опускает голову:

– Я не смог его спасти. Демоны вцепились в него мертвой хваткой. Я думаю, они делали это нарочно, чтобы отвадить меня от главной миссии моей жизни. Во время третьего сеанса мальчик раскроил себе лицо об угол стеклянного стола. Кровь была повсюду. Во время пятого – угрожал моим племянницам. Сказал, что заставит меня смотреть, как он будет сдирать кожу с их лиц, а потом засунет ее мне же в горло.

Переводчик Тони сует в рот пластинку никотиновой жевачки.

Ди Стефано переводит дыхание и собирается с духом:

– Двумя ночами позже меня посетило видение.

А, ну да. Знаменитые видения Ди Стефано. Его книги изобилуют такими эпизодами. Видения заставляют его столбенеть на месте, и мозг его наполняется диковинными пророческими образами. Что характерно, он редко рассказывает о них окружающим до того, как они сбудутся в реальной жизни. Грешным делом можно даже заподозрить, что он притворяется провидцем задним числом!

– Перед глазами у меня встала такая картина: мальчик забивает молотком своего спящего отчима и прыгает в окно. И так оно и произошло, всего полчаса спустя. Мальчик выпрыгнул с десятого этажа прямо на оживленную дорогу. Ужасно, ужасно… Говорили, будто он выкрикивал богохульные вещи, пока падал вниз.

На этом он прерывает нашу дружескую беседу, пока я не додумался язвить на такую мрачную тему или, например, выяснять подробности об этом подозрительном отчиме. Он встает и заявляет, что сейчас ему нужно помолиться и подготовиться психологически.

Оставив его кланяться у алтаря, я размышляю о том, часто ли экзорцизм проводится прямо в церквях. Разве одержимые не должны воспламеняться, переступая через порог, или хотя бы банально сопротивляться? Тут что, никто не смотрел «Омен»?

Я открываю блокнот и изучаю список, над которым как раз работаю…

УЖАСТИК Спаркса (Учет Животрепещущих Аномалий: Список Теорий И Концепций) (Буду откровенен: мне пришлось обращаться за помощью к своим подписчикам, чтобы подобрать слово на «Ж». Сам я додумался только до варианта «Жубодробительный», что, согласитесь, никуда не годится).

Люди могут утверждать, что сталкивались со сверхъестественными явлениями, по следующим причинам:

1) Они обманывают других.

2) Другие обманывают их.

Вот они, две единственные, на мой взгляд, адекватные гипотезы, в порядке нисхождения от наиболее к наименее вероятной. И пусть вас не удивляет, что среди них нет заявлений типа «Привидения существуют». Мысль, что наш собственный мозг может играть с нами злые шутки и «подбрасывать» подобные видения, тоже не укладывается у меня в голове. Уж точно не без помощи ЛСД, ну а наркотики в таких вопросах – самый что ни на есть корень заблуждений любого сорта. Мне ли не знать, после того инцидента с гусепауком-аквалангистом[3].

Так что я поставил перед собой следующую цель и на сегодня, и на все время работы над этой книгой: распределить все, что увижу в своем путешествии, между двумя указанными выше интерпретациями. А если случится так, что ни одна из них не будет подходить, я готов дополнить список третьей категорией.

Я-то считаю, что такое крайне маловероятно, но будем иметь в виду.

Тринадцатилетняя Мария Корви приходит в сопровождении своей матери, разменявшей шестой десяток Мадделены. Промозглый хэллоуинский воздух обращает их дыхание в пар. Они живут далеко отсюда, в глуши неприступных лесов, к которым не подобраться по протоптанным дорожкам. По пути сюда я за целых полчаса не встретил ни поселка, ни деревушки, только отдельные ветхие хижины, отодвинутые подальше от сумасшедших глинистых серпантинов. Если когда-то в этой церкви и кипела жизнь большого прихода, то эти дни давно уж канули в небытие.

С первого взгляда Мария не производит демонического впечатления. В то же время и улыбчивой лапочкой, в отличие от Риган МакНил, героини Линды Блэр из «Изгоняющего дьявола», которая была младше всего на год, ее не назовешь. Мария Корви смотрит на мир с угрюмым пофигизмом типичного подростка, который изо всех сил пытается не выдать своего страха. Присмотритесь, и станет очевидно, что Мария, как и ее мать, охвачена безмолвным ужасом. Обе одеты в одинаковые невзрачные, практичные синие комбинезоны с сапогами – фермерская рабочая униформа. Мария симпатичная, но слишком исхудавшая девочка с осунувшимся лицом. Темные круги под глазами говорят о бессонных ночах. Немытые черные волосы свисают до середины спины.

Если не считать проступающей седины на макушке, Мадделена так похожа на дочь, что они могли бы сойти за пару матрешек.

Я внимательно наблюдаю за Марией, когда та переступает порог церкви. Нет, ее кожа не покрывается ожогами, а сама она не заходится воплем. Однако Мария поднимает руку к горлу и тяжело сглатывает, будто сражаясь с приступом тошноты. Поймав на себе мой взгляд, она неловко и с какой-то робостью отводит глаза и идет с матерью к Ди Стефано как ни в чем не бывало.

Священник приветствует Марию и Мадделену и пускается в пространную официальную речь на итальянском. Сейчас он напоминает мне тех телефонных операторов, которые начитывают в трубку юридическую тягомотину, пока ты играешь в «Candy Crush» и периодически поддакиваешь. С оглядкой на мое присутствие он просит Марию и ее мать прямо подтвердить, что они участвуют в ритуале по доброй воле. Ди Стефано подчеркивает, что католическая церковь принуждает человека к подобному опыту вопреки его воле только в том случае, если он причинит кому-то вред или его сочтут опасным для окружающих.

– Не стоит бояться, – говорит он дамам. – Сегодня ты, Мария, освободишься от отрицательной силы, которой не место внутри тебя.

Позже мне объяснят, что церковники часто прибегают к этому эвфемизму – «отрицательная сила». Они считают, это позволяет избежать внушения субъекту посредством силы слова. На удивление разумная мысль с их стороны.

Мария с каменным лицом кивает. По ней не скажешь, верит ли она сама во все это или же идет на поводу у мамы. Может, Мадделена нашла на дочкином плеере альбом Оззи Озборна и, недолго думая, позвонила на горячую линию Ватикана по номеру 1–800-БЕСНОВАТЫЕДЕТИ?

Ди Стефано вкратце объясняет мое присутствие, после чего ведет Марию по пыльному церковному полу и ставит девочку перед алтарем. Ее мать подписывает протянутые Бородачом бумаги (ну да, а вы что думали: католическая церковь любит судиться не больше любой другой интернациональной корпорации). Потом Бородач с Безбородым усаживают нас – меня, Мадделену и переводчика Тони – на отведенную для нас скамейку в пятом ряду.

Мадделена догрызает последние ногти, а Тони переводит ее слова:

– Знаю, что это необходимая мера, но… Это же моя кровинушка… Я не понимаю. За что сатана выбрал ее?

Кажется, сейчас не самый подходящий момент говорить ей, что сатаны не существует. Или выпытывать, уверена ли она, что страдает Мария не обычным переходным возрастом, который со стороны и вправду выглядит диковато, особенно на фоне тихого сельского пейзажа. Я только спрашиваю, что подтолкнуло ее обратиться к экзорцисту.

– Мария начала ходить во сне, – объясняет Мадделена, не сводя глаз с дочери, которой священник приглушенным голосом дает финальные наставления. – Так я сперва решила. Посреди ночи нашла ее на улице, на опушке леса… – Мадделена обводит церковь беглым взглядом и продолжает: – Она стояла голая, в мороз. Я было подумала, она спит, и сказала: «Мария, пожалуйста, проснись». Но она повернулась ко мне. Глаза у нее были открыты. И улыбнулась. Никогда не видела на ее лице такой безумной улыбки. И тут она мне говорит: «Я и не сплю». А потом… – Женщина вот-вот расплачется, но берет себя в руки. Она понижает голос, и переводчик Тони вторит ее интонациям: – А потом… она ударила меня по лицу и сказала: «Сама проснись, шлюха Христова, пока я тебе сердце не вырвала».

С той ночи ночные похождения Марии участились. Мадделена уверяет, что запирала в доме все двери и прятала ключи, но Марии все равно удавалось улизнуть. Однажды глубокой ночью Мадделена и ее друзья, вместе с ней бросившиеся на поиски девочки, нашли Марию за милю от дома. Та, снова голая, каталась по земле, обмазываясь кровью оленя, которого зарезала прихваченным из кухни мясным ножом.

Мадделену передергивает.

– Она смеялась, когда мы ее нашли. После этого я чувствовала себя в такой растерянности. Я поняла, что только церковь может помочь в нашем положении. Старый пастор, хозяин этой церкви, помог мне связаться с отцом Ди Стефано в Риме. Этот добрый человек прислал к нам помощника взглянуть на Марию, и было решено, что молитва – лучшее решение.

Еще один эвфемизм. Куда как легче решиться на молитву, нежели на экзорцизм. На мой вопрос, не задумывалась ли Мадделена о медицинском вмешательстве, она делает такое лицо, что становится ясно: в науку и докторов эта женщина верит примерно так же, как я в священников и религию.

– Ну, если ничего не поможет, тогда может быть… – протягивает она, как будто это в самом деле будет крайняя мера.

Преображение Марии Корви застает меня врасплох. Я никак не ожидал, что в этом тощем ребенке окажется скрыта такая сила.

Девочка сидит на скрипучем стуле перед алтарем. Она как будто погружена в себя, но ведет себя послушно, склонив голову, сложив на коленях руки. Живые эмоции проступают на ее лице, только когда она переглядывается с матерью. Бьюсь об заклад, что это – враждебный взгляд, как бы говорящий: «Ну, ты довольна? Я делаю все, как ты хочешь».

Но мать понимает взгляд дочери как-то по-другому. Она ободрительно улыбается в ответ и в волнении заламывает руки. Можно подумать, ее ребенок готовится к прослушиванию на «Американского идола».

Ди Стефано встает перед Марией, разложив на ладонях старинную Библию в кожаном переплете. Бородач и Безбородый занимают позиции у противоположных стен и складывают руки за спиной.

Священник зачитывает из книги пространные пассажи. Его слова гулким эхом отскакивают от потолка. Мария смущается, не понимая, как вести себя в такой ситуации. Происходящее смутно гипнотизирует. Накануне в Риме я допоздна не ложился спать, и теперь картинка перед глазами начинает расплываться, и я погружаюсь в полудрему…

Тут тело Марии вытягивается, словно через нее пропустили электрический разряд. Глаза вылезают из орбит, руки-ноги выпрастываются во все стороны. Мне отсюда не видно ее ступней, но на руках пальцы широко расставлены и дрожат. Она застывает в таком странном положении на короткий миг, а потом стул под ней не выдерживает и с громким треском ломается.

Мария падает наземь, ее спина неуклюжей дугой ложится поверх поломанных деревяшек, тело обмякает. Я разочарованно качаю головой. Жаль, что всемогущественная церковь вынуждена опускаться до примитивной клоунады и подпиливать ножки у стула, лишь бы оживить представление. Смотрите на следующей неделе: Мария и отец Ди Стефано тащат пианино на верхний этаж с уморительными последствиями.

Рядом охает Мадделена, сжимая в руке четки, нитка в которых вот-вот лопнет. Бородач и Безбородый бросаются к бесчувственному телу, осматривают девочку, осторожно извлекая из-под нее обломки стула, и снова уходят в тень. Ну, прямо два звукача, подоспевшие, чтобы поправить расшатавшуюся микрофонную стойку во время концерта.

Ди Стефано отрывается от Библии и переключает внимание на распластанную на полу девочку.

– Я взываю к злому духу, который обретается в теле Марии Корви, – декламирует он. – Назовись, или я сделаю это сам.

На слове «сам» происходит нечто драматичное. И я готов это признать, что этому «нечто» найти объяснение не так просто, как волшебным образом надломившемуся стулу.

В детстве у меня была игрушка, такие еще иногда называли «танцующими». Маленький деревянный ослик на цилиндрическом основании, шнурок соединял между собой крошечные детальки его туловища. Если нажать пальцем на базу игрушки снизу, ослик заваливался. Но стоило снять палец с кнопки, и ослик тут же возвращался в прежнее стойкое положение.

Мадделена испуганно вскрикивает. Точь-в-точь как мой игрушечный ослик, Мария подскакивает с пола церкви. Пятками она упирается в пол, а все остальное тело резко вздымается вверх, как будто его дернул какой-то невидимый кукольник. Только в отличие от моего ослика Мария продолжает шататься. Ее тело кажется тряпичным. С закрытыми глазами она покачивается из стороны в сторону, как будто ее носит по волнам. Я приподнимаюсь, чтобы скамейки не мешали смотреть, и вижу, что Мария стоит на самых цыпочках. Уже то, что живой человек встал в такую позицию, кажется невозможным, не говоря уже о том, чтобы так долго его удерживать. Ее центр тяжести не то что смещен, он как будто вообще отсутствует. Дэвиду Блейну есть чему поучиться.

Отца Ди Стефано подобное, разумеется, не смущает. Он видел это уже не раз. Будем откровенны, он сам это и придумал. И когда он повторяет свои воззвания к овладевшему Марией злу, требуя его назвать свое имя, меня осеняет. Помните героя Джима Керри из «Шоу Трумана», который обнаружил, что мир вокруг него – ненастоящий? Вот и сейчас все это – одна сплошная инсценировка, подготовленная специально для меня. В каком-то смысле многим журналистам знакомо чувство, когда из стороннего наблюдателя ты превращаешься в искру, подогревающую те или иные события.

Мария Корви может и не быть профессиональной актрисой, но наверняка они с Мадделеной уже задумались об этой карьерной дорожке, сулящей лучшую жизнь (Элеанор: Только давай без нотаций о клевете, я не вынесу еще одного дебата, как тогда с Кэти Перри и… ну, ты понимаешь). Плотные ряды скамеек и пустое пространство перед алтарем напоминают зрительный зал и сцену; за кулисами притаились работники сцены, Бородач и Безбородый. А разве не в этом всегда состояла суть церкви? В зрителях, которые стекаются на представление? А я, разумеется, задвинут на галерку, чтобы не дай бог не запечатлеть этот пропагандистский спектакль с неугодного ракурса.

Веки Марии приподнимаются, и я замечаю, что ее глаза теперь подернуты какой-то ловко нанесенной желтой пленкой. Хороший штрих. Она все еще держится на цыпочках, и я начинаю подозревать, что под ее комбинезоном, как нарочно большого размера, прячется какой-то каркас для тела. Губы Марии растягиваются, обнажая зубы в нездоровой ухмылке. Ее звонкий и детский голос не сочетается со словами.

– Грязный извращенец, – говорит она священнику, с наскока раскрывая тему сексуальных девиаций по минимальной, заданной Фридкином, планке. Переводчик Тони почтительно понижает голос, продолжая шепотом переводить ее слова на английский:

– Сам трахаешь детей и смеешь судить меня?

Мария заливается скользким смехом. Если бы змеи могли смеяться, то делали бы это именно так.

А она хороша, эта Мария – если ее и впрямь так зовут.

Такому типу, как отец Примо Ди Стефано, обвинения в растлении малолетних – хоть от живых, хоть от мертвых сущностей – что с гуся вода. Запустив руку под одеяния, он вытаскивает на свет старомодный деревянный крест с фигуркой распятого на нем Христа.

Он сует эту палочку-выручалочку Марии в лицо, и ту будто ослепляет солнечным светом. Она бросается на крест и на священника с растопыренными подобно когтям пальцами. Ди Стефано делает шаг назад, а Бородач с Безбородым спешат на подмогу и крепко хватают Марию под руки. С невесть откуда взявшейся силой она вырывается из их лап, отшвырнув Бородача наземь.

Мария говорит, и ее голос, который пронзают визгливо высокие нотки, делается вдруг глубоким и гортанным:

– Мария принадлежит нам. Мы ее кровь, ее плоть, ее кости, ее органы. Мы высвободили ее душу. Причиняя нам боль своими побрякушками, ты делаешь больно только ей.

Ди Стефано делает шаг ближе к эпицентру и говорит, потрясая крестом:

– Это малая жертва ради того, чтобы вызволить ее душу.

Интересно, как Мадделене понравится то, что Ди Стефано принимает такое решение, не посоветовавшись? Однако мать, представьте себе, ничему не возражает. А впрочем, что это я. Она ведь и так с ними заодно. Просто играет свою роль по сценарию.

И далее в том же духе. Желтоглазая Мария кроет Ди Стефано на чем свет стоит, брызжет слюной, визжит, в общем, всячески безобразничает. Ди Стефано – упорствует и не теряет праведной веры. Он вооружен религиозными артефактами, как перцовым баллончиком, и поминает имя Христа не реже трех раз в минуту. Переводчик Тони едва поспевает за ними двоими.

И, в общем, такое дело. Запретный смех сладок – это неоспоримый факт.

Сакральные ситуации пробивают на ха-ха. Таков уж закон природы. В те минуты, когда тебе ни за что, ни в коем случае нельзя смеяться, смех становится особенно заразительным и взрывоопасным. Он подступает с такой же жуткой неотвратимостью, как «апчхи», как зуд, который непременно нужно взять и расчесать, и плевать, как нелепо ты будешь при этом выглядеть.

Это может произойти, когда ты сидишь в окружении убитых горем людей на похоронах. Или перед камерой теленовостей, когда ты оповещаешь мир об очередном геноциде.

Ну, или в моем случае – на сеансе липового экзорцизма.

Не могу же я быть единственным человеком в мире, кто считает «Изгоняющего дьявола» комедией? Даже в детстве, когда я впервые посмотрел его в конце восьмидесятых, мне хотелось смеяться до слез, а не плакать со страху. Меня только забавлял нарочитый пафос картины. «Силой Христа заклинаю тебя!» – фразочка, идеально подходившая для веселых забав на детской площадке.

Мы набираем обороты, и сдерживать смех с каждой секундой становится все труднее. Это цирк, разыгранный на таких серьезных щах, что смех – единственная здоровая реакция на происходящее. Я даже не сомневаюсь, что мой смех расценят как антирелигизный комментарий, хотя я и правда веселюсь от души. Но неослабевающая вера человечества в так кстати незримых бесов действительно тормозит развитие науки. Религия держит прогресс в узде и поощряет умственную деградацию.

В 2012 году американскому фокуснику Уэйну Хучину подожгли голову во время его телевизионного выступления в Доминиканской Республике. Поджог совершил человек, принявший фокусника за мага вуду. В 2013-м опрос установил, что больше половины американцев верят в дьявола и экзорцизм. А чуть раньше в том же году в документальном фильме об «исцелении содомии» британский доктор и телеведущий Кристиан Джессен брал интервью у подростков, которые искренне полагали, что причина гомосексуальности кроется в нечистой силе.

По всему миру известны случаи, когда святая вера в одержимость дьяволом приводила к смерти. Иногда это были предумышленные убийства: детей сжигали или хоронили заживо. Чистой воды Средневековье. А бывало и так, что смертельными оказывались попытки вытравить этих воображаемых демонов, зачастую при содействии такого вот грошового экзорциста. Не далее как в 2011-м на Филиппинах что-то пошло не так в процессе затянувшегося на пять дней экзорцизма, и страдающую анорексией девочку, звали которую Дорка Белтре, заморили голодом до смерти.

Так что смейтесь вместе со мной над этой средневековой дикостью. Это наш с вами гражданский долг.

Хохот вырывается из меня зычным раскатом грома, гипертрофированный в собственном неуместном величии.

Когда мы вырываемся из пасти сатаны, идентичной той, которая оформляет вход в аттракцион, Бекс верещит не умолкая.

Банальный поезд-призрак делает из нее полуобморочную барышню. Каждый раз, без исключения, она, как коала, испуганно обхватывает меня руками, когда капроновая паутина щекочет наши лица, а со всех сторон выпрыгивает механическая нечисть.

«Адский отель», затянутый в паутину пошлых электрических гирлянд, рельсов аттракционов и крутых журавлиных изгибов американских горок, расположился на краю Брайтонского пирса. Теперь, когда мы оба в Брайтоне и хотим куда-нибудь выбраться и пообщаться, мы катаемся на поезде-призраке, пропускаем по пинте и заедаем все это картошкой. Это наша традиция. Я посещал «Адский отель» чаще, чем все настоящие отели, вместе взятые, Бекс – тоже. Однако это место не теряет над ней своей первобытной власти. Я, в свою очередь, никак не нарадуюсь на олдскульные шестереночные механизмы, которые двигают нашу вагонетку по темноте. Сегодняшняя вылазка имеет для меня особое значение: мы здесь с ней впервые после того, как я вышел из реабилитационной клиники несколько недель назад.

Мы меряем шагами обворожительно кривую брусчатку и прогуливаемся по пирсу, двигаясь к его центру, где стоит наш паб, «Виктория». На западе полыхает горизонт. Над головами парят чайки, которых будто против воли носят туда-сюда шальные ветры, так и норовящие скользнуть тебе в глотку, пока ты волей-неволей не переведешь дух. Бекс двумя руками обхватывает непослушную копну рыжих кучеряшек и усмиряет их резинкой.

– Кажется, я никогда тебя не спрашивал, – говорю я. – Если не ошибаюсь, ты вроде бы не религиозна, но возможность существования бога не отрицаешь. Может, ты и в привидений веришь?

– Если допустить, что бог существует, придется допустить и то, что существуют привидения. Наверняка ведь все равно не узнаем, согласись.

– Как раз не соглашусь. Благодаря науке мы именно наверняка и знаем.

– Ну откуда мы можем знать, что происходит после смерти? Это же смерть! Тайна тайн. Просто невозможно представить собственное несуществование. Того, что до скончания вечности ничего не будешь чувствовать.

– Разве ты чувствуешь что-то, когда спишь?

– Я вижу сны.

– Поздравляю.

Только я собираюсь растолковать ей подтвержденную неумолимыми фактами правду о так называемых «предсмертных состояниях», переживаемых на операционном столе, как Бекс в очередной раз меняет тему:

– Так все-таки что случилось в Италии?

На ходу я рассказываю ей о попавшей мне в рот смешинке. Когда Бекс смеется и даже когда просто улыбается, она прикрывает рот рукой, потому что переживает, что у нее слишком большие зубы. Зря она переживает.

– Ты ужасный человек. И при чем тут видеоролик из Интернета?

– Я до этого еще не дошел. Дай рассказать все по порядку!

– Ладно. Ну так что? Ты засмеялся во время экзорцизма…

Я отвечаю готовым заголовком из какой-нибудь скандальной колонки:

– И ты не поверишь, что произошло потом…

Алистер Спаркс: «Далее следует телефонная переписка между мной и Джеком, состоявшаяся за неделю до поездки Джека в Италию».

20 октября 2014

Джек, привет. Давно не виделись, все дела. Надеюсь, у тебя все нормально. Говорил с твоим агентом, Мюрреем. Рад, что ты вылечился и пишешь новую книгу. О чем она будет?

Как же, можно подумать, тебе не по барабану. И не надо обсуждать меня за моей спиной.

Джек, конечно, мне не по барабану.

Ты что, религию для себя открыл, или что?

Несмотря на наше прошлое, мы могли бы постараться не ссориться. О чем твоя книга?

ХА, «наше прошлое», ну спасибо, что напомнил. Книга о привидениях. Теперь можешь отвалить.

Неужели?! Почему именно о привидениях?

(осталось без ответа)

Глава 2

Отец Ди Стефано разгибает спину, и серебряный алтарный крест оказывается ровнехонько у него за спиной. Полы рясы пафосно колыхаются, а глаза становятся как блюдца.

– Синьор! Что вы себе позволяете! Прошу вас проявить уважение!

Ди Стефано хорошо отыгрывает праведный гнев. За свои восемьдесят с гаком ему много на что приходилось погневаться, начиная моральным упадком общества и заканчивая тем, что приходится тужиться, когда он ходит в туалет по-маленькому. Добавьте к этому ватиканскую дозу ревностной религиозности, и человека может апоплексический удар хватить.

Бородач и Безбородый хмурятся и стискивают вытянутые по швам руки в кулаки. Взгляд Мадделены обжигает мне лицо.

Церковь впадает в недовольное безмолвие.

Улыбаясь во все тридцать два зуба, я поднимаю руки над головой и аплодирую собравшимся артистам. Каждый хлопок превращается в эхо под сводами.

– Не напрягайтесь так, – говорю я им. – Мне все нравится. Очень увлекательный спектакль.

Тони услужливо переводит.

Любопытнее всех реагирует Мария. Она не пускается в проповеди о распятом назаретянине, а просто смотрит на меня в упор. В луче солнечного света ее желтые глаза как будто горят огнем. Она вопросительно склоняет голову набок. А потом улыбается мне. Все хмурятся, а она – улыбается. Видно, не выходит из образа. Импровизирует. Экспромт! Надо же, какая умница.

Она оборачивается и смотрит куда-то в глубь церкви. Проследив за ее взглядом, я упираюсь в то самое витражное окно, украшающее дальнюю стену. Потом Мария снова переводит взгляд на меня и смотрит с каким-то странным пониманием. Хоть ты тресни, не могу взять в толк, что должен означать этот финт с окном.

Отец Ди Стефано явно хочет поскорее вернуть собрание в прежнее русло и начинает декламировать, судя по всему, текст молитвы для изгнания демона. Мария не обращает на него внимания и по-прежнему не сводит с меня глаз. Устав от ее ухмылки и глаз, как из дешевой кинокартины, я вынимаю свой телефон. Связь здесь не очень, но мне удается поймать сигнал.

Возглашения Ди Стефано вместе с переводом Тони («Во имя Господа Бога нашего Иисуса Христа, молитвами Божьей Матери непорочной Девы Марии…») растворяются в белый шум, пока я проверяю обновления. Социальные сети как всегда ударяют в голову фонтаном сердечек и вопросов.

«Сколько ты провел в клинике, бро?» – интересуется читатель «Джека Спаркса под веществами» Monky617 (ответ, если вам тоже любопытно: два месяца, и с тех пор употребляю исключительно алкоголь, с которым у меня и так никогда не было проблем), а PaulTrema8 хочет знать, о чем будет моя следующая книга (как будто по упоминанию экзорцизма нельзя было догадаться). А вот SpazzDick2, напротив, любезно предупреждает, что оторвет мне «бошку на хер само довольное (орфография автора) чмо». Я-то был уверен, что заблокировал его на той неделе, но нет, видимо, заблокировал я его предшественника, SpazzDick1.

– …Как воск плавится в огне, так злые духи обратятся в ничто в присутствии Божьем… – гундит Ди Стефано, и Мария огрызается в ответ.

Может показаться, что я забил на свои журналистские обязанности, раз сижу в Интернете во время экзорцизма. Но среди этого драмкружка соцсети кажутся мне жизненно важным связующим звеном с реальным миром. Испытывая непреодолимое желание дотронуться до этого мира, я шлю в него свое послание:

«Некрасиво, наверное, смеяться в ходе экзорцизма тринадцатилетней девочки? Ну, а я вот посмеялся. Видели бы вы этот ЦИРК».

Сначала я подумываю прикрепить к записи фотографию экзорцизма в полном разгаре, но решаю, что это перебор. Еще, чего доброго, Бородач с Безбородым завалят меня на пол и попытаются отобрать телефон. Я-то с ними обоими справился бы, факт, да связываться неохота.

Ди Стефано, кажется, вошел в комфортный для него ритм. Он хватает деревянный посох с перфорированным железным набалдашником и в паузах монолога чем-то сбрызгивает Марию при помощи этого инструмента.

– Изгоняем тебя от нас, кто бы ты ни был…

Каждый раз, как капли падают на Марию, она вскрикивает. Ах да, святая вода! В ход пошла тяжелая артиллерия. Еще один пункт программы закрыт.

– Нечистая сила, духи сатаны и все бесовские узурпаторы…

Мария снова взвизгивает и скалит зубы.

– Бедная девочка, – рычит она. – Ей так больно. Но она заперта глубоко в собственном теле и скорее умрет, чем мы отпустим ее.

– Вся скверна, легионы, тучи и секты…

Трижды брызги воды окропляют ее лицо, и Мария извивается в агонии. Характерно, что ее кожа краснеет, словно обожженная. Интересно, как они добились этого эффекта. Надо было внимательнее следить.

– Помнишь мальчишку, который предупреждал тебя однажды о племянницах? – говорит Мария. – Он не шутил. Можешь не сомневаться.

Ди Стефано украдкой бросает в мою сторону многозначительный взгляд, как бы в доказательство, что ли.

Отличный момент. Очень умно. Предыстория – это всегда хорошо.

Между тем в Сети комментариев в ответ на мой пост про экзорцизм набралось уже под две сотни. Почти во всех – вопросы, правда ли я нахожусь сейчас на сеансе и где конкретно он проходит. Некоторые пишут, как им было бы страшно наблюдать за настоящим экзорцизмом, другие смеются вместе со мной. «Такое что, еще бывает? – не верит Domina22 из Кейптауна. – Как будто науки и не существовало никогда».

Бородач и Безбородый не дают Марии вырваться. Между тем напряжение растет, и процедура близится к кульминации. Ди Стефано начинает сыпать высокодуховными цитатами особенно громко и настойчиво. Одно знаю точно: если Мария сейчас не следует заветам Станиславского, ей срочно требуется направление на томографию. Ртом у нее идет пена, зрачков не видно вовсе, а шея как будто бы вытянулась, но дело здесь, очевидно, опять-таки в ракурсе. Эти ребята никогда не упустят случая отработать ракурс.

В конце концов она содрогается в конвульсии, сбрасывает с себя руки служек и падает на колени. После чего отрыгивает нечто красное и почему-то твердое. Нечто падает на пол с совсем уж неожиданным лязгом.

Так, ясно, кто-то вырулил на новый уровень. Я снова весь внимание. Нет, все понятно, рвота – очередной экзорцистский штамп, но почему все-таки лязг, интересно? Я вытягиваю шею, чтобы получше разглядеть, но ничего не получается, так что я вскакиваю с места, протискиваюсь мимо Мадделены и подбираюсь ближе. Я как тот зритель из зала, который бежит мимо охраны, чтобы посмотреть вблизи на иллюзии Пенна и Теллера.

Безбородый вскакивает и дает мне знак оставаться на месте. Игнорируя его потуги, я силюсь рассмотреть, что сейчас выплюнула Мария. Я вижу кровь, какое-то губчатое месиво и… куски железа, которые сложно идентифицировать.

– Изыди из несчастной, – повелевает Ди Стефано. – Это дитя Господне!

Девочка, все еще корчась на четвереньках, прыскает со смеху. Кровавые нити слюны тянутся от ее губ до самого пола.

– Возвратись, откуда явилось, в бездну преисподней. Силой Христа заклинаю тебя!

Меня эта фраза только смешит, а вот Марию она в буквальном смысле сотрясает. С яростным воплем, не уступая по натиску самому священнику, она отвечает:

– Оставь нас в покое, Ди Стефано! А не то мы растерзаем эту дрянь!

Спазмы пробегают по всему ее туловищу, а пальцы впиваются в дощатый пол.

Меня передергивает, когда один ее ноготь загибается назад и с хрустом надламывается.

Мария запрокидывает голову, и у нее изо рта с фонтаном алых брызг исторгается некий предмет. Нежданный снаряд впивается в бедро Ди Стефано и остается, подрагивая, торчать оттуда. Священник вскрикивает от боли и хватается за ногу. Его руки окрашиваются его собственной кровью.

Бородач встает между ним и Марией, своим телом заслоняя священника от потенциальных снарядов. Безбородый спешит на помощь Ди Стефано, но тот все-таки падает наземь и ударяется головой.

Я никогда не видел ничего подобного даже в пору внедрения в дичайше непредсказуемый мир уличных банд. Царит такой неподдельный хаос, что моя теория «Шоу Трумана» начинает пошатываться.

Ненадолго.

Мы находимся у черта на рогах, и «Скорая» добирается до нас только через полчаса.

Пока мы ждем, Бородач и Безбородый в силу своей компетенции пытаются привести Ди Стефано в порядок. Они сдвинули две лавки, превратив их в некое подобие койки, и уложили на них Ди Стефано. Раскачиваясь из стороны в сторону, он кряхтит и бормочет молитвы на итальянском. Служки режут и рвут рясу вокруг раны, обнажая ржавый шестидюймовый гвоздь, впившийся в тощую бледную ногу священника. Я наклоняюсь к нему поближе, насколько позволяют приличия. Гвоздь выглядит самым что ни на есть настоящим. Никаких тебе накладок на липучках.

Любопытно. Получается, Ди Стефано готов пойти на все, лишь бы убедить меня, этакого фому неверующего, в реальности сатаны, даже если для этого придется воткнуть себе в ногу гвоздь. Или просто они с Корви вовсе ни в каком и не в сговоре? Тогда, выходит, Ди Стефано проворачивал свою обычную театральную программу перед жрущим железо подростком, и колеса кармического правосудия подмяли его под себя.

Я изучаю рвотную массу на полу. Прелестно. Вот валяется еще гвоздь, идентичный тому, что торчит из ноги Ди Стефано, и вот еще один невнятный покореженный обломок металла. Я наклоняюсь, чтобы поднять гвоздь, но Безбородый одергивает меня лаем, который, как выяснится позже, означает: «Ничего не трогай». Переводчика Тони, к счастью, поблизости нет, так что я с невинным видом продолжаю перекатывать гвоздь в пальцах. Он действительно сделан из тяжелого металла.

– Положите на место! – командует Бородач. – Это теперь дело полиции.

– Нет-нет, – цедит сквозь зубы Ди Стефано. – Я не стану писать заявление на ребенка, который не ведает, что творит.

Подозреваю, старик уже жалеет, что пустил журналиста на сеанс. Надо думать, он рассчитывал, что экзорцизм пройдет без подобных загвоздок. Какая удача, что я вписал неправильное имя в документ, гарантирующий Ди Стефано право контрольного экземпляра. Для тех, кто не в теме: контрольный экземпляр – это когда интервьюируемый имеет право прочесть финальный вариант текста и внести свои коррективы, другими словами, потребовать удалить неугодные ему фрагменты. Это являние ворвалось в журналистику лет десять-двадцать назад, когда один бесхребетный писака прогнулся под большой звездой и наделил ее подобной властью. С тех пор эта история в нашей профессии как бельмо на глазу, заодно со всякими другими ограничениями вроде присутствия пресс-секретарей на интервью или заранее одобренных вопросов. А вы еще спрашиваете, почему я перешел на литературу…

Спектакль окончен, и Мария приняла свой прежний вид. Желтизна сошла с белков ее глаз, и шея снова кажется нормальной длины, вот только лицо остается пунцовым, и сломанный кровоточащий ноготь выглядит болезненно. Они с матерью сидят в сторонке, и девочка с диковатым испуганным видом расспрашивает мать на беглом итальянском. Мадделена, с трудом сдерживая слезы, пытается отвечать на вопросы дочери, параллельно вытирая носовым платком кровь с губ Марии.

Поймав на себе обжигающий пристальный взгляд Мадделены, я пытаюсь объяснить, что смеялся не над ее дочерью, а над самой ситуацией. Без Тони некому помочь мне справиться с этой задачей, и одних моих интонаций оказывается недостаточно. На вопрос, что она намерена предпринять дальше, Мадделена выдавливает несколько слов на английском:

– Не знаю. Может, к доктору…

Я соглашаюсь:

– Это правильно. Надо испробовать все варианты.

Я не хочу говорить очевидного, поэтому не добавляю: «Тем более что тут вашу дочь как бы рвет кровью и железом».

– Синьор, – подзывает меня Ди Стефано.

Я иду на поиски Тони и нахожу этого лентяя на улице. Он стоит на лужайке и таращится на отвесный утес за церковной стеной, выдувая ноздрями сигаретный дым. Я рассказываю это не просто так: Тони буквально подпрыгивает, завидев меня. Он так выбит из колеи моим появлением, что машинально тянется к крестику, который болтается у него на шее. До чего все-таки сильный эффект такие штуки, как экзорцизм, производят на верующих людей. Тони стряхивает оцепенение и возвращается со мной в церковь, отбросив сигарету прочь.

Двое из ларца как смогли приостановили кровотечение священника, но Ди Стефано успел стать белее мела. Служки что-то нашептывают ему на ухо по-итальянски, вероятно, просят не обращать внимания на глупого журналюгу и поберечь силы. Но вопрос, не дающий Ди Стефано покоя, не терпит отлагательства:

– И что же, по-вашему, такого смешного в экзорцизме?

Он сверлит меня мертвецки пристальным взглядом.

Будь я Луисом Теру или Джоном Ронсоном, в этом месте я бы нервно поправил очки на переносице и уклончиво ответил бы вопросом на вопрос – короче, как-нибудь отбрехался. (Элеанор: Нет, я не забыл, что вы с Мюрреем не любите, когда я поминаю этих двоих в печати, но на той неделе Ронсон сам прошелся по мне в радиоэфире. Он не называл меня по имени, но намеки были недвусмысленные. А в «Таверне Фицроя» один из лакеев Теру не удержался и проговорился о продажах книг Луиса и количестве просмотров в Интернете и спросил, не снимают ли по моим книгам сериал. Так что с моей точки зрения – они первые начали.) Но я отвечаю Ди Стефано без обиняков, мол, рассмеялся потому, что процесс изгнания дьявола напомнил мне клоунаду.

Ди Стефано принимает мой щелчок стойко, если можно так выразиться о человеке, неуклюже растянувшемся на паре лавок, в разодранном платье, с куском металлолома, торчащим из ноги.

– Дело в том, что так я вижу любую религию, – продолжаю я. – Я…

– Вы атеист, – обрывает меня священник. – Да. Я слышал о вас. Вы атеист и наркоман.

Он кряхтит и обхватывает ногу синюшной рукой. Видя его мучения, я злорадствую. Потому что я не наркоман, хотя в лечебнице меня каждый день пытались убедить в обратном. Наркозависимость совсем как религия, она для слабаков. А я сейчас, в эту самую минуту, ясным промозглым днем, чувствую себя на коне. Все в моих руках. Все прекрасно. Я даже и думать забыл о кокаине, который успел особенно прилюбить. Безбородый вчитывается в мелкий шрифт на упаковке обезболивающих. С Бородачом они спорят, можно ли скормить священнику еще таблеток, пока не приехала «Скорая».

Я говорю Ди Стефано:

– Сначала я подозревал, что Мария с вами заодно, но теперь, – я перевожу взгляд на торчащий из раны гвоздь, – я в этом сомневаюсь.

– Что ж, хоть в чем-то нам удалось вас переубедить, – замечает священник. – Но уверяю вас, ни в чьих действиях сегодня не было обмана. Обманываете себя только вы.

Обходя стороной этот детсадовский, на уровне «сам дурак», комментарий, я говорю:

– А если серьезно… Разве вы не видите, что девочка психически нездорова?

Ди Стефано включает свою избирательную глухоту.

– Хочу предупредить, – говорит он. Прежняя громогласность улетучилась из его голоса, и он звучит чище, но все-таки подозреваю, что священник мне угрожает. – Вы, конечно, можете смеяться в церкви, ваше право. Над нами ежедневно смеются. Но когда вы смеетесь над…

Он окидывает церковь беглым взглядом.

– Над дьяволом? – спрашиваю я повышенным тоном, так, чтобы меня услышала и Мария, и остальные, в надежде, что она и Мадделена вобьют себе это в голову. – Не существует никакого дьявола!

Ди Стефано издает странный звук, вроде лошадиного ржания. Кажется, в том смысле, что я лезу в бутылку, задирая главного по подземелью.

Мадделена стоит в сторонке. Она одна. Должно быть, женщина усердно подслушивала наш разговор, потому что только сейчас она замечает, что Марии рядом нет. Тряся волосами, мать рыщет глазами по церкви.

Я самым раздражительным образом хмурюсь, глядя на Ди Стефано.

– Почему сатану должно это задеть? Разве его величайшая хитрость не в том, чтобы убедить мир в его несуществовании?

– Мария! – зовет Мадделена и взмахом руки отдергивает занавеску с исповедальни. Каморка оказывается пустой.

Ди Стефано разевает рот, чтобы Безбородый скормил ему пару таблеток, и запивает их водой. Мне он отвечает медленно и по слогам, как будто объясняя ребенку:

– Это было в кино.

Священник недооценивает меня, если думает, что я цитирую кинофильм, а не Шарля Бодлера, но одно то, что старик видел «Подозрительных лиц», производит впечатление. Я воображаю, как он валяется на диване в одном белье, откладывает коробку от DVD, и от этого он кажется мне более человечным, чем раньше. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поинтересоваться, какие еще культовые фильмы девяностых он видел. «Бешеных псов»? «Славных парней»? («В каком смысле мой экзорцизм смешной? Я тебя развлекаю, я тебя рассмешил?»)

– Мария! Мария! – Голос Мадделены стал тише и не отзывается эхом – видимо, кто-то вышел на улицу. – Dove sei, la mia bambina?

Я киваю на витраж, который так привлек Марию во время экзорцизма. Собранные вместе, куски цветного стекла изображают Иисуса Христа, смурно восседающего среди камней.

– Что это значит? – спрашиваю.

– Хватит, хватит, – приговаривает Бородач и жестикулирует: «Хватит». – Подвиньтесь.

Ди Стефано безрадостно глядит на витраж.

– Это Христос во время сорокадневного поста в пустыне, – отвечает он и вздыхает с облегчением, заслышав приближающийся вой сирены «Скорой помощи».

Если вы думаете, что прибытие врачей положило конец этому безобразию, то как бы не так. Нам предстоит еще один вираж – специально ради меня.

Мать и дочь воссоединяются. Видимо, Мария просто вышла подышать свежим воздухом. Оказав Ди Стефано явно необходимую ему первую помощь, врачи осматривают девочку и собирают с пола образцы подозрительно ржавой крови.

Короче, все, кроме нас с переводчиком Тони, направляются в больницу. Мне пора на обратный самолет до Лондона, и в услугах Тони больше нет необходимости. Увы, веселье подходит к концу. А то я мог бы получить извращенное удовольствие от поездки в переполненной «Скорой» в компании католического священника, плюющегося гвоздями ребенка и двух увальней. Отличный вышел бы сюжет для свежего эпизода «Я и Сатана».

Ди Стефано укладывают на носилки, а я вынимаю телефон и брожу в поисках сигнала.

Пост о том, как я рассмеялся на сеансе экзорцизма, произвел фурор. Клянусь, я даже не предполагал, что в наши дни насмешка перед лицом дьявола вызовет такой резонанс. Разумеется, масса людей поддерживает меня, но как минимум столько же обремененных религиозностью пользователей возмушены моими «гонором», «непочтительностью» и «хамством». И с этими людьми мой кумир Ричард Докинз дискутирует на ежедневной основе. С типами, которые убеждены, что Земле всего шесть тысяч лет. Я как будто испытываю сейчас на своей шкуре, каково это, быть Ричардом Докинзом во Всемирной паутине. Я успел нюхнуть пороху, когда заявил о своем атеизме, но с таким шквалом праведного возмущения мне еще не доводилось сталкиваться.

«Экзорцизм может быть очень опасен, как для священника, так и для экзорцианта!!! Как вам не стыдно!!!» – пишет GodsAmy12 из Аризоны. «Экзорциант»? Шикарное слово! Так что, правда говорят?

«Посмотрим как ты посмеешсо (орфография автора) когда будеш (орфография автора) гореть в аду!» – предупреждает пользовательница из Саффолка с легкомысленным ником TickleTumTina. Прости за репост, Тина! Надеюсь, мои 251, 043 подписчика не станут тебя сильно обижать…

«Какое самолюбие, – пишет TheRossotron из Флориды. – Мало того, что ржешь в такой момент, так еще и свистишь об этом. Зачем нам это знать? Это что, какое-то достижение?» Отмечу мимоходом, что TheRossotron сам на меня подписан. Силой его тут никто не держит.

Я уже давно усвоил, что спорить с интернетными массами – дело неблагодарное. Даже если тебе удастся переубедить одного, на его месте вырастут еще десять с теми же претензиями и такими же кретинскими доводами. С таким количеством подписчиков, как у меня, держать эту стихию в узде становится просто невозможно. С тем же успехом можно попробовать осушить море кофейной чашкой. Я решил, что рациональнее всего будет обращаться ко всем коллективно, чтобы не тратить лишнего времени и сил. Еще одно мое правило: число моих подписок не должно превышать пятнадцати человек.

Ни для кого не секрет, что троллей кормить нельзя, но в этом конкретном случае поток негатива выводит меня из себя. Я гляжу, как Ди Стефано ворчит на врачей, которые пытаются устроить его поудобнее, и вижу перед собой недалекого старика, которому выпало слишком много власти над «маленьким человеком». Я вижу человека, который, как и подавляющее большинство адептов «сверхъестественного», обманывает окружающих.

Я публикую новое обращение: «Люди, о чем вы?! Да если бы дьявол, привидения и прочая нечисть существовали, не думаете ли вы, что ими сейчас был бы усыпан весь YouTube? Где же ДОКАЗАТЕЛЬСТВА?» – и возвращаюсь к «Скорой», чтобы выудить напоследок пару цитат от экзорциста и, прости господи, экзорцианта.

Отца Ди Стефано погрузили в машину, ему не терпится тронуться в путь, и нечего мне больше сказать. Когда я прошу его резюмировать сегодняшие результаты, он только отмахивается, как будто отгоняет воображаемую муху.

Мадделена не находит слов и только без конца повторяет:

– Я не ожидала, что все так обернется.

Врач бинтует Марии палец, и девочка куксится.

– Я не помню ничего, – говорит она с явным отчаянием. – Все точно как тогда, когда мама рассказывала мне, что я вытворяла ночами. Впервые со мной такое при свете дня.

Лицо Мадделены мрачнеет. Кажется, ей только что пришло в голову, что вмешательство Ди Стефано не помогло, а усугубило состояние ее дочери.

Но я ничего не могу с собой поделать – я переживаю за девочку. К черту журналистскую беспристрастность. Я прошу – нет, настаиваю, – чтобы Мадделена обратилась за настоящей медицинской помощью. Надеюсь, на этот раз мои слова будут услышаны. Я желаю им всего доброго и направляюсь к арендованной «Альфа-Ромео», звеня ключами в руках.

– Эй, ты! – кричит Мария по-английски. – Эй, Джек Спаркс!

Только вот ее голос доносится не из «Скорой», а совсем с другой стороны. Голос доносится из уст переводчика Тони, который направлялся к своей собственной машине. Как бессознательная марионетка на веревочках, лишенная центра тяжести, он совершает поворот вокруг своей оси и застывает лицом ко мне.

Его рот открывается и закрывается, в то время как изнутри доносится голос Марии.

– Счастливого пути, – говорит он. Или Мария. Рот – его, голос – ее. Тони удивлен не меньше моего, что вдруг начал сыпать словами тринадцатилетней девочки. Тут его челюсть снова опускается, и голос Марии произносит: – Я вернусь через несколько часов, не скучай.

…Что бы это ни значило.

А в карете «Скорой помощи» к Марии возвращается дар речи, и она по-девчачьи хихикает. Она улыбается той самой всеведущей улыбкой, как в церкви, когда она выглядывала в окно. Ее глаза вновь окрашены болезненно-желтым.

Мадделена поникает лицом, словно последний луч надежды потух у нее на глазах. Отец Ди Стефано, не вставая с носилок, начинает молиться вслух.

Я несколько сбит с толку и не уверен, как реагировать на происходящее. Мы так привыкли к возможности перематывать и просматривать что-то заново и заново, что моя рука непроизвольно тянется к несуществующей в реальной жизни кнопке перемотки.

А ведь я считал Тони третьей стороной, не причастной к клоунаде. Но как же тогда он говорил голосом Марии и откуда ей известно мое имя? Ди Стефано не называл его вслух. Объясняя Марии и Мадделене, что я здесь делаю, он представил меня просто журналистом из Англии.

Решение приходит, когда я вспоминаю, что Тони мне порекомендовал секретарь самого Ди Стефано. Шоутруманское ощущение возвращается. Так вот откуда Мария знает мое имя. Все-таки они с мамашей на зарплате у Ватикана. Весь сегодняшний день и вправду хитро спланированная постановка. О чем я только думал? Со всеми богатствами католической церкви гиперреалистичный гвоздь в ноге – это более чем выполнимо тонкий ход. Заставить взрослого дядьку говорить голосом ребенка? Раз плюнуть.

Эта схема в точности олицетворяет организованную религию: сфабриковать данные и использовать их против людишек, чтобы те чувствовали себя ничтожными, защищенными и благодарными.

Я награждаю всех участников пьесы медленными и язвительными аплодисментами и сажусь в машину.

И что бы там ни творилось дальше, я уезжаю, не оглядываясь.

За время долгой, монотонной поездки по здешней глуши я провожу мысленную ревизию УЖАСТИКа Спаркса. По итогам дня список обходится без новых приписок с дополнительными объяснениями. В ходе экзорцизма был момент, когда я полагал, что это Ди Стефано «обманывает других» (объяснение № 1), тогда как Мария и Мадделена были «обмануты другими» (объяснение № 2). Но под конец стало очевидно, что сегодня все уложилось в рамки первого объяснения. Все, чтоб им пусто было, врали напропалую. Играли роли.

Звонит телефон. Звонок с незнакомого номера, но привычная надпись «Неизвестный номер» не появляется – на пустом экране высвечиваются только кнопки для ответа и сброса.

Я отвечаю, и из динамика вырывается резкий электронный визг, какой-то искаженный цифровой белый шум. Что-то такое мог бы использовать Афекс Твин в своих записях (Элеанор: Если ты хочешь, чтобы я обновил отсылку и вписал сюда более актуального исполнителя, то извини, но звучало точь-в-точь как Афекс Твин. Я не виноват, что ты слишком молода и не знаешь, кто это такой). Жутко громко. Оглушительно. Я даже не знал, что мой телефон способен издавать такие децибелы.

От неожиданности я непроизвольно закрываю уши обеими руками. Что совсем некстати, так как мне нужно вписаться в крутой поворот.

Машина мчится посередине глинистой дороги. Если кто-то выскочит на меня из-за поворота, то мы крепко столкнемся лбами и в живых никого не останется.

Дать сцепление. Нажать на тормоз. Повернуть руль. Отключить звонок вмонтированной в руль кнопкой. Помолиться.

Меня мутит от адреналина и в ушах звенит, но я веду машину дальше, преодолеваю поворот и потихоньку выруливаю на безопасный участок.

Звук был поистине адским. Из него вышел бы прекрасный (ну, или наоборот, ужасный) саундтрек к «Крику» Мунка. Позже, на один короткий миг, я задумываюсь, может ли этот звонок быть связан с Марией Корви и сущностью внутри ее. Что, конечно, чепуха. Полный бред. Но я невольно начинаю размышлять о сверхъестественном и о том, как соблазнительно выглядит этот мир. Ниточки так легко завязываются в узелки. Стоит начать видеть их вокруг, и ими так легко прельститься. Увязнуть в этом болоте. Одна ниточка вытянет за собой миллион других, широчайшую социальную сеть разных верований. Оглянуться не успеешь, как потащишь своего ребенка к папскому прихвостню в раздолбанную церквушку на краю света.

Когда я подпираю барную стойку омерзительно безликого бара в римском аэропорту, мир за окном уже усыпан разноцветным бисером огней. В ушах у меня звенит, а в телефоне ждет море сюрпризов. Оказывается, написанное мной «где же ДОКАЗАТЕЛЬСТВА» толпы людей приняли за серьезную просьбу предоставить мне ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. Точнее, то, что лично у них сходит за ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. Так что мои оповещения пестрят ссылками, услужливо рекомендующими видеоролики с нечистой силой.

«Вот, Джеки, зацени! [ссылка]»

«Да что ты говоришь? Полюбуйся сначала на ЭТО [ссылка]».

«Хня, глянь сюда [ссылка]».

Меня захлестывает с головой.

А потом я решаю, что посмотрю эти ролики. Все до единого.

Если столько человек верит, что ролики в Интернете могут предоставить доказательства жизни после смерти, то я, так и быть, могу пойти им на уступку и взглянуть на них.

Я пишу: «Хорошо, хорошо, всем спасибо за ссылки, уговорили. Посмотрю я ваши ДОКАЗАТЕЛЬСТВА и дам вам знать. Уже руки ЧЕШУТСЯ».

Я подключаю наушники к смартфону. За хороший вай-фай бару вполне можно простить отсутствие индивидуальности. Марафон видеороликов поможет заодно скоротать два с половиной часа до моего задерживающегося рейса, и поддержит их в этом марафон виски-кол.

Мне все-таки дорог мой мозг, так что откровенный мусор я отметаю. Всякие хихиканья из-за камеры, пока оператор снимает своего приятеля, который набросил простыню на голову и приговаривает: «У-у-у!» Подобные ролики распознаются издалека по заголовкам в духе: «Что обитает в моем гараже? ЛОЛ!» или «В жопе Дэнни живут привидения – послушайте, что они хотят вам сказать!»

Кажется, те, кто присылал мне подобные ссылки, не были настроены на серьезный разговор. Эти клипы я пропускаю (ну хорошо, сознаюсь, мне стало любопытно, что имеет сказать жопа Дэнни – и поверьте, не думал я, что когда-нибудь такое напишу), и список сокращается вдвое.

Те ролики, которые я все-таки смотрю, погружают меня в бескрайний мир унылых потуг вызвать у зрителя страх. Мир, где одного восклицательного знака всегда мало и никто не знает правил употребления апострофа. Мир, который задолжал композитору заглавной темы «Секретных материалов» миллионы долларов в роялти.

С горем пополам я отмучиваю слайдшоу с фотографиями и закадровым текстом. Ни то, ни другое особенно не впечатляет. Фотографии, между прочим, подделывались с самого момента их внедрения в нашу жизнь в начале девятнадцатого века. Комбинированная съемка, может, еще и в силах насторожить самых доверчивых, но с большой натяжкой. Фотошоп и аналогичные фоторедакторы вооружили любителей инструментами для более продвитутых подделок, но и разоблачать их стало проще. Одно видео, опубликованное пользователем под ником WooWooWooo и нахально озаглавленное «Самые жуткие фотографии 2014 года – НЕ СМОТРЕТЬ в одиночестве!», заставляет меня пожалеть, что я сижу в окружении бизнесменов, усталых туристов и местных барменов. На экране под «тревожный» бой ударных появляется уже третья фотография из семейного архива, где кружком обведен «загадочный фантом», выглядывающий из-за юбок тетушки Мод, и мне до смерти скучно. Более миллиона человек купились на громкое название. Неплохо накапало автору с просмотров рекламы.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺».

Я прочесываю ссылки, среди которых – представьте! – попадаются и настоящие видеозаписи. Чаще всего ноги там явно растут из успеха кинофраншизы «Паранормальное явление» в стиле «найденной пленки». На это справедливо намекает и слово «паранормальный» в заголовках. Сняты они чаще всего в Америке, дома, и изображают человека, который записывает видео на случайную тему или просто дурачится на камеру, как вдруг на заднем плане громко захлопывается дверь. И если «Паранормальному явлению» удалось убедить зрителя, что герои в кадре могли быть реальными людьми, а не актерами, то актерское мастерство и навыки импровизации у здешних героев оставляют желать лучшего.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺».

Чудом я выдерживаю и видеоролики, которые пробивают дно дурновкусия, эксплуатируя смерть звезд. Вот, например, покидает место собственной автокатастрофы призрак кинозвезды, известной по фильмам про автогонки (Элеанор: Вот видишь, я сам себе цензор. Я же не назвал никого по имени. Главное, чтобы вы с юристами не нападали на меня из-за поклепа, или как вы там это назовете). Но тупейшее, что мне попадается в этом жанре, – видео от HiggsBassoon4, где якобы запечатлен призрак принцессы Дианы, посетивший его свадьбу. Нам показывают несколько зацикленных секунд, в течение которых счастливая пара режет торт, с каждым повтором все более и более крупным планом. Мы щуримся изо всех сил в тщетной попытке разглядеть в окне позади них что-то, чего там очевидно нет.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺».

Меня сердят ролики, где тебе велят не сводить глаз со статичного изображения комнаты или коридора, снятых как будто с камеры слежения. Полминуты спустя тебя попытаются напугать внезапно вмонтированным крупным планом страшной рожи с подложенным криком. Лучшие образчики жанра заставляют тебя вздрогнуть даже тогда, когда ты готов к их появлению, но, понятное дело, в качестве доказательств существования сверхъестественного они не канают.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺».

Если вас начнут заманивать обещаниями, что, мол, в этом ролике вы увидите «супербелое» привидение на школьной рождественской постановке, даже не думайте. Проиграв видео от пользователя ScalpLaughs65 несколько раз и так и не увидев ничего похожего на привидение, я понимаю, что это была шутка, высмеивающая чрезмерно бледного мальчишку.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺ ☺ ☺ ☺ ☺ Не забудьте вправить мозги на выходе ☺ ☺ ☺ ☺ ☺ ЛОЛ КЕК ЧЕБУРЕК».

☹☹☹☹☹

Чем глубже я погружаюсь в это болото, тем больше я пью и тем больше брюзжу на отсутствие оригинальности. Вот честное слово, даже я бы лучше сделал. Ничто не вызывает во мне ни намека на тревогу или страха, а об убедительности я вообще молчу. Мои джинсы остаются незапятнанными. Мои поджилки – несотрясенными. Мурашки не подают признаков жизни.

Собственно, о чем я и говорил с самого начала: если бы видео с настоящим привидением вдруг появилось в Интернете, мы бы уже давно о нем прознали. Его крутили бы по всем каналам, и оно облетело бы планету быстрее, чем секс-видео Барака Обамы.

Говоря терминологией УЖАСТИКА Спаркса, все, кто снимает видеоролики про фальшивых привидений, либо пытаются кого-то обмануть, либо их самих обманывают. Третьего варианта не дано.

Убедившись, что обитатели соцсетей вновь потратили мое время зря, я вступаю в неравную схватку с автокорректом, из которого так себе помощник, когда ты в стельку пьян.

«О’кей, ребята! Посмотрел я ваши «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА» с привидениями. И все эти видео – все до единого – дурацкие фейки[4]. ХВАТИТ».

Я доволен собой. Уж это должно положить конец дискуссии. Можно больше не думать о видеострашилках. А потом я проверяю обновления. Стратегическая ошибка.

Все время, пока я был занят просмотром последней тридцатки видеороликов, мне строчили сообщения типа «А это твоих рук дело, что ли?» и «Вот это, кстати, довольно-таки жутко» и вариациями на тему. Многие сделали репосты с подписями вроде «Жуткий видос от Джека Спаркса!». У всех этих записей есть кое-что общее. Все они разлетаются со скоростью света, и все содержат одну и ту же ссылку на YouTube.

Это меня крайне напрягает.

Я щелкаю на одну из идентичных ссылок и с удивлением обнаруживаю, что она ведет на мой собственный YouTube-канал. Тут я время от времени публикую видеообращения к поклонникам на любую тему, которая будет занимать меня в тот или иной момент. Обычно я говорю о науке, технологиях, музыке или о своих книгах. С тех пор как я попал в лечебницу, я забросил канал, и прошло целых три месяца с момента последнего обновления.

Во всяком случае, с тех пор, как я делал там последнее обновление.

Теперь на моей странице красуется сорокасекундное видео, которого я не публиковал.

У него нет названия, нет описания, из подробностей – только время и дата публикации. Сегодня, примерно полчаса назад. Все выглядит так, как будто я сам запостил видео, хотя очевидно, что это не так.

Я уставился на страницу. На это видео, которое ждет, пока его посмотрят. Я хмурюсь, возвращаюсь на предыдущую страницу, и открываю ссылку заново. Наверняка присутствие совершенно постороннего видео на моем канале – мимолетный глюк сайта, который исправится сам по себе.

Но нет, я же знаю, что видео успели посмотреть остальные.

Ну да. Видео тут как тут.

Все его сорок секунд.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения. Внутри меня что-то сжимается, преимущественно потому, что я боюсь, как бы посторонний человек не выложил на мою страницу чего-то грязного и инкриминирующего.

После нескольких оглушительных ударов сердца я нажимаю кнопку.

Алистер Спаркс: «Далее приводятся записи, сделанные шариковой ручкой на салфетке, найденной 21 ноября 2014 года в отделении чемодана в номере отеля «Сансет-Касл» в Лос-Анджелесе, оформленном на имя Джека Спаркса. Установлено, что салфетка была взята из бара в аэропорту Рима, который посещал, по его словам, Джек».

Насчет вид.:

Черные ноги/стопы.

Пропадает, появляется – странно.

Темно. Подвал?

Фигура на земле. Человек?

Медленно поворачивается [далее на салфетке неразборчиво].

За углом – блин!

Три слова – то, что я думаю?

Глава 3

Ослепительно-белые лучи полыхают у Бекс на щеках, отчего кажется, что она светится изнутри. За ее спиной миллионы пылинок кружат в замедленной анимации, выхваченные широкими лучами солнца, заливающего паб «Виктория».

Она моргает, натягивает солнечные очки и говорит:

– Значит, это не детское порно.

Как всегда, произносит она это слишком громко. Ей уже отказано во входе во всех библиотеках Ист-Эссекса.

– Ведь если бы на видео было детское порно, – продолжает она после моего «цыц», – я бы уже об этом знала. А местные прогнали бы тебя с пирса.

С потолка свисает всякая крупнокалиберная всячина. Туба, коляска, модель самолета, безрукий портновский манекен. Я знаю, что, когда закончу свой рассказ, мы с Бекс сыграем в нашу любимую игру и будем выбирать, какой из этих предметов должен сорваться с потолка и зашибить нас. Крутая игра, правда?

Ну, дело хозяйское.

Бекс сегодня особенно заведена, как мультяшный Тигра на амфетаминах, и мы спорим больше обычного. Полпинты мы спорим о том, набирал ли я вчера из Италии ее номер «в кармане» или нет. Она настаивает даже после того, как я открываю историю исходящих звонков и демонстрирую ей в доказательство. Не могу понять, эти противоестественно дерганые ссоры говорят о братско-сестринских отношениях или о латентном сексуальном напряжении?

– Так что же было в том видео? – спрашивает наконец она, терзаясь между жадным любопытством и желанием посмаковать момент. – А вообще-то нет, не отвечай, просто покажи мне.

Она кивает на мой телефон. Я вздыхаю:

– Если бы я только мог.

– Ты снова уронил трубку в унитаз, что ли?

– Нет. Просто…

– Ну что, что, что?

И я рассказываю ей то, что сейчас поведаю и вам.

Ну так вот. Я сижу в том самом баре в аэропорту. Я весь красный – и от негодования, и от алкоголя. Просто я перебрал виски с колой, а какой-то хрен взломал мою страницу.

Я пересматриваю ролик два, три, четыре раза. Вдогонку я кидаю такой пост: «Если кто-то знает, кто разместил это видео на МОЕМ канале, сгораю от нетерпения вас услышать. Потому что это точно был не я (и это не розыгрыш): [ссылка]».

Мне сложно воспринимать чертовщину, которая творится в кадре. Во-первых, видео снято чуть ли не в полной темноте, а во-вторых, у меня двоится в глазах, и фокусироваться получается с большим трудом. Я заказываю четверной эспрессо и проверяю обновления, где нахожу тонну «Что за ***?», «:-О», «О_о», «ОМГ какая жуть» и разного рода вариации на тему «Э-э-э, и что, это типа должно быть страшно?», куда же без них.

При том, что сам я принадлежу ко второму лагерю, видеоролику удается меня заинтриговать.

Передо мной на стол плюхается чашка кофе. Его горечь растекается по языку, обволакивая вкусовые рецепторы. Я заглатываю напиток одним глотком и заново нажимаю «Пуск», мимоходом замечая, что в глаза уже не нужно вставлять спички. На этот раз я хочу максимально сосредоточиться на просмотре. Потому что есть в этом видео что-то такое… Совсем не похожее на остальные.

Что-то такое.

Но передо мной вдруг выскакивает уведомление: «Видео недоступно. Материалы удалены пользователем».

И тут я мысленно восклицаю: «Ничего подобного! Катитесь к черту, это я – пользователь!» – про себя, внутренним голосом. Правда, оказывается, что кричу я это на самом деле вслух и тычу пальцем в монитор телефона. Посетители вздрагивают. В меня начинают метать свирепые взгляды, но так как сегодня я уже успел столкнуться лицом к лицу с гневом отца Примо Ди Стефано, это задевает меня не больше лепестков роз, щекочущих кожу. Им еще учиться и учиться. Но я все-таки извиняюсь перед посетителями, чтобы выиграть себе немного времени. Мне нельзя уходить. Мне нужно остаться и поменять пароль на YouTube. Остаться и жать на кнопку обновления, пока это дурацкое сообщение не исчезнет и видео не появится снова. Куда оно вообще делось? Зачем этот «пользователь» удалил его практически сразу после публикации? Тысячи подписчиков задают мне тот же самый вопрос. Они гадают, что я тут устроил, а я пытаюсь втолковать им, что я ничего такого не устраивал.

Лысый бармен в очках наклоняется ко мне и требует успокоиться и вести себя тихо. Я говорю ему, чтобы он сам успокоился и вел себя тихо, что ничуть его не успокаивает. Тогда я посылаю его куда подальше, полагая, что такая психологическая атака должна сработать.

Я строчу: «Нет, я ПРАВДА не снимал и не размещал это видео. И удалил его тоже не…»

Я не успеваю даже дописать предложения, как лысый вместе с коллегой хватают меня под белы рученьки и стаскивают со стула. Случайно я наживаю на «Отправить», и теперь все будут считать меня человеком, который может запросто оборвать предложение на полуслове и даже точку в конце не поставить.

В тот момент, как эти скоты вышвыривают меня за порог, недовольный голос в громкоговорителе зовет меня по имени. Оказывается, я единственный пассажир, которого дожидается рейс 106. Я бегу к своему терминалу, и мир вокруг сливается в мутное пятно. Коридоры, путаные указатели, конвейеры, которые, увы, не перевозят подвыпивших пассажиров… и люди, несметные толпы людей. Стада зомби, бредущие со всех сторон.

Это слепит, мутит, и у меня начинает кружиться голова. Все вокруг зеленеет. Я останавливаюсь на месте, закрываю глаза и прихожу в себя.

Когда я возвращаюсь в реальный мир, первое, что я вижу перед собой – ясно, как божий день, – отец Примо Ди Стефано. Много отцов Ди Стефано.

Даже в состоянии сильного опьянения мне хватает ума сообразить, что его лицо красуется на обложках одной книги, экземпляры которой расставлены в витрине книжного. «Жертвы сатаны». Не припоминаю такого названия. Видимо, совсем свежая. Не раздумывая долго о том, что три его книги я уже успел приобрести для ознакомления и мне вряд ли нужен очередной том с собранием пережеванных догматов и анекдотов, я хватаю книгу из англоязычной секции и тащу ее на кассу. Громкоговоритель с треском возвращается к жизни и просит Джека Спаркса немедленно пройти к терминалу.

О да, детка, такая вот я рок-звезда. Кому же не понравится, когда его имя объявляют по громкоговорителю? И неважно, по какому поводу. Это как упоминание от блогера-тысячника. Прямо сейчас, в эту секунду, все до единого в аэропорту знают мое имя. От этой головокружительной мысли у меня перед глазами все почему-то наливается красным, и я чуть не складываюсь пополам.

Я шагаю по салону самолета, мыслями витая в облаках, все думаю об этом чертовом видео, о его исчезновении, и меня мало беспокоят осуждающие взгляды в мой адрес. Я пристегиваюсь к креслу у окна, очаровываю милую ирландскую стюардессу, и та приносит мне огромную порцию джина с тоником. С наступлением полуночи мы выезжаем на взлетную полосу. Я устраиваюсь поудобнее и пытаюсь разобраться в своих мыслях.

Видеоролик оставил после себя странное ощущение, как будто его никто и никогда не должен был увидеть. Обычные ролики только и делают, что заманивают зрителя: «Эй! А ну-ка посмотри сюда!» А тут – никаких назойливых подписей с мольбами «добавляться в друзья» или «заценить другие видео». Вообще никакого описания, ни даже тебе названия. Уже одно это не давало мне покоя. Мне подкинули это видео. Цифровой аналог видеокассеты без коробки, оставленной на твоем пороге.

Цель любого ролика на YouTube – привлечь внимание. Набрать просмотры, подписки, рекламу. Монетизировать контент – сейчас все упирается в это и одно только это. И ясное дело, когда провокационное видео появляется на этом сайте, а затем исчезает, набрав всего несколько сотен просмотров, я хочу понять почему. Сам-то я не сомневаюсь, что его авторы «обманывают других» (пункт № 1 УЖАСТИКа Спаркса), но самоцель, замысел, стоящий за этим роликом, не укладывается в общую схему. Почему-то именно меня выбрали для этого видео, и с моей стороны было бы неспортивно не отреагировать и не подыграть.

Ладно. Значит, поиграем. На старт, внимание, марш.

И вот многотонное туловище самолета грациозно взлетает в ночное небо, а я думаю только о том, как бы поскорее увидеть ролик снова. Вместе с идеей фикс во мне укрепляется и решение во что бы то ни стало дописать эту книгу, хотя изначально я относился к выбранной теме как к простому капризу.

Устроившись в кресле 40А, я вытягиваю ноги и даю себе слово разыскать тех, кто стоит за видеозаписью. Потому что, если я смогу доказать, что самое убедительное паранормальное видео в истории (так себе, конечно, комплимент) – фальшивка, значит, и все остальные по умолчанию – фальшивки.

Из круглого окошка я поглядываю на пушистые облака, на огоньки, умиротворяюще бликующие на крыле, и на щедрые мазки хэллоуинской Италии тысячью милями ниже. Сплоченные силы кофе и алкоголя помогают мне почувствовать себя невероятно живым. Там, среди итальянских холмов, я замечаю огонек полыхающего пожара. Похоже, кто-то перестарался с барбекю.

Я приободряюсь, когда вспоминаю, что время полета мне скрасят «Жертвы сатаны». Я вынимаю книгу из сумки, вздыхаю, открываю первую страницу и не прекращаю веселиться до самого дома.

Жирная чайка с демоническими глазами срывается в полет, напугав парочку туристов у палатки с предсказаниями. Бекс глазеет на эту картину из окна паба со здоровым, довольным румянцем на щеках, так характерным для любого, кто выпил уже три пинты.

– Так узнал ты в итоге, кто снял видео, или нет? – любопытствует она.

– Я в процессе, – отвечаю. – В процессе предварительного расследования. Не хочу выставить себя на посмешище раньше времени.

– Кошмар, – усмехается она, машинально прикрывая рот. – Что тогда будет. Представить страшно, – вдоволь посмеявшись собственному остроумию, она переспрашивает с искренним любопытством: – А что ты имеешь в виду?

– А вдруг этот ролик окажется частью чьей-то вирусной рекламной кампании? Фиг знает, возможно ли это технически, да и легально ли, но у меня проскочила мысль, что такой ролик могли подкинуть на каналы к разным журналистам, а затем удалить их для повышения интереса. Освежить интригу, как говорится.

Бекс обдумывает мои слова.

– Допустим… Но реклама чего? Эктоплазмы? И в конце концов ты расскажешь мне, что там было в твоем видео, или нет?

– Что такое эктоплазма?

– Ты не знаешь, что такое эктоплазма, и еще пишешь книгу про сверхъестественное…

– Я предпочитаю обучаться новому по мере продвижения.

– Ах, сэр предпочитает обучаться новому по мере продвижения, – передразнивает она с нелепой помпезностью и закатывает глаза.

– Ну уж нет, – возражаю я, дружелюбно тыкая ее пальцем в плечо. – Я так не разговариваю! Я же не принц Чарльз. По сравнению со мной ты вообще аристократка… Короче, я поспрашивал журналистов, которые еще не зареклись со мной разговаривать, и потом уже они поспрашивали тех, кто зарекся. Никто такого видео не получал. В Интернете о нем тоже как будто не слышали. Кроме моих подписчиков, разумеется, которые успели его посмотреть тем вечером.

От выпивки Бекс все больше распаляется и воодушевляется, как будто это видео – единственное, что имеет значение в этом мире. Она пересаживается ближе ко мне и хватает меня за грудки. Она сжимает ткань футболки в кулаках, так что воротник пережимает мне кадык. Сначала мне кажется, что это ее месть за тыканье пальцем в плечо. Может, я переусердствовал?

– Что. Было. В. Чертовом. Видео? – спрашивает она.

Ее пухлые губы в такой опасной и соблазнительной близости от моих. Что сказал бы на это ее парень, зайди он сюда в эту минуту?

Ну же, Лоуренс, заклинаю тебя: зайди сюда, сию минуту. А потом убеги и, рыдая, кинься в море и раскрои себе темечко по пути вниз.

– Тебе никогда не предлагали пройти курсы по управлению гневом? – спрашиваю я писклявым голосом Дональда Дака. Бекс в ответ только стискивает мою футболку крепче. Я уступаю и поднимаю руки вверх. Тогда она улыбается и отпускает меня.

– Короче, я успел посмотреть видео всего несколько раз и был в то время страшно пьян. Вспоминается смутно, как сон. Короче, снято в каком-то подвале или полуподвальном помещении… Там кто-то стоит в углу. Только ноги и…

– Что, совсем без туловища?!

– Да нет же… Знаешь что, и я говорю это не затем, чтобы тебя позлить, просто звучит тупо, когда я так объясняю. Я писатель, я не рассказчик.

Бекс принимает грозное выражение лица.

– Ты должен найти это видео.

– Да я же, блин, пытаюсь!

– Да уж, – отвечает она, – пытаешься.

Когда мы опускаем свои тушки на гигантский и толстый желтый диван, за окном темно, хотя на часах всего половина седьмого. Провалился бы этот ноябрь к черту. Знаете, как это бывает, когда не можешь остановиться после вечерней пьянки и продолжаешь пить по инерции? Так в моих руках оказывается бутылка вина, которую силюсь открыть, пока Бекс забивает косячок. Как бы мне ни хотелось оправдать курение травки попыткой приобщиться к миру духов, буду все же придерживаться алкоголя.

Мы включаем телевизор и выбираем пятый канал, где во весь широченный экран показывают младенцев, больных не то сифилисом, не то еще чем. С балкона за нашими спинами открывается панорамный вид: Брайтонский пирс, чертово колесо и полная луна, льющая свет на простершееся темное море, как на обложке альбома «Floodland» Sisters of Mercy. Квартирка у нас что надо – ради этой жилплощади я и переехал из Лондона в Брайтон пять лет назад. Как помнят мои верные читатели, тогда я записался в тренажерный зал, где и познакомился с Бекс, которой срочно требовалось место для ночлега. Мне так захотелось, чтобы она въехала ко мне, что я пожертвовал ради этого своим кабинетом и поспешно переоборудовал его обратно в спальню.

Пригласи к себе на ПМЖ красивую девушку, которую ты только что встретил, и это обязательно выльется в полноценные отношения. Да уж, Спаркс, твоя мужская логика вызывает восхищение.

– Почему мы не взяли вино с закруткой? – ворчу я и тяну пробку, напрягая жилы. – Всегда надо брать вино с закруткой.

– Болван ты, – говорит Бекс, отбирая у меня бутылку. Я наблюдаю за тем, как она откупоривает вино, и мне вдруг приходит в голову, что она единственный человек в мире, кому я позволяю так с собой разговаривать.

На исходе второй бутылки картинка перед глазами плывет вовсю, а атмосфера в комнате могла бы посоперничать с амстердамским кофешопом. Разрозненные воспоминания с того вечера вспыхивают перед глазами как лампочки: кадры с пугающе гигантскими детьми; я рассказываю Бекс о своих наполеоновских планах на книгу; комната приятно кружится перед глазами, неторопливо, вальяжно и умиротворенно.

И только один эпизод я помню со всей отчетливостью. Каждую секунду, каждый свой вздох, каждую клеточку тела.

Я самодовольно рассказываю Бекс, как расшифровывается УЖАСТИК Спаркса, когда она набрасывается на меня и, рыча, прижимает к дивану. Эта тигрица седлает меня, дышит в лицо, крепко стискивает мои запястья, разметав во все стороны непослушные рыжие кудри. Что за удивительный поворот событий.

– Хватит трындеть о себе, – напортисто проговаривает она. – Я весь день хочу сказать тебе жутко важную вещь, но ты мне и слова вставить не даешь. Вечно перебиваешь и говоришь только о себе и своей работе, то есть опять о себе. Ты вообще отдаешь себе в этом отчет, засранец? Это так раздражает, когда твой сосед или говорит о себе или ждет, когда ему снова дадут поговорить о себе. Ты это понимаешь?

Я гляжу на нее, окончательно и бесповоротно влюбленный.

– Да, – выдавливаю я. – Извини, ты ведь сама спрашивала про Италию. Вот я…

Она отпускает одну мою руку, чтобы ладонью закрыть мне рот.

– Ну уж нет, Скуби-Ду. Говорить теперь буду я, а ты слушай молча.

Я киваю, думая о том, как приятно ощущать ее бедра в джинсах на своей талии. И ее гладкую кожу на своих губах. Я бы легко мог сейчас слизнуть соль с ее пальцев, но я ничего не делаю.

Бекс наклоняется ниже. Только ее ладонь разделяет наши губы. Тут она убирает руку и говорит:

– Так вот. Слушай внимательно.

О мой бог. Я вдруг вспоминаю приложение «Секрет», которое установлено у меня на телефоне. Эта штука позволяет читать анонимные признания от твоего списка контактов. Недавно кто-то там написал: «Я хочу переспать с соседом, но мы слишком давно дружим».

Это была Бекс! Сейчас она скажет мне, что я ей нравлюсь. Потом она меня поцелует. А после секса мы будем лежать в постели или прямо тут, на диване, и она скажет, что порвет с Лоуренсом, потому что не может иначе.

Глаза Бекс горят, как огоньки. Ее дыхание пляшет на моем лице, вырываясь вместе со словами:

– Лоуренс предложил переехать к нему, и я согласилась.

Комната начинает очень неприятно вращаться.

Становится полегче, только когда, обмякнув под унитазом, я проверяю почту в телефоне. Помутневшими глазами я вижу, что кто-то прислал то самое видео прямо мне в руки.

Алистер Спаркс: «С прискорбием признаю, что, будучи несколько уязвлен тоном Джека в нашей переписке от 28 октября, я оставил без ответа ночное письмо, приведенное ниже».

Дата: 2 ноября 2014

От: Джек Спаркс

Тема: Что это было?!?

Кому: Алистер Спаркс

Я тут был в книжном магазине в аэропорту Рима и увидел тебя по телевизору. Ты стоял перед камерой на фоне Голливудских холмов. Ни фига себе, думаю. Звук был выключен, так что я не слышал, о чем ты там распинался.

Это что вообще было?

А ведь я так и знал, что тебе неймется отведать моей славы. Неужели угадал? Не скрою, приятель, не думал, что реально увижу тебя когда-нибудь по ящику. С твоим-то видом разве что на радио дорога.

Так вот, у тебя вроде был знакомый в Скотланд-Ярде, я не путаю? Который отслеживает видеоматериалы по жестокому обращению с детьми и все такое. Притворись обычным братом на минутку и скинь мне его контакты, будь добр.

Джек.

Алистер Спаркс: «Айла Дугган – тридцатидвухлетняя уроженка ирландского города Кинсейл, проживающая в Вест-Сассексе. Айла была стюардессой на борту рейса номер 106 Рим – Лондон, которым, по его словам, летел мой брат 31 октября 2014 года. Далее следует расшифровка нашего с ней интервью…»

АЛИСТЕР СПАРКС: Вы помните, какое конкретно место занял в тот день Джек Спаркс?

АЙЛА ДУГГАН: Да, место 40А. Кресло у окна.

АЛИСТЕР: Есть ли у вас поводы сомневаться в том, что это был именно Джек Спаркс?

АЙЛА: Теперь, когда я видела его фотографии в газетах и по телевизору, – ни малейших. Он точно так же говорил, с теми же манерами и интонацией. Не говоря уже о том, что ему дважды пришлось предъявлять паспорт, иначе его не пустили бы на борт. Но вел он себя действительно странно, то и дело вздрагивал. Не знаю, было это ему свойственно или нет.

АЛИСТЕР: Он опаздывал на рейс?

АЙЛА: Из-за него вылет задержали почти на двадцать минут. Пассажиры были недовольны, но такое сплошь и рядом происходит. Я лично против того, чтобы проявлять снисходительность к опаздывающим. На экономрейсах такой практики нет. Джек заявился с таким невозмутимым видом, как будто так и надо. Было видно невооруженным глазом, что он много выпил и хотел выпить еще перед взлетом. Я прибегла к профессиональной хитрости и принесла ему стакан со льдом и тоником, чуть-чуть обмазанный джином по кромке.

АЛИСТЕР: И что же пошло не так?

АЙЛА: Когда мы катились по взлетной полосе, я прошлась по салону – это стандартная проверка. Я заметила, что мистер Спаркс чем-то встревожен. Он весь побелел, как будто ему сообщили ужасные новости и он не может прийти в себя. Он был в состоянии шока.

АЛИСТЕР: Вы обратились к нему в этот момент?

АЙЛА: Я спросила, не чувствует ли он недомогания, и взяла его за плечо, но он отпрянул от меня. Не помню дословно, но он ответил в том смысле, что с ним все в порядке. Но по его виду этого нельзя было сказать. Он продолжил читать книгу с таким видом, как будто… как будто не мог поверить в то, что читает.

АЛИСТЕР: Книга показалась вам причиной его состояния?

АЙЛА: Я, наверное, подумала, что он просто читает какого-нибудь Стивена Кинга. Но настоящие проблемы начались, когда мы вот-вот готовы были взлетать. В этот момент пассажиры особенно напряжены, и мы меньше всего хотим, чтобы кто-то из них вдруг начал возмущать спокойствие. Тем более что мы сами, бортпроводники, пристегнуты на своих местах. Нам не разрешено вставать даже в том случае, если пассажиры начнут друг друга убивать. Сначала я услышала, как двое пассажиров говорят мистеру Спарксу, что ничего такого «не чуют», как будто успокаивали его. И как только сигнал пристегнуть ремни отключился, я пулей бросилась в его сторону. Я хотела успеть к нему до второго стюарда, потому что он нередко теряет самообладание, когда имеет дело с проблемными пассажирами.

У мистера Спаркса случился приступ паники, иначе не скажешь. Я дала ему пакет, чтобы он подышал, а он все твердил, дескать, что-то горит, он слышит запах, хотя никакого запаха не было и в помине. Вокруг нас была толпа пассажиров, одни обеспокоены, другие раздражены, и все ждут, когда же я разберусь с проблемой. Я попыталась развеять сомнения мистера Спаркса, но он рассердился, заявил, что «я их покрываю», и назвал меня «проклятой обманщицей». Мы не обязаны мириться с таким обращением, но я не видела смысла распалять конфликт еще больше. В этот момент наш стюард решил приглушить огни в салоне – как мне кажется, исключительно потому, что сам был с похмелья. Мистер Спаркс испугался и задрал голову. Он начал кричать, и я поняла, что действовать нужно незамедлительно.

АЛИСТЕР: И как же вы разобрались с ситуацией?

АЙЛА: Был вариант дать ему успокоительное, которое мы всегда держим на борту, но это не так-то просто: нужно связываться с Америкой, чтобы получить разрешение. К тому же оно плохо сочетается с алкоголем. В крайнем случае можно было бы привязать мистера Спаркса к креслу, что также неприятно для всех окружающих. Если бы дело приняло дурной оборот, член экипажа мог бы остаться со сломанным носом, например. Я очень надеялась избежать этого. Пассажиры с мест 40B и 40C уже пересели, так что я села рядом с мистером Спарксом и стала говорить с ним спокойно и с улыбкой.

Я объяснила ему, что, если бы что-то горело, наши датчики среагировали бы на дым. Это, в общем-то, ложь, но ложь во спасение: датчики дыма есть в туалетах, и пилоты получат сигнал, если что-то произойдет с двигателем, но только и всего. Еще я сказала ему – и это чистая правда, – что на пути в Рим наш самолет попал в ледяной дождь и по прибытии его пришлось обработать «незамерзайкой». Когда самолет взлетает в воздух после такой процедуры, люди через кондиционеры могут чувствовать специфический запах. Он довольно непривычный, и люди не понимают, откуда он берется. После того как я все это объяснила, он сказал: «Дайте честное гребаное слово, что не врете». И я так и ответила, без агрессии, но дословно: «Даю честное гребаное слово». Я давно заметила, что, если использовать бранную лексику в ответ, пассажир теряется, потому что не ожидает такого, и утихает.

АЛИСТЕР: И после этого все улеглось?

АЙЛА: Да, он стал дышать в пакет. Но книга все еще пугала его, потому что он попросил меня «завернуть ее понадежнее», пока мы не сядем в Лондоне. Глупо, конечно, но чего не сделаешь ради спокойствия на борту. После того как мы разнесли ужин, я завернула книгу в фольгу с упаковок горячего. Мы сели в Гатвике, мистер Спаркс вышел из самолета и был таков – ни спасибо, ни извините. Когда я впервые прочитала обо всех этих ужасах, я, знаете, не сразу сообразила, что к чему. Я была поражена. Он казался таким хорошим парнем. Нахальным, конечно, и не совсем в себе, но в целом хорошим, если вы меня понимаете.

АЛИСТЕР: Вы так и не узнали, чем книга так напугала его?

АЙЛА: Нет, но я запомнила название: «Жертвы сатаны», со священником на обложке. Жуткая тема, что и говорить. Сатана не может не испугать, согласитесь.

Глава 4

Бекс щурится опухшими от травки глазами и протягивает:

– Ого. Мы и в самом деле сейчас это посмотрим?

Стрелка часов давно перевалила за полночь. Мы сидим, уставившись на видеофайл. Он скопирован на рабочий стол моего компьютера и только и ждет двойного щелчка мышки. Я – за своим столом в футболке, заляпанной пятнами рвоты. Прощайте, последние намеки на сексуальное напряжение, которые еще могли бы пережить признание Бекс. Она примостилась на уголке моей кровати. Мне не очень-то хочется с ней разговаривать, но в то же время я не мог не поделиться с ней новостями о возвращении видео. Такой вот парадокс.

Видео нашло меня при помощи одного поклонника – Калвина из Кардиффа. Этот прожженный технарь захотел изучить видео внимательнее и успел вынуть его с сайта за то недолгое время, что оно там висело. Увидев мой онлайн-крик о помощи, он написал мне через сайт JackSparks.co.uk и прикрепил файл. Мировой мужик.

Бекс хмурится:

– Что с тобой, малыш? Я думала, ты больше обрадуешься этому видео.

– До сих пор не очень хорошо себя чувствую, – вру я, проглатывая злость на то, что она съезжается с полным обормотом вместо того, чтобы быть со мной.

Она кивает, скрещивает руки и поворачивается к монитору с нетерпеливым и требовательным выражением.

К тому времени, как ты, дорогой читатель, возьмешь в руки мою книгу, ты наверняка уже успеешь посмотреть это видео. В противном случае можешь найти его онлайн (Элеанор: Будь умницей, вставь сюда ссылочку)[5]. Но поскольку чтение книг заключается несколько в другом и еще потому, что кто-то здесь может оказаться слабовидящим, я собираюсь пересказать его во всех подробностях.

Итак, наш призрачный поезд отправляется в путь…

Видео снято в цвете, но в кадре столько черного, серого и белого, что запись кажется монохромной. Если судить по качеству, съемка была сделана в цифровую эру, но сложно сказать наверняка. Эту загадку, в частности, мне предстоит решить в ходе своего расследования, дамы и господа.

В кадре темно. Сцена освещена ровно настолько, чтобы разобрать происходящее. Разобрать – да, но не разобраться.

Мы видим коридор в каком-то подвале, а может, в котельной, а может, в котельной, которая находится в подвале. На протяжении всего видео слышится тихий механический гул. Единственный источник света – голая лампочка на шнурке, которая попадает в кадр на седьмой секунде хронометража. Лампочка покрыта копотью, и свет от нее идет потускневший.

Холодно – это понятно по пару изо рта оператора. Для простоты будем обращаться к нему в мужском роде. Ни картинка, ни звук ничем не выдают пола оператора, но давайте начистоту: любой женщине хватит ума не спускаться с включенной камерой в промозглый, темный жуткий подвал.

Камера снимает на высоте всего пары футов от земли. Она продвигается вперед медленно, вздрагивая на каждом шагу. Кажется, будто оператор ползет вперед на коленях. В паре шагов слева – стена из покоцанных, потускневших от возраста кирпичей. Впритык справа – противоположная стена в паутине труб, каждая по паре дюймов в диаметре. Они окрашены разными базовыми цветами, но краска почти везде пооблупилась. Трубы подбираются и убегают от допотопных пропыленных коробов со стрелками и циферблатами.

Впереди коридор уступает залитому темнотой пространству. Там же стена с трубами сворачивает вбок, и пока оператор приближается к этому углу, он держится близ стены, но, словно опасаясь неизвестности, замедляет шаг перед неизбежным поворотом. Теперь мы не только видим, но и слышим его дыхание, тонкое и прерывистое. Он явно напуган.

Дальше – пауза. Ты буквально чувствуешь, как он собирается с духом. Ты буквально слышишь, как он дует в штаны от страха. (Элеанор: Думаю, позже я сам выберу один из этих вариантов. Какой выберет наша мадам Скромность – и так понятно…)

Потом он снова начинает ползти, приближаясь к повороту.

Но вы не переживайте: видео на этом не заканчивается. Это была бы чудовищная досада. Нет, впереди у нас еще добрых тридцать секунд.

Сохранивший, видимо, толику здравого смысла оператор не ныряет за угол резко. Нет, он высовывается миллиметр за миллиметром. Да и как знать, может, он вообще сперва высунул из-за угла одну только камеру: голова отдельно – объектив отдельно. Так бы поступил лично я, и неважно, что я не верю в привидений.

Камере не сразу удается сфокусироваться на плохо освещенном и мутном предмете съемки. В конце концов картина перед нашими глазами вырисовывается. В этот момент ее видит и оператор. Он резко ахает, и камера у него в руках дрожит.

Следующие несколько секунд слышно только механический гул, который, судя по всему, раздается из генератора.

В центре сцены – два человека. Один распростерт на полу, второй – стоит.

Во всяком случае, мне кажется, что на полу – человек. Густая тень скрывает из виду его фигуру. Мы видим руку, ладонь, общие человекоподобные контуры тела – и все. Может, это вообще манекен или пугало. Но все-таки кажется, что это настоящий человек, распростершийся на животе и совершенно неподвижный, и в кадре видно только верхнюю часть его туловища.

А вот у второго человека, как я уже пытался объяснить Бекс, наоборот. Он стоит над телом первого, и камера позволяет увидеть только его ноги. Судя по их позиции, человек отвернут от камеры. Он бос. Его ноги в слабом освещении кажутся совсем черными и… как будто прозрачными. Их видно насквозь, в лучших традициях привидений. Ноги медленно скрываются из виду и появляются снова, как мерцающие огоньки на елке, которые никогда не гаснут до конца и никогда не обретают плотность. Очень неожиданный эффект, от которого сразу становится не по себе.

Опереатор, похоже, того же мнения, потому что он шепчет:

– О боже… вот оно.

Кроме этих четырех слов, он больше ничего не говорит за все время. Его голос – это тишайший шепот, который можно расслышать, только если выкрутить громкость на всю катушку, поэтому вычислить его пол все-таки невозможно – я, по крайней мере, не смог.

Камера заныривает обратно за угол – оператор, наверное, испугался, что его услышали. Правая половина экрана загораживается вертикальным отвесом стены.

А там, дальше в подвале, ноги остаются неподвижны. Они продолжают упрямо и размеренно мигать, то стираясь, то возникая вновь.

Удостоверившись, что он все же не выдал своего присутствия, оператор возвращает камеру в прежнюю позицию, дальше от стены.

Улучив самый подходящий для этого момент, который по достоинству оценили бы даже такие мастера жанра, как Бела Лугоши и Кристофер Ли, фигура в помещении начинает медленно, страшно медленно поворачиваться.

Наш герой, кажется, не сразу догадывается, что ноги меняют положение, по дюймику разворачиваясь в его сторону. Возможно, его глаза, в отличие от объектива, прикованы к фигуре на полу.

Можно точно сказать, когда он замечает происходящее. Целых три секунды камера снимает только дерганые мазки кирпича, труб, морозного дыхания и больше ничего, пока оператор сосредоточенно удирает оттуда.

Камера останавливается, хотя изображение продолжает трястись, и мы видим угол, от которого мы пятимся прочь, задом наперед и, вероятно, ползком на заднице.

Что-то быстро вышмыгивает из-за угла.

Видно только болтающиеся в воздухе инфернально-черные ноги, в то время как это нечто летит на нас.

Оператор не кричит. Его пересохшие голосовые связки издают только хрипы. Как будто они не в состоянии озвучить уместную реакцию и испускают дух, так сказать. Камера дрожит и бьется в конвульсиях, дергается вправо, на мгновение выхватывает беспорядочно проложенные трубы…

На этом видео заканчивается.

Я не упомянул только одного: на протяжении видео звучит еще три слова, помимо «О боже, вот оно». Я бы предположил, что эти три слова были наложены впоследствии, а не прямо во время записи. Они произнесены без особой интонации голосом, похожим на юный женский, с южным акцентом откуда-нибудь из Испании или Италии. Голосом, довольно схожим с голосом Марии Корви. Но это точно не она, любители страшилок, так что не радуйтесь раньше времени.

На первой секунде видео голос говорит:

– Сатанахия.

Ровно на середине видео, на отметке в двадцать две секунды, голос говорит:

– Мания.

И буквально за секунду до окончания записи голос говорит:

– Баракиял.

Бекс ерзает на краешке кровати, потирая голые руки:

– Вот черт. Я вся в мурашках.

Я раздавлен: вон он, идеальный повод для того, чтобы обнять напуганную пьяную девушку. Но нет. Потому что Лоуренс. И рвотные пятна. Жизнь – боль.

– Ну да, – говорю. – Лучшее видео с призраками, что мне доводилось видеть. Отличная работа.

– Стоп, то есть… ты думаешь, это подделка?

Желчь в моем голосе удивляет даже меня.

– Бекс, ты что, забыла, с кем разговариваешь? Нет, ну я не спорю, кого-то это наверняка проведет…

– А эти прозрачные ноги… да это привидение!

– Да боже мой, женщина! Тебе не кажется, что как-то уж все слишком удачно совпало?

– Только давай без этого тона, придурок.

– Все это слишком… как в «Ведьме из Блэр». Когда в самом конце происходит что-то страшное, камера сходит с ума, затемнение, конец.

– Ну, справедливости ради, если бы на меня из-за угла вылетело привидение, мне тоже было бы не до того, чтобы продолжать съемку. Я бы резко потеряла интерес к качеству картинки.

Она так раздражает меня и сбивает с толку. Смешит и разбивает сердце. Пока мы спорим, я заново загружаю видео на свой канал и публикую новости: «Видео вернулось! Кому-нибудь известно происхождение этого хоррора? Пишите на VidInfo@JackSparks.co.uk: [ссылка]».

– Минуточку, – говорит Бекс. – Это же не ты сам снимал?

Я бросаю на нее через плечо сердитый взгляд.

– Я на всякий случай уточняю, – оправдывается она. – Давай посмотрим еще раз!

– Я устал, – говорю я, не поддаваясь импульсу пересматривать с ней видео до рассвета. Делать с ней что угодно до рассвета. Считать загогулины на потолке. Сортировать булавки по размеру.

Она нехотя встает и проходит мимо, вяло переставляя ноги, как лунатик. Дает мне пять на прощание и растворяется в темноте. В комнату, которая вскоре станет или опять моим кабинетом, или домом для очередного бессердечного квартиранта, который будет оставлять повсюду свои колкие записочки.

Я забыл спросить, что она думает об этих «Сатанахии», «Мании» и «Баракияле», но, погуглив, я выясняю, что был прав и все это – имена демонов ада. Ну думать бы сейчас о том, что это хороший повод для разговора с Бекс. Но нет, дважды и трижды нет, нельзя идти на поводу у этого порыва. Нужно отстраниться от Бекс – так будет правильно. Все на земле преходяще, и видит бог, она многое потеряла.

Я достаю из-под стола бутылку виски, из ящика – давнишнюю пачку сигарет и засыпаю в кресле за пересмотром видео.

Только наутро я, кажется, как следует рассмотрел это видео. В Хэллоуин я выпил лишнего и по беспечности смотрел с экрана телефона. Прошлой ночью я выпил лишнего и думал о Бекс. Но утро вечера мудренее, и вот я трезв, хоть мучаюсь сушняком и покрыт хлебными крошками, и видео играет новыми красками. Я думал, что, может, трезвость мысли скажется и на остроте впечатлений, но эффект остается неизменным. Я замечаю все новые детали. Например, очертания двери в дальней стене котельной – вход в старинную шахту лифта. Там есть два небольших окошка, и каждые несколько секунд в них мелькают старинные механизмы. Отсутствие кнопки на стене у лифта указывает на доавтоматическую эпоху – не позже пятидесятых.

План действий таков: первым делом изучить видео вдоль и поперек в поисках улик, выдающих его происхождение, и для этого – отыскать эксперта, который помог бы с анализом. Как бы крут ни был Калвин из Кардиффа, айтишник едва ли способен предложить что-то интересное в этом отношении. Он говорит, что разрешение видео сложно определить, потому что YouTube перекодирует все загруженные видео.

– Но рискну предположить, что снято было не больше нескольких лет назад, скорее на телефон, чем на ручную камеру. Но слишком дерганое, так что сто пудов не GoPro.

Мне не сидится на месте. Паспорт ерзает на столе, так и рвется в бой. Порывом поскорее уехать я отчасти обязан Бекс, которая не прекращает разгуливать по дому в нижнем белье и с закрученными в полотенце волосами. Тогда я пускаюсь в плавание по волнам соцсетей:

«Народ! Расскажите-ка мне, где обитают самые жуткие полтергейсты, но С НАУЧНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ. Любую точку мира. Жгите!»

Поток предложений не прекращается до конца дня. Меня приглашают во все уголки планеты, и я очень скоро убеждаюсь, что в мире существует нереальное количество кружков, посвященных сверхъестественному. Одна такая компания, «Брашов Инкорпорейтед», базируется в Трансильвании и уверяет, что ими найден самый настоящий череп графа Дракулы, захороненный в древних руинах. Принимая во внимание, что граф Дракула – литературный персонаж, я со всем уважением отказываюсь от приглашения приехать и пощупать находку своими руками. Они возражают мне тем, что имели в виду самого Влада Цепеша, реальную историческую личность, который и стал прототипом графа Дракулы Брэма Стокера и которого-де самого звали Дракулой. Тогда я спрашиваю, с какой стати череп реального человека будет интересен тому, кто охотится за сверхъестественным. Переписка заходит в тупик. На что только люди не пойдут ради привлечения внимания – так одержимы популярностью, что голову теряют.

Из Америки мне пишут, что некая группа под названием Паранормальный Голливуд готовится к реконструкции некого Эксперимента Гарольд, который имел место в семидесятых. Я не вникаю в подробности, но суть там такова, что они хотят убедиться, сможет ли человеческий мозг воззвать к жизни привидение. Ну и, разумеется, они хотят, чтобы Джек Спаркс принял участие. Штука вообще довольно любопытная, уж точно кроет череп Дракулы, но какая-то слишком эзотерическая. Повторюсь: не верю я, что человек может без помощи наркотиков навоображать себе призраков. К тому же я тут хочу дать людям шанс убедить меня в существовании настоящих привидений, духов мертвых, а не галлюцинации мозга, так что я желаю лидеру группы Астралу всего наилучшего и открываю очередное письмо…

…которое оказывается угрозой взлома от какого-то хрена по имени Оскар. Оскар такой смельчак, что использует зашифрованный почтовый адрес. С экрана литрами льется желчь: «Только дурак станет писать о том, во что он не верит. Дьявол у тебя повод для шуток? Ты бы лучше задался вопросом, Джек Спаркс, что дьявол думает о тебе. – И наверняка потому, что мама позвала его баиньки, Оскар завершает письмо словами: – Ты обидел многих в хакерском сообществе, Спаркс. Мы тебя ПРИЩУЧИМ».

Оставляя в покое смешных и беспомощных интернет-троллей с их погремушками, никакие приглашения меня не соблазняют. Сплошное «ля-ля-ля, почитайте мой блог», «жу-жу-жу, у меня докторская степень по барабашкам». После многочасовой бомбежки сообщениями от хитровыделанных торгашей и пиарщиков электронных книжек я решаю, что полезнее будет покопаться в косвенных рекомендациях. Я обращаю на них пристальное внимание.

Одно название бросается в глаза чаще остальных.

Гонконгскую квартиру Шерилин Честейн разыскать оказывается непросто, даже имея под рукой адрес и гугл-карты. Не сомневаюсь, что это продуманный ход с ее стороны, так как с ее родом деятельности она должна притягивать больше психов, чем Докинз или даже я. Дважды мне приходится звонить, чтобы уточнить маршрут. Оба раза она дает указания деловитым отрывистым тоном, не разбрасываясь лишними словами.

Точно так же, как видеоролику удалось произвести на меня впечатление отсутствием показухи, Шерилин Честейн привлекла меня тем, что предоставила разрекламировать себя другим. «Тебе стоит пообщаться с SChastainReal, – порекомендовал среди прочих MightieAtom6 из Нью-Джерси. – Она направит тебя в нужное русло и не даст запороть книгу». Ну, спасибо за совет, MightieAtom6, хотя я и сам не позволяю себе допускать ошибок (плюс-минус пара грамм дореабилитационного кокаина).

Сайт у Честейн строгий и выдержанный. В краткой биографии сказано, что она выросла в австралийском городе Перте в семье местного юриста и художницы-француженки. Остальной текст посвящен ее наемной работе в качестве боевого мага. Да, вы не ослышались: боевого мага. Никогда раньше не слышал о боевой магии, но звучит так претенциозно, что нельзя было не разведать поподробнее.

Знойная жара гонконгского лета осталась далеко позади, и в воздухе стоит терпимая прохладца, хотя для меня здесь все равно слишком душно. Я обливаюсь потом, маневрируя по шумным и буйно раскрашенным улочкам, где на прилавках чего только не продается. Каждая улица подчинена своей теме: с улицы, где продают золотых рыбок, можно свернуть на улицу, где продают туфли, а оттуда – на улицу, где продают электронику. Меня окутывают облака ни с чем не сравнимых ароматов, которые встречаются только в Китае и Чайнатаунах по всей планете. С трудом верится, что местные гастрономические точки на открытом воздухе (дай пай дон) теряют свою популярность, ведь они восхитительны. Как это свойственно городам-небоскребам, Гонконг заставляет чувствовать себя мышкой, суетящейся в высоченном лабиринте, но виды, вкусы и запахи стоят этих жертв.

То и дело телефон у меня в руке вибрирует, сообщая об очередном письме в ящике, который я завел для сбора информации о видео. Пока что четыре из десяти таких письма написаны теми, кто утверждает, что снимали его лично они. Это едва ли возможно, если только они все не состояли в одной съемочной команде. Я отвечаю только тем из них, кто звучит наиболее правдоподобно и не оформляет свое признание идиотским интернет-сленгом. С ними я общаюсь осторожно, не говоря ничего конкретного, прошу рассказать мне еще немного и еще немного… и жду, пока они оступятся или просто перестанут отвечать. Я, с одной стороны, не хочу закрывать глаза на потенциально важную информацию, но, с другой, теперь я понимаю, как тяжко детективам иметь дело с полоумными, когда те каются в убийствах, которых не совершали.

Видеоролик разбередил фантазии людей, и моя аудитория в итоге выросла на двенадцать тысяч пользователей. Рассказывая о видео в своих блогах, ребята или описывают его как первую неподдельную запись паранормального явления, или беспощадно изобличают его как фальшивку. Золотой середины нет. Кто-то опрометчиво и нагло заявляет, будто я сам сфабриковал его. Тут, наверное, во многом виноват факт, что ролик впервые возник на моей странице, но это не дает права типам из мусорных изданий вроде CrazyHotBuzz.com писать: «Глупое и явно сфабрикованное видео стало последним тузом, припасенным в рукаве охочего до общественного внимания Джека Спаркса. Мы, во всяком случае, на это надеемся». Можно подумать, мне есть дело до того, что думает обо мне шайка легкомысленных хипстеров. Пусть себе тявкают. (Элеанор: Я писал тебе и Мюррею об этом инциденте, но не получил ответа – так вот пусть наши юристы заставят их СРОЧНО удалить этот пасквиль!)

Я прохожу мимо курительных заведений, и, кажется, одного этого хватит, чтобы провалить тест на наркотики. Я сбрасываю телефонный звонок, и звонящий оставляет голосовое сообщение. Уже третье от Астрала из Паранормального Голливуда с момента моего отказа. Не понимает человек слова «нет». Откуда у него вообще мой номер? Он безостановочно зовет меня пообщаться на том или ином сайте, и в приглашениях с каждым разом сквозит все больше скрытой агрессии. Первое сообщение на автоответчике порадовало слегка хиппарским калифорнийским акцентом: «Я бы советовал как следует обдумать ваше решение. Поверьте мне, Джек, на слово, наш эксперимент не стоит игнорировать». Я хмыкаю под нос и слушаю его последнее сообщение, где он парирует: «Прошу, окажите мне любезность перезвонить, если для вас это не составит большого труда. И раз уж вы отправились с визитом к Шерилин Честейн, поинтересуйтесь у нее заодно, каков статус нашей многоуважаемой группы в паранормальном сообществе. Благодарю».

Что может быть печальнее сердитой учтивости?

Но потом я слушаю следующее сообщение («Похоже, мы съедемся раньше, чем я думала – как насчет следующей недели?») и вздыхаю с облегчением, когда, завернув за угол, обнаруживаю указатель с улицей Шерилин Честейн.

Я снова задумываюсь: чего именно я пытаюсь добиться? Честейн – уважаемая и солидная фигура в «паранормальном сообществе», как выразился Астрал, так что я не прочь выслушать ее мысли насчет аутентичности или неаутентичности видео. Это никогда не помешает. Еще мне интересно, вдруг беседа с ней, какое-то понимание ее деятельности, добавит парочку гипотез в мой УЖАСТИК Спаркса. Пообщавшись с одним из передовых боевых магов мира, не найду ли я третьего возможного объяснения тому, почему люди видят привидений?

Нажатием кнопки Шерилин Честейн впускает меня в подъезд, и я поднимаюсь на седьмой этаж. Она открывает мне дверь и с сомнением на лице морщит нос. С моей-то репутацией, можете возразить вы, правильно делает. Но потом она медленно оттаивает. По иронии судьбы, она немногословна, когда объясняет железобетонные факты, но как только речь заходит о бездоказательной потусторонней тарабарщине, ее не заткнуть.

Говорит она с западноавстралийским акцентом, с легким налетом французского. В свои пятьдесят с небольшим (на глаз) в ней метра полтора роста (без каблуков). Торчащие во все стороны перья фиолетовых волос выдают в ней затянувшуюся фиксацию на Сьюзи Сью[6]. Сложно не представлять ее в роли хоббита, тем более что она окружена артефактами, как будто сошедшими со страниц Толкиена. Она одета в простые джинсы и футболку в тон шевелюре – а жаль, я-то рассчитывал на какую-нибудь мантию, расшитую волшебными символами.

Черепам на ее полках несть числа. В основном они принадлежали животным – собака, кот, вроде какая-то выдра, разные птицы. Увы, ни Дракулы, ни Влада Цепеша, хотя одна человеческая черепушка в галерее все же присутствует.

– Не бойтесь, – говорит Честейн, ставя чашечку китайского чая на столик у дивана, который я увлажняю своим потом. – Я достала это строго по легальным каналам. Наследники были не против.

У нее полно книг, среди которых попадаются такие названия, как «Принцип семи ветров», «Милый адский котел», «Извечное падение человека» и – да, оно самое, уже знакомое нам «Я и Сатана» пера Примо Ди Стефано. Это меня даже удивляет: с каких пор католики и боевые маги – одного поля ягоды? Ди Стефано, без сомнения, захотел бы сровнять это место с землей. Разве Честейн, будучи ведьмой, или кем она себя мнит, не должна испытывать аналогичных чувств по отношению к католическим святыням? Отвечу коротко – нет. Почему – должно проясниться в ходе нашей беседы.

Повсюду стоят штабеля склянок, чаш, флаконов и пробирок. Одни полны мутными жидкостями таких цветов, которые я никогда не встречал в реальной жизни. В других хранятся мертвые (хочется верить) существа, погруженные в сомнительные бальзамы. Классические ведьмовские финтифлюшки. Интерьер же в квартире на удивление спокойный и лишенный готических тонов. Впрочем, Честейн не скрывает, что она просто планирует продавать квартиру.

– Мне нравится переезжать, – признается она.

Договориться о встрече с ней оказалось на редкость легко. Она ответила на мое письмо всего через несколько часов. Понятно, что глава в новой книге Джека Спаркса едва ли повредит ее репутации и, следовательно, ее карьере. Хм, может, приоритеты католиков и боевых магов не так уж и противоположны, если подумать.

Мы размещаемся на ее небольшом, но симпатичном, заросшем зеленью балконе. С него открывается вид на бухту, усыпанную лодками всех мастей, от нищих джонок до яхт миллионеров. Протянулась бледно-голубая лента моря, тронутая лишь стремительной тенью парапланериста, болтающегося под матерчатым желтым крылом параплана. Нет, Честейн не возражает, если я буду курить, она даже ставит передо мной причудливо изогнутую пепельницу, но тут же зажигает палочку с благовониями, чтобы «нейтрализовать воздух». В общем, примерно этим она и занимается по жизни, только в других масштабах.

Вслух я задаюсь вопросом, насколько редко встречаются боевые маги-женщины.

– Мы есть, – отвечает она, развалившись в кресле и закинув ноги на перила балкона. – И зачастую мы круче любого мужика. У нас, видите ли, есть преимущество в виде менструального цикла. Если где-то есть кровь, это наша специализация.

Мне, наверное, не стоит удивляться агрессии в ее тоне, в конце концов, слово «боевой» упомянуто в ее профессии. Когда я пытаюсь вычленить различие между боевыми магами и экзорцистами, она скармливает мне уместную спортивную метафору:

– Если экзорцизм это дзюдо, то боевая магия – джиу-джитсу. – Мне это мало помогает, так что Честейн уточняет: – Экзорцизм формальнее и неторопливее. Скука, короче, если хочешь правду-матку. Ты и сам знаешь, раз писал об этом, да еще так дерзко.

Она замолкает, чтобы оценить мою реакцию. Я молчу, и она спрашивает:

– Что стало с той девочкой? С итальянкой?

Я говорю, что вся история оказалась постановкой. Так что Мария и ее мать наверняка в полном порядке и богаче на пару благословенных католических монет. Честейн мне не верит, и я увожу ее от этой темы:

– Боевая магия равноценна уличным боям: стремительнее и жестче обычной. Ситуация, в которой приходится прибегнуть к боевой магии, не терпит промедления. Действовать нужно напористо и результативно.

Честейн говорит, что они с ее партнершей (боевой партнершей – хотя кто их знает) Фан часто имеют дело с людьми из разных уголков мира, в которых «угодило проклятие».

– Проклятие, как правило, можно снять. Или, например, клиентам часто кажется, что в их доме обитают призраки. Мы постоянно проводим домашние зачистки, избавляем стены от негативной энергии. Ну-ка, не забывай пользоваться пепельницей.

Я машинально стряхиваю пепел. Мое сердце упало на словах «проклятие» и «призраки», а уж при упоминании «негативной энергии» оно вовсе оборвалось. Пристраивая пепельницу у себя на коленях, я спрашиваю:

– Что значит «негативная энергия»?

Но Честейн считает, что слова говорят сами за себя.

– Это энергия, – объясняет она как маленькому, – и она негативная. Люди придумывают сотни имен для окружающих нас явлений. Я вот зову это ци. Негативные события создают дурные ощущения, неуют. Они могут сказываться по-всякому: у человека может испортиться настроение, его может стошнить.

– И что конкретно вы делаете, чтобы очистить дом от… негативной энергии?

Она хватается за подлокотник кресла и выталкивает себя из него. Деревяшка скрипит.

– Ты надолго в городе? Мы выезжаем к клиенту в пятницу на остров Лантау. Я узнаю, может, они не будут против, чтобы и ты к нам присоединился. Есть вещи, которые нужно увидеть собственными глазами. Об этом ведь твоя книга?

Я киваю:

– Она о незашоренном подходе к сверхъестественному.

Она смотрит на меня из-под налитых век, изучает меня.

– Отчего же мне кажется, что ты уже нацепил шоры и забаррикадировался ото всего? Ты заранее сделал выводы.

– Если бы я что-то увидел своими глазами… какое-то неоспоримое доказательство…

Жестом она обрывает меня.

– У тебя это на лице написано. Руки скрещены, напряжение… Ты хочешь побыстрее закончить со мной и переключиться на очередного простофилю.

– И кто из нас заранее делает выводы? – возмущаюсь я. – Я с вами закончу, если вы будете этого заслуживать.

– Ерунда. На дворе эра убежденности, дружок. Все так путано и непредсказуемо, что люди мертвой хваткой цепляются за эти… эти… дрейфующие льдины собственных мнений. Им страшно обнажать свои сомнения, особенно перед самим собой. Это до добра не доведет.

Тут уже я хмыкаю:

– Не доведет до добра? То, что у людей есть свое мнение?

– Люди перестали разговаривать. Они только обмениваются своими убеждениями, как пулеметной очередью. Когда ты последний раз видел, чтоб человек написал в своем блоге: «У меня еще нет мнения по этому поводу, но я сообщу, когда оно у меня появится»?

Выдав эту пылкую речь, она смягчается:

– Но главное, я рада, что ты пришел ко мне в начале этого своего пути.

Не заостряя внимание на ее снисходительном отношении к «этому моему пути», я спрашиваю, почему она так говорит.

– Ты ступил в этот совершенно новый мир с закрытыми глазами и сердцем. Рано или поздно что-то непременно напугает тебя до инфаркта, даже если ты не будешь в это верить. Так что мой тебе совет: научись управляться со своим страхом. Я научилась абстрагироваться, мне это необходимо в работе, но это пришло с опытом и навыком.

Меня подмывает спросить, во сколько мне обойдется такой бесценный совет, но она явно распознает издалека любой сарказм. Тогда я спрашиваю ее мнения по поводу видео. Кажется ли оно ей настоящим? Щекочет ли какие-то, кхм, мистические уголки сознания?

Она признается, что так и не видела запись, надевает очки, защищаясь от солнца, и пристраивает планшет у себя на коленях. Я отвечаю на ее вопрос, как называется ролик на сайте: «Откуда взялось это псевдопаранормальное видео?» Пока она щелкает пальцем по экрану, добираясь до видео, я наблюдаю за парапланеристом, который снижается у берега и кубарем приземляется. Слишком круто зашел на посадку – самоуверенность подвела.

Я дошел до той точки, когда мне даже не нужно смотреть видео вместе с ней. За сорок восемь часов, прошедших с той минуты, как видео вернулось в мою жизнь, я успел выжечь его у себя на подкорке. Я не знаю, сколько раз успел пересмотреть его за шестнадцать часов перелета до Гонконга на командировочные от «Эрубиса». Я выучил каждое движение оператора. Каждый его вдох, каждый скачок камеры, я наблюдал за ним, как пелось в песне группы Police.

И пусть я не слышу начального «Сатанахию», отмечающую экватор «Манию» и финального «Баракияла» (не говоря и об операторском «О боже, вот оно»), я все равно могу догадаться, что именно видит на экране Честейн в каждый конкретный момент. Мысленно я представляю полупрозрачные ноги, как они поворачиваются к камере, и точно знаю, сколько времени у них на это уходит. Когда-нибудь я возьму интервью у того, кто придумал этот грамотный и элегантный спецэффект с угасанием. Даже если ему это и не придется по душе.

Шерилин Честейн (наверное, слишком рано называть ее «Шер»?) смотрит видео молча. Выражение лица не выдает ее мыслей, хотя морщинки на лбу становятся глубже, когда оператор сворачивает за угол и снимает мрачное таинство.

Даже после кульминационного «Баракияла» она молчит. Только делает глубокий вдох, как будто на целых сорок секунд забыла, как это делается. А потом, как я и предполагал, нажимает кнопку воспроизведения заново.

Пока она раз за разом пересматривает видео, я курю сигарету за сигаретой, прикуривая новые от предыдущих, чтобы не расходовать газ в «Зиппо». И зачем только я вернулся к этой гадкой привычке? А, ну да. Бекс.

Наконец Честейн откладывает планшет в сторонку.

– Ага, – изрекает она. – Плохо дело с твоим видео.

Я захожусь кашлем, гашу наполовину недокуренную сигарету в пепельнице и выгибаю бровь:

– Так вы думаете, оно настоящее?

Тоже мне, удивила.

– Не могу утверждать наверняка, – поправляется она. – Да мне это и вредно, знать наверняка. Но в данную секунду… да, думаю, настоящее. Никогда подобного не видала.

– Что наводит вас на мысли о том, что оно настоящее?

Уже задавая этот вопрос, я знаю ответ: она сама верит в эту дребедень, и ее карьера идет в гору, когда другие люди тоже верят в эту дребедень. Как и все без исключения на этой безбожной планете, или врет она, или врут ей.

Честейн успокаивается, поглаживая себя между ключицами.

– У меня дурное предчувствие, Джек, – говорит она, впервые называя меня не «дружком», а по имени.

– А поконкретнее никак нельзя?

Она нервно бросает взгляд на планшет.

– Мне нужно изучить его внимательнее.

– А как насчет трех слов в начале, середине и конце? Не там, где «о боже», а «Сатанахия», «Мания»…

Она смотрит на меня, потом смотрит сквозь, потом – мимо, бог знает что перед собой видя, о чем-то соображая.

– А какое, говоришь, было третье слово? – спрашивает она осторожно, не знаю почему.

– «Баракиял». Как вы думаете, к чему они?

Она опускается с небес на землю и пишет что-то в блокноте.

– Позже поговорим. Пока могу только посоветовать не искать тех, кто его снял. Просто выкинь из головы.

В отдалении накатывает на берег море. Неотвратимой, неукротимой волной.

– Этот ролик – центральное звено всей книги, – говорю я. – Стержень. Стоит мне доказать, что это постановка, и все, что есть в Интернете менее убедительного, рассыплется, как карточный домик.

– Вот что для тебя важно, – замечает она тихонько, снова изучая меня. – Отдернуть занавес и изобличить все вокруг. Ты хочешь, чтобы было, как в «Волшебнике страны Оз». Зачем это тебе, а, Тотошка? Как сам думаешь?

То Скуби-Ду, то теперь вот Тотошка… Почему женщины вечно сравнивают меня с вымышленными псами? Я даже смеюсь на это в голос – практически подвиг, в моем-то состоянии после перелета. Мои мысли путаются и цепляются за другие ее слова.

– Разве так уж плохо быть в чем-то убежденным?

Она забирается в кресло с ногами и прячет их под себя. А эта мисс Честейн на удивление гибкая и вовсе не лишена сексуальной привлекательности.

– А, – восклицает она с энтузиазмом, как будто собирается пуститься в долгий рассказ, и мне становится тревожно. – Слышал когда-нибудь о Роберте Антоне Уилсоне?[7]

– А то. Известный был сатанист.

– Нет, Джек, не он. Ты имеешь в виду Антона ЛаВея[8].

– А вы уходите от вопроса.

Она цокает языком:

– Вот тут ты ошибаешься. Хотя, как знать, может, и нет. А Роберт Антон Уилсон, к твоему сведению, даровал этому миру модельный агностицизм.

Я понятия не имею, что такое этот модельный агностицизм, но чувствую, мне он не понравится. И верно: этот Уилсон, как вкратце объясняет Честейн, заявил, будто человеку вредно всю жизнь цепляться за одну систему верований. Он утверждал, что мы должны быть готовы в любой момент переменить свои убеждения и все мировоззрение. Уилсон как-то охарактеризовал веру как «гибель интеллекта». Я говорю Честейн, что это немного оправдывает его в моих глазах, так как в отношении религии это точно работает.

– Это работает в отношении всего, не исключая и науку, – парирует она, наслаждаясь моими мучениями. – Перефразирую Боба и скажу, что никакую модель Вселенной нельзя ни принимать полностью за истину, ни категорически отрицать.

– Наука надежна, как кремень, уж извините, – возражаю. – А прыгать с кочки на кочку, менять свои убеждения направо и налево – это трусость. Человек должен верить во что-то одно – в науку и только в науку. Потому что наука имеет дело с конкретикой – осязаемым, зримым миром. В отличие от вашего… – я небрежно обвожу рукой безделушки, которые задают тон квартире Честейн, и чувствую, что в ней начинает закипать раздражение.

– А как же бозон Хиггса, – напоминает она. – Разве его можно увидеть или потрогать? – Когда я вынужден уступить ей в этом, она продолжает: – Незрим для глаза. И тем не менее дорогостоящие исследования установили его существование. Квантовая физика, как тебе должно быть известно, давно задается вопросом о роли сознания во Вселенной. Если бы мы бросили столько сил на изучение мира мертвых, сколько бросаем на создание оружия, которое пополняет мир мертвых, мы бы знали гораздо больше о жизни после смерти.

– Смерть есть смерть, мисс Честейн.

– Ты об этом и понятия не имеешь, – говорит она, рывком снимая очки. – Как и я, модельный агностик.

Я закуриваю очередную сигарету. Она раскуривает очередные благовония.

– Так что хотя бы в этом мы с тобой похожи, Джек. Пей чай. Стынет.

– Вы же понимаете, что наука опровергла бы ваше понятие о «позитивной» и «негативной» энергии в два счета, да?

– О, я обожаю науку! – восклицает она, как будто мы сплетничаем о любимой маразматичной тетушке. – Но это лишь обобщение базовых принципов греческой грамматики. Всю эпоху Просвещения мы только и делали, что заново открывали то, что знали еще древние греки. И поскольку Просвещение было так зациклено на греко-римских учениях, целые пласты знаний не были затронуты вообще.

– Пробелы – это естественно. Но когда эти пробелы заполняются, мы расширяем существовавшие до той поры рамки. Это не значит, что… я не знаю, с неба вдруг посыплются вурдалаки и гоблины.

– Ты не можешь этого знать, – полагает она ошибочно. – Наука – это наука, философия – это философия, и они никогда не пересекутся. Я так скажу: науке хорошо удается объяснять мир по частям.

– Ей прекрасно удается объяснять мир и соединять его части воедино.

– Наука редуктивна. Ты берешь вещь и упрощаешь ее. Препарируй овцу сколько угодно – это не поможет тебе создать настоящую овцу. Науке всегда удается объяснить составные части, но она не видит картины целиком.

– Но мы уже сделали овцу, – говорю я, хмурясь от сигаретной головной боли. – Клонировали.

– Не-а, – она убежденно мотает головой. – Это не созидание с нуля. Это не настоящая овца. Это самым буквальным образом копирование уже существующего, созданного… создателем, кем бы он ни оказался.

– Не было никакого Создателя, – возражаю я. – Кроме большого взрыва и эволюции.

– И все-таки, – она хлопает руками себя по ногам, и по ее шее начинает расползаться румянец, – ты не знаешь этого наверняка. Может, бог и есть, может, и нет. Случаи клинической смерти указывают на наличие какой-то жизни после смерти. Но вам, проклятым атеистам, нужно непременно выползти со своими агитками – и мы возвращаемся в эру убежденности. Вы решили, что жизни после смерти нет, потому что это не вписывается в ваше сегодняшнее мировоззрение. И вы даже не понимаете, что это стагнация похлеще Свидетелей Иеговы.

– Мы изучаем доказательства, – говорю я, сильно недовольный сравнением со Свидетелями Иеговы. – И основываясь на них…

– Если что-то бездоказательно, – перебивает она, начиная терять самообладание, – еще не значит, что это автоматически ошибочно. Это значит только то, что наука не может это опровергнуть. Какое бахвальство, заявлять, что все, не доказанное наукой, по определению – выдумка. Вы считаете себя такими всезнайками…

– Вовсе нет, – возражаю я, тоже не на шутку рассердившись. – Но мы не собираемся пускать коту под хвост многовековой прогресс, чтобы всерьез заниматься вашими бреднями из темных веков.

Так мы и препираемся, пока Честейн не испускает вопль, вскидывает руки в воздух и безжизненно опускает их вниз.

– Чудная, видно, будет книга, – замечает она и напоминает мне о Бекс. – Колесишь по планете, ни во что не веришь. Впрочем, я недавно читала книгу об атеизме, написанную верующим христианином. Почему бы и неверующему не написать о вере?

– Что ж, спасибо за разрешение, – говорю я, не в силах сдержать желчь.

Она слабо смеется, и на балкон опускается тишина. Все слова, которыми мы бросались друг в друга, как снарядами, скопились под ногами пожухлыми листьями. Волны продолжают набегать на берег, постоянные и чистые. Можно смело сказать, что Честейн обманула мои ожидания и оказалась отнюдь не какой-то архаичной колдуньей. Не могу сказать, что она мне не нравится. Она сильная личность, тут не поспоришь, но весь этот сомнительный модельный агностицизм как-то не вызывает во мне уважения.

– Ну что, Тотошка, – говорит Шерилин Честейн с небрежной веселостью. – Поедешь с нами в пятницу?

Я говорю, что поеду.

По чистой случайности именно в пятницу я впервые увижу привидение.

Алистер Спаркс: «Далее следует письмо от 4 ноября 2014, написанное Шерилин Честейн ее сестре Элизабет Бакстейбл, криминалистке из Нью-Йорка…»

Лиззи, привет!

Как вы там? Как Дон и детишки?

Надеюсь, вложение в письме не выбросит его в спам. Срочно нужно, чтобы ты взглянула на этот материал.

Джек Спаркс, тот самый скандальный журналист из Британии, приезжал сегодня брать у меня интервью. Как будто мало мне стресса и нервного истощения после всего, что случилось в Лондоне. Но он без конца умолял меня, и в конце концов я согласилась.

Это была странная встреча. Впрочем, он странный персонаж. Во-первых, мы договоривались, что он покажет мне одну видеозапись, а он возьми и достань какую-то бульварную книженцию. Спрашивал, что я о ней думаю…

От него с порога разило перегаром. Я читала про него немного и знала, что он баловался наркотиками, даже написал целую книгу про это. Там, в общем, ясно как день, что человек эмоционально нестабильный. Интервью сначала не заладилось: только мы сели на балконе, как он сказал, что потерял кое-что, и начал ползать вокруг.

Что именно потерял – не признавался. Я насторожилась. Сразу подумала, что дело в наркотиках. Это уже было бы ни в какие ворота, так что я спросила его напрямую, но он божился, что к наркотикам это отношения не имеет.

Он переполошился, обыскал балкон, выглянул вниз, испугался, что уронил это с седьмого этажа в сад. Я знаю хозяйку, так что мы спустились осмотреть территорию. Полчаса спустя Джек так и не нашел того, что искал. Вышел из ванной с опухшими глазами, и я было решила, что он вздумал там смолить, но запаха травки не было. Потом я поняла, что он плакал. Он весь стушевался, сказал, что нашел, что искал, в кармане, о котором забыл. Винил во всем усталость после перелета и объяснил, что ему стыдно, так как это пустяк, который ему очень дорог. Я тогда не знала, что обо всем этом думать, и сейчас не знаю. Долго ли, коротко ли, мы начали интервью.

Лиззи, этот человек живет в Сети. Как только мы вышли на балкон, он первым делом сделал селфи на фоне моря и разослал его по всем социальным сетям. Даже во время интервью он держал телефон под рукой – рядом с пепельницей, на коленях. Каждые тридцать секунд он бросал на него взгляды украдкой. Как для журналиста, слушатель из него никудышный, и он к тому же страдает словоблудием.

Что-то не сходится с этой книгой, которую он пишет, и мне за него страшно. Он может сколько угодно не верить в энергии, но негатив собирается вокруг него тучами. Он защищал свою идеологическую позицию, как лев, а все-таки спрашивал мое мнение о видеозаписи, которую он расследует. Если я такая сумасшедшая, то что ему мое мнение?

Правда, об одном аспекте видео я умолчала. Отчасти потому, что он все равно мне не поверит. Решит, что я промываю ему мозги. Он и так страшно психует из-за этой религиозной книжки.

Так вот, да, книга. Если мои комментарии о видеоролике он записывал на пленку, то книгу он достал только после того, как выключил запись.

Никогда не забуду, как он извлек ее из своей сумки. Сверток серебряной фольги, от которой пахло угольками. Он говорил простодушно, но книгу держал пальцами за уголок, как будто она радиоактивная. Он улыбнулся и сказал, что все это «просто глупая шутка» и «вероятно, пустяки», но в глазах у него читалось совсем иное. Он боялся моей реакции.

Ясное дело, я на него наорала. Велела немедленно убрать это обратно в сумку. Он был обескуражен, и мне пришлось объяснить ему, что нельзя вот так брать и проносить в мой дом непонятные предметы. Я же понятия не имею, что в свертке, может, оно там трижды проклято. Я сказала: «С проклятыми предметами нужно обходиться осторожно, они имеют свойство протекать. Такие материи – это сущий деготь, они так и норовят навредить людям». Он пытался вести себя как ни в чем не бывало, но в штанишки явно наложил. Тогда мы ушли из квартиры, и я отвела его в мастерскую за углом, попутно объясняя, что в надежных лабораторных условиях я могу соблюдать технику безопасности.

По пути он мне рассказал, в чем странность книги. Не стану пересказывать, чтобы не повлиять на беспристрастность твоих впечатлений, скажу только, что я еще больше рассердилась на то, что он без разрешения пронес это в мой дом.

Когда мы вошли в мастерскую, он огляделся, включил репортерский режим и стал заваливать меня вопросами. Я объяснила, что медная сетка на стенах фактически превращает помещение в клетку Фарадея, но он не понял. Забавно, что выдает себя за этакого адепта науки, а кто такой Майкл Фарадей – и не знает!

Книга, которую ты найдешь в прикрепленном pdf-файле, называется «Жертвы сатаны», написана отцом Примо Ди Стефано. Я к ней даже не прикасалась, пока Джек не положил ее в мой герметичный и стерильный смотровой короб, и даже тогда делала это в специальных перчатках. Моя мастерская и так священное место, но лишняя осторожность никогда не повредит. Если эта книга взаправду, то для меня это что-то новенькое. Так что я использовала все меры предосторожности, которые были мне известны.

Перед тем как покинуть Великобританию, Джек поджег книгу и успел сжечь почти половину, но потом передумал и решил обратиться ко мне. Я сунула руки в перчатках в короб и подобрала останки. Джек следил за мной, как ястреб. Хорошо еще, что я умею сохранять самообладание в присутствии клиентов. Клиенты все равно что дети: ты становишься для них маркером того, насколько сильно можно начинать бояться.

Джек начал дергаться и сильно меня отвлекал, так что я отправила его восвояси и сказала, что мы увидимся в пятницу.

Я пишу эти строки после того, как вернулась домой, приняла горячий душ и провела ритуал очищения. У меня пока нет конкретных выводов по поводу книги. Я еще посмотрю на нее сегодня позже вечером, но между тем, пожа-а-а-алуйста, взгляни на файл, в котором ты найдешь фотографии обожженных страниц и обложки, а также сохранившиеся страницы из середины. Мне очень интересно твое мнение.

Хотела бы я думать, что его кто-то разыгрывает, может, хочет преподать урок, но мое чутье говорит, что лучше бы этой книги не существовало. В сочетании с видео – очень нехорошие симптомы.

Надеюсь, я могу как-нибудь помочь Джеку. Мои нынешние клиенты, Лэны, сначала не хотели, чтобы он присоединялся к нам в пятницу, но мы предложили им денег, и они согласились.

Может, если он увидит нас с Фан за работой, он научится шире смотреть на вещи. Может, он поймет, что он идет по тупиковому и разрушительному пути. Вдруг еще не поздно и он успеет свернуть с него.

Но если честно… Он даже не представляет, насколько он влип.

Всех люблю.

Ш.

Глава 5

Мы с Шерилин Честейн несемся по длинному коридору, синхронно переставляя гудящие от бега ноги.

– Дух понимает, что в ловушке, – бросает она на бегу. – Он будет скрываться, сколько получится, но не может прятаться вечно.

Слева от нас тянется ряд стилизованных прямоугольных иллюминаторов, за которыми взгляду открываются красоты побережья острова Лантау и разнообразие лодок на пристани. Увы, нам сейчас не до красот, ведь нужно ловить привидение.

Ну, то есть это Честейн и Фан нужно ловить привидение. Мне-то гораздо любопытнее наблюдать за напарницами, которые изображают охоту на воображаемого зверька, чтобы угодить клиенту. Я нисколько не погрешу против истины, если скажу, что дамы разводят много шума из ничего.

Я всегда знал, что в процессе написания книги мне придется посетить дом с привидениями. Это же само собой разумеется! Единственное, чего я не ожидал, – что этот дом будет плавучим. Да и, если честно, я вообще не думал, что поездка в Гонконг кардинально изменит мои взгляды на сверхъестественное.

Честейн указывает пальцем в пол:

– Остался последний ярус. Фан, запечатывай.

Она шмыгает в боковую дверь, за которой оказывается ведущая вниз лестница. Я – за ней, из спортивного интереса перескакивая через две ступеньки. Фан остается на пороге и с сосредоточенной миной на лице проводит ритуал запечатывания двери. Юная китаянка, которой едва ли исполнилось двадцать, ведет себя так, будто занимается этим лет сто, не меньше.

Я влетаю в ближайшую дверь, и меня застает врасплох тревожный резонирующий окрик Честейн:

– Джек!

Передо мной – длинный коридор, протянувшийся по всему подбрюшью судна. Честейн вертит головой, словно следит взглядом за чем-то, что движется по коридору в мою сторону.

Резкий ветер обжигает мне лицо и треплет волосы.

Честейн командирским тоном приказывает:

– Ложись!

Ну и что ты будешь делать? Если ты атеист, а ненормальный боевой маг приказывает тебе сделать то-то и то-то, чтобы избежать столкновения с полтергейстом на гонконгском плавучем доме, что конкретно прикажете делать в такой ситуации?

Отмотаем на пару часов назад. Лэны сильно недовольны Шерилин Честейн. Их так и распирает от неприязни и подозрительности. Любопытно. Правда, обедать в их компании становится из-за этого очень неуютно.

Лэны, Честейн, Фан и я обедаем на летней веранде тайского ресторана при отеле «Дискавери Бэй» на Лантау. Погода стоит изумительная, только ветреная. То и дело сильный порыв вынуждает нас хвататься за скатерть и бокалы, чтобы их не сдуло со стола. Это занятие объединяет нас, и если не топит лед между нами, то хоть подогревает на пару градусов. Фан – это отдельный разговор. Она даже не пытается располагать к себе: сидит себе в своем черном худи и ботинках с железными набивками, в которых веса больше, чем в самой девчонке. С прямой спиной и строгим видом она носит ложку с супом от тарелки ко рту и наблюдает за птицами одними глазами, не вращая головой. Не исключаю, что на самом деле она из этих жутковатых прогрессивных роботов, которые вот-вот заменят живых людей.

Самый большой из прибрежных островов Гонконга, Лантау может похвастаться пейзажем, который делает все возможное, чтобы отвлечь меня от разговора и дикого похмелья. Тут столько зелени – совсем не то что в городе. В горах там и сям торчат ввысь высокие здания. Полумесяц пляжа вытянут так, чтобы купальщики вдоволь налюбовались пейзажем. Безбрежное лохматое море покрыто мириадами пульсирующих алмазов. Так никогда и не подумаешь, что здесь, в бухте, стоит судно, которое якобы протащило семью Гуйрэна и Цзяо Лэн через сущий ад.

Зеленое карри изумительно смотрится на фотографии, которой я хочу поделиться с подписчиками, но аппетита нет. В мое оправдание, это были сложные три дня. Я почти не сомкнул глаз. Вчера, например, я свернул с протоптанной дорожки и заглянул в тусовочный район Ваньчай. Там улицы были уже, темнее и привлекательнее. Торговые точки уже закрылись на ночь, но в барах люди со знанием дела ввергали себя в забытье. Я смутно припоминаю, как одобрительно присвистывали наблюдатели, когда мне в рот прямо из бутылок лилась текила и трипл-сек под музыку «гангнэм стайл». Немудрено, что сегодня ко мне холодным потом липнет всякий ужас.

Кстати, я продвинулся в расследовании по видео. На этой неделе стало очевидно, что мои интернетные ищейки – великая неумытая масса фанатов Спаркса – не знают и вряд ли узнают, откуда оно взялось. Я к тому же убедился, что единственные сайты, заинтересованные в том, чтобы помочь мне с детальным анализом, адепты сверхъествественного, и, следовательно, веры им быть не может. Так что в среду с утра, еще не протрезвев, я решил взять дело под собственный контроль. Я пересматривал видео снова и снова, бился над каждым пикселем, и, наконец, на пятьдесят шестом просмотре я заметил нечто, чего никто раньше не замечал. Нечто, что появляется, только когда оператор опускает камеру и на мгновение захватывает нижнюю часть стены.

Видно только кусочек, но и его хватает, чтобы понять: в стену вмонтирована розетка. Две вертикальные щели с полукруглым отверстием под ними, как рот на маленькой удивленной мордочке. Это значит, видео было снято в Северной Америке. Или в Канаде. Или даже в Мексике. Что, конечно, не так сильно сужает зону поиска, как хотелось бы надеяться, но теперь, дамы и господа, у меня есть конкретный континент.

Лед тронулся…

Лэны – пара красивых от природы людей, на которых сказалась пережитая травма.

Кожа вокруг их глаз темнее и мешковатее, чем полагается людям тридцати с чем-то лет, даже со скидкой на безумный рабочий ритм китайцев, и они часто отрешенно смотрят в пространство. Левая рука Гуйрэна перехвачена повязкой, и он перекусывает обезболивающими между блюдами. Наученный шарлатанками Марией Корви и Мадделеной, я бдительно высматриваю признаки того, что Лэны тоже окажутся артистами, нанятыми, чтобы выставить Честейн в выгодном свете. Но их недовольство Честейн противоречит этой теории. Интересно, уложатся ли результаты сегодняшнего эксперимента в мою нынешнюю версию УЖАСТИКА Спаркса? Обманывают Лэны, обмануты или что-то третье?

Сначала они были против присутствия репортера. Но, услышав мое имя, передумали: как выяснилось, они читали мои книги и пришли от них в восторг. В прямом интервью мне было отказано, но мы договорились, чтобы свою историю они все-таки рассказали, убив таким образом двух зайцев: ввести меня в курс дела и убедиться, что все присутствующие сходятся во мнении на происходящее.

Честейн облачена в неброский деловой костюм, волосы не менее фиолетового, чем вчера, цвета гладко зализаны назад. Даже продвинутым боевым магам приходится прогибаться под корпоративные стандарты, чтобы внушать клиентам доверие. Она бегло говорит с Лэнами на кантонском диалекте, а Фан переводит мне, пропуская, правда, мимо ушей мои просьбы повторить или уточнить. Короче, я ей не нравлюсь. Я заговорил с ней было о рок-музыке в надежде найти общий язык, но она слушает какой-то дурацкий скандинавский металл. Группы с невнятными шипастыми логотипами.

В сентябре Гуйрэн и Цзяо «устали платить за аренду» (ах вы ж бедненькие) и решили построить собственный плавучий дом. Несмотря на высокую стоимость содержания и периодические тайфуны, дома-лодки – вполне популярное и адекватное для Гонконга жилье, поэтому бухты по всему региону утыканы флотилиями таких домов. Конечно, чем больше при тебе деньжат, тем адекватнее это покажется.

Чета въехала в новый дом тридцатого сентября – оба утверждают, что это был благоприятный день для переезда. Грешным делом можно даже подумать, что все эти астрологические фокусы – пустая брехня. Мечта Лэнов жить «спокойной гармоничной жизнью», отдохнуть от рабочего стресса, накопленного на должностях финансовых директоров в одной из крупнейших гонконгских медиакомпаний, затрещала по швам, стоило только им поселиться в новом доме.

На третью ночь Гуйрэн проснулся от звука шагов.

– Будто кто-то постоянно ходил кругами, – рассказывает он. – Я не стал будить Цзяо и детей. Я встал, вооружился фонарем и пошел на звук шагов. Я шел, пока не поднялся к капитанской рубке, которую мы оборудовали под гостиную – все равно мы заводим мотор только тогда, когда что-то подлежит ремонту. Я вошел, и шаги стихли. Слышно было только ветер и шум воды за бортом. Я сразу заметил наши с Цзяо компьютеры – они стоят друг возле друга в центре комнаты. Они работали, хотя мы их выключали. На обоих мониторах было открыто окно с видео полыхающего огня на весь экран.

Крепко стиснув в руке фонарь, Гуйрэн обыскал судно от руля до кормы, но не нашел никого и ничего. Решив, что к ним вломились хулиганы, он поменял в доме замки, а Цзяо сказал, что те просто стали барахлить. Не знаю, зачем он решил обманывать жену. Это не женщина, а пиранья, – я бы не моргнув глазом натравил ее на любого грабителя.

Однако долго сохранить секрет Гуйрэну не удалось. На следующую ночь после замены замков шаги вернулись и на этот раз стали ближе к спальне. Они разбудили Цзяо и младшую из трех их дочек, Бо. Гуйрэн запер семью в одной из спален и сам отправился на обыск.

– В ту ночь, – говорит он, – я увидел лицо в пожаре на экранах. Контур, передернутый безмолвным криком. Лицо металось от одного монитора к другому, будто загнанное.

Тут начали кричать дети. По словам Цзяо, на них набросилась некая неведомая сила. Мать говорит, что пыталась защищать их, но «как отбиваться от воздуха»?

– У девочек остались синяки и царапины, – говорит Гуйрэн. – Я-то сначала думал, дурак, что они сами довели себя до истерики взаперти, перепугались на пустом месте и поушибали сами себя. Но все-таки я перевез их в городскую квартиру, а на яхте остался сам. Я намеревался добраться до истины.

Гуйрэн зациклился на мысли о том, что взломщики могут не остановиться на начатом и перейти к похищениям и требованиям выкупа. Он даже приставил телохранителей дежурить возле его семьи. А однажды ночью на яхте произошло такое, что заставило его обратиться к Шерилин Честейн.

– Опять вернулись шаги, на этот раз тяжелее и быстрее. Этот человек бегал по всей яхте как оголтелый. Все аж тряслось, как будто он врезался в стены. Я слышал, как вещи падали и разбивались.

На этот раз Гуйрэн вооружился не одним только фонариком. Он отказался сообщать, что конкретно избрал в качестве оружия, из-за строгости местных законов, но вы сами можете додумать.

– Я крался по коридору с правого борта. Пол был усыпан стеклом – кто-то сорвал со стены нашу семейную фотографию и швырнул ее оземь. Чуть дальше видно было, как в рубке горят мониторы. Что-то помчалось на меня через весь коридор, вместе с шагами. Я не знаю, как правильно это описать… Облако дыма, зависшее над землей. Густое облако, бьющееся в истерике. Тогда-то я и понял, что имею дело… с чем-то первородным. И вдруг оно оказалось вокруг меня, как вихрь, оно кричало, кружило меня, швыряло об стены. Я был вне себя от страха. Мне удалось вырваться, и я спрыгнул за борт в воду. Ледяная вода в четыре утра чуть не доконала меня. У меня оказалась переломана рука в трех местах, и я даже не знаю – это от атаки призрака или от падения в воду.

История звучит убедительно, но что из этого произошло на самом деле? Я бы на его месте заподозрил совсем другое, лежащее на поверхности и очень трагичное… Но когда на работе Гуйрэну посоветовали обратиться к Шерилин Честейн, австралийка стала диктовать свою версию событий.

Две недели назад Честейн и Фан поднялись на борт дома, чтобы оценить ситуацию. Честейн зафиксировала постороннее присутствие на яхте и вернулась на следующий день, чтобы избавиться от него. Напарницы ушли с чувством выполненного долга, но, очевидно, они заблуждались.

Пять ночей назад шаловливые ночные шаги совершили грандиозное возвращение. Дети в ту ночь слегли с отравлением, а Цзяо мучили чудовищные головные боли. Гуйрэн пришел в негодование и в очередной раз отправился на звук шагов. Опять с мониторов на него смотрело лицо из пожара и с криком металось с компьютера на компьютер. И опять в его отсутствие дух напал на детей, на этот раз отшвырнув Бо к стене так, что у девочки было сотрясение. Семья бросилась спасаться с судна бегством, но средняя их дочь Мэй-Хуа вскрикнула и свалилась в воду, чудом не угодив на швартовочный столб. Гуйрэн прыгнул следом и спас девочку, но все были глубоко потрясены случившимся и теперь живут в городе.

– Нередкое явление, – комментирует Честейн возвращение духа, когда все мы уходим из ресторана и идем по изгибу пляжа к бухте. При всей ее невозмутимости чувствуется, что неудача потрясла и ее. К концу обеда ей удалось убедить Лэнов а) не подавать на нее в суд и б) что она непременно завершит начатое и не возьмет с них больше ни цента. Она явно была на волоске.

– В девяти случаях из десяти я пытаюсь для начала договориться с духом, – объясняет она. – И в девяти случаях из десяти это работает. Но бывает, иногда кажется, что вы достигли взаимопонимания, а на самом деле – нет.

Недопонимание, по мнению Честейн, состоит вот в чем: ей показалось, будто дух согласился покинуть мир живых, когда на самом деле у него были другие планы. С моей же точки зрения непонимание в том, что никакого потустороннего духа не существовало изначально.

С типичной расплывчатостью Честейн говорит, что дух «по какой-то причине заперт здесь, на земле».

– Мне лично не удалось установить, имеем мы дело с человеческим духом или демоном.

– Куда вам, – подкалываю я, – со всеми вашими моделями.

Но она так сильно переживает, что вместо колкого комментария я получаю в ответ только сердитый взгляд.

– Может, ему только кажется, что он заперт. В любом случае он эмоционально привязан к земной жизни. И наша цель – помочь ему пройти дальше.

Ее лицо каменеет, когда я спрашиваю, что она намерена делать, если дух откажется играть по ее правилам.

– Будем решать проблемы по мере поступления, – говорит она и меняет тему.

Честейн и впрямь умеет создать эффектную мелодраму.

Шерилин Честейн стоит на палубе Лэнов, и ветер дует ей в лицо. Она погружена в глубокую задумчивость, вытянув руки, как будто делает гимнастику тай-чи.

Судно, название которого можно перевести как «Хорошая жизнь», совершенно бомбическое. Сто двадцать лоснящихся футов фибергласа. Белоснежная ракета, прекраснее которой вы не видели. Я даже не могу себя заставить отвести взгляд и посмотреть на сотни других, недостойных, лодок, скопившихся вокруг, – слишком разителен контраст.

Фан объясняет Лэнам действия Честейн. Они никак не реагируют, ибо видят это уже не в первый раз. Потом Фан объясняет еще раз, уже мне, что маг «экстрасенсорно опечатывает наружное пространство палубы». Я киваю, изображая уважение.

У меня вибрирует телефон. Я отклоняю очередной звонок от Астрала и спрашиваю Фан, маг ли она сама.

– У меня есть способности, которые кто-то может назвать магическими. В частности, удаленный обзор, которой позволяет мне видеть любое место на большом расстоянии. После нашего первого визита я использовала эту способность, чтобы проверить, сделали ли мы все, что от нас требовалось.

– То есть пользоваться этим ты не умеешь, – говорю я с простодушной улыбкой.

Фан не улыбается в ответ.

Мы спускаемся в каюту, и наступает время ловить привидения. Фан остается на мостике с Лэнами, чтобы держать их в курсе событий (с Честейн они переговариваются по блютус-гарнитурам) и защитить их, если дух снова начнет проявлять агрессию. Мы с Честейн бежим по коридору, и я успеваю заметить, что семейную фотографию уже повесили на место и вставили в новую рамку. Маг вооружается аэрозольным баллоном и мимоходом объясняет, что во флаконе – ипомея, «корень Иоанна Завоевателя».

– Идеален для моментальных загородительных заклинаний.

– Где вы это достали?

– Из-под полы.

Я не скрою, что дрожу от волнения, пока мы крадемся по яхте, разве что потому, что это напоминает мне о временах, когда мы с братом играли в охотников за привидениями в лесу за нашим домом в Саффолке, еще до того, как мы возненавидели друг друга. Мы играли при свете дня, потому что по темноте нас туда не пускали. Уже в детстве я считал привидений предметом для забавы, а не тем, чего нужно бояться. Однажды Алистер запер меня в кромешной тьме в чулане посреди нашего дома. А я стоял там и тихонько посмеивался себе под нос, пока он не выпустил меня с разочарованным видом[9]. А сегодня что? Мой брат даже не отвечает на мои письма. Я всю неделю пытаюсь до него достучаться, чтобы выйти на его приятеля, который мог бы помочь мне в расследовании, а в ответ – тишина. Увы и ах.

Держа аэрозоль над головой, Честейн сообщает, что мы уже близко. Она утверждает, что слышит шаги, но единственные шаги, которые слышу я, – наши собственные. Напоминает чудовищные интерактивные театральные представления, которые устраивают в пустых многоуровневых парковках и складах. Один посредственный актер водит вас за собой под видом какого-нибудь, например, моряка, пока вы не наткнетесь на группу сомнительных зомби или инопланетян. Дурманящее варево из фальши и неловкости.

Это место похоже на опрятный выставочный дом или, тогда уже, выставочную яхту. Мы минуем столовую и дорого оборудованную в морском стиле кухню. Краем глаза я замечаю роскошные спальни и небольшой домашний кинотеатр. Ничто на этой яхте не внушает ужаса, но Честейн делает свою работу с тем же усердием, какого удостоился бы и подлунный готический особняк на вершине скалы.

– Выхода нет, – обращается она к воздуху. – Мне жаль, но тебе пора уходить. Давай не будем ничего усложнять.

Она ведет себя как полицейский переговорщик, отговаривающий ошалевшего подростка сигать с крыши магазина. Я так и вижу, как она воображает каждое произнесенное ею слово напечатанным на страницах моей книги. Шерилин Честейн: боевой маг, которому не все равно. А тысячи гонконгских долларов она берет исключительно для покрытия расходов, конечно же.

Честейн задерживается в одной из комнат отдыха. Диван, два кресла-мешка, и больше ничего. Чистые белые стены. Все по фэн-шую. Она указывает в угол под потолком:

– Чуешь?

Я делаю вид, что изо всех сил пытаюсь, но не понимаю, что делаю.

– Хренова туча негативной энергии, – поясняет она. – Заметил, как похолодало?

Я оглядываюсь, вижу настежь открытый продолговатый иллюминатор, который впускает свежий ветер.

Я вздыхаю:

– Ага.

– Ты слышал меня? – спрашивает Честейн у угла. – Твое время вышло. Больше незачем оставаться в этом мире.

Она ждет ответа в тишине, только волны плещутся и шлепают за бортом. Расклад, в общем, такой: Честейн услышит ответ духа, а я – нет. Потому что у нее есть дар, а у меня – нет. Это краеугольный камень, на котором выстроена вся паразитирующая империя бабок-шептуний, медиумов и магов. «Мы особенные, вы не сможете справиться без нас, мы нужны вам».

– Я хочу помочь тебе, – заявляет Честейн. – Но тебе нельзя больше здесь оставаться.

Я как будто слушаю телефонный разговор с одной стороны провода. Она снова молчит, выслушивая ответ.

– Разумеется, у тебя есть выбор, – возражает она. – Почему ты думаешь… Нет, погоди! – Она срывается с места, а призрак, вероятно, порывается уйти. – Вернись!

И мы снова бежим туда, откуда пришли. Двери и иллюминаторы сливаются в общий фон. Честейн командует Фан оставить Лэнов и перекрыть духу пути отступления, так как он направился в рубку.

Люди, которые то ли сознательно, то ли волей случая так и не выросли из детских игр в саффолдском лесу, продолжают суетиться и наводить панику. Честейн загоняет духа в угол и призывает его одуматься. Дух не хочет и снова убегает. Мы тратим на это много времени и аэрозоля, разъедая новую дыру в озоновом слое.

Честейн и Фан накладывают «загородительные заклинания» на каждую дверь, которую мы пробегаем. У духа заканчиваются пути к отступлению, он как барсук в ловушке, которого мы загнали на самый нижний уровень.

Вот тогда-то Честейн и кричит мне: «Джек!» – когда я в растерянности вваливаюсь в коридор. Она уставилась на что-то, что вроде как движется в мою сторону, и внезапный порыв ветра налетает на меня.

– Назад! – приказывает она.

Так что прикажете делать?

Вы, наверное, догадались, что у меня нет ни малейшего намерения подчиняться ее приказам.

Что-то перекрывает мне кислород, и я заваливаюсь назад.

Перед глазами плывет.

Тут я чувствую верткие сухие пальцы у себя на загривке.

Это Фан. Она схватила меня за шиворот и тащит к себе. Лично мне кажется, что можно было бы сделать это и понежнее. Она даже не утруждается посмотреть на меня, когда мы отстраняемся друг от друга, а псевдопривидение уплывает мимо.

– Фух, – говорю я, поправляя воротник. – Еле пронесло. Как я могу отблагодарить…

Но Фан и Честейн уже пустились вдогонку и исчезают за углом. Я стою на месте, прислонившись к стене, взмокнув от такой пробежки.

Я заглядываю в сияющую чистотой ванную комнату и выплескиваю на лицо две пригоршни ледяной воды, вытираясь божественно пушистым полотенцем. Из подсвеченного лампочками зеркала на меня смотрит невыспавшийся, изнеможденный, но чертовски привлекательный парень.

Но погодите. Тут что-то еще.

Что-то на заднем плане, движется за моей спиной.

Я начинаю вглядываться в задний план отражения, и мое собственное лицо расплывается в зеркале от смены фокуса.

Облако дыма. То самое густое облако. Таковы мои первые постыдные мысли.

Оно зависло в воздухе у противоположной стены, рядом с ванной. Не больше праздничного шарика, оно напоминает собой пухлый серый пузырь («облако дыма, облако дыма», – шепчет противный голос в моей голове), волнистый по краям. Сгусток такой плотный, что сквозь него не видно кафеля на стене. Меня особенно нервирует, что оно пульсирует и дрожит, как мультяшная кастрюля.

Я вам прямо скажу: Теру бы обделался.

Я моргаю, часто и много.

Облако темнеет, будто в него впрыснули чернил, и плывет ко мне. В моей голове крутятся россказни Гуйрэна Лэна: «Вдруг оно оказалось вокруг меня, как вихрь, оно кричало, кружило меня, швыряло об стены…»

Одержимый желанием увидеть это нечто воочию, я отрываю взгляд от зеркала и поворачиваюсь.

Я в ванной один.

Я смеюсь про себя и понимаю: просто что-то прилипло к зеркалу, может, банальная пена для бритья. Только зеркало чистое. Я внимательно изучаю комнату в отражении, будто жду, что облако снова появится. Но оно не появляется.

Чувствуя себя глупо, я выхожу в коридор. И сразу слышу звонкий зов Честейн, хотя не вижу, где она:

– Джек? Джек! Где ты?

Разрумянившаяся, она выруливает из-за угла. Ее щеки теперь гармонируют с волосами. Она замечает меня у двери ванной, видит мою позу, и в тот момент, когда рядом с ней возникает Фан, спрашивает:

– Все в порядке?

Простого «да» ей мало, и она осматривает меня рентгеновским взором.

– Ты что-то видел?

Я думаю, как ей на это ответить. Меньше всего я хочу обсуждать случившееся с психичкой, вооруженной спреем с травками.

– Оно там? – рявкает Фан. Я не успеваю ответить, а она уже поворачивается к Честейн: – Оно там. – И они отстраняют меня от двери, чтобы пройти самим.

– Ты с нами или как, Джек? – спрашивает, задержавшись в дверях, Честейн. – Определяйся!

И я возвращаюсь в ванную. Фан запечатывает спреем дверь (как это вообще работает, если привидения проходят сквозь стены?), после чего они с Честейн осматривают комнату, присев на корточки, как пара борцов перед сигналом рефери. Тюфяк во мне непроизвольно поглядывает в зеркало, где отражаемся только мы трое.

– И вы что же, реально слышите, как оно говорит? – спрашиваю я.

– Мы ощущаем… отчетливое присутствие… чувства, намерения, нужды, – рассеянно отвечает Честейн. – Как будто кто-то говорит с тобой… через окна с двойными стеклами.

– И вы слышите это своими ушами?

– Мы слышим это своим разумом, Тотошка, который предварительно надо распахнуть. – Она дает сигнал Фан и церемонно протягивает руку в сторону ванны.

– Попался, – говорит Честейн воздуху над ванной. – Извиняй, дружок.

Фан извлекает ярко-красный стеклянный флакон с пробкой в форме лампочки, как в пузырьках с полок Шер. Позже я узнаю, что во флаконе содержится два опилка шотландского обсидиана, соль и букет трав и пряностей. Непробиваемой стойкости Честейн в отказе разглашать состав этих трав позавидовал бы и полковник Сандерс[10].

Фан вручает флакон Честейн, та откупоривает его и демонстрирует перед ванной.

– Залезай, – повелевает она. – Потом решим, что с тобой делать.

Мы все не сводим с ванны глаз.

Яхта кряхтит. Чуть покачивается.

– Ну же, – поторапливает Честейн. – Не заставляй меня проводить ритуал заключения. Ты чуть не убил ребенка. – Она сует бутылку настойчивее. – Полезай.

– Оно что-нибудь отвечает в ответ? – шепчу я. – Ощущаете вы его чувства, намерения и вот это все?

Она бросает на меня недовольный взгляд:

– Уймись, Джек. Внизу все равно не ловит.

Я все-таки пробую напоследок обновить страницу еще разок и прячу телефон в карман. Честейн начинает ритуал, произнося тягучие и зловещие слова на латыни. Всего после нескольких строк она удовлетворенно кивает, видно, обнаружив, что незримое существо снова пришло в движение. Я слышу шаги, но это только шаги Фан. Я воображаю, как бесформенное облако всасывается в горлышко бутылки. Ниточки, узелки, как легко ими прельститься.

Честейн всаживает пробку в стеклянное горлышко.

– Дело сделано, – тихо подытоживает она. Они с Фан не дают друг другу пять. Что-то подсказывает мне, Фан не любитель подобных фамильярностей. Никто не ликует. Атмосфера стоит подавленная.

– Все же хорошо кончилось, да? – подсказываю я бодро.

Тоном, уместным для похоронной процессии, Честейн отвечает:

– Испытываешь смешанные чувства, Джек, когда приходится запирать живую сущность подобным образом. Объясню подробнее наверху? – Она кивает Фан и поднимает глаза к потолку. – Пойдемте, обрадуем их.

Шерилин Честейн в гневе ставит передо мной красный флакон с духом. Ее лицо мрачнее тучи.

– Знаешь что, петух самовлюбленный, с меня довольно. Давай-ка посмотрим, насколько прочны твои убеждения на самом деле.

Совру, если скажу, что наше финальное интервью прошло как по маслу.

Отмотаем назад. Когда Лэны успокоились и поверили, что дух покидает их дом во флаконе старой ведьмы, они отозвали иск и остались жить долго и счастливо у себя на яхте. Мы с Шер договариваемся о дополнительном интервью, чтобы обсудить случившееся. Фан растворяется в толпе зевак на пристани, даже не попрощавшись, – не то чтобы меня это разочаровывает.

Мы устраиваемся в пляжном баре с очаровательным названием «О-ля-ля». На этот раз Честейн кладет рядом с моим диктофоном свой. Ее паранойя меня ничуть не смущает, мне-то скрывать нечего. Первые бокалы осушаются быстро, даже слишком. Это мы готовимся к очередному раунду идеологической схватки.

Я рассказываю Честейн об УЖАСТИКе Спаркса и ставлю ее в известность, что сегодня не произошло ничего такого, что заставило бы меня добавить в список третий пункт. Слишком уж ладно и складно проходит ее общение с духами: только она их слышит, только она чувствует их присутствие… Тут либо Лэны врут, а она совсем наивна, либо она – прожженная аферистка и врет наивным людям. Или обе стороны водят друг друга за нос в негласном, взаимовыгодном унисоне лжи. Одно хорошо: я ни разу не ощущал себя героем «Шоу Трумана», попавшим на отрепетированное театральное представление.

Честейн перестает меня слушать уже на «аферистке». На скулах у нее начинают ходить желваки.

– Твой разум был закрыт с самого начала, – цедит она, постукивая себя по виску для наглядности. – Ты даже не представляешь, какой ты чудовищный нарцисс.

– Мне часто это говорят. Обычно британцы – они вообще склонны ненавидеть уверенность в себе. От австралийки я ожидал большего. Тем более с французскими корнями.

– О, тебе только кажется, что ты «уверен в себе», – не остается в долгу она. – Нет-нет, дружок. Читала я твои так называемые репортажи. Ты хоть сам-то понимаешь, как часто ты используешь слова «мое», «мне» и «я»? И не только в письменной речи.

Я предпринимаю попытку вернуться к разговору о ее работе, а не о моей, но не тут-то было.

– Тебе знакомо имя Алистер Кроули?[11] – спрашивает она и ждет ответа. Я неуверенно киваю, и она продолжает: – Вот кто знал силу эго. Он как-то провел эксперимент, в ходе которого он и другие участники должны были резать себя каждый раз, когда произносили слово «я» и его вариации. – Она подзывает официанта, заказывает выпить – только себе – и вперивает в меня свой взгляд: – Почему бы и тебе не последовать по его стопам, а, Джек?

– А что плохого в слове «я»? Что плохого в том, чтобы выражать свою индивидуальность и мнение? И кстати, разве Кроули не погряз в собственном эго и гедонизме? Его же называли «Великим Зверем», не так ли? С какой бы стати ему вообще проводить такие эксперименты?

Она отвечает:

– Кроули хватало ума, чтобы попытаться обуздать свое непомерное эго. Он знал цену равновесию. Разумные люди, – говорит она подчеркнуто, – знают цену равновесию.

Мне становится скучно, и я спрашиваю:

– Вы когда-нибудь видели привидение своими глазами?

– А ты, Джек?

Я хочу напомнить, что я первый спросил, но, поскольку я взрослый человек, отвечаю:

– Допустим, мне показалось, как что-то промелькнуло в отражении зеркала в ванной, но я был очень уставшим.

Она торжествующе сияет.

– Не было ли это случайно похоже на клуб дыма?

– Сейчас ваша очередь отвечать.

За спиной Честейн солнце садится над островом Лантау и нашими растоптанными отношениями.

– Все-то тебе нужно увидеть своими глазами, Джек. Ученый ум требует доказательств, и если их нет, значит, ничего не существует. И ведь даже когда тебе подвернется доказательство, ты заметешь его под ковер. Почему бы и нет? Оно же не вписывается в удобные рамки.

– Иными словами – нет. Вы никогда не видели привидение своими глазами.

– Ой, закройся уже.

Слова вырываются из нее с сильным австралийским прононсом. Прелестно.

– Я все думал о ваших словах, – говорю. – Про этого Роберта Антона Уоткинса…

Она раздувает ноздри:

– Уилсона. Роберта Антона Уилсона.

– Короче, вы топите за его псевдофилософию, дескать, любые убеждения – лишь временные модели, и в то же время вы идентифицируете себя как боевого мага. Лэны и иже с ними, у кого денег больше, чем мозгов, платят вам за то, чтобы вы были боевым магом. И в то же время вы даже толком не верите в привидений.

– Важно только то, чтобы клиенты остались довольны результатом моей работы, – возражает она. – Важно истребить или изгнать негативную силу из их домов. В самом ли деле я имею дело с покойниками? Скажу прямо: без понятия. Духи – это удобная модель, и она нередко подходит по ситуации. И когда ты встречаешь эту модель, относиться к ней нужно со всем уважением.

Я вздыхаю:

– Так, как будто это взаправду покойник? Типа, на всякий случай?

– Именно. И точно так же тебе стоит относиться к твоему видео. Ты все видишь в черно-белых тонах. Это мешает тебе, Джек. Научись думать в сером цвете. Поверь, тебе это пригодится. И слушай меня внимательно: я верю в полтергейстов. А вот что становится причиной полтергейста? Это уже другой разговор. Большинство из них – эмоциональные отпечатки сильных потрясений на ауре того или иного места.

– И как тогда этот дух оказался на свежепостроенной яхте? Как-то не сходится.

– Повторюсь: у меня сложилось ощущение, что он застрял там по какой-то причине. Может, ему даже не была нужна моя экстрасенсорная печать.

– Как вам удается произносить фразы «экстрасенсорная печать» с серьезным выражением лица?

– А как ты можешь с серьезным выражением лица говорить, будто науке все про все известно? Из тебя даже атеист никудышный, дружок, ты просто чудик.

О боже, только не «пробелы в научном знании», второй раз я этого не вынесу. Перспектива снова погрязнуть в этих дебатах вынуждает меня пойти на отчаянные меры.

– И вам ни капельки не стыдно, что в результате работы на Лэнов вы, вероятно, помогли родителям прикрыть жестокое обращение с ребенком?

Честейн принимает такой вид, будто только что проглотила осу:

– Что?!

– А что, – говорю, – история – бред сивой кобылы. Облако дыма, которое топает по полу? Или вы не обратили внимание на то, что дети получали травмы только тогда, когда оставались наедине с Цзяо?

Она хочет что-то сказать, но меня не остановить. Я – Эркюль Пуаро, и я сцепил пальцы в замок за спиной и вальяжно делаю круг по полной подозреваемых комнате.

– Гуйрэн не смог смириться с такой действительностью. Пусть он сам считает, что нанял телохранителя с проживанием в их временную квартиру, чтобы члены его семьи не стали жертвами похитителей, но подсознательно он сделал это затем, чтобы не спускать глаз с жены, которая, находясь на грани нервного срыва, стала распускать руки. А потом он так запутался в собственной паранормальной истории, что принял прибрежный туман за агрессивное привидение, если вообще не выдумал про нападение на пустом месте. Даже сломал себе руку – лишь бы не задумываться о том, что жена бьет дочерей. А потом – вишенка на торте – он нанимает вас. Королеву самообмана, которая только и рада стараться. Втянуть чудовищную, невыносимую истину в свой сказочно-единорожий мирок.

Честейн глядит на меня и не верит своим ушам.

– Скажите, Шерилин, – подытоживаю я, – что вам дороже: дети или твердая валюта? Потому что приходится выбирать.

Вот так вот, мадам, выкусите.

Она скалит зубы:

– Да как ты смеешь, щенок! Я бы ни за что не оставила детей на произвол судьбы, если бы могла подумать… – В ее глазах появляется мокрый блеск, но она мужественно берет себя в руки и отвечает колючим тоном: – Ты, конечно, тот еще кадр. Сам-то заметил, что ни разу не произнес ни одного «может быть» за время своего извращенного пересказа событий? Рассказывал все как факт. Убежденность. Глупая, слепая убежденность.

Она достает из сумки флакон с «духом» и в гневе ставит его на стол между нами.

– Знаешь что, петух самовлюбленный, с меня довольно. Давай-ка посмотрим, насколько прочны твои убеждения на самом деле. Это самая ненавистная часть моей работы. Потому что мне нужно принять решение: содержать эту сущность в заключении или уничтожить ее.

– Э? Как вы можете уничтожить духа, демона, или как вам сегодня угодно называть свои модельки? Оно ведь уже мертво.

– Все, что содержит энергию, может быть уничтожено. Так что давай, умник. Мое тебе задание, если не слабо. Дальнейшая судьба этой сущности в твоих руках. Если ты так уверен, что я вожу людей за нос, тебе достаточно сказать слово, – она кивает на море. – Я смою содержимое бутылки морской водой, и соль уничтожит духа. Или другой вариант: если ты не уверен на сто процентов, сохрани ему жизнь, и я попытаюсь помочь ему уйти дальше.

Она откидывается на спинку стула, скрестив руки, и ждет моей реакции.

Я смотрю на флакон.

На асимметричные изгибы ручной работы.

На красное стекло грубой фактуры. Россыпь крошек и опилок внутри.

Я вижу лицо – мое собственное отражение, искаженное стеклом. Ни малейшего признака дымного облака.

– Последний шанс, – говорю я, глядя прямо Честейн в глаза. – Вы видели привидений своими глазами?

– Я не могу на это ответить. Я видела вещи, которые можно было назвать…

Я тычу пальцем в бутылку:

– Убейте.

Я встаю, собираясь уходить. Она как громом поражена. Эта женщина действительно думала, что я всерьез отнесусь к ее фантазиям.

– Джек, извини, я немного вышла из себя, – выпаливает она, приходя в отчаяние от того, что драгоценный отрезок книги, посвященный ей, подходит к концу. – Послушай, ты должен кое-что знать о своем видео. О словах на записи.

Но нет ничего, что мне нужно знать о видео – уж во всяком случае, не от Шерилин Честейн.

Я плетусь по песчаному пляжу и оборачиваюсь напоследок, посмотреть на Шерилин Честейн. Она вошла по колени в воду, намочив брюки. Она склоняет голову и погружает откупоренный флакон под воду. Согбенная мать, что топит котят.

Жалкое зрелище.

Я пошел на поводу у Интернета. Тотошка побывал в гостях у Злой Ведьмы Востока. Но пришла пора двигаться дальше.

Не знаю, случалось ли вам просыпаться с чувством, будто за вами наблюдают.

Хорошего мало, поверьте мне на слово.

После многочасовой беготни по яхте в компании двух сумасшедших, после похмельной дуэли на пляже даже закаленному королю вечеринок нужен отдых. Когда начинают сгущаться сумерки, я спускаюсь в метро и возвращаюсь с острова Лантау на остров Гонконг, мечтая рухнуть в свою постель. Борясь со сном, я обдумываю инцидент с облаком в ванной и прихожу к утешительному выводу. Все это просто-напросто запоздалый привет от грибочков, съеденных во вторник. Ну да, ну да, я сорвался, но только один разок, это ведь Гонконг. Подумаешь.

История Гуйрэна породила в моем воображении облако дыма, а остаточные психотропные вещества в моем организме его воссоздали, исказив передо мной реальность. На пару секунд. В зеркале. В зеркале, то есть не в реальной жизни. Это важный момент. Не стоит доставать УЖАСТИК Спаркса из-за этого сбоя в матрице.

Когда я поднимаюсь на сороковой этаж отеля «Джейд-Стар», я валюсь с ног. Я брожу по номеру, сбрасывая пиджак, стягивая джинсы, посмеиваясь, когда перед глазами возникает образ Шерилин Честейн, льющей слезы над бутылкой с водицей. Площадью мой номер покрывает 850 квадратных футов, и я почти не бывал тут за время пребывания в Гонконге, так что я долго плутаю, пока не нахожу наконец спальню. Сумерки красят стены золотом, я падаю на гигантскую мягкую постель, и сознание облегченно покидает меня.

Часто я не запоминаю своих снов. Поэтому, когда я просыпаюсь от того, что кто-то прочищает горло, я не могу сказать, что за кошмар навсегда сгинул в трясине моего мозга и чем он так испортил мне настроение.

Рациональная часть моего мозга пытается осмыслить этот звук. Он мне приснился или я сам издал его?

Я не успеваю даже задуматься о третьем варианте, когда ловлю себя на мысли, что за мной наблюдают.

Я никогда не верил в кошачье шестое чувство, когда ты ловишь на себе чужой взгляд, но именно это чувство посещает меня сейчас. Достаточно отчетливое, и я даже переворачиваюсь на спину и сажусь спиной к изголовью, чтобы посмотреть по сторонам.

Кроме меня, в спальне никого. Двери шкафа плотно закрыты. Сумерки давно миновали, и стены окрашены черными, тускло-серыми мазками, электрически-желтыми пятнами и одной радужной кляксой света, отраженного с соседней башни.

Если все дело во сне, то он оставил слишком яркое ощущение после себя. Мое состояние дискомфорта можно еще списать на этот жуткий момент в сутках, когда выпитый накануне алкоголь начинает покидать твой организм. Может, прозвучит глупо, но радужная клякса успокаивает меня. Я провожу рукой по лицу и выковыриваю корочку из глаза. Я хочу собраться с мыслями, но в голове шумит. Старомодное электронное табло на прикроватном будильнике показывает без двух минут полночь.

И снова этот звук. Теперь-то я точно знаю, что это не я.

Кто-то откашливается. Может, я по ошибке заснул в чужом номере?

Я поворачиваюсь в направлении звука и вижу перед собой открытый дверной проем, ведущий из спальни, мимо коридора, в гостиную.

Там, в большой комнате, которая сейчас в двадцати шагах от меня, нет никакой радуги. Черным-черно. Должно быть, тяжелые шторы плотно задернуты.

Я сажусь прямо, чувствуя, как организм начинает вырабатывать адреналин, и вглядываюсь туда, через коридор, в комнату. Допускаю, что из-за усталости я мог не запереть входную дверь. Может, это горничная зашла? И я не услышал ее стука? Хотя разве полночь – подходящее время для уборки?

– Кто здесь? – спрашиваю я, с трудом выдавливая даже эти два слога.

Мой номер по европейской моде оборудован энергосберегающей системой. Потолочные лампы не зажгутся, пока я не всуну в специальный разъем карту-ключ. А разъем, естественно, расположен на другом конце номера, у входной двери. А карта-ключ – в джинсах, которые тоже где-то там. Бесполезно.

Мои глаза привыкают к темноте, и мрак гостиной расплывается во внятные силуэты.

Силуэт обеденного стола.

Силуэт стула за этим столом.

Силуэт широкого дивана.

Силуэт человека, сидящего на этом диване.

Да, там точно кто-то сидит. Я различаю голову, плечи. Длинные волосы?

Я вскакиваю с кровати, и силуэт на диване тоже встает. Отсюда он кажется подвижной чернильной кляксой. На мгновение я задумываюсь, не смотрюсь ли сейчас сдуру в ростовое зеркало.

В памяти всплывает момент, когда Мария Корви неестественно подскочила с церковного пола. Но не может же это быть Мария Корви. Однако это или ребенок, или кто-то совсем небольшого роста.

Я хватаю с тумбочки свою верную «Зиппо», щелчком открываю колпачок и кручу колесико. Пламя льет свет в межкомнатный коридор, но никак не достает до гостиной.

Кем бы ни был посторонний, он не шевелится. Он вытянут по струнке, как паук перед броском на жертву. Я не заставляю себя долго ждать и начинаю идти в сторону гостиной. Олимпийский огонь моей зажигалки горит высоко, свет расползается по стенам к потолку. Я вздрагиваю от собственной тени, когда она выныривает рядом со мной, и лишний раз убеждаюсь, до чего я устал и запутался.

Я на середине коридора, когда свет зажигалки достигает гостиной.

Я различаю знакомое детское лицо, обрамленное длинными темными волосами.

Не может быть. Этого просто не может быть…

Предваряя ваши вопросы: ни на секунду мне не кажется, что я сплю. Только последние идиоты додумаются щипать себя в реальной жизни.

С каждым шагом я все ближе, светоч истины в моих руках приоткрывает все больше. Лицо постороннего все еще скрыто мраком ночи.

Я трясу головой, как собака после дождя, твердо намереваясь стряхнуть остатки нелепых сновидений. В этот момент я выпускаю зажигалку из рук. Она падает на пол, захлопывается, и все погружается в беспросветную темень.

Я падаю на карачки и шарю по полу вокруг себя. Мои пальцы оставляют в ковре глубокие борозды, но ничего не находят.

– Мария? – спрашиваю я вопреки здравому смыслу.

Нет ответа.

Ледяной воздух лижет мне шею.

Я вспоминаю «Хорошую жизнь» и открытый иллюминатор. Наверное, горничная оставила форточку открытой.

Левой рукой я натыкаюсь на холодный металл. Я хватаю зажигалку и откидываю колпачок.

Кремень. Искра. Свет.

Посторонний стоит так близко, что я чуть не поджигаю его… ее комбинезон.

Синий комбинезон. В котором она работает на ферме.

Я отползаю и поднимаюсь на ноги, скрипя сухожилиями.

Огонь зажигалки танцует по всему телу гостьи.

Я вскрикиваю и пячусь назад. Это происходит непроизвольно – животный инстинкт.

Мария Корви изгибает губы в уродливой ухмылке. Ее лицо красное и воспаленное. Эти лихорадочно-желтые глаза впиваются в меня, в зрачках сверкают те же серебряные звезды, что и тогда, в церкви. «Я знаю такое, о чем ты и не догадываешься».

Я не могу отвести глаз. В горле пересохло. Воздух кажется густым, как масло… или это у меня разыгралось воображение?

Мария поднимает руки и принимает позу распятого Христа.

– Счастливого пути, – бросает она с прокисшим вздохом.

Потом она падает навзничь, из света во тьму, а ее туловище остается неподвижным, как деревяшка.

Я не слышу удара об пол. Когда я опускаю зажигалку и освещаю то место, куда она должна была приземлиться, я ничего не вижу. Никого.

Я вожу зажигалкой по сторонам, освещая ковер во всей комнате.

Ничего и никого.

Меня колотит. От злости. От ярости.

Кто дал право католической церкви терроризировать меня?

Кипя от негодования, я выхватываю телефонную трубку из держателя на стене. Я сообщаю недоумку на ресепшене, что в моей комнате был посторонний. Нет, я не прошу позвать охрану, я прошу посмотреть, не будет ли пробегать внизу тринадцатилетняя девочка в фермерской рабочей одежде. Да, держите меня в курсе, спасибо, до свидания.

Я бросаюсь к входной двери номера. В руках пляшет огонек зажигалки.

Мало того, что дверь заперта на ключ, она еще и закрыта на цепочку изнутри.

Никак артистке Марии Корви было не выбраться отсюда.

Я выуживаю ключ-карту из брошенных джинсов и сую ее в коробок на стене. Номер озаряется душеспасительным светом.

– Посмотрим, как я тебя сейчас испугаюсь, – бормочу я.

Наверняка план состоял в том, чтобы я в ужасе бросился вон из комнаты, после чего Корви могла бы сбежать сама. Не дождутся.

Суетно, но методично я обшариваю все 850 квадратных футов. Каждый дюйм каждого шкафа, каждого гардероба, обе ванные комнаты. Отдергиваю каждую штору, чтобы убедиться, что за ними никто не прячется.

Нигде ни следа Марии Корви.

Я ищу дверь, которая вела бы из моего номера в соседний (такой двери нет), желая проверить все ниточки, и вдруг слово «ниточки» напоминает мне…

Я опускаюсь в кресло и гляжу на усыпляющий ночной пейзаж. Выливаю содержимое двух бутылочек виски в стакан. Этот безумный адреналин нужно запить.

Ниточки, узелки, как легко ими прельститься.

Постепенно версия о преднамеренном терроре со стороны церкви начинает терять смысл. Слишком уж радикальные меры. Отправить актрису за границу в Гонконг? Вломиться в мой номер, чтобы разыграть коротенькую сценку? С какой целью? Чтобы я написал в книге, мол, был дурак, не поверил увиденному в итальянской глуши? И кстати: Мария Корви исчезла на манер привидений, а не одержимых бесами детишек. А девчонка еще жива, если я ничего не пропустил. Так что сегодняшнее представление вообще не вписывается в итальянский сценарий.

Я вновь возвращаюсь к мысли, что Мария Корви нездорова и не имеет отношения к католической пропаганде. Может, она приехала сюда по собственной воле. Это маловероятно, но возможно. В одном из постов пару дней назад я упомянул название отеля, когда фотографировал ужин в ресторане на вращающемся верхнем этаже.

Но как она выбралась из запертого номера? Может, Эркюль Пуаро нашел бы ответ на этот вопрос, но я – не он, и версия о безумной Марии тоже рассыпается вдребезги.

Голова кругом идет. Я что, правда увидел нечто, что на первый взгляд кажется сверхъестественным? Я теперь из этих?

Нужно все проанализировать. Подключить УЖАСТИК Спаркса к решению проблемы. Я беру ноутбук и вношу поправки в список:

УЖАСТИК Спаркса (Учет Животрепещущих Аномалий: Список Теорий И Концепций).

Люди могут утверждать, что сталкивались со сверхъестественными явлениями, по следующим причинам:

1) Они обманывают других (я же знаю, что не вру).

2) Другие обманывают их (кто, церковники? вряд ли).

3) Они обманывают себя (?????).

Мне больно записывать третий пункт. Физически больно.

Что вписать в скобках? Курсор упрямо мигает и ожидает моего решения, а виски жжет нутро.

Логический подход загнал меня в угол, в котором я надеялся никогда не оказаться.

Если кто-то говорит, что видел привидение, и не врет, и ему никто не врет, значит, видимо, этот кто-то обманывается сам.

Эй, слышите скрежет? Это тектонические платформы мировоззрения смещаются у меня под ногами.

Спасение приходит в виде очередного письма от Астрала. Я игнорирую его уже несколько дней, потому что напористость человека стала уже граничить с домогательствами. Но сегодня с мыслью: «А вдруг?» – я открываю письмо.

Астрал пишет, что эксперимент Паранормального Голливуда стартует через шесть дней, а я «круглый ИДИОТ», раз упускаю возможность сделать репортаж об этом событии «или даже стать его частью». Чувствуется, как дымилась клавиатура, когда он набирал эти слова: «Это станет САМЫМ авторитетным исследованием двадцать первого века о способности человеческого мозга взывать призраков к жизни».

…Способность человеческого мозга взывать призраков к жизни.

Ох, если бы я верил в судьбу…

Астрал продолжает: «Более того, ЕСЛИ ты согласишься присутствовать на эксперименте и обеспечишь ему достойную отсветку, у нас есть ОЧЕНЬ ценная информация по поводу твоего паранормального видео, которой мы готовы поделиться. Мы провели тщательное расследование и заключили, ГДЕ именно оно было снято, с точностью до ПЯТИ квадратных миль».

Я и так уже был готов согласиться, но теперь я совсем готов. Мои пальцы порхают по клавиатуре:

«Привет, Астрал. Остынь, приятель. Я еду».

Алистер Спаркс: «Далее следует расшифровка беседы по записи, сделанной Шерилин Честейн 7 ноября 2014. По ее словам, разговор с Джеком состоялся в баре «О-ля-ля» на острове Лантау».

(На протяжении беседы на фоне слышен шум волн и голоса посетителей.)

ШЕРИЛИН: Так что давай, умник. Мое тебе задание, если не слабо. Дальнейшая судьба этой сущности в твоих руках. Если ты так уверен, что я вожу людей за нос, тебе достаточно сказать слово. Я смою содержимое бутылки морской водой, и соль уничтожит духа. Или другой вариант: если ты не уверен на сто процентов, сохрани ему жизнь, и я попытаюсь помочь ему уйти дальше.

(Продолжительная пауза.)

ДЖЕК: Последний шанс. Вы видели привидений своими глазами?

ШЕРИЛИН: Я не могу на это ответить. Я видела вещи, которые можно было назвать…

ДЖЕК: Убейте.

ШЕРИЛИН: Джек, не надо так. Сядь. Извини, я немного вышла из себя, но ты… Ты не до конца честен и…

ДЖЕК: Просто убей это, Шерилин.

ШЕРИЛИН: Джек, ты должен кое-что знать о своем видео. О словах на записи. (Пауза.) И потом, разве тебе не интересно, что я думаю о той книге?

ДЖЕК: (Уходит.) Я тогда глупо себя повел. Устал после перелета, сами понимаете. От книги тоже можете избавиться. Сожгите все дотла с какой-нибудь полынью.

ШЕРИЛИН: (Повышая голос.) Эта книга действительно из будущего. (Пауза.) Джек, ты меня слышишь? Это книга из будущего, и в ней пишется о твоей смерти. (Пауза.) Джек! Беги не беги, это правда. (Долгая пауза. Шерилин вздыхает. Бутылка шкрябает донышком по столу. Шерилин понижает голос до шепота.) Пойдем, дружок. Мне очень жаль. Пойдем, отнесем тебя к воде.

Глава 6…6…6…

(Элеанор: Важная просьба – удали из прежнего текста рукописи ВСЕ до единого упоминания слов «Сатанахия», «Мания» и «Баракиял» на дорожке видео. Потом проверь еще раз, чтобы НИ ОДИН намек на эти слова не просочился в текст.)

Я подскакиваю с шезлонга, когда понимаю, что Бекс плачет.

Звонок телефона застал меня у овального бассейна, и я проснулся ослепший и взмокший. Ничего удивительного, так как здесь я и заснул после обеда и такой кровавой Мэри, что кого послабее и с ног свалит. Правда вот, в мои планы не входило бледное пятно в форме книги посреди загара, за это спасибо упавшему мне на живот томику «Создавая Гарольда: Опыты в психокинезе». За первые сутки моего пребывания в отеле «Сансет-Касл» в Западном Голливуде я успел проглотить половину отчета об эксперименте семидесятых годов, который собираются воспроизводить члены Паранормального Голливуда. Дальше читать нет сил. В те годы писали какие-то чересчур длинные книги.

Ее автор – профессор Стэнли Эйч Спенс. Он входил в число восьми исследователей в области парапсихологии из Торонто, которые проводили тогда Эксперимент Гарольд. Впечатляющий факт: Спенс прилетит, чтобы присоединиться к эксперименту в качестве «беспристрастного наблюдателя и консультанта», если верить письму перевозбужденного Астрала.

Когда меня будит телефон, на часах 17.21 по местному времени, 11 ноября. На экране под номером абонента высвечиваются слова: «БЕКС МОБИЛЬНЫЙ», и снимок нетрезвой смеющейся рыжеволосой девушки из брайтонского бара, из чего я делаю вывод, что звонит Бекс. У нее сейчас на пять часов позже. Машина времени просто.

По иронии, когда я отвечаю на звонок, по голосу мне кажется, что она выпила и, вполне может быть, звонит из того самого брайтонского бара. Да, я почти уверен, что на заднем плане слышно караоке и безголосого джентльмена, который с трудом поспевает за темпом «Crazy In Love» Бейонсе.

И сначала мне кажется, что Бекс смеется.

– Почему со мной вечно это происходит? Почему, твою мать? Ответь мне!

– Что случилось?

Еще всхлипы.

– Я такая дура, – говорит она. «Crazy In Love» стихает, и остаются слышны только приглушенные басы. Я слышу шум машин. Видимо, Бекс вышла на улицу. Сидя здесь под солнышком, мне трудно представить ее в 01.22 ночи, расстроенную, в окружении толп курильщиков, вышибал и целующихся парочек, откуда за круговой дорогой виден темный и голый Брайтонский пирс. Возможно, где-то рядом одинокая чайка щиплет обглоданные куриные косточки в тесте на крыше припаркованного тут же «Форда Фиесты».

– Бекс, что стряслось?

– Что с вами, парнями, не так? Если вы хотите серьезных отношений, зачем вам этот последний трах на свободе? Если вам нужно это, зачем завязывать серьезные отношения?

Я пытаюсь задействовать огорченный голос:

– О господи. Родная, мне так жаль это слышать. С кем он…

– С какой-то шалавистой шлюшкой с шалавистой фоткой в профиле. Она написала мне об этом, и я спросила его, и в итоге он признался во всем, и я его бросила. Ах, социальные сети, ах, какое великое изобретение! Как они объединяют людей!

Ее гнев срывается на горькие рыдания. Я едва могу различить ритмичные басы «Something Kinda Ooooh» Girls Aloud на заднем плане.

Я понимаю, что Бекс сейчас нужно дружеское плечо. Кто-то должен сказать ей, что Лоуренс просто струхнул накануне переезда. Что люди творят глупости, когда им страшно. Что это с ней он хочет жить вместе, а не с шалавистой шлюшкой, которая наверняка и симпатичной-то покажется только после пяти пинт.

Я понимаю, что должен напомнить ей, что утро вечера мудренее и если она действительно любит Лоуренса, то им нужно сесть и поговорить.

– Какой же мудак, – говорю я. – Он тебя никогда не заслуживал.

Снова всхлипы.

– Боже, какой позор. Ты уже нашел нового соседа?

– Да, – говорю я, собираясь продолжить фразу торжественным «Это ты!», но не успеваю, потому что она испускает слезный вопль.

– Это… ты, – договариваю я не так эффектно, как задумывал.

– Ах да, – спохватывается она и немного успокаивается. – Уже кое-что.

У меня та стадия похмелья, когда голова кажется легкой, а все на свете – менее реальным и более возможным.

– Слушай, – предлагаю я, – почему бы тебе не сесть на ближайший самолет и не прилететь сюда? Я участвую в одном дурацком эксперименте, и у меня масса свободного времени. Могли бы… затусить.

В трубке – удивленное молчание.

– А сколько… сколько стоит перелет?

Я называют примерную сумму, благоразумно опуская налоги, пени, аэропортовые сборы и налагаемые перевозчиками доплаты. Она снова заливается слезами.

Я не испытывал такой острой потребности быть рядом с ней с той поры, как пять лет назад выпотрошил свой кабинет, превратив его в комнату Бекс. Я хочу, чтобы она въехала ко мне еще раз. Год первый, день первый. Пусть она приедет ко мне в мой большой голливудский гостиничный номер, и я буду ее утешать. И себя заодно. Я говорю, что у меня накопилось много летных миль, и обещаю покрыть ее расходы на дорогу в оба конца. Я прошу ее ни о чем не беспокоиться. Здесь, если Бекс не против, она может остановиться в моем номере совершенно бесплатно. По старой дружбе.

Она соглашается приехать и обещает быть через три дня. Она вздыхает и говорит, что, может, именно это ей сейчас и нужно, чтобы прийти в норму.

За словами ее благодарности я слышу аккорды «Celebration» Kool & The Gang.

Я позволяю себе подпеть, только когда кладу трубку.

Крыша «Сансет-Касла» утыкана каменными башенками, как в настоящем замке. Отель был построен сто пять лет назад, но я в нем впервые, и я доволен. В нем в меру лоска, и стоит он прямо на обожаемом мною Бульваре Сансет. Персонал приятный и услужливый, все относятся ко мне с уважением, которого я к себе требую. Меня не устраивает марка минеральной воды в мини-баре, но над этим я работаю.

Официанты не путаются под ногами и незаметно скользят вокруг бассейна с подносами, разнося напитки и сандвичи. Я перехватываю одного и заказываю мохито – отпраздновать. На официанте темные очки, так что не могу сказать, смотрит он на бледный прямоугольник, оставленный на моей груди «Гарольдом», или нет.

Мое видео стало большой сенсацией. Звезды уровня Ким Кардашьян и Тома Круза пропихнули его дальше в Интернет, и дело приняло такой размах, что впору снимать на него пародии. Многочисленные версии видеоролика дублируются на других YouTube-каналах. На одну из копий наложена довольно предсказуемая звуковая дорожка из «Охотников за привидениями». В другой по той же схеме наложен дубляж из «Ведьмы из Блэр», так что мы слышим плач и стоны актрисы Хезер Донахью, как будто это она ведет запись в подвале. А когда черные ноги вылетают из-за угла на камеру, бедная Хезер до хрипоты вопит: «О мой бог, что это?» Особенной популярностью в Сети пользуется видеоманипуляция, где при помощи визуального эффекта на босоногое существо напяливают пушистые тапочки. Знаете, такие большие толстые тапки с когтями. Тапочки маппета-переростка.

Все это круто и местами даже забавно, но раскрутка нового мема никак не помогает мне в расследовании. К настоящему моменту уже несколько человек отметили розетку на стене котельной и написали мне об этом. В зависимости от настроения я отвечал или «Ого, спасибо!» или «Я уже несколько дней назад об этом писал, тормоз».

Надеюсь, эксперимент Паранормального Голливуда прольет свет на то, почему я видел Марию Корви в Гонконге, но отчего-то я сомневаюсь. Моя главная цель сейчас – заполучить их разведданные о видео, а потом отработать свой долг и поприсутствовать на девяти сеансах их двухнедельного проекта. Эксперимент Гарольд вызвал скептическую реакцию, так как пытался найти альтернативное объяснение видению призраков и утверждал, что способность создавать «призрака» кроется в человеческом мозгу. Скоро увидим, так ли это. Вы, вероятно, можете догадаться, на что бы я поставил.

Астрал и его Паранормальные грозятся вот-вот порадовать меня самой солидной наводкой с момента моего открытия о розетке. Но я вам прямо скажу: если они принимают меня за идиота, то дорого поплатятся.

На следующий день, в полдень, я нахожу Астрала за бранчем в кабинке дайнера «У Мэл» на Бульваре Сансет. Это небольшая сеть дайнеров на Западном побережье, стилизованных под пятидесятые и предлагающих еду «как дома». На каждом столе красуется миниатюрный музыкальный автомат.

Благодаря социальным сетям нам больше не приходится гадать, как выглядят наши новые знакомые. Астрал выглядит в точности, каким я видел его на страницах YouTube, Tsu, Facebook, Google+, Gaggle, Goodreads, Pinterest, Kwakker, Reddit, Switcha Pitcha, Spring.me, Skype, Ello, HelloYou, Zoosk, WhatsApp, Wikipedia, WordPress, Quora, Kik, Uplike, MySpace, MyLife, MSN, Blogspot, Badoo, Bebo, Academia.edu, About.me, App.net, Itsmy, Instagram, Influenster, Twitter, Tumblr, Telegram, TripAdvisor, Flickr, Flixster, Friendster, Foursquare, Line, Last.fm, LinkedIn, LiveJournal, StumbleUpon, Streetlife, Spotify, Slated, VaVaVoom, Viber, Vimeo, Vine, Vig, Classmates, Match, PlentyOfFish, OkCupid, eHarmony, ChristianMingle и наверняка еще Tinder и/или Grindr. Это непропорционально сложенный шестифутовый хиппи с кричащими красными очками, поднятыми на лоб. Увалень, приближающийся к тридцатнику. Впрочем, лет через пять его перетащат подъемным краном с собственной постели на больничную койку. Он одет в красную бейсбольную рубашку с номером «40», из-под расстегнутых пуговиц которой болтается связка серебряных кулонов и медальонов и даже проглядывает будоражащий воображение намек на бюст. Мешковатые черные шорты с цепочкой для ключей, которой вполне можно придушить носорога. А когда позже он отходит в туалет, я замечаю густой, мокрый от пота хвост русых волос, прилипший к спине.

Я иду к нему. Он отрывается от телефона и поднимает на меня голубые глаза. Я здороваюсь и протягиваю руку. Он не пожимает ее, так что я просто сажусь на сиденье напротив и отвечаю тем же убийственным взглядом, ни на йоту не уступая в этом странном состязании.

На секунду мне мерещится, что вот сейчас он рухнет на стол и из спины у него будет торчать нож, как это бывает в кино, когда встречаешься с кем-то в людном месте после того, как тебе пообещали важную информацию.

– Я жду, – говорит он.

Как ни в чем не бывало берет и говорит:

– Я жду извинений.

Пропадите вы пропадом, Мария Корви и автор этого злосчастного видео, за то, что из-за вас я вынужден общаться с этим ослом.

– За что конкретно я должен извиниться?

– Между прочим, другие репортеры с руками бы оторвали такой шанс. А ты мне тут целку строишь.

Стирая из головы этот нелицеприятный визуальный образ, я говорю:

– Я не репортер. Я писатель. И блогер.

Он полукряхтит-полусмеется:

– Сейчас все блогеры.

– Так почему бы тебе тогда не пригласить других репортеров? Зачем мне на мозги капать?

– Хреновая была идея, – ворчит он с видом, будто и я, и он сам ему противны.

– Подожди, – говорю я, подключая чувство такта, исключительно потому, что он еще не сказал мне, где было снято видео. – Пусть не сразу, но я ведь заинтересовался. Вот я. Заинтересованный и очень голодный. – С этими словами я предлагаю ему последнюю возможность пожать руку Джеку Спарксу.

Он уступает и хватает мою ладонь своей потной ручищей так крепко, что у меня хрустят суставы.

– Ну вот и ладушки, – говорю я, вытягивая руку, и беру обеденное меню, присматриваясь к пиву. – Так где, говоришь, было снято видео?

– Что заставило тебя передумать? – спрашивает он по-прежнему недовольно. – Инфа о видео? Не наш эксперимент, не наш статус?

Эго этого парня не знает пределов. Я заливаю ему, как, мол, этот эксперимент идеально впишется в мою книгу. Астрал, разумеется, уже в курсе экзорцизма в Италии – благодаря Интернету нет нужды по сто раз пересказывать последние новости, – но я не хочу рассказывать, как на поездку в Лос-Анджелес повлияло загадочное явление Марии в Гонконге.

Астрал еще только делает заказ, а уже ясно, что этому человеку трудно угодить. Когда приносят еду, мы как раз обсуждаем УЖАСТИК Спаркса, и я демонстрирую текущую версию списка.

Когда он говорит, его рот двигается, как стиральная машинка, набитая пережеванным хлебом, мясом, сыром и огурцами.

– Поверить не могу, что у тебя нет и четвертого пункта. Ты исключаешь даже вероятность существования призраков.

Я пожимаю плечами, мол, подумаешь. Он фыркает и докладывает в рот еды, хотя еще не проглотил предыдущее.

– Ну даешь. Ты что же, совсем-совсем не веришь в привидений?

– А тебе-то какая разница? – спрашиваю я, прожевывая пищу. Мои пальцы и губы перепачканы соусом. Голубой сыр и барбекю. – Ваш эксперимент ведь не о настоящих привидениях. Мне интересно, на что способен человеческий мозг.

Он кивает своей соломенной башкой:

– Психокинез. Это процесс, при котором мозг используется…

– …для влияния на окружающие предметы без прикосновения к ним, – заканчиваю за него я. – Я не совсем профан.

– Тогда ты знаешь и что такое мыслеформа, – говорит Астрал.

Между прочим, да. Мыслеформа, также известная как тульпа, – это нематериальная сущность, созданная строго силой мысли. Если бы не Мария Корви в моем номере, я бы только хмыкнул, услышав такие безумные фантазии. Но сейчас я вынужден признаться в зарождении интереса к теме. Астрал рассказывает, как в семидесятые, когда команда профессора Спенса создала собственную мыслеформу, Гарольда, он взялся стучать по столу и двигать его из стороны в сторону.

– То есть они сделали Гарольда с нуля? И пришли к выводу, что он был манифестацией их психокинетических стараний. Я не дочитал до конца, скажи, он в итоге появился?

Что я хочу знать, жирдяй: материализовался ли Гарольд, как одна тут тринадцатилетняя девочка в номере отеля, например?

Астрал обеими руками откладывает десятидолларовую глыбу бургера и качает головой:

– Но это же были семидесятые. Когда мы соединим наши современные образованные мозги, кто знает? Мы можем даже увидеть наше привидение.

– Но ведь если удастся создать фиктивное привидение, это же опровергнет его сверхъестественную природу.

Астрал опять мотает головой.

– Психокинетически созданные сущности не отменяют настоящих привидений. С чего бы?

Общество Паранормальный Голливуд собралось шесть лет назад в Интернете, «объединенное общей целью совершать научные открытия в парапсихологической сфере». Беглый взгляд на их YouTube-канал, где они регулярно позируют и хорохорятся на фоне всяких загадочных мест, намекает на то, что объединяла их общая цель сделать имя и заполучить собственное шоу на телевидении.

«Спасибо за просмотр. Оставляйте комментарии и подписывайтесь ☺».

Астрал – сын и внук епископальных священников из бандитского города Окленда. Он уверяет, что видел трех духов за время сотрудничества с Паранормальным Голливудом, однако ни одного не удалось запечатлеть на камеру.

– Каждый блинский раз, – жалуется он, – мы снимали не в ту сторону. У меня такое чувство, что призраки специально камер избегают. Может, объектив и правда души похищает, как верят некоторые, вот они и убегают – боятся. Так что твое видео и меня заинтересовало.

Астрал верит в подлинность видео.

– Я пересмотрел его уже бог знает сколько раз. Паскаль, один из наших, тоже очень увлекся, как ты… Ага! Легок на помине!

Улыбчивый коротышка с кожей цвета кофе с молоком подсаживается к Астралу. На гладко выбритой голове франкоканадца сидят круглые очки в металлической оправе. Под мышкой у него планшет. Он нервничает и, вероятно, поэтому весь покрыт потом. Я буквально вижу свое отражение у него на лбу.

Паскаль проводит пальцем по экрану, и я с трудом могу усидеть на месте: фрагмент великой загадки видеоролика вот-вот будет разгадан. Астрал хмуро напоминает мне, что Паранормальный Голливуд должен получить за это полное признание.

– Ты разместишь новость немедленно и дашь нам рекламу, как мы договаривались. Также тебе нужно…

– Да, да, хорошо, ладно, – огрызаюсь я. – Давай сначала посмотрим, что вы нарыли.

Мне боязно, ведь происхождение видео определит и дальнейший поворот моего маршрута. Кто его знает, может, оно было сделано в мексиканской зоне войны наркокартелей.

Паскаль, чтоб его, запускает презентацию в PowerPoint.

На каждом слайде по два изображения.

Первое – стоп-кадр из видео. Увеличенный крупный план устройств на стене подвала. Второе – страница изделия из каталога производителя.

– Этот щиток, – говорит Паскаль, указывая на кадр из подвала, – производит одна-единственная компания. – Он переводит палец на второе изображение. – «Электроприборы Стейнберга», так? На видео виден логотип, вот здесь. Видишь? А вот этот манометр тоже производят только в одной компании – «Датчики Блума и Блума». Если сильно присмотреться, увидишь и их логотип вот тут, на стоп-кадре.

Ну ничего себе. Ни одна душа не додумалась, даже я не додумался посмотреть в этом направлении. Паскаль продолжает рассказ и связывает другие приборы, замеченные в подвале, с одними и теми же двумя фабриками: «Электроприборы Стейнберга» и «Датчики Блума и Блума».

– И что все это значит? – спрашиваю я, когда он открывает стопятисотый слайд. Похвальная сыщицкая работа, спору нет, но мне не терпится перейти к кульминации.

Паскаль и Астрал переглядываются с таким самодовольным видом, что того и гляди поцелуются.

– Обе эти компании – старожилы на рынке, – говорит Паскаль. – Они изготавливают оборудование по индивидуальным заказам и только в своем регионе. У них нет франшиз, они не доставляют в другие регионы. Так что…

Астрал перебивает Паскаля, отбирая у него момент славы, и веско сообщает:

– Эти компании обслуживают только Лос-Анджелес.

– Ого, – говорю.

– Более того, – быстро вставляет Паскаль. – Они обслуживают только один его район.

Они переглядываются, считают до трех и хором говорят:

– Голливуд.

– Ого, – говорю.

А про себя думаю: «Хм, какое странное совпадение».

Меня напрягает, что доктор Джей Санторо смахивает на корпоративную крысу из «Крепкого орешка». Помните этого скользкого жука с крупными белоснежными зубами, волосами на пробор и с бородкой, который потом схлопочет пулю? Я вижу доктора впервые и клятвенно обещаю себе, что, если он выдаст что-нибудь в духе: «Джек, крошка, я твой белый рыцарь», я сваливаю.

Традиционность в кабинете доктора, которую ты и ждешь от психиатра, вселяет надежду. Стерильно-белые стены, минимум украшений, не считая коробки салфеток, пластиковых стаканчиков, кулера и вазы с мятными конфетками в обертках. Голос гуру дзен-буддизма. Образ дополняют костюм и очки. У меня неудобное кресло с широкими деревянными подлокотниками, которое не откидывается назад. Но мне никогда не нравились у психотерапевтов эти горизонтальные кресла, которые навевают мысли о стоматологии.

А знаете, что в кабинете доктора не традиционно и не вселяет надежды? Питбуль.

Шерон. Большая серая питбультерьерша с белыми пятнами на брюхе и лапах. Она часто сопит, выкатив ковровой дорожкой язык, похожий на отбивную. В углу кабинета стоит клетка – на случай, если клиент не любит собак. Все помещение, арендуемое в неприметном здании Бербанка, провоняло Шерон.

Если человеческое тело на девяносто процентов состоит из воды, психотерапевты на девяносто процентов состоят из ушей. Санторо дает мне выговориться полностью. Обычно я не против такого расклада, но сегодня я пришел, чтобы выведать его точку зрения. Нелишним было бы узнать, что психиатрия как форма науки думает о том, почему я видел Марию Корви в Гонконге.

Я рассказываю Санторо и о том, как после Гонконга мой мозг повадился подсовывать мне один и тот же сон.

Занятно, как сверхъестественные концепции прокрадываются в твою голову, даже когда ты отвергаешь их как принцип. Так и болезнетворные микробы делают свое дело, хоть ты веришь в них, хоть нет.

Каждую ночь во сне я в одиночестве веду машину по двухполосному шоссе. Время на приборной панели всегда 3.33 ночи, что совпадает со временем в реальности. Луна не светит.

Неясно, где это территориально. Ясно только, что в этом месте всегда клубится густой туман, через который не пробивается свет фар. Временами гравий и трава из-за тумана кажутся белыми, как снег.

Каждую ночь я вижу впереди человеческий силуэт. Человек стоит с вытянутой рукой, ловит машину.

Мотор ревет, я подъезжаю ближе и вижу, что это Мария Корви и она улыбается. Она такой же фантом, как привидение из видеоролика, непостоянна и текуча в своей прозрачности. На ней все тот же синий комбинезон, который был на ней и в Италии, и в Гонконге.

Ее пронзительные ярко-желтые глаза впиваются в меня.

Ее вытянутая для голосования рука поворачивается в сторону, как у обветшалого пугала на ветру, указывая мне дальнейший путь.

Каждый раз ее губы говорят: «Счастливого пути», – а ее голос шепчет слова мне прямо в ухо. Ее дыхание касается моей перепонки.

В зеркало заднего вида я смотрю, как Мария стремительно исчезает позади, продолжая указывать вперед и шевелить губами. Потом ее заглатывает туман, и больше я ничего не вижу.

Мертвые девочки в зеркале заднего вида кажутся более настоящими, чем на самом деле.

А когда я перевожу взгляд на дорогу впереди – черт! Опять Мария. Стоит прямо посреди дороги, и каких-то два белых штриха на дороге отделяют ее от моего бампера.

Глаза навыкате, сама – белая как полотно в свете фар, и ей как будто приносит удовольствие мысль о сокрушительном столкновении.

Каждую ночь это пробуждает меня.

Каждую ночь я просыпаюсь прежде, чем сбиваю ее. Потом отмахиваюсь от сна и снова засыпаю.

Как это часто бывает с психоаналитиками, доктор Санторо особенно заинтересован тем, что он считает корнем проблемы. Когда я рассказываю ему о событиях Хэллоуина, он задумчиво морщит лоб.

– Говорите, вы были уверены, что Мария обычная актриса. То есть к концу сеанса экзорцизма вы пришли к такому мнению. Насколько сильно вы в этом убеждены? На все сто процентов?

Я киваю, поторапливая его. Хочу поскорее понять, к чему он ведет. Шерон пятится назад и прижимается пятой точкой к моей голой ноге, чуть повыше лодыжки.

Санторо сверяется с записями в блокноте.

– Вы говорите, Мария исторгала из себя куски металла, включая гвозди.

Я опять киваю, дергаюсь от прикосновений Шерон и меняю позу.

– В итоге ее увезли на «Скорой», – продолжает он.

– В итоге разыгранного передо мной сценария, да, – поправляю я. – Я не видел, как «Скорая» отъезжала.

Доктор Санторо складывает пальцы под подбородком в форме миниатюрной церквушки. Двумя указательными пальцами – шпилем – он задумчиво стучит себе по носу. Не исключено, что он делает это намеренно, чтобы воссоздать в моей памяти события того дня.

– Значит, вы полагаете, что врачи тоже подыгрывали в этом сценарии.

Я ерзаю в кресле, чувствуя его осуждение. Я более чем сполна натерпелся плохо завуалированных насмешек в лечебнице и вот теперь снова испытываю то же чувство. Всего-то за двести пятьдесят долларов в час.

– Об этом я не задумывался, – отвечаю. – Разве это важно?

Пальчиковая церковь остается незыблемой, пока он размышляет.

– Может быть, где-то в глубине души, возможно, не отдавая себе в этом отчета, вы поверили, что Мария Корви или была одержима дьяволом… – заметив выражение моего лица, он рушит церковь, претворяя ее в настойчивый указующий перст. – Или в то, что она была душевно больна и церковь манипулирует ее состоянием.

Я не спорю с ним и обдумываю этот вариант.

– Второе, с натяжкой, допустим, – сдаюсь я. – В какой-то момент в ходе экзорцизма мне приходила в голову такая мысль. Но одержимость? Ни за какие коврижки.

Доктор Санторо хлопает глазами, и на секунду мне приходит в голову мысль, что у него в столе припрятаны коврижки.

Он продолжает сыпать вопросами, но в конце концов мне удается выжать из него правду: он считает, что я чувствую себя виноватым перед Марией Корви. Он считает, что некая нехарактерно человечная сторона моего «я» испытывает вину за то, что я не справился о ее состоянии. Он отмечает, что девочка могла умереть в больнице от заражения крови, а мне бы ничего не было об этом известно. Он полагает, что на подсознательном уровне я это знаю, но не позволяю себе об этом думать. В конце концов, напоминает он, Мария появляется в моих снах в форме привидения.

Доктор Санторо говорит, что чувство вины в сочетании, допустим, с запоздалым побочным эффектом галлюциногенов заставило мой мозг изобразить полномасштабную проекцию Марии Корви в гонконгском отеле.

Согласен, это дееспособная теория.

– Стало быть, – говорю я, строя в подражание ему церквушку из собственных пальцев, – вы верите, что человеческий мозг способен создать трехмерный образ человека прямо у него на глазах.

Ха. Ага. Посмотрим, как ему это понравится.

Шерон поднимает на меня осуждающий взгляд, как сварливая старушка.

А доктор Санторо только улыбается. Не растягивает губы в ухмылочке, скрывающей скрежещущие зубы, а широко улыбается настоящей калифорнийской улыбкой в тридцать два зуба.

– Я занимаюсь психоанализом уже больше двадцати лет. Я хорошо усвоил, что не стоит недооценивать возможности человеческого мозга.

Некоторое время на стене тихонько тикают часы, семь центов секунда, а потом он добавляет:

– Вы говорили, что спали перед этим инцидентом. Сон – время, когда мозг обрабатывает данные. Именно тогда мы погружены глубже всего в эту яму.

– Если Мария – проекция из-за чувства вины, – говорю я, – то почему она говорила «Счастливого пути», а не язвила, вроде: «Спасибо за беспокойство, придурок»?

Шерон испускает тихий скулеж. Санторо подзывает собаку, и та бредет к нему на приземистых лапах.

– Думаю, ее слова можно интерпретировать и как сарказм. «Счастливого пути, катайся по миру, отдыхай в роскошных отелях, пока я тут помираю на больничной койке». Как-нибудь так.

Мне хочется передать то, настолько ярким было видение. Ее движения. Голос. Синяя материя, обтрепавшаяся на кромках комбинезона. Даже ее дыхание имело запах. Вот только всякий раз, когда я пытаюсь представить ее, детали улетучиваются. Прошло всего пять дней, а она уже мутнеет в воспоминании.

Говорят, что мы не помним точно того, что видим. Мы помним воспоминание воспоминания воспоминания воспомина…

Наш мозг играет с нами в испорченный телефон.

Я говорю и говорю, пытаясь нащупать дыры в теории доктора. Разорвать ее по швам. Но за две минуты до конца сеанса он наносит контрольный удар.

– И что бы вы сами назвали резонной альтернативой? – спрашивает он, поглаживая загривок Шерон над ошейником. – Если она не настоящая, если она не галлюцинация, то что вы тогда видели? Привидение?

И доктор Санторо смотрит на меня таким трезвым, жалостливым взглядом, которым я многие годы смотрел на всех фанатиков.

Приборная панель «Крайслера-200» источает запахи горелой пластмассы. Не выезжая с парковки офиса Санторо, я гуглю: «Мария Корви госпитализация». Если бы я не покидал ту церковь с полным ощущением того, что из меня сделали героя «Шок Трумана», я бы уже давно это сделал. Но Санторо, конечно, уверен, что меня гложет чувство вины, хотя сам я и не считаю, что в чем-то виноват перед ней.

Я ищу рядовую запись о том, что в Хэллоуин Мария Корви попала в больницу, вылечилась и была выписана. Но сайт итальянской ежедневной газеты «Республика» окатывает меня ушатом холодной воды.

Мария Корви пропала из больницы 31 октября, буквально через пару часов после того, как я видел ее в последний раз. Двое были найдены мертвыми в подсобном помещении больничного крыла, куда ее положили.

Медбрату Пио Аккардо перерезали горло. Мадделену Корви нашли с тринадцатью колотыми ранами. В ранах обоих тел были обнаружены следы ржавчины.

Песни на радио сменяют друг друга и сливаются в одно шумовое пятно, а я сижу, уставившись на какую-то пальму.

Теперь, когда я увидел новости о Марии Корви в газете, где она к тому же выступает подозреваемой в убийствах, она стала намного реальнее в моих глазах. Неужели католическая церковь могла пасть так низко, чтобы подстроить смерть – или даже пустить в расход живых людей? Нет, даже я понимаю, что последняя идея – совершенная дикость. (Элеанор: Ну, ты довольна? Вот и хорошо. Но от них и не такое можно ожидать.)

О многострадальной Мадделене Корви мне и так известно, а вот поиск Пио Аккардо выдает мне обычного реального юношу двадцати трех лет, которого еще помнит Интернет. Тут – селфи с коллегами; там – запись в блоге про «Плюсы и минусы работы в больнице». На одной фотографии он со счастливым лицом сжимает в руках сверток с университетским дипломом, и лавровый венок на его макушке кажется мне терновым венцом.

Статья «Республики» датирована вторым ноября, и больше материалов на эту тему я не нахожу. На других сайтах пересказываются те же события, в паре источников цитируют нашего общего друга отца Примо Ди Стефано: «Я сделал все, что было в моих силах, чтобы изгнать демонов из бедного ребенка. Мне горько признавать, что моих попыток оказалось недостаточно. Я заклинаю всех относиться к Марии Корви с особой осторожностью, ведь дьявол всецело завладел ее душой. Я буду молиться за упокой души ее матери и синьора Аккардо».

Вот оно, оказывается, как. Убийство. И жатва еще не окончена.

Через несколько часов после того, как я узнаю о хэллоуинском кровопролитии, у меня звонит телефон.

Я нахожусь на нижнем этаже магазина «Амеба Мьюзик». Наверное, это самый большой магазин пластинок в мире: по площади он сравнится с бейсбольным полем. И от стены до стены – музыка на осязаемых носителях.

Я изучаю обложку альбома «Reign In Blood» 1986 года группы Slayer. Я сидел на их музыке в подростковую фазу увлечения трэш-металлом. Хорошо помогает справиться с гневом – хотя вот подружке Честейн такая музыка небось покажется детской колыбельной. На конверте изображен Люцифер с козлиной головой, который восседает на плечах своих прислужников во время шествия по аду. Сегодня мне смешно лицезреть такое шаблонное изображение дьявола.

Голос с сильным итальянским акцентом принадлежит человеку средних лет. Я впервые слышу этот голос. На заднем плане различим гул, офисная суета.

– С кем имею честь разговаривать? – спрашивает он.

Может, звонят из колл-центра?

– А вы сами не знаете? Это же вы мне звоните. Джек Спаркс. А вы кто?

– Инспектор Кавальканте, римская полиция. Могу ли я поинтересоваться, кем вы приходитесь Антонио Бонелли?

– Не знаю такого. Почему вы звоните мне?

– Боюсь, синьор Бонелли вчера был найден мертвым. Судя по всему, он выполнял для вас переводческую работу… сейчас уточню… тридцать первого октября.

Боже.

– Тони? – переспрашиваю я, засовывая «Reign In Blood» к другим пластинкам. – Я знал его только как Тони. Да, в тот день я впервые с ним встретился.

Инспектор спокойно объясняет ситуацию. Звонок его вызван тем, что накануне своего исчезновения несколько дней назад Тони много рассказывал обо мне своей жене. Испугавшись, что меня вызовут на допрос, я поспешно говорю, что покинул Италию ночью в Хэллоуин и с тех пор не возвращался.

Тони оставил дома предсмертную записку: «Сущий ад – не иметь над собой контроля. Контроль надо мной теперь в ее руках. Я должен сделать то, что должен». И представляете, в записке был постскриптум: «Во всем виноват Джек Спаркс». Как мило.

Дальше – больше. Пятого ноября жена Тони обратилась в полицию с заявлением на мужа, который проявлял сексуальное насилие по отношению к их маленькому сыну. Это-то каким боком моя вина? Что-то новенькое.

Кавальканте говорит, что расследование только начинается и пока они просто «устанавливают основные факты». В этот момент мой взгляд падает на человека в другом конце аллеи магазина. На человека, очень похожего на Тони.

Он стоит и смотрит на меня, одетый в ту же самую куртку, какая была на нем в Италии. Она блестит, как мокрая. Его волосы тоже.

Это ужасно глупо, но все равно я начинаю идти в его сторону.

Ниточки, узелки, как легко ими прельститься.

– Как он умер? – спрашиваю я в телефон.

Молчание. Ответ:

– Тело синьора Бонелли было найдено в реке за чертой города. У вас есть мысли, почему он мог возложить вину на вас?

– Ни единой, – отвечаю я, пристально вглядываясь в двойника Тони, подступая ближе.

– Вы общались с господином Бонелли после церкви?

– Нет.

Я врезаюсь в скейтершу с розовыми дредами, уткнувшуюся носом в телефон. Когда я проскальзываю мимо, не обращая внимания на ее брань, двойник Тони как сквозь землю провалился. Там, где он стоял, на полу осталась лужа зелено-коричневой водицы.

Я отвечаю на вопросы Кавальканте, не сводя глаз с этой лужи.

Перед тем как он кладет трубку, я спрашиваю:

– Скажите, вам известно что-нибудь о деле Марии Корви? Ее нашли?

– Я не могу обсуждать другие дела, извините.

Я говорю, что я журналист, но это не помогает. Хочу рассказать ему о связи между Тони и Марией, но одергиваю себя. Потому что знаю ли я сам, что это за связь такая, помимо того, что они пару часов находились в одном помещении?

– Почему вы интересуетесь? – спрашивает Кавальканте.

– Да так, видел в новостях, – отвечаю я и кладу трубку, как раз когда миловидная сотрудница магазина с ретро-стрижкой подходит убирать лужу. Она выжимает зеленоватую жидкость со швабры в ведро, приговаривая: «Что за хрень…»

Не могу с ней не согласиться. Последствия поездки в Италию уже не кажутся такими забавными. Кто-то всерьез заигрался с моей головой, что во снах, что наяву. Я ведь на несколько секунд всерьез подумал, что вижу покойника в музыкальном магазине. А уж если я могу допустить такую оплошность, то всякий может.

Вот так и сходят с ума. Доходят до того, что учиняют самосожжение, лишь бы вломившаяся с обыском полиция не раскрыла их сектантских тайн. Или того хуже, отдают последние сбережения на оплату услуг Шерилин Честейн.

Я даю себе слово выбросить из головы Марию Корви и всю честную компанию. Если начистоту, из этой истории вышел бы отличный материал для документальной книги-расследования. Возможно, однажды я даже напишу эту книгу. Но ничего сверхъестественного тут не происходит. Точка.

Мария Корви – малолетняя психопатка, которую давно пора было определить на поруки условному доктору Санторо. А Тони Бонелли… был… больным на голову педофилом, который закончил свою жизнь, поступив по совести.

Только одно продолжает меня мучить: почему я видел Марию в Гонконге? Может, еще одна встреча с Санторо или эксперимент Паранормальных помогут понять, как мой мозг произвел ее на свет. А если нет, придется свалить все на наркотики и жить дальше.

Так или иначе, с сего момента Мария, Тони и иже с ними остаются только в зеркале заднего вида.

Только вперед!

Алистер Спаркс: «В офисе Google подтвердили, что ноутбук Джека Спаркса использовался 12 ноября 2014, несколько часов спустя после того, как сотрудница «Амеба Мьюзик» Кейт-Линн Кейси вспоминает инцидент с уборкой «гадкой слизи», для поиска по следующим запросам».

мария корви новости

мария корви последние новости

мария корви последние данные

мария корви найдена

мария корви арестована

мария корви мертва

тони бонелли мертв

антонио бонелли мертв

антонио бонелли самоубийство

инспектор кавальканте полиция существует

надежный боевой маг нанять шерилин честейн

почему я вижу привидений

помощь призраки дьявол сверхъестественное

я проклят?

Алистер Спаркс: «Далее следует выдержка из личного дневника Ребекки Лоусон, также известной как Бекс, запись за 12 ноября 2014».

Дорогой дневник, чтоб я сдохла: я еду в Лос-Анджелес!

С одной стороны – это круто. Не уверена, что позволяла кому-либо такие щедрые жесты в свой адрес, но стыдиться мне тут нечего. Мы с Джеком оба знаем, что он у меня в долгу. Нет, понятно, что я выхаживала его весь год под наркотиками не ради награды – я его выхаживала, чтобы этот дурень кони не двинул. Но это было ужасное время, и я до сих пор чувствую его отголоски, хотя сколько месяцев уже прошло. Так что с него билет до Голливуда в оба конца – и мы в расчете!

С другой стороны? Я все еще раздавлена из-за Лоуренса. В глубине души мне кажется, что нужно было дать ему еще один шанс. Никогда бы не подумала, что он способен на измену. Как больно видеть, что он все отрицает, хотя у меня были доказательства на руках. Так что я рекомендую этой глубине души молчать в тряпочку. Если мужику нужен «один последний раз» перед сожительством со мной, то как он будет вести себя после нескольких лет совместной жизни? А если мы поженимся? Мама права: надо его забыть. Выбросить из головы – и точка.

Единственный потенциальный минус этой поездки – я знаю, что нравлюсь Джеку.

А главное, он думает, что это так незаметно и я не имею об этом ни малейшего понятия.

Он искренне считает, что я не замечаю взглядов на свою грудь. И того, как он иногда засматривается на меня дольше, чем положено друзьям.

Я даже сомневаюсь, что Джек сам упомнит все свои пьяные поползновения. Классическое «положить руку ей на плечо» сразу же перед классическим «наклонись для поцелуя»… Он забывает, что я постоянно отшиваю его, как лабораторная крыса не помнит, что ее бьет током каждый раз, когда она нажимает кнопочку А. Хорошо, что мне чаще всего удается избегать таких неловких ситуаций. Я знаю, что он никогда не станет проявлять настойчивость и сильно лапать меня – он больше жалок, чем опасен.

Надеюсь, самые смелые его попытки соблазнения остались позади вместе с наркотиками. Весь год, начиная с прошлого июня, он был в жутком состоянии, возвращался домой в непонятное время, будил меня. Иногда, конечно, и я с ним употребляла (но только алкоголь и марихуану из личного запаса – а то мало ли, вдруг меня читает полиция).

Я видела, в каком Джек отчаянии. В крайнем отчаянии. Он так хотел забыться, ему это было ужасно нужно. Я до сих пор не в курсе, что же случилось в тот год, что оставило в нем эту гигантскую зияющую черную дыру, но вся его самоуверенность обрушилась и придавила его. Я не спрашивала почему, да и он не говорил, даже в самые тяжелые минуты.

Он хоронил это внутри себя – то, что заставляло его день за днем проводить в полубессознательном состоянии. Так глубоко хоронил, что уже и сам, наверное, не мог дотянуться. Я иногда думаю, что оно обнаруживало себя по ночам. Бывало, я проходила мимо его двери и слышала, как он бормочет во сне: «Прости, прости, мне так жаль». Странно было слышать это от человека, который не умеет просить прощения.

Иногда мне вообще казалось, что он хочет умереть. Я вызывала ему «Скорую» и думала, не специально ли он превысил дозу.

Я в шоке, что Джек до сих пор свято верит, что я не читаю его книг. Ну разумеется, я их читаю – он, блин, обо мне пишет! Ну нет, это, конечно, не единственная причина, но мне действительно забавно читать, как на письме он выдает свои чувства ко мне за влюбленность. Вот уж где он развернулся на всю катушку. А самое смешное – это как он меня описывает. Да, пожалуй, в целом мой характер передан верно, но книжная версия меня – это какая-то шальная муза. Когда его читатели встречают меня в жизни, они ведь всерьез ожидают, что я а) рыжая и б) инструкторша по фитнесу! Чем, собственно, не угодили а) нормальные темно-русые волосы и б) управляющая южной ветвью компании по прокату автомобилей?

И вообще, когда рыжие волосы превратились из предмета насмешек на детской площадке в объект мужских фантазий, я спрашиваю?

И не я ли однажды покрасилась в рыжий, чтобы привлечь внимание фанатов на одной из презентаций Джека?

Нет, дневничок, это был ты, а не я, цыц.

Самый класс, конечно, в том, что в каждой книге Джека я разгуливаю по квартире в неглиже и беспричинно дую губки. Один извращенец на презентации подгреб ко мне с этим вопросом. Он очень огорчился, когда услышал, что в реальности я ношу толстый махровый халат в пятнах кофе. Он отказывался понимать, что в нашей квартире практически не работает отопление.

Джек хороший писатель, я горда тем, что живу с ним. Да, в творческом плане с книгой про наркотики он оступился. Все идет к тому, что она станет самой популярной его книгой, но это потому, что все так и выстраиваются в очередь, чтобы посмотреть, как человек себя гробит. Я лишь надеюсь, что эта книга про сверхъестественное вернет его в нормальную колею, хотя и не понимаю, почему он за нее взялся. Что-то я не вижу, чтобы Ричард Докинз и профессор Брайан Кокс колесили по свету в поисках привидений. Бессмыслица какая-то, как и вся эта история с медиумом, которую я, кстати, еще не упоминала на этих страницах…

После возвращения Джека из Италии мы пошли гулять на пирс, и я с большим воодушевлением рассказала ему про американку-медиума, которая выступает в городе на следующий день. Я думала, он ухватится за возможность использовать это в книге – такой шанс буквально на блюдечке с голубой каемочкой. Это было в десяти минутах пешком от нашего дома, и Джек бы камня на камне от нее не оставил. И может, взял бы у нее потом интервью. Каково же было мое удивление, когда он отказался. А когда я спросила почему, сменил тему и даже стал огрызаться. Стрррранно.

И вот есть этот неуравновешенный, ранимый, загадочный парень, которому я нравлюсь, при том, что настоящая версия меня недостаточно хороша для его читателей. И я еду в Лос-Анджелес, где проведу две недели в его компании. В одном гостиничном номере. И не говори мне, что он не надеется на что-то большее.

Ты же знаешь, дорогой дневник, что Джек нравился мне, когда мы только стали жить вместе. А потом я узнала его поближе. Не в том смысле, что он плохой человек (хотя он, конечно, самовлюбленный мудак, это да). Но… Ты замечаешь его носки на батарее. Начинаешь видеть в нем товарища. Ну и чисто из чувства самосохранения: ты знаешь, что, если вы замутите и все кончится плохо, тебе придется искать новое жилье.

Так что больше я не думаю про Джека в этом смысле.

Хммм. Или думаю?

Да нет, все-таки нет.

Точно не думаю.

Мне бы, наверное, не помешала новая интрижка, но точно не с Джеком. С ним нельзя.

Но мне любопытно, что с ним сейчас происходит. Он предложил мне приехать, чтобы помочь мне или чтобы я помогла ему?

Ох, дорогой дневник, ты, конечно, помогаешь мне выговориться, но ты всего лишь пачка бумаги с чернилами. Ты не заменишь мне друга. Не дашь совета. Как я сейчас жалею, что растеряла своих друзей за время романа с изменщиком Лоуренсом.

Через два дня я буду в Лос-Анджелесе.

Два. Дня.

Итак, Лос-Анджелес, чем будешь меня удивлять?

Глава 7

Моя рука взмывает вверх, как ракета к звездам.

– Я хочу дать имя привидению.

Все поворачиваются в мою сторону.

Даже не знаю, кто больше возмущен. Астрал побагровел, но это для него обычный цвет лица. Тогда, может, ершистый паренек с мексиканской кровью – буду звать его Повелитель Драконов (2080 подписчиков), потому что мне лень запоминать его настоящее имя. Семеро Паранормальных Голливудцев – это для меня слишком.

Или сильнее всех оскорбилась Архетипная Готка (3452 подписчика). Надменная интеллектуалка в черном платье от Бетси Джонсон, отороченном булавками, передразнивая меня, поднимает вверх худощавую руку, полностью забитую татуировками с кричащими привидениями.

– Мы не на уроке, – фыркает она.

Хотя нет, думаю, первое место будет за рассерженным Бездельником (78 подписчиков, ни одного поста за четыре месяца). Это лысеющее нечто среднего возраста с пивным пузом. Брызжа слюной, он нечленораздельно требует от меня объяснить, почему именно я должен назвать привидение. Его голос напоминает мне персонажа из «Симпсонов», Барни, вечно приклеенного к стойке бара Мо.

Эксперимент будет проходить здесь, в этом тесном, плохо вентилируемом конференц-зале, откуда открывается захватывающая дух панорама задымленного шоссе. В этом здании помещения арендуются на почасовой основе. Когда мне нужно покурить, а нынче это бывает часто, мне приходится спускаться на лифте на семь этажей вниз. Но Астрал уверен в своей правоте:

– Профессиональный эксперимент требует профессиональной обстановки. Когда мы делаем фотографии, принципиально, чтобы фон соответствовал.

Мы окружены аппаратурой. Есть здесь, понятное дело, камера на штативе («Видео онлайн не выкладываем до завершения эксперимента, – наставляет Астрал. – Текстовые посты с последними сводками – можно»), какие-то пищалки, мигалки, жужжалки и тарахтелки, подключенные к удлинителям. Вы когда-нибудь в детстве соединяли лишние детали от разных электроприборов и играли с ними, как будто они – всамделишное функционирующее оборудование из научной фантастики? Вот так примерно это все и выглядит. Паскаль (735 подписчиков) и Повелитель Драконов вкратце объяснили, какова функция каждого устройства, но я отвлекся и предался размышлениям о том, как ужасна перспектива провести здесь целых девять дней. Моя сторона сделки, в принципе, стоит наводки по видеоролику, но приуныть мне не дает только мысль о том, что вечера я буду проводить с Бекс (начиная с завтрашнего, когда я встречаю ее в аэропорту).

Помещение пахнет фастфудом. На круглом столе среди телефонов, планшетов и ноутбуков разложены сандвичи, кола, чипсы и даже комбо-обед из бургера с картошкой. Угадайте с одного раза, кто заказал еду навынос. Астрал, человек – стиральная машинка. Может, фетиш такой у человека – прилюдно чавкать.

Вчера, не прошло и десяти минут после нашей встречи, этот здоровяк поделился подробностями нашей беседы со своим 8341 подписчиком. В эпоху социальных сетей не приходится протоколировать свои действия. Как было условлено, я публично, на радость Паранормальным, поблагодарил их за неоценимую помощь в этом открытии. Каждый раз, когда челюсть Астрала проворачивается сто раз, методично как часы, эти люди проверяют свои телефоны, чтобы проверить, как подскочила их популярность с моим вмешательством. Но в мою-то лигу им никогда не попасть.

Бездельник блеет про то, что я должен с уважением относиться к командным решениям, но Астрал обрывает его и перефразирует с большей дипломатичностью:

– Думаю, будет лучше, если мы будем принимать решения коллективно.

Повелитель Драконов, глядя в мою сторону, вскидывает бровь:

– В слове «команда» нет буквы «я».

– Нет, – соглашаюсь. – Зато в слове «выскочки» есть слово «вы».

Этим я чуть не разваливаю эксперимент до его старта. Сначала профессор Стэнли Эйч Спенс (в сетях не зарегистрирован) осыпает меня неодобрительным цоканьем. Семидесятидевятилетний старик вчера прилетел из Торонто, и видно невооруженным глазом, что в Голливуде он чувствует себя не в своей тарелке. Он само воплощение американского профессора старого образца, и это прекрасно. Очки, аккуратно подстриженная белая борода, на локтях твидового пиджака даже есть кожаные заплатки. Не хватает только галстука-бабочки. Если он прекратит на меня цокать, я ему подарю.

Паскаль прыскает со смеху, прикрывая рот рукой, но его смех перекрывают возмущенные возгласы Повелителя Драконов и Архетипной Готки. Бездельник остервенело тычет в мою сторону пальцем, ну а Астрал, выходец из семьи священников, заявляет, что подобные высказывания у них не приветствуются. Ни один, ни второй не отбивают у меня желания пометить территорию.

Я говорю:

– Вот что. Я дам имя привидению. По всем остальным пунктам будем советоваться.

В комнате, как выразилась бы Шерилин Честейн, сгущается негативная энергия. Повелитель Драконов исторгает из пасти пламя. Остальные поглядывают на Астрала, ожидая его реакции. Надеясь, что он поставит меня на место.

Зарывшись одной рукой в пакет «Читос», Астрал горько и сырно вздыхает.

– И как бы ты хотел назвать привидение? – спрашивает он, чем вызывает еще большее недовольство. Паскаль продолжает веселиться. Паскалю все по барабану. Мне нравится Паскаль.

– Ая, – выдумываю на ходу. – Назовем ее Ая.

Клянусь, из комнаты разом будто вытянуло весь кислород.

В космосе никто не услышит твой вопрос[12], почему Джек Спаркс выбрал такое глупое имя.

– Ая, – повторяет Повелитель Драконов и напоминает мне лису, которую заставили слизывать дерьмо с колючей проволоки. И я твердо решаю отстаивать это имя до последнего. Астрал знает, что иногда настаивать на своем – себе дороже. Без Спаркса эксперимент пройдет незримо для мира. Со Спарксом у них в распоряжении толпа зрителей, которые прямо сейчас скачивают «Создавая Гарольда», разбираются, о чем был эксперимент семидесятых, и предвкушают римейк.

Так что я побеждаю. Астрал описывает нашу задачу на остаток дня: продумать характер Аи. Главное – у нее не должно быть реального прототипа, так как вся суть в том, чтобы она была вымышленной: «продуктом нашего коллективного гештальта».

Первые несколько раз, когда Астрал и другие произносят имя «Ая», они растягивают его, пытаясь смириться с самим фактом. А потом имя становится естественной частью обстановки. Наверное, нужно сказать спасибо слабому кондиционеру, но ни у кого просто нет сил на сарказм.

Я дал привидению имя, а остальное меня мало заботит. Вообще, мало кто увлечен процессом. Если рай для Паранормального Голливуда – это появление призрачной манифестации в этом зале, то проработка ее черт – долгая поездка в душной машине, которую необходимо пережить, чтобы в этот рай попасть.

Гарольд, фантом, сочиненный безумными канадцами в семидесятых, был английским аристократом, семьянином и шестеркой кромвельского режима. Когда его любовницу-цыганку сожгли на костре за колдовство, Гарольд покончил с собой от чувства вины за то, что не предотвратил этого. К счастью, собравшиеся здесь сегодня сходятся во мнении, что исторические личности – это тоска зеленая. Наша Ая будет рождена в семидесятых, а умрет она, как мы быстро решаем, в нулевых.

– Может, она стала жертвой одиннадцатого сентября? – предлагает Бездельник. Вылинявшая футболка с надписью «Истина где-то рядом» выдает в нем приверженца бестолковых теорий заговора об этой трагедии. – Она заносила обед своему мужу, когда башни рухнули.

Архетипная Готка закатывает глаза под самые намалеванные брови.

– Или, например, даже не знаю, она там работала.

Когда мы отметаем идею Бездельника с башнями-близнецами, он скрещивает руки на груди и принимается разглядывать свои кроссовки. Сложно представить вид более глупый, только если на макушке его красной бейсболки будет красоваться маленький пропеллер. Он теребит в руках датчик инсулина, прицепленный к поясу. В последнее время устройство начало барахлить и подавать лишний инсулин. Прочитав какую-то параноидальную статью в Интернете, Бездельник убедил себя, что это его вредный сосед взламывает датчик через блютус, надеясь ввести его в коматозное состояние.

Конечно, сосед Бездельника вынашивает план убийства Бездельника, ведь весь мир вращается вокруг Бездельника.

– Ая была наркоманкой, – сообщает Архетипная Готка. – Басисткой в серьезной рок-группе, которая переспала с фронтменом и устраивала всяческие…

– Тогда придется придумывать, что это была за группа, – замечает Астрал. – И персонаж перестанет быть абсолютно вымышленным. Давайте избегать конкретики.

Сверкнув своими глазищами, Горячая Мамаша (5051 подписчик) говорит, что Ая была талантливой певицей и ясновидящей, которая поехала в Кению и была забита камнями за ведьмовство. Она добавляет, что это будет данью почета Гарольду, «приятной отсылкой». Интересный факт: Горячая Мамаша как-то была участницей «Американского идола». А так и не скажешь, она ведь упоминает об этом не чаще, чем каждые полчаса.

Повелитель Драконов говорит, что Ая была кассиршей в кинотеатре, которая поймала пулю в лоб в ходе случайной перестрелки.

Бездельник кончает дуться и сообщает, что Ая слишком громко включала музыку. Ее сосед постоянно жаловался на шум, пока однажды не застрелил ее на пороге дома.

Астрал считает, что Ая была участницей соревнований в поедании на скорость и участвовала во всех крупных конкурсах Америки, но задохнулась, когда однажды две булки от хот-дога перекрыли ей дыхательные пути.

Седьмой и самый молчаливый участник, Служивый (2672 подписчика), это типичный стриженный ежиком спортивный парень, который наверняка поколачивал одноклассников в свое время. Три недели назад он вернулся из Афганистана и выглядит слегка осоловелым, замкнутым, как будто жизнь слишком сильно давит на него. Он проводит рукой по коротким волосам, растягивая бицепсами рукава старой футболки с геральдическим орлом, и говорит, что Ая потеряла зрение от разорвавшегося снаряда в Афганистане, несколько месяцев страдала от посттравматического расстройства и потом покончила с собой.

Я говорю, что Ая была журналисткой, которая решила написать книгу о путешествии по Америке на «кузнечике», и ее сбил десятитонный грузовик.

Ни одна идея не встречает одобрения. Люди обсуждают, потом – спорят. Профессор Спенс напоминает, что в оригинальном эксперименте Гарольда придумал на самом деле специально выбранный посторонний человек, но его слова тонут в гвалте.

Наши телефоны тормозят процесс, но такова жизнь. Астрал читает новость о психе, который влез на Голливудский знак, мы все начинаем рыться по Интернету в поисках подробностей, после чего смотрим прямой эфир с места событий, где полицейские уговаривают парня спуститься. В воздухе кипит творческая мысль, пока мы придумываем веселые комментарии для происшествия. Стоит ли сомневаться, что мой удается лучше всех, хотя кому-то он покажется оскорбительным, тем более что парень в итоге прыгает и разбивается насмерть.

Профессор Спенс громко откашливается и напоминает, что сосредоточенность на цели «критически важна» для успеха эксперимента, а в семидесятых не было смартфонов и интернетов. В ответ он получает лишь стук пальцев по экранам и несмолкаемое шипение стримингового видеоэфира. Может, Спенс не в курсе, но сейчас не семидесятые. А мы не занимаемся исторической реконструкцией. В то время как старик отказывается понимать эту странную эру, в которой он очутился, я гадаю, как скоро этот одинокий путешественник во времени устанет от нас.

Как часто бывает с проектами, которые делаются сообща, персонаж в итоге оказывается нарисован в бежевых тонах. Такое себе: она работает в офисе, замужем за нелюбимым человеком и как-то почему-то умирает. И потом мы идем в бар отмечать. Профессор со смятением на лице отказывается к нам присоединиться.

Меню мнется в моих руках. Оно выглядит как настоящая газета, только без новостей. На широких страницах перечислены сотни блюд. Раскроешь этого гиганта – и не увидишь никого и ничего вокруг себя. Что как раз кстати, если хочется спрятаться от вечно недовольной физиономии Повелителя Драконов, которая так и просит кирпича.

– Не ожидал такого подвоха от своего видео, а? – крякает он из-за страницы с тако, которую я изучаю. – Сделано в Голливуде, детка. Сделано в Голливуде.

Вокруг нашего столика мельтешит суета «Барни Бинери». Это ресторан при баре или бар при ресторане, зависит от того, чего вы хотите. Классное местечко с винтажными игровыми автоматами у стены. Я решаю надрать Повелителю Драконов задницу, но попозже. В «Донки-Конге».

Паскаль спрашивает, доволен ли я тем, что узнал, где снято видео. Он всегда хочет, чтобы все были всем довольны, но на этот вопрос так просто не ответить. Я сначала усомнился в его выводах, но потом присмотрелся к слайдам, еще тогда, в дайнере «У Мэл». Потом я самолично проверил сайты этих компаний, и все сошлось.

Успев обдумать все это за день, я пришел к выводу, что происхождение видео вовсе не такое уж и удивительное совпадение. Вот если бы я приехал в Хельсинки или на Гуам и оказалось бы, что видео снято там же, вот тогда мой мозг был бы взорван. Но это Голливуд, родина фикции. Ничего удивительного.

– Голливуд сильно повышает вероятность того, что видео – фейк, – говорю я Паскалю, и остальные прислушиваются. – Может, это вообще пиар какого-нибудь «Паранормального явления 17». А я – дурак, которого вовлекли в рекламную кампанию.

Чужие мнения, как пули, свистят над моей головой. Астрал, Горячая Мамаша и Служивый – все верят в подлинность видео. Повелитель Драконов, Бездельник и Архетипная Готка, родные моему сердцу циники, смеются и говорят, что видео «стопудово» сфабриковано. И даже технологически на порядок слабее вирусных роликов про мальчика, которого уносит золотой орел, или про гориллу, которая отбирает автомат у африканских солдат и начинает безумствовать. Они говорят, что компьютерная графика сегодня достигла таких высот, что добиться можно любого эффекта. Мое видео по сравнению с этим – «на один чих», что бы это ни значило.

Паскаль воздерживается, потому что не хочет делать категоричных заявлений, но согласен, что видео производит несомненный «страшный» эффект. Дамы и господа, знакомьтесь: внебрачный сын Шерилин Честейн.

Паранормальные любят чесать языками. В любой момент хотя бы двое из них будут разговаривать, причем друг с другом и хором. Слова сталкиваются, нарубаются в бессмысленный салат. Добавь в их беседу сильную личность вроде меня – и получится полная какофония. Из-за меня они то и дело умолкают на полуслове. Все эта дурацкая привычка американцев: когда они слышат мой британский акцент, то буквально замирают и слушают с удвоенным вниманием. Можно подумать, я говорю по-китайски.

Ресторан начинает расплываться. Уровень алкоголя подскакивает до небес, все говорят, перекрикивая друг друга. Не уверен, как нужно относиться к предложению Архетипной Готки попробовать пиво «Самовлюбленный петух», но в нем внушительные 11,2 %, так что я не в обиде.

Я почти не помню, как добираюсь до отеля. Я только помню, как ввязался в спор с Повелителем Драконов, допрашивал Служивого о войне, флиртовал с Горячей Мамашей, чье роскошное обтягивающее платье помогает мне ненадолго забыть о Бекс.

Первая встреча с Паранормальными прошла более-менее сносно. Хотя я все-таки убежден, что Эксперимент Ая будет состоять из того, что девять человек в течение девяти дней будут сидеть в комнате и вглядываться в пустоту.

Алистер Спаркс: «Далее следует выдержка из первого черновика электронной книги Элисандро Алонсо Лопеса «Эксперимент Ая: Правда и только правда».

Мир должен знать, что Джек Спаркс – отбитый на голову псих.

Я с самого начала был против того, чтобы он присоединялся к эксперименту. Меня не услышали, я остался в меньшинстве. Астрал активно лоббировал его и говорил, что нужно поднять нашу группу «на новый уровень видимости». Упоминание в книге Спаркса, видимо, играет в этом ключевую роль, потому что он, типа, крутой британский писатель с 260k подписчиков (а сам читает только тринадцать человек, включая Ричарда Докинза и Рики Джервейса). Никто, кроме меня и, быть может, еще Лизы-Джейн, не хотел принимать во внимание тот факт, что Спаркс – атеист и не бывает людей более зашоренных. Бога, может, и не существует, кто знает, но почему такие, как он, жить не могут без того, чтобы не диктовать другим свои условия? Это же бред.

Ну и дебил.

Не знаю, кому пришло в голову после собрания позвать его с нами выпивать в «Бинери». Паскалю, наверное. Даже по тому, с каким бахвальством он настаивал на имени для призрака, было понятно, что общего языка с ним не найти и в неформальной обстановке.

Уже на собрание он пришел пьяным, но в баре просто пошел вразнос. Он то и дело потирал пальцем десны и постоянно бегал в туалет. Совпадение? Не думаю. И он еще удивляется, как это мы не понимаем и половины из того, что он говорит. Да он же явно обдолбан! Завел шарманку про «чертовых янки». Нам было стыдно за него, но приходилось поддерживать разговор.

Мы закрываем глаза, когда у него из рук выпадает стакан. Закрываем глаза на его грубые попытки склеить Элли, потому что он или забыл, или забил на то, что мы с ней встречаемся. На то, как он называет ее «реально горячей мамашей». Закрываем глаза, когда он орет в больное ухо Йохана: «Ты только что вернулся с войны, почему ты возишься с этими лузерами? Почему ты не бухаешь с проститутками?»

Я же изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, когда он насмехается над моей майкой с восточным драконом, а потом спрашивает, где тут достать кокс. Я ведь наполовину мексиканец, поэтому, конечно, должен знать всех дилеров по эту сторону границы.

Ну и дебил.

Не знаю уж, кто заказал ему «Самодовольного петуха», потому что эта штука выносит его за границы космоса. Он не затыкается, допрашивая нас про это свое видео, которое, я подозреваю, он же и снял для самопиара, но я сдерживаюсь и не говорю этого вслух. Мы пытаемся высказать свои мнения, но он всех перебивает. Зачем задавать вопросы, если не хочешь слушать ответы?

Настоящие проблемы начинаются тогда, когда он спрашивает про «три слова на видео». Мы молчим, потом Лиза-Джейн спрашивает, о чем он, а Спаркс только повторяет вопрос, как будто нам все должно быть понятно.

Элли спрашивает:

– Ты про то, когда оператор говорит «о боже, вот оно»?

Спаркс огрызается, говорит – нет, он не про то. Он про три отдельных слова, в начале, середине и в конце ролика.

Мы просто уставились на него. Думаем, может, он нас проверяет.

– Эти слова что, ниже порога восприятия? – говорю я.

Ребята смеются, и чокнутый британец хлопает ладонью по столу, расплескав напиток Элли.

– Нет! – кричит он. – Они не ниже порога восприятия. Они очень даже выше.

Потом он называет эти три слова, но он так пьян, что мы даже не можем их разобрать. Он добавляет:

– Все имена демонов. Почему я вам это рассказываю? Вы сами должны это знать.

Мы продолжаем смотреть на него.

Ну и дебил.

Он грозит пальцем и поочередно смотрит каждому прямо в глаза. И смеется, что некоторые чувствительные особы воспринимают с облегчением.

– Ха-ха-ха, ребята, – говорит он. – Молодцы, очень хорошо, поймали меня!

Паскаль и Элли смеются в ответ, но Астрал авторитетно затыкает их.

– Честное слово, мы и понятия не имеем, о чем ты, – говорит он Спарксу. – Я много раз смотрел видео на полной громкости, и единственные слова, которые там слышны, – это «о боже, вот оно», как и сказала Элли.

Но Спаркс хохочет, продолжая грозить нам пальцем, пока на наш столик не приносят большую пиццу.

– Да пошли вы, – бросает он заплетающимся языком, скрипит зубами и вынимает телефон. – Ну конечно, устроили тут бойкот новенькому. Что это, посвящение в секретное общество? Кому вообще сдались эти секретные общества? Полный бред.

Тогда он обращается с этим вопросом к своим подписчикам. Целых пять минут уходит у него, чтобы набрать текст: «Алло! Страшное видео. Что вы думаете о трех словах в начале, середине и конце? Сатанахия, Мания, Баракиял».

И мы сидим, ждем ответа. Элли так напряжена, что даже не ест пиццу. Я ободряюще ей подмигиваю, но знаю, что она думает: «Мне придется провести с этим имбецилом целых две недели».

Я заглядываю на страницу Спаркса. Комментарии к его записи – нескончаемая колонка из вопросительных знаков.

«Хм???»

«Какие слова??»

«Там только «О боже, вот оно», ты о чем?»

«WTF???»

«Не слышал такого. Пересмотрел. Так и не услышал??»

«Это шутка?»

Скажу так: глядя на Джека Спаркса, пока тот читает ответы, мы видим дым, валящий из жерла вулкана, и готовимся к худшему. Трясущейся рукой он изо всех сил сжимает телефон в руке. И в один момент, прежде чем его успевают остановить, он взрывается. Он хватается за стол, рывком пытаясь опрокинуть его. Пицца сползает на пол. Спаркс орет мне в лицо. Я даже не помню, что он говорил. Я тоже кричу, подходят охранники. Астрал поднимается, чтобы остановить их, но они идут напролом, хватают меня и Спаркса. Джек вопит, что мы все «грязные лжецы» и прочие гадости, пока его не вытаскивают на улицу и швыряют на тротуар. Охранники знают меня, так что меня на асфальт не бросают, но из любимого ночного заведения выставляют.

Ну.

И.

Дебил.

Астрал и Лиза-Джейн говорят с охраной, пытаются объяснить ситуацию, но меня все равно не впускают. Мне остается только смотреть на Спаркса. Он распластался по тротуару и плачет. Я вижу натуральные слезы на его лице. Он бормочет: «Что за черт, что за черт, нет нет нет…», весь перепуганный и в соплях.

Ребята выходят ко мне, и мы вызываем такси. Когда машина приезжает, Спаркс уже сидит на тротуаре, просматривая видео с телефона. Он тычет телефоном нам в лица и спрашивает:

– Вы слышите? Вы это слышите? – а потом проводит пальцем по экрану, чтобы снова отмотать его.

Но мы не слышим никаких слов.

Мы поднимаем его на ноги, усаживаем в такси. Его одежда покрыта пеплом от окурков с тротуара, щеки – мокрые. Он не сопротивляется. Мы даем водителю двадцатку, лишь бы он увез эту занозу в заднице в его лакшери-отель на холмах.

Такси отъезжает, а мы слышим Спаркса и видим голубой свет с его телефона.

– Слышишь? – спрашивает он водителя. – Слышишь, говорят «Сатанахия»? Да чтоб тебя, слушай еще раз!

Через заднее стекло машины мы видим, как водитель отрицательно качает головой. Поднимает руку, просит Спаркса прекратить это.

Всемером мы стоим на обочине и провожаем такси взглядом, пока машина не сливается с трафиком. И не понимаем, что только что произошло. А назавтра Астрал проснется и обнаружит корявое письмо с угрозами засудить нас всех, если мы начнем распространяться о трех дьявольских именах с видео. Спаркс собирается отрицать, что когда-либо их слышал. И конечно, своим подписчикам он пишет, что просто пошутил про три слова: конечно же, нет там никаких слов, ха, ха, ха. Преподносит это как социальный эксперимент.

– Короче, – говорит Лиза-Джейн, закуривая новую сигарету, – я думаю, мы вполне можем обойтись и без этого парня.

– Нет, – возражает Астрал. – Он остается.

– Что? – переспрашивают остальные.

– Он должен остаться, – повторяет Астрал.

Мы в шоке.

Когда мы напиваемся в соседнем баре, здоровяк наконец во всем сознается. Перед своим прибытием в Лос-Анджелес Спаркс согласился профинансировать львиную долю эксперимента. Он платит половину ренты за конференц-зал и за все наше новое оборудование, а также за билеты и проживание профессора Спенса. Почему – я не знаю, Астрал не знает, но он напоминает нам, что обе наши капмании на «Кикстартере» с треском провалились. Мало кто разделяет наш интерес к экспериментам семидесятых. Но когда-нибудь, совсем скоро, ситуация изменится. После этого эксперимента, чуваки, нас будут носить на руках под звуки марша.

Но пока этого не случилось, мы заперты на унылых работах, которых хватает только на то, чтобы оплачивать аренду, еду, газ и почти ничего, кроме.

Так что… да.

Оказывается, мы не можем изменить свою жизнь к лучшему без этого дебила.

Глава 8

Когда одновременно захлопывается столько ноутбуков, то звук напоминает стаю вспугнутых птиц.

Я выдвигаю себе стул. Эдуардо Санчес и Дэниэл Мирик[13] с их четырьмя коллегами вздрагивают и проверяют, нет ли в моих руках оружия. Они удивлены и как будто оскорблены. Но знаете что, если они не хотели, чтобы посторонние знали, в каком кафе на Мелроуз-авеню они назначили свое заседание, не нужно было публиковать в общественном доступе фотографии меню. Увидев эту публикацию, я стряхнул с себя похмелье и пулей рванул сюда. Все-таки Санчес и Мирик сняли крутейший ужастик, в котором им удалось убедить публику, что трое студентов киношколы действительно пропали в лесах Мэриленда. Кого, как не их, считать первыми подозреваемыми?

Я игнорирую слабые возражения о том, что «это место занято» и «у нас тут деловой разговор», выкладываю свой телефон перед Санчесом и Мириком и одним нажатием возвращаю экран к жизни.

– Мы знакомы? – спрашивает Санчес колючим, как его щетина, тоном.

– Может, вы читали мои книги? Джек Спаркс. Я не отниму много времени.

– Мне позвать кого-нибудь? – нервным шепотом спрашивает кто-то у Санчеса и обводит кафе взглядом.

Я включаю видеозапись.

– Я только хочу узнать, вы это сделали или не вы, – обращаюсь я к парочке. – Очень похоже на вас.

Любопытство берет верх. Они вытягивают шеи. Стулья скрипят, зрители подаются ближе. Мирик даже поворачивает телефон, чтобы четче видеть картинку.

Двадцать секунд – и киноделы начинают мотать головами.

– Увы, – говорит Санчес.

– Ты ошибся адресом, – вторит Мирик.

Я пристально смотрю им в глаза, заимствуя технику распознавания лжи у Ларри Дэвида.

– Так вы никогда не видели прежде этот ролик? Это не какой-нибудь прием в духе «Ведьмы из Блэр»?

Они так явно озадачены, что мне приходится им поверить. Отныне мои главные подозреваемые вне подозрения. Я покидаю их под звук открывающихся ноутбуков.

Сегодня я первым делом позавтракал ибупрофеном[14] и сразу после разослал одно и то же письмо восьмидесяти двум местным кино– и телекомпаниям. Не только тем, кто базируется в Голливуде. Тот факт, что видео снималось на трехмильном пятачке Голливуда, еще не значит, что организаторы должны базироваться именно здесь. Они могут оказаться в любой точке Лос-Анджелеса. Технически они могут оказаться в любой точке мира, но не будем пока об этом думать. Есть надежда, что видео снимали местные.

К письмам я прикрепляю ссылку на видео и интересуюсь, не причастен ли получатель к производству ролика. Попытка не пытка.

Я мчу во вторую компанию из своего списка мест, которые я хочу посетить лично, и вспоминаю последние комментарии к видео в Интернете. Среди них попадались важные сообщения.

Несколько человек во всеуслышание заявили, что «мое» жуткое видео остановило их от того, чтобы наложить на себя руки. А все потому, что они верят в его подлинность и, следовательно, видят в нем доказательство жизни после смерти. Когда ты вооружен такой информацией, жизнь уже не кажется такой бессмысленной и блеклой.

Это хорошо. Хотя есть и обратная сторона, как всегда бывает с абстрактными концепциями. Пятидесятипятилетняя Элспет Кук из Феникса тоже поверила в подлинность видео и существование загробной жизни и тоже сделала публичное заявление. «Вооруженная этим знанием, – написала она в своем блоге, – теперь мне хватит мужества положить конец этим мучениям [диагноз: лимфома] и уйти из этой жизни». Три дня назад она наглоталась таблеток и покончила с собой.

Ужасные вести. Я уже начинаю продумывать свою линию поведения в суде.

Поймите же, что это не мое видео. Говорите, что хотите, но я его не снимал. Просто оно получило такое распространение, мелькает и там и сям… Даже не факт, что Элспет Кук увидела его именно на моей странице.

Мои соболезнования родственникам, разумеется.

Шерилин Честейн строчит письма и названивает, пытается возобновить контакт. Пробиться в мою книгу, иными словами. Она по-прежнему уверяет, что должна рассказать мне нечто «страшно важное» про видео, а я по-прежнему не хочу ничего слышать. Я удаляю все сообщения, не читая их и не слушая голосовую почту.

Потом я вспоминаю про Астрала и втапливаю педаль газа. Этот парень вызывает во мне стойкое желание раскурочить весь их эксперимент. Сегодня утром он написал мне письмо, чтобы поставить меня на место после моего поведения в «Барни Бинери». Астралу еще многое предстоит узнать о том, как со мной можно обращаться. Никто не поставит Джека Спаркса в угол.

Ну и что, что Горячая Мамаша – подружка Повелителя Драконов? Мне-то откуда было знать?

Ну и что, что я сказал Повелителю Драконов что-то непристойное?

Ну и что, что все дошло до кулаков?

Паранормальные жуть как зациклены на себе. Неймется им, чтобы все вышло по-их, чтобы все шло в соответствии с их мещанскими понятиями, не выходя за пределы их собственного ограниченного мирка.

Им придется научиться считаться с альтернативными точками зрения.

Читай: с моей.

Мои пальцы – желтушного цвета от токсичных смол, обволакивающих мои внутренности и кожу. Меня тошнит от сигарет, но я не могу остановиться.

Бекс так рада меня видеть, что даже не хочет убить меня за курение на веранде гриль-бар ресторана «Рэйнбоу». Мы любуемся закатом над Бульваром Сансет и глушим виски в честь завсегдатая этого бара – Лемми из группы Motörhead, пить которому, по слухам, запретили врачи. Через распахнутую дверь видно зал бара. Там здоровяк в ковбойской шляпе скармливает купюры слот-машине, потягивая красное вино. Стены увешаны платиновыми дисками. Фотоснимки взывают к жизни духи мертвых в этом легендарном месте. Здесь прошло первое свидание Мэрилин Монро и знаменитого бейсболиста Джо ДиМаджио – тогда здесь еще был итальянский ресторан. Потом Джо стал поколачивать Мэрилин, они развелись, но главное, они тут были.

Несмотря на одиннадцатичасовой перелет, Бекс всем своим видом кричит о том, что она только что осталась одна и хочет выглядеть сногсшибательно. Огненно-рыжие волосы сияют как никогда. Макияж безупречен, хотя ей никогда не требуется много краски. Тоскует по Британии и дует губки. Мини-юбка, макси-декольте. Да даже если бы она была совершенно растрепанной, я бы все равно был счастлив ее видеть. Я и забыл, как мне хорошо, просто когда она рядом.

Рядом с нашим столиком стоит пузатый чемодан. Целый день я провоевал с не в меру исполнительными охранниками и отнекивающимися от всех обвинений типами из «Блумхаус Продакшенз», «Твистед Пикчерз» и «Гост Хауз Пикчерз», ну, вот и вышло так, что я выпил лишнего и не мог сесть за руль и тогда предложил Бекс вызвать такси из аэропорта. Увы и ах, но пришлось пропустить потенциально романтический момент встречи в аэропорту.

Бекс выскочила из машины, мы крепко обнялись, и с первого взгляда она влюбилась в Лос-Анджелес. Как будто переступила киноэкран и очутилась в «Волшебнике страны Оз» (а ну, кыш из моей головы, Шерилин Честейн) в тот самый момент, когда картинка из черно-белой превращается в цветную. Единственные произнесенные ею на данный момент слова – это «Потрясно», «Господи», «Ни фига себе», «Ого» и «Ага, определенно двойной».

Бекс еще не пришла в себя от первых впечатлений об Америке, а сейчас ей предстоит услышать трагический сказ о переводчике Тони. Так и голова пойдет кругом. Вот только она меня не слушает.

– Извини, – говорит она через некоторое время. – Я, кажется, опять отключилась. – Она залпом осушает стакан, и кубики льда падают ей на нос. – Но ты же не веришь, что взаправду видел привидение в музыкальном магазине?

– Это просто был кто-то, на него похожий. У Тони такое лицо… было такое лицо, которое узнаешь во многих других, понимаешь? Стандартное лицо.

Наглая ложь: у Тони была монобровь и гигантские зубищи. Но эта ложь избавляет меня от дальнейших расспросов.

– Стандартное лицо человека, который распускал руки со своим ребенком. – Она ставит стакан на стол и ищет взглядом официанта. – Ничего себе, крепкая была штука.

– В Лос-Анджелесе пить умеют все. Кроме Паранормального Голливуда, – шучу я и добавляю: – «Бадум-тс-с!» – зная, что Бекс скорчит недовольную рожицу от дурной шутки. Она не разочаровывает. – Тони с самого начала произвел впечатление не самого уравновешенного человека, – добавляю я. – Курил как паровоз, шугался собственной тени.

Бекс снова витает в облаках, заказывает еще напитки, треплет банкноты, щурится, пытаясь отличить один доллар от другого. Я говорю ей не беспокоиться: расплатимся в конце за весь счет сразу. Внутри у меня все переворачивается от ревности, когда ее взгляд падает на длинноволосого парня, который подозрительно напоминает гитариста Закка Уайлда. Я начинаю думать, что мой хитроумный план по героическому спасению Бекс и заманиванию ее в Лос-Анджелес, где она смогла бы открыть для себя мир свободных отношений после разрыва, был плохо продуман. Бог знает, почему оно так, но Бекс не видит меня в этом свете и никогда не видела. Все девушки, с которыми я встречался, так самозабвенно осыпали меня ласками, что волей-неволей вынуждали меня тактично давать им отставку, а для Бекс я всегда оставался «бро», «соседом» и вообще нулем без палочки.

Заметив, что я умолк, Бекс переводит взгляд с парня-который-может-быть-Закком на меня.

– Ну да, – говорит она рассеянно. – Выходит, Тони был странным типом.

Не очень-то вдохновляет. Когда у меня в кармане жужжит мобильный, я даю Бекс знак, что мне нужно ответить. Она не против – у нее полный стакан алкоголя и новый предмет интереса. Мужского пола. Первый стакан в отпуске – и обо мне уже можно забыть.

Трубку заполняет мужской голос с итальянским акцентом. Это не Кавальканте. Это вообще не из полиции – вряд ли полиции понадобится звонить со дна озера.

Голос рассержен и… влажен. Каждый слог перетекает в следующий.

– Джек. Джек, это ты…

От того, что голос мне знаком, я покрываюсь гусиной кожей.

– Кто это?

– Ты сам знаешь. Тони, переводчик.

Не знаю, что происходит в этот момент с моим лицом, но Бекс не сводит с меня глаз.

– Джек, ты ублюдок, – говорит подражатель Тони булькающим, как сточная канава, горлом. – Ты мне жизнь сломал.

Мне сначала кажется, что он сказал «жену». Я прошу повторить, но и во второй раз слышно не лучше.

Звонящий явно использует какое-то приложение для искажения голоса: каждый выдох резонирует чавкающим звуком, как будто в телефоне отжимают мокрую тряпку.

– Меня наказали, – говорит он. – Из-за тебя.

Наконец мое рациональное мышление возвращается в строй.

– Замечательно. Мне звонят с того света. Как страшно! Поздравляю, голос действительно вышел похожим. Молодцы.

Дрожащим голосом он говорит:

– Она может все, Джек. Все. Она может отправить тебя куда угодно, в любой момент.

Уже от того, что просто подыгрываю, я чувствую себя глупо.

– Ладно. Кто – она? Кошачья мать?

– Она ушла из больницы и пришла ко мне, стала управлять мной. Заставляла меня делать… такое. Господи. С собственным сыном. Я должен был освободиться от нее. Но нет, я и теперь несвободен, и в этом виноват ты, ублюдок.

Я хохочу в ответ и подмигиваю Бекс.

– Ах, так это Мария сделала из тебя грязного педофила? Я думал, я и в этом виноват.

– Я видел тебя в магазине пластинок, Джек. Это уже было? И в ванной. В ванной получилось жестоко, но мне дали шанс расквитаться с тобой, и я им воспользовался. Какое сейчас число?

Я глотаю бурбон, а в голове без остановки крутятся слова «магазин пластинок». Вот сейчас было странно. Или этот маньяк сам был в магазине, или сказал наобум. В любом случае с меня довольно этих бредней.

– Передаю привет всем, кто слушает запись этого розыгрыша. Загляните на сайт Джек Спаркс точка ко точка ю кей и купите сувенирную футболку.

– Назови мне число, – рявкает шутник.

– Я сейчас назову, куда тебе катиться.

В его голосе начинают звучать грозовые интонации:

– Смотри, Джек. Ты еще получишь по заслугам.

– О, моторную лодку?

Бурлящий вдох, влажный выдох… Когда он заговаривает снова, я слышу совсем другой голос. В моих ушах звучит низкий и глухой голос Марии Корви:

– И не мечтай, Спаркс.

Идут гудки, обрывающие ее маниакальный смех.

Бекс барабанит пальцами по столу и ждет подробностей. Рядом с пустыми стаканами стоят два полных.

Я не сразу обретаю дар речи. Я курю, пытаясь уложить все это в голове, разобраться. Не находя решения, я откидываюсь на спинку стула и выдуваю дым из ноздрей.

Бекс невесело поднимает стакан:

– Давай накатим.

Один человек выдает себя за другого человека, покончившего с собой. Он угрожает мне, не знает, какой сегодня день, и бонусом выдает сносную пародию на Марию Корви.

Так и знал, что на книгу сползутся психопаты, но чтобы такое? Это же надо, на что готовы пойти люди ради эпизодического появления в произведениях Джека Спаркса. Почем мне знать, может, «инспектор Кавальканте» и этот шутник вообще одно и то же лицо. Прознал слух о случае на сеансе итальянского экзорцизма и решил повеселиться. Голова раскалывается от человеческой деградации.

Я охотно киваю, и мы с Бекс чокаемся.

– Чем черт не шутит, мисс Лоусон?

Бекс наклоняется ко мне, чтобы прошептать ответ. Я надеюсь на: «Ну, мы могли бы оказаться в одной постели». Но нет, вместо этого я, конечно, слышу:

– Вон тот парень… Как думаешь, это Закк Уайлд?[15]

В 3.33 ночи я просыпаюсь от уже привычного сна о Марии. Голова – тухлый арбуз с вонзенным в него мачете. Вокруг – все в серых тонах.

На кровати рядом со мной – темная фигура.

Бекс лежит на спине на белоснежных простынях. Она в одежде. Я в одежде.

К тарахтящему гулу кондиционера примешивается что-то еще. До меня не сразу доходит, что Бекс похрапывает.

С гримасой я сползаю с кровати и топаю в ванную. Останавливаюсь в дверях и щелкаю выключателем. Со звуком побитых электрошоком мушек длинные лампы над головой, моргая, пробуждаются, жгут мне зрачки. Я вхожу, чувствуя холодный ламинат под подошвами, и благодарю себя самого за то, что нашел время запастись хорошими обезболивающими. Не запивая, проглатываю дозу, которая на глаз кажется мне максимально приемлемой.

Примостившись на краешке ванны, я жду, когда подействуют таблетки, и из-под толщи выпитого в «Рэйнбоу» алкоголя всплывают на поверхность мозаичные воспоминания. Вчерашний вечер в самопроявляющихся полароидных снимках.

Я фотографирую счастливую Бекс с Закком Уайлдом на веранде ресторана, и мы оба вежливо улыбаемся.

Тип в белом жилете кричит нам вслед на Бульваре Сансет – мы оставили чемодан Бекс на этой самой веранде.

– Вы же не хотите, чтобы его сперли? – укоряет нас этот гений риторического вопроса.

Я говорю Бекс, что через меня продолжает жить Хантер Томпсон[16].

Бекс говорит про Лоуренса. Хоть убей, не помню что.

Мы по очереди седлаем механического быка в ресторане «Сэддл Ранч». Звонко хохочем, когда вращающееся устройство сбрасывает нас на напольные маты. Пиво за пивом, запиваем виски. Таковы наши правила.

Я говорю, как презираю Паранормальных за их манипуляции. Жалуюсь, что через мое видео они хотят устроиться на всем готовеньком.

О боже. Жадные поцелуи взасос на Бульваре Сансет. Моя спина прижата к стене, тепло Бекс прожигает меня насквозь. Два взрослых человека, а ведем себя как пьяные подростки, и мои руки стискивают обтянутую денимом попу Бекс. Беззубая старуха плетется мимо, волоча за собой две большие сумки, полные хлама, говорит: «Я б на вашем месте купила пистолет». Из-за сильного южного акцента растягивая слова: «Я-а-а б на ва-ашем ме-есте купи-ила пистоле-е-ет».

Момент упущен, и мы всю дорогу до отеля смеемся, впоминая старуху.

Пятимся от машин, невозмутимо шагаем по проезжей части. Машины бешено гудят вслед.

Тут мои воспоминания обрываются напрочь. Должно быть, мы отрубились, как только добрались сюда.

– Джек…

Слышу настойчивый шепот поблизости. Я жду, что вот-вот дверь в ванную раскроется, войдет заспанная Бекс, потянется за таблетками…

Но дверь остается неподвижным прямоугольником в стене напротив.

Выхожу из ванной, все еще ожидая врезаться в Бекс.

Но Бекс мирно похрапывает в кровати.

Она звала меня во сне! Это явно хороший знак, особенно после наших поцелуев.

– Джек…

Опять этот шепот. Он как ледяной звон, прорезающий гул кондиционера. Или это и есть гул кондиционера? Звуковое искажение, обман слуха? Некоторые товарищи упрекают меня в самовлюбленности, но неужели же я мог зайти так далеко, чтобы слышать собственное имя в шуме кондиционера?

– Джек…

Одно я знаю точно. Я стою лицом к кровати, но шепот отчетливо раздается за моей спиной.

Я разворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в бледную полоску желтого света, вползающего из-под входной двери.

Желтую линию рассекают два красноречивых темных мазка. Две подсказки, что кто-то стоит за моей дверью.

Нашей.

Воображение рисует там Марию Корви. Ничего не могу с собой поделать. Сумасшедшая со звездами в глазах шепчет мое имя.

В Гонконге я ее видел, могу увидеть и в Лос-Анджелесе.

Ниточки, узелки, такие отчаянно правдоподобные.

За мной – прерывистое дыхание Бекс.

Надо мной – холодный воздух, струящийся меж створок кондиционера.

Передо мной – дверь с тенью внизу.

Голова раскалывается так, что нет сил все это терпеть. Я стремительно преодолеваю расстояние до двери.

Но… Я мешкаю перед тем, как выглянуть в глазок, вырезанный под схемой эвакуации.

– Джек…

Мое имя просачивается ко мне сквозь дерево. Нет, точно сквозь дерево.

Это что, приближается очередная галлюцинация? Если я выгляну в глазок, уставятся ли на меня в ответ желтые, мерцающие, осуждащие глаза Марии Корви? Пропавшая без вести, возможно, уже мертвая… Неужели и впрямь дает о себе знать чувство вины? Но разве я должен чувствовать себя виноватым перед убийцей? Знаю, что сказал бы доктор Санторо… Что угодно, лишь бы ничего не противоречило его полюбившейся теории.

Гори оно все огнем.

Я приближаю глаз к медному кружку.

Ничего. Никто не смотрит на меня в выпученную линзу. Мой номер – в самом конце длинного коридора, который убегает вдаль, мимо дверей, прямые линии которых дугой загибаются в линзе глазка. Приглушенное освещение вдоль стен могло казаться мне ненавязчивым, приятным и стильным по вечерам, но сейчас они нагнетают зловещую атмосферу.

Я пытаюсь сообразить, какого роста была Мария Корви. Если она стоит вплотную к двери, увижу ли я ее?

Может, и нет.

Я делаю шаг назад, еще раз смотрю на полоску света из коридора.

Две тени еще на месте.

По моему телу невольно пробегает дрожь. Нет, нет, я не верю, что Мария Корви, мертвая или живая, стоит сейчас за моей дверью. Просто погружение в мир паранормальных идей вытаскивает со дна все эти первобытные мысли. Начинаешь вдруг бояться, чего боялись поколения предков, начиная с момента, как первая неопознанная тень была отброшена на стену пещеры.

Ген иррационального страха жив в каждом из нас. Досадный момент, но относиться к нему нужно так же, как к низкокачественной дури, которую ты случайно принял: твердишь себе, что во всех твоих жутких мыслях и страхах виноваты наркотики, и все.

А потом берешь в руки какое-нибудь оружие, так, на всякий случай.

Скажем спасибо досмотру багажа в аэропортах и запрету на провоз оружия: под руку мне подворачивается только бутылка каберне.

Медленными движениями, как в кино, я обхватываю дверную ручку.

Не знаю, открыть дверь рывком и рискнуть разбудить Бекс или подойти к делу спокойно, но дать малолетней психопатке время решить, какую именно конечность проткнуть мне ржавым гвоздем.

Одной рукой я сжимаю бутылку, как первобытный человек – дубинку, другой – поворачиваю ручку.

С тяжелым скрипом я распахиваю дверь.

Снаружи никого. Я чувствую себя последним идиотом, спасибо за беспокойство. Хорошо хоть Бекс не проснулась. Отставив бутылку в сторону, я выхожу из номера.

Закрываю дверь, заглушая шум кондиционера, и стою так в полной тишине. Только бормотание телевизора доносится из чьего-то номера.

Что я делаю? Я еще не протрезвел, мне нужно вернуться и проспаться. Но нет, я хочу найти человека, который по одному богу известным причинам взялся нашептывать мое имя через дверь моего номера.

Я хочу знать, почему я все время вижу и слышу такое, что не имеет…

– Джек…

…никакого смысла.

Новый шепот, который и впрямь смахивает на Марию, если прислушаться (и на переводчика Тони… и на оператора… Молчи, глупый, глупый мозг), доносится из другого конца коридора.

Шлепая босиком по ковру, я бегу на голос. Обувь я не прихватил – не ожидал, что меня выманят за порог, но я не в силах устоять перед этим зовом сирен. Я торможу на развилке и выбираю, куда поворачивать.

Налево – серебряный блеск подносов у каждой третьей двери перфорирует долгую полосу ковра. Коридор упирается в высокое зеркало, и я вижу там свое отражение.

Направо – еще двери, альков с притаившимся там громоздким морозильником для льда и еще одна развилка.

– Джек…

Ясно. Я мчусь влево – звук идет оттуда. Мое отражение мчится на меня, растет, с каждым шагом все более напористое.

Еще два поворота – и коридор выходит в квадратный холл, украшенный цветочными вазами. С одной стороны – два лифта, с другой – пожарный выход. Мое имя шепчут из-за тех дверей, и я распахиваю их, намереваясь поймать поганца.

Каменный пол леденит ступни. Ярко освещенная лестница вьется вниз на шесть этажей. Ни малейших признаков жизни. Ни тишайшего звука шагов.

Но настойчивый шепот продолжает звучать снизу, уводя меня за собой все быстрее, пока я не начинаю перескакивать по три ступеньки за раз. Рискую переломать себе пальцы, лишь бы вырвать победу. Потому что происходящее кажется мне сейчас безобидной детской забавой, салочками на детской площадке. Если кто-то вознамерился потянуть меня за ниточки, у него это получилось.

Вниз, вниз, вниз. Быстрее, быстрее колотится мое сердце.

На первом этаже я натыкаюсь на табличку с надписью «Холл». Я сажусь на нижнюю ступеньку и перевожу дыхание. Майка липнет к спине. Суставы хрустят, когда я повожу плечами. Зато головную боль как рукой сняло.

– Джек…

Естественно, это доносится из-за двери в холл.

Вы уже догадались, к чему все это ведет? Ну конечно, догадались. Вы же не дураки – вы читаете Джека Спаркса, конечно, вы не дураки. А вот я пока понятия не имею.

Ладонью я открываю дверь и вваливаюсь в роскошный гостиничный холл с полами из фальшивого мрамора, которые основательно отмораживают мне ноги. На противоположной стороне холла за стойкой высокий светловолосый сотрудник разговаривает с кем-то в подсобном помещении – отсюда не видно с кем. На искусно асимметричном диване развалился тип в смокинге и джинсах, уткнувшийся в телефон – не то полуночник, не то наркоторговец.

Бар в соседнем помещении спит, погруженный во тьму. Стильные железные ножки табуреток торчат ввысь, мебель – будто когда-то приснилась Хансу Рюди Гигеру[17]. Лунный свет гладит штабеля бутылок на полках: водка, джин и… да какая разница.

Я стою на краю этой картины и тяну время. Пригнул голову. Волосы как у пугала. Ботинки где-то оставил.

Прислушиваюсь, жду…

Жду…

– Джек…

Я следую на голос, миную фонтаны, подсвеченные кричащим синим и розовым светом, которые даже в этот час прилежно прыскают водой, и оказываюсь в небольшом коридоре, ответвляющемся от холла. Коридор упирается в служебную дверь, которую подпирает ведро со шваброй.

– Джек… – зовет этот невыносимый голос из темноты за дверью.

Может, я и есть Скуби-Ду, а это уборщик играет надо мной злые шутки.

Я оглядываюсь назад, в холл. Отсюда я никого не вижу, и никто не видит меня. Я тяну на себя тяжелую дверь, открываю ее шире. Перешагиваю через ведро и ступаю внутрь.

Вниз ведет старинная деревянная лестница. Выключатель не работает, но снизу льется слабый свет, и я хватаюсь за блестящие деревянные перила. Облупившиеся клочки лака на древесине кажутся идеальной иллюстрацией моего безумия в эту минуту.

Прежде чем сделать шаг, каждую следующую ступеньку я проверяю на прочность. Несмотря на такую предусмотрительность, на полпути вниз моя пятка опускается на что-то острое. Тяжело сопя, я сгибаюсь пополам. Слюна свисает с моих губ, как у собаки. Балансируя на одной ноге, я выдергиваю из пятки булавку с влажным острием.

Лестница остается позади, и под светом тусклых потолочных ламп я погружаюсь в замшелое нутро отеля. Душные служебные ходы с необработанными стенами пахнут сыростью.

Шаг за шагом я осматриваю бетонный пол в страхе наступить на очередную булавку или, того хуже, битое стекло.

– Джек…

Моя тень дрожит и корчится на стене, когда я прибавляю шаг.

Вскоре свет ламп обрывается, вести меня больше некому, и я зажигаю свою верную «Зиппо».

Теплая сырость становится невыносима. Я замечаю трубы на стене по правую руку. Еще несколько шагов, и трубы множатся, как линии на схеме лондонского метро. Я вижу щит питания, датчики с мигающими лампочками.

Догадка кружится в закулисье подсознания и готовится к выходу. Впереди коридор расходится вширь. Правая стена с трубами сворачивает за угол.

Мерный гул генераторов становится громче, ближе с каждым моим шагом.

На шнурке, свисающем с потолка, болтается голая лампочка, горящая тусклым из-за корки запекшейся копоти светом.

Мурашки по коже.

Что-то смутное не дает мне двигаться дальше. Что-то испуганно сжимается в животе. Чистая правда, хотя и звучит как бред.

Отдышавшись, я делаю шаг за угол, держа зажигалку перед собой.

Догадка врывается с диким свистом.

Я стою в бойлерной из видео.

Со мной тут никого. Ни человеческой фигуры на полу. Ни бестелесного фантома над фигурой на полу. Это и понятно.

Есть только сеть труб, щитков и датчиков на стене, и этого достаточно, чтобы голова пошла кругом от дежавю.

Некоторое время я все тут разглядываю, просто так: тихо стою и не отвожу глаз. Пот течет по мне градом и разъедает глаза. Зажигалка в руке обжигает.

Слышно только неутомимый гул генераторов.

Я выхожу из транса, только когда замечаю что-то краешком глаза. Что-то подозрительно похожее на тень промелькнуло у лифтов.

Но стоит мне прищуриться, и все снова неподвижно. Обман зрения, не иначе…

Позади раздается быстрый перестук шагов.

Мурашки покрываются своими мурашками. Я разворачиваюсь на звук.

Пламя зажигалки выхватывает две пары удивленных глаз.

Первая принадлежит высокому блондину, на сером жилете у которого прикреплен бейджик с именем. Стало быть, Брэндон, парень с ресепшена. За ним стоит невысокая женщина латиноамериканской наружности и держит драную швабру как оружие. По-видимому, «Сансет-Касл» не считает уборщиц достойными именных бейджей.

– Я же говорила, – шепчет она Брэндону. Смерив меня взглядом, она задерживается на моих грязных ногах.

Брэндон поднимает ладонь в спокойном, но твердом жесте.

– Сэр, что вы здесь делаете?

– Очень хороший вопрос, – говорю.

Часть II

Глава 9

Много плохого успело произойти с тех пор, как я садился за эту книгу.

Кровь на простынях.

Кровь на моих руках.

Мне нужна помощь.

Я боюсь, что с минуты на минуту услышу голоса полицейских в коридоре. Что выломанная дверь разлетится в щепки.

Столько сил ушло на то, чтобы набрать на телефоне номер Шерилин Честейн. Руки трясутся, как от Паркинсона. Когда она взяла трубку, я уже с трудом мог связать пару слов.

В голове каруселью крутились эти злотворные слова. Они грозили сорваться с губ. Рвались из пальцев на клавиатуру, с клавиатуры на экран.

Эта тварь хочет, чтобы я дал волю словам и печатал их без конца, вечно. Это страшнее ломки. Когда тащишь такую ношу и не видишь конца и края, рано или поздно ноги подкосятся. Но я не дамся.

Я возьму себя в руки. Я себе не позволю.

Шерилин говорила с невозмутимым спокойствием, и это сильно помогло. У нее был твердый голос, и она сказала мне дышать глубже.

Она знала, что так случится. А как же, она ведь пыталась предупредить меня. Почему я не послушался, когда она умоляла меня бросить Эксперимент Ая? Потому что я дурак и сам навлек это на себя. И на других. Боже, боже.

Между некоторыми клавишами – Й и Ц, Л и Д – кровь протекла тонкими ручейками. Подо всеми клавишами – озеро. Все, что я пишу, может с тем же успехом быть написано кровью. Смешно. Смеяться приятно. И важно: важно обратить все в шутку, чтобы как-то заставить себя сохранять спокойствие.

Я больше не позволю себе.

Шерилин обещала прилететь ближайшим рейсом. Я так жалок, что расплакался от благодарности.

А пока я жду, я запишу все в точности так, как оно было. Теперь уже не важно, что дальше, но случившееся должно быть задокументировано. Я боюсь, как бы эта тварь внутри меня не захватила надо мной полный контроль, и на этот раз уже окончательно. Если это произойдет, я не смогу смотреть на вещи трезво. Я буду мешком костей и мяса биться в конвульсиях на полу в специальном учреждении, кричать эти слова и никогда ничего, кроме этих слов.

До этого момента я описывал события, искажая некоторые факты.

Я преуменьшил влияние наркотиков.

Я умолчал о страхе, слезах, тошноте, медленно накатывающей из самого нутра.

Я не сказал, почему я на самом деле пишу «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным».

Вернемся к тому, что случилось после того, как я обнаружил бойлерную. Когда это было – три, четыре дня назад? С тех пор я ничего не успел написать, потому что дни мои были заняты Аей, а ночи – Бекс.

Мне нужно заново пережить то, что я чувствовал и думал в то время, даже если сейчас это будет казаться глупым и ограниченным. Но теперь я могу быть честен – и с вами, и с самим собой. Ведь во многом я даже себе не хотел признаваться. Бравада часто выручала меня, но если использовать ложь против себя, ты загоняешь себя в капкан.

Надеюсь, если сосредоточиться на письме, это поможет мне продержаться сутки до приезда Шерилин. И заодно – уложить произошедшее в голове.

А эта тварь внутри лучше пусть не вылазит, а то я не побоюсь снова взять в руки лезвие.

– Вот скажи, ублюдок, почему бы мне прямо сейчас не вызвать полицию, а?

Марк Ховитц – острый и угловатый человек, как нравом, так и бритвенно-острыми скулами. Комната утопает во властолюбии. Даже для управляющего отелем это как-то перебор. Мраморный стол, холодный мраморный пол, вся мебель – отлакирована и отполирована до полусмерти. Он восседает тут в костюме от Версаче и мнит себя Тони Монтаной[18].

Первые лучи рассветного солнца оставляют белые полосы на бездушных обоях. Брэндон отволок меня к начальству сразу, как только нашел в подвале, и я даже не успел сочинить какую-нибудь легенду, которую не стыдно было бы скормить Ховитцу. Я до сих пор не могу прийти в себя от открытия, что бойлерная из видеоролика по чистой случайности пряталась в недрах моего отеля. Мне страшно и не по себе. Так, наверное, чувствовал себя Тони Бонелли.

Неужели это он вчера разговаривал со мной по телефону? Нет, не может этого быть. Ну да, можешь и дальше себе это говорить.

Немного преувеличивая, я рассказываю Ховитцу, что провел много месяцев в безрезультатных попытках разгадать происхождение видеоролика, вру и говорю, как «по чистой интуиции» спустился в подвал отеля. Я заканчиваю рассказ, и Ховитц откидывается на спинку директорского кресла из коричневой кожи, переваривая мои слова. Как будто пережевывает их челюстями. Он кайфует, тянет время.

Надменным тоном он произносит:

– Тревожно слышать, что кто-то проводил съемки в закрытой от посторонних глаз части нашего отеля без соответствующего разрешения. И по вашим словам, это якобы связано с… привидениями. Я похож на человека, который верит в привидений?

Я говорю, что и сам не верю в привидений. Пальцами ног я скатываю кусочки подвальной грязи на коже и молюсь, чтобы он не заметил серых следов на красивом полу. Еще я молюсь, чтобы он не почуял, как от меня несет спиртным, и не заметил хлопьев белого порошка на волосках в моих ноздрях. Вы же не поверили, что после реабилитации я и впрямь забросил кокс? После Италии я употребляю каждый день, и мне становится все хуже и хуже. В последние дни я начинаю еще до обеда.

Он просит посмотреть пресловутое видео, и я подсказываю, по каким ключевым словам найти его в Интернете. Он оседает и поворачивает кресло на девяносто градусов к монитору, досадуя на то, что под рукой нет человека, который выполнил бы за него этот тяжкий физический труд.

Перед тем как он включает ролик, я прошу его сказать мне, если он услышит какие-нибудь слова на заднем плане. Есть еще кое-что, чего я не рассказал вам, дорогие читатели: никто, кроме меня, не слышит этих трех слов. Только я. Я молчал, потому что боялся, что схожу с ума. Я бы и о Марии Корви в Гонконге промолчал, если бы она не была таким важным поворотным моментом в истории. Но эти три демонических слова… Это было еще тяжелее… Еще страшнее. Еще коварнее. А теперь, когда я окончательно сошел с ума и все полетело в тартарары, все это уже не важно. (Элеанор: Забудь о том, что я писал ранее, и не удаляй слова из текста. Извини. И заодно прости меня за то, как с тобой обращался.)

– Сатанахия, – говорит голос на видео, громко и четко.

Голос похож на Марию Корви. Ховитц ничего не говорит ни про Сатанахию, ни про Манию – ведь он их не слышит.

– «О боже, вот оно», – говорит он в какой-то момент. – Я слышу, как кто-то сказал «О боже, вот оно».

– Ну да, – отзываюсь я поникшим голосом.

Ховитц что-то говорит, но я не слушаю, уйдя в собственные мысли. Как это возможно, чтобы только один человек слышал эту аудиодорожку на видео? Есть ли на планете хоть кто-то, кто услышит это, кроме меня? Может, для этого нужна какая-то особенно редкая группа крови? Бред какой-то. Я даже и не знаю свою группу крови.

– Земля вызывает мистера Спаркса. Я говорю, что наша бойлерная – определенно место действия на этом видео.

– Благодарю за подтверждение, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие в голосе. Меня рубит, и мне срочно нужна доза. День предстоит долгий.

– Стало быть, вам неизвестно, кем оно сделано? – спрашивает Ховитц. – Потому что это – несанкционированное проникновение на частную территорию, за чем вас сегодня и поймали.

– Скажем так: у нас с вами общая цель. Мы оба хотим установить личность того, кто проводил съемку. И мне для этого понадобится ваша помощь.

Хлопнув ладонью по столу, Ховитц заявляет:

– Нарушение границ частной собственности противозаконно. Откуда мне знать, может, вы пытались взорвать мой отель?

Я туплю, не зная, на кого перенаправить его самодурскую истерику.

– А вдруг видео снял кто-то из вашего персонала? Наверняка среди ваших сотрудников найдется хотя бы один начинающий кинорежиссер. Или актер. Такие люди не моргнув глазом нарушат любые ваши правила, лишь бы заявить о себе.

Что-то проскакивает в его угрюмом взгляде. Ему явно не нравится мысль, что кто-то из его послушных и угождающих подчиненных хулиганит за его спиной и снимает тупые видеоролики с ужастиками в подвале отеля. Сам я не думаю, что это так, но главное, семя сомнений посажено.

– Позвольте мне побеседовать с вашими сотрудниками, – предлагаю. – Вдруг я смогу что-то выведать.

– Хватит действовать мне на нервы, Спаркс. Я о тебе впервые слышу.

– Привидения не пойдут во вред бизнесу. Когда я нашел это видео, оно обрело мгновенную популярность – два миллиона просмотров с Хэллоуина. Том Круз и Ким Кардашьян делали репосты. Джей Лено шутил об этом в своей передаче! И когда станет известно, что к ролику причастен «Сансет-Касл»…

Ховитц почесывает свою стильную щетину, чувствуя соблазн, но недовольный этим. Телефон внутренней связи звонит так резко, что аж подпрыгивает на столе. Директор больше не видит во мне потенциального террориста. Теперь я просто отвлекаю его от работы.

– А, пес с тобой, поступай как знаешь. Джонсон и Гонсалес как раз только вышли на смену, иди их подонимай. Вы, придурки, найдете общий язык.

На пороге мне в спину летят последние словесные снаряды:

– Главное – держись подальше от подвала, а не то получишь по самое не балуй.

Углубившись в территорию «Сансет-Касла», кажется, что попал на темную сторону Луны.

Открой калитку с пометкой «Только для персонала» у бассейна, пройди через нее и шагай, пока не выйдешь на тыльную сторону отеля, лишенную парадного лоска, скрытую от глаз Бульвара Сансет и постояльцев. Там толстые ржавые трубы стелются по земле и впиваются в кирпичную стену. Мусорные баки размером с танк источают зловонные пары.

Там и сидим мы с Джонсоном на ступеньках решетчатой лесенки. Я не успел подумать о том, сколько сотрудников могу опросить, но когда выяснилось, что Джонсон – техник в бойлерной, я пулей метнулся к нему. Найти его оказалось несложно: выцветшая коричневая униформа, загрубевшие от мозолей руки, привычные к любой работе.

Джонсон попадает в бойлерную отсюда через старую служебную дверь, покрытую въевшейся грязью.

– Ого, ничего себе, – протягивает он, наливая мне горького кофе из фляги. – Англичанин берет у меня интервью! Обожаю англичан. Вы что, пишете книги про бойлерные или как?

Джонсону под полтинник, но взгляд у него горящий и свежий. Не знаю, может, это оттого, что в кои-то веки кто-то захотел его выслушать. Не успеваю я сделать и глотка, как он огорошивает меня внезапным вопросом:

– А о привидениях писали?

Чтобы не смущать своего свидетеля, я стараюсь скрыть изумление.

– Почему вы спрашиваете?

Джонсон доволен собой, как слон.

– Ох, какую историю про привидений я могу вам рассказать!

Но он не рассказывает байку про загадочный случай в Альбукерке или где-нибудь еще, нет. Понижая голос до шепота, он говорит:

– В нашей бойлерной живет привидение. Настоящее.

Я вспоминаю увиденную вчера мельком тень и дрожу всем телом. Я завел этот разговор, чтобы мне внятно подтвердили, что в подвале нет и не было никаких призраков. Но нет, Джонсону надо было разбить все мои надежды.

– Я уже пять лет как обслуживаю эту бойлерную. Эту, и еще в «Стандарте», и в «Бест-Вестерне»… В последнее время в «Сансет-Касле» стало твориться что-то не то. Я видел такие вещи… Тень, что движется сама по себе, никому не принадлежа.

Я кручу пальцем в воздухе, подгоняя рассказ. Он выдавливает две сигареты из пачки «Лаки Страйк» и протягивает одну мне. Закуривает.

– В подвале я всегда работаю один. Подкручиваю гайки, а вокруг тишина. Но с недавних пор я, простите мне мой французский, вечно вижу какую-то хрень краешком глаза. Что-то где-то движется. Черное такое. А когда я оборачиваюсь поглядеть – так быстро-быстро движется, и все приходит в порядок, и снова неподвижно, как… как…

Он подыскивает, с чем бы таким сравнить самые неподвижные вещи. Мне это не очень интересно, так что я перебиваю его:

– Могут это быть крысы?

– Нефиговые же должны быть крысы! – Он смеется, заходится никотиновым кашлем и хлопает себя по груди. – Извиняюсь за выражения. Крыс-то я б услышал. К тому же я повсюду ставлю ловушки и разбрасываю яд. Всегда так делаю.

– А если это люди приходят без спроса? Дети, например? – Я киваю на служебную дверь: – Вроде не самый охраняемый объект.

Он выдувает дым ноздрями.

– Нормально охраняемый. Когда я спускаюсь в подвал, то всегда запираю за собой. И прежде чем вы спросите, так вторая дверь, которая ведет на первый этаж… Короче, когда я вижу это существо, та дверь тоже всегда закрыта.

– Когда вы впервые заметили эти двигающиеся тени?

Он хмурит брови:

– Какое у нас сегодня число? Пятнадцатое ноября? Думаю… пару недель назад было в первый раз. Да если по правде, привидение в подвале – это не так уж и плохо. Скрашивает будни.

Я прихожу к выводу, что Джонсон – слабоумный и нельзя принимать его слова за чистую монету. Его показания противоречат сценарию, который оформился в моей голове, так что я отмахиваюсь от него. Журналистика как она есть, друзья мои.

Бекс, моя прекрасная Бекс, свернувшись калачиком в кровати, в темноте, смотрит по телевизору «Доброе утро, Америка», рядом – стакан воды и полупустая пачка таблеток.

– Я больше никогда не буду пить, – заявляет она из-под вороха рыжих волос. – Никогда.

С порога я чувствую странное напряжение между нами. Пока не знаю, помнит ли она наши вчерашние поцелуи, или помню только я, и сам нервничаю, чем, в свою очередь, смущаю ее. Я не хочу рисковать и решаю вести себя так, как будто ничего не произошло, и зову ее завтракать.

На террасе под алым навесом она любуется панорамой южной части города. Я решаю не рассказывать ей о том, что чем южнее ты находишься, тем выше шансы, что тебя изрешетят в бандитской перестрелке.

– Неслабо для первого дня отпуска, – говорит она за беконом, яичницей и кофе.

– Хорошо все помнишь? – спрашиваю я беззаботно.

Она забыла надеть солнечные очки, но ее глаза, к сожалению, ничего не выдают.

– Первую половину вечера – да. После этого – не сказала бы.

Наши минуты вызывающего поведения в общественном месте отправились прямиком в мусорную корзину ее памяти. Черт. И все же лучше уж так, чем если бы Бекс проснулась в ужасе от случившегося.

Она пьет кофе, смеется, когда я прячу в карман миниатюрные бутылочки «Табаско» из набора на нашем столике (дома у нас целая корзина таких бутылочек из разных американских отелей), и я решаю, что пора рассказать ей новости о видеозаписи.

Некоторое время она молча сидит, открыв рот, и наконец говорит:

– Ты приехал в Голливуд, и оказалось, что видео было сделано здесь. Ты остановился в этом отеле, и оказалось… что видео было сделано здесь.

Она тычет вилкой в темные полоски бекона на тарелке, пытаясь все осмыслить, и спрашивает:

– А ты сам выбрал этот отель?

– А вот это, – говорю, – очень хороший вопрос.

Глава 10

На седьмом этаже делового центра в Калвер-Сити профессор Спенс промокает носовым платком лоснящийся лоб и озвучивает свои мысли:

– Я и подумать не мог, что весь ваш эксперимент уложится в две недели, что я здесь! Наша команда только на медитации потратила год. А… Слушайте, я все-таки спрошу, нельзя ли что-нибудь придумать с этим проклятым кондиционером?

– Ваш медитационный период не дал конкретных результатов, сэр, – отвечает Астрал, сидящий напротив. – Прочитав вашу книгу, я пришел к выводу, что медитации были стратегической ошибкой. Все интересное началось потом, когда вы подошли к делу под новым углом.

– Но медитации послужили важным базисом для дальнейшей работы, – возражает профессор. – Я настоятельно рекомендую вашей команде не пропускать этот этап. Хотя бы попробуйте.

Элисандро – тот, которого я раньше называл Повелителем Драконов, – цокает языком:

– Я сильно сомневаюсь, что нам это поможет.

Паранормальные по-разному относятся к профессору Спенсу. Большинство проявляют к нему должное уважение за его достижения в семидесятых, но в то же время считают, что Эксперимент Ая должен использовать более современный подход. И только Элли (она же Горячая Мамаша) и Паскаль смотрят ему в рот. Я? Мне все равно. Что он есть здесь, что его нет – его поезд уже ушел.

– Мы столько времени проводили в медитациях, – не унимается Спенс, – чтобы думать о Гарольде. О его характере. Мы целый год старательно концентрировали на нем наши мысли. Должен сказать, меня терзают смутные сомнения, что вы не слишком четко видите перед собой личность этой Аи. Вы бежите впереди паровоза.

Еще чуть-чуть, и можно будет увидеть, как слова профессора, начертанные шрифтом Comic Sans, болтаются в воздухе и вскоре рассыпаюся в прах. Поджав губы, он вздыхает. Я задавливаю смешок, радуясь про себя, что попытки старого хрыча продлить программу не находят отклика. (Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо себя вел и я, и все остальные за тем столом. Мы сами вымостили себе путь к катастрофе.)

Спенса не поддерживает ни одна душа, и мы с наскока приступаем к фазе эксперимента, которая в семидесятых шла под номером два: ждем появления фантома.

Спенс и его коллеги провели в медитациях год, ожидая появления Гарольда, но – безрезультатно. Они уже готовы были опустить руки, но, вдохновившись британскими парапсихологами, изучавшими психокинез, передумали. Британцы, которые, в свою очередь, вдохновлялись эстетикой викторианских спиритических сеансов, выдвинули гипотезу об элементах, которые могут способствовать проявлению феномена. Вера, уверяли они, играет первостепенную роль. А расслабленная, неформальная обстановка даст нужные результаты с большей вероятностью, чем усиленная медитация.

– Так что будем просто общаться, – говорит Астрал. – Профессор Спенс, напомните нам, что вы делали в этот период?

Спенс вскидывает брови, мол, теперь вас интересует мой опыт.

– Например, – начинает он осторожно, – мы рассказывали друг другу анекдоты, пели песни, просто беседовали. Иногда о Гарольде, но не всегда. Старались разнообразить. Иногда читали стихи.

– Благодарю, профессор, – говорит Астрал, жуя чипсы в режиме интенсивной стирки. – Значит, будем все это делать начиная с сегодняшнего дня.

– Может, хотя бы без стихов, – ворчит Элисандро.

– Эй, – Элли игриво толкает его локтем, – у меня отличные стихи.

– А, – отвечает он. – Так вот что это такое, – и кладет руку ей на спину. – Шучу, малыш.

«Как же ты меня бесишь», – думаю я, уставившись на него.

Спенс добавляет, что в семидесятых они раскладывали по комнате связанные с персонажем Гарольда предметы. Шпаги, сладости, антикварные подушки. Он говорит, что все это делалось с целью «помочь нам представлять персонажа с предельной ясностью».

Если его и слышат, то никто не слушает. Всем важно только то, что хотят сказать они сами. Вещание на публику – наше агрегатное состояние.

Лиза-Джейн (Архетипная Готка) просит профессора в трех словах описать атмосферу, которую удалось взлелеять его коллегам. Он задумывается, делает жест, как будто держит рукой невидимую трубку, и изрекает:

– Компанейская. Беззаботная. Шаловливая.

Прокатывается волна смешков. Как дети малые. Я смеюсь вместе со всеми над устаревшим значением необдуманно выбранного слова, и на лице профессора последовательно отображаются недоумение, догадка, обида и отдаление. Он во всех смыслах человек из прошлого века, и тем не менее именно он – голос разума в нашей компании.

Но никто не хочет ничего слышать.

Мы откроем глаза, только когда будет уже слишком поздно.

Расслабиться в нашей компании оказывается непросто. Паранормальные отнюдь не типичные калифорнийцы. Это заряженные кофеином маргиналы на обочине общества. Так что процесс создания компанейской, беззаботной и шаловливой обстановки в этом безликом официозном конференц-зале идет, мягко говоря, со скрипом. А когда не со скрипом, то просто наперекосяк. Хоуи (Бездельник) без умолку талдычит о своем маниакальном соседе – со всей искренностью, конечно, но как-то задает неверный тон.

Мы обсуждаем и дополняем блеклую жизненную историю Аи. Ее неблагодарного мужа, ее унылое существование в офисе Сиэттла, скрашенное только связью с коллегой по имени Джереми (не я предложил это имя). Каждый день они обменивались взглядами через офис. Урывки запретных отношений, перераставшие во что-то большее. Чем-то большим оказалась смерть Аи. Потому что глухой зимой 2004 года, когда она торопилась на тайное свидание с Джереми, ее сбил грузовик. Прощай, Ая. И даже моя идея с грузовиком в итоге пригодилась. Элисандро и Хоуи особенно воодушевлены сценарием. Если читать между строк, думаю, им обоим когда-то изменяли, и в Ае они видят козла отпущения.

Наша история, может, и банальна, но Ая – как булыжник из фильма про Индиану Джонса. Катится, катится, и так просто ее уже не остановишь и не передумаешь. Теперь мы должны придерживаться придуманной нами легенды. Да и потом, нам не терпится перейти к самому интересному.

Так что мы пропускаем подробности несчастливой семейной жизни Аи и ее вечно угрюмого супруга, которого Йохан (Служивый) в редком проблеске ясного рассудка предложил назвать Иваном. Морской пехотинец Йохан все еще шугается каждого шороха и подолгу уходит в себя, но постепенно успокаивается, сбегая от реальности в историю Аи. Может, затем ему и нужен эксперимент – чтобы уйти от реальности. Мне так и не удается расшевелить его, хотя я особо и не напрягаюсь.

Вперемешку с обсуждением Аи мы с удовольствием обсуждаем себя и свои интересы. Я рассказываю о своем бестолковом путешествии на «кузнечике» по стране, которым так мечтал обратить на себя внимание. Потом передаю эстафету и думаю о своем, когда другие что-то рассказывают. Но сейчас, когда я сижу в номере отеля и проигрываю записанный в тот день аудиофайл, мне хочется их слушать.

Глазастая Элли рассказывает о народной медицине. Говорит, что переняла это искусство от дедушки из Нового Орлеана.

– Он служил медиком во флоте. Даже после того, как вышел в отставку, всегда следил, чтобы аптечка была полной. Мы называли ее дедушкиной поликлиникой. В детстве мы с сестрами не смели и заикнуться о порезе на пальце, потому что в ход сразу шел йод.

Одному Элисандро интересен монотонный рассказ о том, что Элисандро узнал о цифровых проекциях за время работы в местном кинотеатре. Только Астралу кажется увлекательной новость о «прикольной сети», которая открылась в районе и может посоперничать с бургерными In-N-Out. Всем плевать на задумку Йохана выпустить свою серию ДВД о фитнесе под вдохновением от сериала «Инсанити» Шона Ти. Чужие монологи не отвлекают от чтения комментариев в Интернете.

Сессия подходит к концу, а ничего сверхъестественного так и не происходит. Никто не хочет стучать по нашему столу. Профессор не произнес ни слова с той поры, как мы над ним посмеялись. Глядя, как старый академик направляется к лифтам с поразительной для его возраста прыткостью, что-то мне подсказывает, что он не вернется. И я оказываюсь прав. Завтра же он покинет отель и вернется домой в Торонто за свой счет. Решение, которое спасло ему жизнь[19].

Паранормальный Голливуд больше не вспоминал о нем.

Перед тем как мы расходимся, я делюсь с остальными своими новостями.

– Прошлой ночью я узнал, что бойлерная из видео – это бойлерная моего отеля.

Отпрянув, они делают глаза – безупречная имитация людей, застигнутых порывом ветра. Я практически верю им.

Но моя паранойя уже вызрела в подозрение. Дело в том, что, когда я сообщил Астралу о своем приезде, он скинул мне ссылку на предварительно отфильтрованный список «прикольных» гостиниц. Мне показалось это любезным и радушным жестом.

Угадайте, какая гостиница красовалась наверху списка под самым привлекательным описанием и самыми выгодными ценами?

Вот-вот. О том и речь.

Ах, Астрал, толстый фокусник. Мастерски разыграл этот козырь.

Вот я и стою перед Паранормальными в твердой уверенности, что они сами сняли это видео. Может, у них даже найдется сообщник в «Сансет-Касле». Может, Джонсон вовсе не такой дурачок, каким прикидывается.

Просто Паранормальные прознали про итальянский экзорцизм, про тему моей книги и решили оседлать этого конька, чтобы как следует нагреть руки на моей популярности. Паскаль взломал мой аккаунт на YouTube, залил видео, а потом уже Астрал начал настойчиво агитировать меня приехать в Голливуд. Может, у них даже был запасной план на случай, если я не выберу «Сансет-Касл». Под каким-нибудь предлогом, но они выманили бы меня туда, чтобы я все-таки сделал это открытие. Они даже вынудили меня проспонсировать большую часть эксперимента. Я раньше не признавался в этом, но теперь-то какая разница? Эксперимент Ая был гораздо важнее для меня, чем вы думаете. Мне очень-очень нужно было знать, мог ли я нафантазировать Марию и облако дыма в Гонконге.

Сценарий, который они хотят разыграть, довольно банален, отчего мне еще досаднее, раз я купился – в буквальном смысле – на такое. Журналист становится одержим страшной видеозаписью, и некая незримая сила тянет его в тот самый отель, где была сделана видеозапись. И тут появляется Паранормальный Голливуд на белом коне и изгоняет духа «Сансет-Касла»! Я уже молчу о том, как они присосались к моей славе, моим подписчикам и моему банковскому счету. Весь день они донимают меня онлайн, требуя лайков, репостов и прочих радостей, но я решил игнорировать их запросы.

«Астрал приглашает Вас оценить его страницу».

Игнор.

«Лиза-Джейн Спинкс приглашает Вас оценить ее страницу».

Игнор.

«Элисандро Алонсо Лопес приглашает Вас оценить его страницу».

Ну, вы поняли. Но все-таки продолжу им подыгрывать. Хочу посмотреть, куда это заведет нас дальше.

– Не заинтересует ли вас мое предложение провести сеанс в бойлерной сегодня вечером? – предлагаю.

Слова «Черт возьми, да!» произносятся столько раз, что успевают потерять свое значение.

– С управляющим я как-нибудь договорюсь, – говорю я и добавляю как бы невзначай: – Или, может, вы знакомы с кем-то из сотрудников?

Немая сцена.

Отлично держитесь, ребятки. Всем по Оскару. Как же я хочу пробиться через ваши панцири и выбить из вас чистосердечные признания. Потому что, несмотря на всю вашу псевдонаучную ахинею, такие, как вы, дают людям ложные надежды.

Я стою перед Паранормальным Голливудом и хочу, чтобы кульминацией моей книги стал разгром и разоблачение самого аутентичного призрачного видео в истории Интернета. Я хочу записать на пленку момент, когда они скажут вслух, что сами сняли видео и чего хотели этим добиться.

Я этого еще не знаю, но я превратился в Салли Стронга.

Помните Салли Стронга из шестой главы «Джека Спаркса среди бандитов»? Тот парень, которого я пытался вразумить во время нашего полуночного разговора на перевернутых ящиках в залитой лунным светом подворотне? Этот паренек из детройтской «черной» банды мнил себя благородным воином, сражающимся за правое дело, неуязвимым и непогрешимым. Бескомпромиссный бунтарь, который отринул прежнюю систему ценностей. Однако на деле он был обычным серийным убийцей с красивым титулом, чьи дни были уже сочтены.

Я этого еще не знаю, но моя внутренняя слепота уже достигла такого масштаба.

Когда Шерилин Честейн звонит мне на телефон автомобиля, мои волосы взлохмачены ветром автострады – несмотря на ноябрь, я раскатываю в «Крайслере» с откинутой крышей. Я в хорошем настроении и решаю потешить сумасшедшую Шерилин – женщину, которая через несколько дней останется моей единственной надеждой на избавление, – и в кои веки беру трубку.

– Джек, я видела твои записи об эксперименте. Не участвуй. Я серьезно. Откажись.

– А что такое, Шер? Боишься, что Паранормальные займут больше места в моей книге, чем ты и твои флакончики?

– Прекрати проецировать на меня свое поведение, кретин. Я беспокоюсь о тебе и твоей безопасности. Неужели ты не чувствуешь, Джек? Ты летишь в пропасть!

Я вдавливаю гудок и объезжаю водителя, решившего проскочить на красный.

– Скотина! – кричу я через плечо и не уточняю, что не имел в виду Честейн.

Ее искаженный аппаратурой голос настаивает:

– Экзорцизм был только началом, Джек. Это еще не конец, поверь мне на слово. Ты уже догадался про слова с видеозаписи?

Мне требуется время, чтобы найти ответ.

– Это все наркотики. Крыша немного отъехала. Мне еще потом Мария Корви в гостиничном номере примерещилась. И вообще, без обид, но я за рулем.

Мой палец зависает над кнопкой отбоя. Что-то сдерживает меня. Даже когда я так одурманен слепым высокомерием, во мне зиждется толика здравого смысла. Я хочу послушать, что она скажет про явление Марии.

– Наркотики ни при чем, ты и сам знаешь, – говорит она. – Видео, Мария, эксперимент – все взаимосвязано. Скажи, перед тем как сжечь книгу, ты прочел главу о себе?

Картинка перед глазами на секунду расплывается, а потом фокусируется обратно. Я стискиваю руки на руле и держусь из последних сил. Я не осмелился прочесть ту главу. Я лишь прочитал предисловие Ди Стефано, в котором о моей жизни говорилось в прошедшем времени. Этого хватило, чтобы на борту самолета меня захлестнула истерика. В глубине души я до сих пор теперь думаю, что книга – это чей-то гадкий розыгрыш, но я был на борту летящего самолета, я чувствовал запах гари – меня накрыло приступом паники. Жаль, что тогда в Брайтоне я передумал и не сжег книгу дотла.

Если та глава пережила пламя моей зажигалки, читала ли ее Честейн? Знает ли, что я должен умереть?

Я нажимаю отбой.

Честейн набирает меня еще три раза, но я не отвечаю и закапываюсь поглубже в свою уютную норку. Твержу себе, что Честейн – аферистка, которая хочет завоевать мое доверие. Мария Корви – убийца, но не одержимая же дьяволом убийца. Тони Бонелли не звонил мне с угрозами, а может, и вовсе не умирал. Видеоролик – дело рук горстки манипуляторов, гоняющихся за призраками в Лос-Анджелесе. Эксперимент Ая – хорошая тема для книги.

И можно с чистой совестью забыть о словах, которые слышны мне одному.

Все в порядке.

Мой защитный панцирь прочен как никогда. Многие живут, не снимая такого панциря, и не мне их винить.

Думаете, мои причины не расследовать убийства в больнице и исчезновение Марии звучат как глупые отмазки? Вы правы. Я твержу себе те же самые слова оправдания, что написаны на этих страницах, но мысль о возвращении в Италию ужасает меня. С того момента, как Мария Корви выследила меня в Гонконге… нет, с того момента, как она сказала «Счастливого пути» устами Тони, я жалею, что встретил ее в своей жизни. Мне кажется, будто я активировал что-то и теперь стены смыкаются вокруг меня.

Я закатываю эти потаенные страхи в кокон бравады, тщетно пытаясь заглушить в мыслях строчку из «Нирваны»: «То, что ты параноик, еще не значит, что за тобой не следят».

Помните, я писал, что просыпаюсь от одного и того же сна и смеюсь над ним? Сплошная бравада. Каждую ночь в 3.33, и ни минутой позже, я пробуждаюсь, дрожа всем телом. Потом я не могу заснуть без сигарет и щедрого глотка водки.

Я всегда боялся «Изгоняющего дьявола». Даже от обложки пластинки Slayer мне не по себе.

Комнаты страха для меня – своеобразная терапия по работе над фобиями. Я бы ни за что не набрался смелости сесть на такой аттракцион, если бы рядом не было Бекс.

Пока она не прилетела в Лос-Анджелес, я спал с включенным светом. Говорил себе, что не хочу споткнуться спьяну по дороге в ванную и пораниться.

Я говорил это себе с юных лет.

Как ловко мы умеем себя обманывать. Утешаем себя рассудительными отговорками, которые придумываем, чтобы заполнить пустоту внутри.

Я думал, что попал в «Шоу Трумана» во время экзорцизма, но кости у меня все равно похолодели.

Я рассмотрел все реалистичные варианты, как Мария могла оказаться в моем номере, но когда она исчезла за дверью, я разрыдался от непонимания.

Я сказал, что звонок от покойного Тони Бонелли был розыгрышем, но я никогда не чувствовал себя так одиноко в толпе людей.

И да, я записывал эти оправдания на бумагу.

Я лгал вам и тем самым утверждался во лжи самому себе.

Кокаиновое онемение творит чудеса. Без понюшки я бы в жизни не последовал за голосом в подвал.

А больше всего на свете мне придает силы моя тайная миссия. Она заставляет меня продолжать расследование вместо того, чтобы сбежать в Брайтон и спрятаться дома под кроватью. Миссия, о которой я буду готов рассказать и вам, когда подойдет час.

И пусть я качу в Бербанк к доктору Санторо, самоуверенно от всего отнекиваясь, но где-то внутри, спинным мозгом я понимаю, что Шерилин предупреждает меня неспроста. Происходящее отнюдь не психологические «ниточки и узелочки». Я действительно что-то запустил тогда в Хэллоуин. Тони дотянулся ко мне из могилы, чтобы сказать, что я получу по заслугам. И как написано на страницах книги священника Примо Ди Стефано, которой еще не должно существовать на свете, я заслуживаю смерти.

Но ты, Джек, просто крути баранку. Занюхивай свою жизнь химической эйфорией. Лезь на рожон, строчи в Интернете, что сверхъестественного не существует.

Все в по-ряд-ке.

Никакие усилия доктора Санторо не помогают мне выбраться из этой цельнометаллической оболочки. Я явился на прием только потому, что хочу найти рациональное объяснение для Сатанахии, Мании и Баракияла, но Санторо знает, где кость зарыта, и начинает копать.

– Как бы вы описали свое детство?

– Никак.

В нашу первую встречу Санторо не смог разговорить меня о родителях. Теперь я отказываюсь обсуждать и Марию Корви. Я знаю, что должен поделиться с ним, правда, знаю, но не могу себя заставить. Я говорю себе: в следующий раз, обязательно, только высплюсь сначала, как только, так сразу…

Салли Стронг мной бы гордился.

Питбуль Шерон тоже на месте. Странно. Теперь, когда я пишу эти строки на забрызганной кровью кровати отеля, описание ее смешных повадок кажется бессмысленным.

– Все взаимосвязано, – говорит Санторо. – Вы, конечно, не обязаны говорить со мной о детстве. Но вы же не можете прийти к остеопату с жалобами на боль в шее и не позволять ему прикасаться к вашим плечам. Одно вытекает из другого, как нитка в клубке.

Ниточки, узелки.

– Я уже сказал, что хочу поговорить про видео. Вы помните, то…

– Видеоролик из Интернета, да, – обрывает меня Санторо и сверяется с заметками.

Вот в таком мире мы живем сегодня, что даже ваш психиатр не дает вам договорить до конца.

Когда я говорю о трех словах, которые слышу только я, складывается впечатление, что доктор понятия не имеет, что на это ответить.

– Думаю, вы понимаете, что все это – имена демонов?

Я киваю.

– А как вы относитесь к демонам и дьяволу? – продолжает он.

– Так же, как и к богу, – отвечаю я, а в голове крутится мысль, не выдаю ли я мимикой лица собственной лжи. – Воображаемые друзья для взрослых. И воображаемые враги.

– А сама концепция дьявола внушает вам страх или тревогу?

Мария Корви марионеткой вскакивает с пола церкви.

Мария Корви ловит машину и шепчет «Счастливого пути» в тумане.

Мария Корви произносит все три слова на видеозаписи – молчи, молчи, молчи.

Но ты ведь и сам знаешь, что это она, девочка из твоих кошмаров.

Знаешь.

Молчи!

Я проглатываю комок страха.

– Концепции – это просто… концепции.

Часы протикивают три доллара под стук ручки Санторо по странице блокнота. Стоит мне обратить внимание на эту привычку, и каждый стук начинает отдаваться эхом в моей голове, как удар молотка.

– Каков этот голос? – спрашивает он. Мои ладони мокнут: он что, прочел мои мысли? – Мужской? Женский? Юный? Старый?

– Не знаю.

Я хочу, чтобы все это поскорее осталось позади. Могу думать только о паре дорожек кокаина – белоснежных и нежных, как перышки ангелов.

Санторо хмурится и опускает глаза в блокнот. И снова: тук-тук-тук. И я знаю, что он сейчас тоже связывает ниточки в узелки. Психотерапевты всегда так делают. Собирают из отдельных фрагментов общую легенду, точь-в-точь как журналисты и фанатики сверхъестественного.

– Этот голос похож на голос Марии Корви?

Ни слова о М**** К****, Санторо, а не то сам кончишь, как в «Крепком орешке».

Лицевыми мускулами я принимаю удивленное выражение.

– Хм! Сложно сказать.

Уходи оттуда, Джек. Уходи и не возвращайся.

Тук-тук-тук.

– А за рамками видеозаписи вы когда-нибудь слышали голоса?

Ну, начинается. Голоса. Как же психиатры любят голоса.

Для начала, как насчет голоса, который звал меня за собой, заманивая в бойлерную? Нет, не будем усугублять. Я уже сознался в том, что слышу слова, которых не должен слышать. Слова дьявола, ни много ни мало. «Псих», – сигналит клаксон прямо надо мной.

Голоса. Проверки мозга. Диагнозы. Шизофрения. Опухоль.

Спокойный как удав доктор говорит, что хочет выписать мне направление в медицинский центр. Я могу сам выбрать любой такой центр, деньги-то все равно плачу я, но он готов порекомендовать хорошую клинику.

– Самая обыкновенная проверка, – он стучит ручкой, а я поднимаюсь на резиновых ногах и вяло плетусь к выходу.

Да, я встаю и ухожу. Я иду быстро, и вскоре голос Санторо смолкает за мной:

– Разве вы сами не хотите найти этому объяснение?

Я иду до тех пор, пока глоток токсичного воздуха Лос-Анджелеса не спасает мне жизнь.

Потому что в трудную минуту вы всегда можете рассчитывать на Джека Спаркса и на то, что он уйдет.

Глава 11

Бекс стоит вверх тормашками у стенки в нашей комнате, широко расставив ноги.

Ее лицо покрыто испариной. Мускулы, удерживающие на себе вес ее туловища, дрожат от напряжения. Зрелище меня не удивляет: я привык возвращаться домой и заставать ее в сомнительных позах. Так она поддерживает себя стройной и гибкой. Напротив, все это слишком знакомо. Мы снова откатываемся на территорию добрососедских отношений.

Поздоровавшись, я ухожу в ванную. Если вы не хотите, чтобы кто-то услышал, чем вы занимаетесь, нужно нажать смыв в унитазе и быстренько втянуть порошок ноздрями, пока шумит вода. Кокаинщики, прибегающие к этой маленькой хитрости, считают себя ужасно изобретательными.

С мастерством, которое не прекращает меня удивлять, Бекс спускается со стойки на руках и выпрямляется. У меня перед глазами снова встает Мария Корви, когда она зловещей марионеткой вскочила с пола церкви, но в который раз за сегодня я отмахиваюсь от воспоминания. Я слишком хорошо научился отворачиваться от проблем. Стыд и вина – в них мне нет равных.

Допамин растет, зрачки расширяются, я падаю на кровать и лежу на обертках дорогих продуктов, которые еще недавно лежали в корзинке у мини-бара.

– Извини, – говорит Бекс. – Из-за похмелья я слишком много ела сегодня. Я не виновата. Это все похмелье. Из-за него я еще и телевизор много смотрела.

– Ты что, даже не выходила на улицу?

– Дошла до журнального киоска после обеда. А потом решила, что лучше дождусь тебя.

Я стараюсь сдержать прилив нахлынувшей надежды. Нет ничего страшнее ложных ожиданий.

– Тогда, – говорю я, – начнем сегодняшний вечер с самого шикарного места.

– Серьезно?

– А то. Там очень атмосферно. И горячо.

– Круто, – говорит Астрал, обливаясь потом, и тычет пальцем в одинокую лампочку на потолке. – Ну прям «Зловещие мертвецы».

Паранормальные шарятся в полумраке и так стараются ничем не выдать, что уже бывали в этом подвале, что просто умора.

– Видно намного больше, чем на видео, – замечает Хоуи, ковыляя к трубам, и щупает приборы, как будто попал в декорации «Тардис»[20] на съемочной площадке Би-би-си. – Я не знал, что тут есть лифт.

Я верю в искренность Бекс, и больше ни в чью. Она ничуть не огорчена, что я привел ее в подвал, и с восторгом разглядывает все вокруг. Но с самого первого просмотра она верила в реальность видео и теперь боится отходить от меня далеко.

Сверху до нас добирается запах сигарет – это Джонсон курит за мусорными баками. Вместо того чтобы просить разрешения у Ховитца, я соврал Джонсону и сказал:

– Мы с парой экспертов хотим провести спиритический сеанс сегодня у вас в подвале. Мистер Ховитц велел мне спросить разрешения у вас.

– Да ладно?

– Да, он назначил вас официальным координатором мероприятия.

Мне все равно, уволят Джонсона после этого или нет.

Отперев служебную дверь, он ведет нас вниз по полуобсыпавшейся каменной лестнице. Мы с Йоханом помогли ему вынести из подсобки в бойлерную старенький стол. Остальные разобрали упиравшуюся в потолок башню из составленных стульев. Джонсон потоптался немного, надеясь на приглашение присоединиться, пока я не предложил ему пойти подышать воздухом. Я пообещал, что он первым узнает о результатах.

– Только не крутите тут ничего, – предостерег он напоследок и потащился наверх.

Там уже начинало смеркаться.

Сейчас я просто стою и наблюдаю за пантомимой Паранормальных. Я сразу вспоминаю их выпуски на YouTube, где они посещают «таинственные» места Америки. Нашествие парапсихологических супергероев.

– Я явно чувствую здесь чье-то присутствие, – заявляет Астрал и опирается обеими руками на шаткий столик. – Как вошел, так сразу и почувствовал, еще на лестнице.

Его соратники согласно кивают.

– Слишком холодно тут для бойлерной, – говорит Йохан.

Все снова соглашаются. Элли замечает, что в помещении нет окон. Бекс как-то странно притихла. Я понимаю, что их наблюдения пугают ее, и она зажимается. Я подмигиваю ей, и она храбро улыбается мне в ответ, чем трогает меня до глубины души.

Лиза-Джейн привинчивает камеру к штативу, хотя я недвусмысленно предупредил не выкладывать запись в Интернет без моего разрешения. Паскаль и Элисандро настраивают остальные игрушки.

Элли с довольным видом вытаскивает потрепанную и выцветшую от солнца спиритическую доску.

– И куда же без нее. Она передавалась в моей семье из поколения в поколение.

Действительно, почему я думал, что мне удастся написать книгу о сверхъестественном, в которой не будет фигурировать спиритическая доска? Так я им и говорю. Выходит недружелюбно, как всегда. Раздрай в моих мыслях мне уже знаком. То же самое я чувствовал, когда однажды Бекс предложила посетить сеанс американского медиума в Брайтоне. Головой я понимаю, что сейчас Паранормальные выдадут очередное представление – финал их коварного плана. Понимаю, что все это будет поддельным и игрушечным. Но мое бешеное сердце твердит совсем иное. Я присоединяюсь к остальным, намеренно подсаживаясь поближе к Бекс.

Сам не знаю, чего я боюсь больше: того, что мы вызовем настоящее привидение, или того, что меня втягивают в водоворот чужой лжи.

Во всем надо винить мою тайную миссию.

Астрал забирается на стул, строя из себя хозяина банкета, и устраивается так, чтобы внимание камеры было приковано к нему. Я даже слышу, как он командует Паскалю подправить объектив, чтобы лучше попадать в кадр. Я в кадр, естественно, не попадаю вовсе – явно намеренный ход с их стороны.

– Нам нужно расширить сознание, – сообщает Астрал и бросает взгляд в мою сторону. – Чтобы мы могли подключиться к обитающему здесь духу. Все готовы?

Я киваю, принимая их правила. И жду, когда они сделают неверный шаг.

Мы кладем указательные пальцы на планшетку – это деревянная стрелка на доске с прозрачным стеклянным глазком в центре. Чтобы лучше видеть буквы, которые будет произносить дух. Наши кулаки образуют плотное кольцо вокруг окошка. Я правша, Бекс – левша, и мы касаемся друг друга большими пальцами. Я обхватываю ее палец своим и сжимаю. Говорю себе, что это для ее поддержки.

Вокруг нас мигают лампочки. На соседнем мониторе тянется тоскливая линия в ожидании посторонней активности.

Астрал опускает театрально дрогнувшие веки.

– Мы просим встречи с обитающим здесь духом. Мы видели тебя на YouTube и очень заинтригованы. Весь Интернет тоже.

Он что, сейчас скажет духу, сколько просмотров и уникальных посещений набрало видео? «Каспер, чувак, твой рейтинг просто заоблачный».

Слышно только шум компьютеров и извечный гул генераторов. Все неподвижны. Только я чувствую, как Бекс незаметно притягивает мой палец ближе. Интересно, ей нравится или она раскаивается, что пришла сюда? Интересно, где нахожусь я на этой шкале.

– Ты сейчас здесь? – спрашивает Астрал в темноту. – Ответь нам через доску. Ты здесь?

Не меньше тысячи ударов моего подгоняемого кокаином сердца проходит, прежде чем планшетка сдвигается с места.

Хотя я отчетливо ощущаю, что сам нисколько не давлю на стрелку, я читал научное объяснение движущейся планшетке: это называется идеомоторный акт. Это когда мозг подсознательно, даже против нашей воли, запускает вашу моторику.

Впрочем, в нашем случае и так понятно, что планшетку двигают семеро присутствующих (все, кроме Бекс), которым известен заранее спланированный финал этой истории.

Планшетка отползает от верхушки доски и движется вдоль алфавита.

Паскаль смотрит на свои датчики. Я тоже вижу, как плоская линия дала первый рывок.

– Электромагнитная энергия – десять, – сообщает он. – Понижение температуры – десять.

– Оно и видно, – говорит Элли.

Стало действительно холоднее. Я вглядываюсь в аппаратуру Паранормальных, пытаясь понять, какая из этих машин незаметно качает холодный воздух.

Когда планшетка останавливается, в глазке отображается буква «Я».

Все тихо произносят ее вслух. Мы ждем продолжения.

Планшетка двигается с места, но вместо того, чтобы перейти к новой букве, она остается на прежней.

Планшетка не покидает букву «Я».

Она медленно-медленно обводит ее кругом.

Астрал кашляет:

– Это первая буква твоего имени?

Кажется, я понимаю. Сейчас планшетка тронется к слову «ДА», которое зафиксировано на доске с другими полезными словами – «НЕТ» и «ПРОЩАЙТЕ». Чтобы разрядить обстановку, я бормочу, что актуально было бы написать на доске «OMG» и «LOL». Смеются только Бекс и Паскаль.

Планшетка продолжает двигаться, но не сходит со своего курса.

Она упорно обводит кругом «Я».

Некоторое время Астрал пытается выбить из духа бойлерной хоть что-то еще.

Он спрашивает, сколько ему было лет, где он родился.

Возражает ли он, что мы с ним связались? Мы что-то делаем не так?

Нет ответа.

Я…

Я…

Я…

Когда мы решаем, что пора сворачиваться, сожалением переполнены все, и даже я. Где шоу, где пантомима? Где кульминация хитроумного плана Паранормального Голливуда?

Я предпочитаю не разговаривать с Астралом без лишней надобности, но сейчас спрашиваю:

– Вам раньше когда-нибудь отвечали одной буквой?

– Тут обычно или пан, или пропал, – отвечает за него Элисандро. – Или вообще не ответят, или сыплют ответы как горох.

– Всего одна буква, – недоумевает Хоуи. – Почему одна? Почему именно «Я»?

Йохан пожимает плечами:

– Может, это в самом деле первая буква его имени. Начал – а потом струсил.

Астрал с тяжестью поднимает свое грузное тело из-за стола.

– Можно еще разок попробовать через несколько дней.

Ага, значит, сегодняшний вечер – это лишь начало долгосрочной аферы. Со стороны показалось бы слишком ладно и складно, если бы наше «привидение» начало трещать как трещотка после первого же вопроса. Викторианские медиумы тоже иногда заявляли, что мертвые не хотят общаться, чтобы набить себе цену, когда благодаря их удивительным талантам духи все-таки выходили на связь.

Разбившись на небольшие группы, мы тихонько переговариваемся между собой. Своеобразная коктейльная вечеринка. Лиза-Джейн и Йохан вешают мне на уши лапшу о своих былых приключениях за спиритической доской. Я их не слушаю. Я гляжу по сторонам, отмечая, что даже дополнительно выставленный нами свет не смог пробиться в некоторые углы подвала.

А потом я обращаю внимание на Астрала и Бекс. Они стоят в стороне от остальных, у дверцы лифта, и разговаривают. Они далеко, и я не слышу слов, но Астрал стоит, прислонившись в стене, в такой позе, как будто клеит ее.

Как же, как же. Удачи, толстячок.

Опускается ночь. Бульвар Сансет залит огнями фар, ярким неоновым светом и прожекторами на высоких рекламных щитах. Мы с Бекс ждем, когда электронный светофор позволит нам перейти на противоположную сторону дороги к «Карнис», ресторану быстрого обслуживания, уместившемуся в желтом вагончике на обочине.

Нужно было сначала поесть, а потом уже нюхать кокс, но после сеанса столоверчения мне приспичило. Нужно было привести себя в норму и подзарядить свою самоуверенность, или браваду, зовите, как хотите. И теперь я вообще не хочу есть.

Бекс уверяет, что страшно ей совсем не было.

– В подвале было жутко, но эти, как их, Парапланеры… они просто хотят, чтобы ты написал о них книгу. У них у всех такие глаза, будто они пришли на прослушивание в реалити-шоу.

– Спасибо, – говорю я. – То есть я все-таки не сошел с ума.

Мы переходим улицу, и я добавляю:

– Если тебе не было страшно, почему тогда ты так притихла?

Она не отвечает и тихонько улыбается себе под нос.

– Странное дело, – выдает она, когда я повторяю вопрос. Мы поднимаемся на три ступеньки и заходим в «Карнис». – Я так смущалась! Обычно я так себя не веду.

Я не понимаю.

– С чего бы ты смущалась?

Пауза.

– Как зовут этого парня? В самом деле, что ли, Астрал?

В меня как будто воткнули раскаленные гвозди.

– Допустим… И что?

А Бекс смеется на это.

– Мне все тебе разжевывать надо?

Мы стоим перед окошком заказов внутри вагончика, и нас приветствует парень в фирменной футболке и кепке:

– Добро пожаловать в «Карнис», что будете заказывать?

Я не обращаю внимания.

– Да, Бекс, будь добра, разжуй.

– Ну хорошо, мне он понравился, доволен? Он милый хиппи.

Раскаленные гвозди разрывают мне селезенку, высвобождая поток желчи.

– Ты ведь шутишь, да?

– У него красивые глаза.

– Вы заказывать будете? – возмущается один из ребят в спортивных майках в очереди за нами.

– Да, – говорю. – Мне, пожалуйста, десять чизбургеров и десять картошек фри.

У Бекс лезут глаза на лоб:

– Десять, мне не послышалось?

– Ну да, – говорю я громко, не контролируя себя из-за наркотиков. – Если этого, оказывается, тебе не хватает, то надо поскорее набрать вес.

Атомная бомба разрывается в моей голове. Это глупо и стыдно, но я убегаю из вагона, выскакиваю на улицу и оставляю Бекс позади.

Я шагаю к перекрестку, чертыхаюсь вслух, чуть не пар валит из моих ушей. Вообще, как мне ни противно, это даже логично: если в анус тому же Закку Уайлду всунуть носос и надуть его, получится вылитый Астрал.

Я перехожу проезжую часть. Скрип тормозов. Возмущенные гудки.

Когда я ступаю на тротуар, мимо бредет безумная старуха – та самая, что и вчера, когда все на свете казалось возможным. Она смотрит на меня, как будто видит впервые.

– Я б на твоем месте… – начинает она и умолкает, заметив, что я так же безумен, как и она. Нет смысла читать проповеди тем, кто уже в твоем лагере.

– Джек! – слышу я крик с противоположной стороны бульвара. – Джек!

Я не для того уходил, чтобы Бекс бросилась меня догонять. Я уходил затем, что я всегда ухожу. Был период в моей жизни, когда я научился не делать этого – тогда я выслеживал членов уличных банд и брал у них интервью, и в меня не раз смотрело дуло пистолета и острие ножа. Но ведь это затевалось ради моего собственного благополучия. Серьезная социальная тема, чтобы заявить о себе как о серьезном большом авторе. Меня никогда не интересовали банды. Впрочем, меня никогда не интересовали фокусники, сожженные в Доминиканской Республике, люди, винящие бесов в гомосексуализме, анорексичные филипинки, убитые неудачным изгнанием демонов, – ни одна из проблем, о которых я вам тут рассказывал.

Меня никогда никто не интересовал, кроме Джека Спаркса.

Там, где у других людей находится сострадание, у меня – выжженная дотла дыра.

Прошлым летом моя жизнь сделала крутой поворот. С тех пор я был в разладе с собой, потому что выстроенная мной система перестала удовлетворять моим требованиям. Я понимал, что единственным способом отказаться от наркотиков станет написание «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным».

Вы не поймете, да я и не прошу вас понять. Я еще даже толком не объяснился с вами.

К тому моменту, как Бекс настигает меня, я заперся в ванной нашего номера.

Ее голос звучит в равной степени недоуменно и сердито:

– С каких пор ты бегаешь от меня? Что у тебя там, наркотики?

– Да, – отвечаю я, вынимая пакетик с двумя граммами из потайного кармашка в бумажнике. – И ты меня не остановишь.

– Боже! Что, вся реабилитация насмарку? Я же просто сказала, что он мне симпатичен, и вообще, какое тебе дело?

С помощью кредитки я отделяю чуть-чуть порошка от кокаиновой горки и рублю его над раковиной.

Я ровняю дорожки, а Бекс допрашивает меня из-за двери. Ее голос стихает, потом возвращается, еще более пронзительный, чем прежде. Все мое внимание сосредоточено только на порошке. Какое же облегчение – сосредоточиться на чем-то. В последнее время мои мысли так противоречивы, что я расклеиваюсь по швам. Я хочу запустить свой мозг в космос, а все остальное пусть догнивает на земле.

Две снежных взлетных полосы ждут меня на фаянсовой раковине. Я вынимаю из кошелька доллар и сворачиваю в трубочку.

Чудом мне удается разобрать крик Бекс:

– Джек! Да что с тобой такое?

Я ворчу, швыряю доллар в раковину и одним движением снимаю щеколду и распахиваю дверь. Кокаин остается за спиной. Бекс отступает назад и напрягается, ожидая любого развития событий. Ее страх отбивает у меня всякую охоту говорить обидные слова. Я хватаюсь за косяк и подбираю слова.

– Ты даже не помнишь, что случилось прошлой ночью, правда? – говорю я. Вижу, что застал ее врасплох, вижу неуверенность в ее глазах и добавляю: – Или ты жалеешь об этом?

Сначала мне кажется, что Бекс пытается припомнить, о чем я. Но дело не в этом. На самом деле она анализирует ситуацию и собирается с духом.

Наверное, я не только чувствую себя уязвимым, но и выгляжу так же, потому что она вдруг подходит ко мне. Я вздрагиваю, когда она кладет руки мне на бедра. Простой человеческий контакт вызывает во мне странные чувства. Приятные, но странные. Восхитительные. Не убирая рук с моих бедер, она смотрит мне прямо в глаза.

– Я думала, ты забыл, – говорит она.

Потом мы целуемся. Страстно, безудержно.

Хватаемся пальцами за пуговицы и молнии.

Сходит лавина ощущений.

Я не стану вам описывать того, что случится той ночью. Вы, поколение, выросшее на интернет-порно, как-нибудь сами догадаетесь. К тому же я уже более чем достаточно эксплуатировал ее образ в своих книгах.

Да, давайте я раскрою вам правду о Бекс. И пусть издательство думает что хочет по этому поводу.

Я никогда не был влюблен в Бекс.

Страсть была. Любви – не было.

С момента нашего знакомства и ее переезда ко мне пять лет назад я думал только своим членом. Но я же знал, что книгам пойдет на пользу, если я буду в нее влюблен. Также я решил, что книгам пойдет на пользу, если она будет инструкторшей по фитнесу, а не… господи… чем она вообще занимается.

Я всегда знал, что я – эгоистичный урод. И понимал, что люди будут более благосклонны ко мне, если продемонстрировать им человечную сторону своей натуры, даже если ее и не существует в природе. Тогда я вписал свою вымышленную безответную любовь к Бекс в «Джека Спаркса верхом на кузнечике», и читателям понравилось. Может, даже слишком. Комментаторы на Амазоне не оценили семь сошедших с меня потов и поврежденный позвонок, с которым я остался в результате этой затеи, но зато они как заведенные строчили отзывы обо мне и Бекс. О том, как они ждут, когда же мы сойдемся. Читатели проглотили все и попросили добавки, даже те, кто обычно не читает книги моего жанра. Мужики на автограф-сессиях интересовались, спим мы или нет. Девчонки спрашивали, можно ли с ней подружиться.

Так что я продолжил развивать эту легенду в последующих книгах. Если в этот период я с кем-то встречался, я удалял все свидетельства об этом. Даже если бы мы с Бекс переспали, я бы не стал писать об этом в книге, ведь тогда умерла бы всякая романтическая интрига. Журналисты удаляют из текста все, что замутняет выбранный нами тон повествования, и оставляют все, что сохраняет его чистоту – или вписывают от себя. Когда Бекс встречалась с другими парнями, я превращался в тоскующего Джека на страницах «Джека Спаркса среди бандитов», в страдающего Джека – на страницах «Джека Спаркса под веществами». Многие читатели поверили в то, что Бекс стала истинной причиной моего наркотического марафона, что было очень кстати, ведь я не собирался раскрывать настоящую причину.

Спору нет, я должен быть влюблен в Бекс. Я всегда любил ее как друга и человека. Но для меня всегда было приоритетом трахнуть ее. Чем недоступнее она была, тем яснее я видел в ней приз, которого нужно добиться. ВИП-билет, который нельзя заполучить. Знаю, цинично. Я использовал ее как героиню своих книг, чтобы предстать в более выгодном свете. Раз такая умная и классная девчонка, как Бекс, готова терпеть меня и даже живет со мной вместе, значит, не так уж я плох, верно? Все-таки хорошо, что Бекс не читает моих книг, не то ее мог бы спугнуть сохнущий по ней сосед.

Я никогда не умел любить, никогда не понимал сам принцип любви. Накогда не оглядываться – такой урок преподал мне отец. Двигайся вперед с сердцем, холодным, как стужа. Ни к чему не привязывайся, никогда не вспоминай того, что бросаешь позади.

В бездонных архивах моей памяти отцу посвящены лишь самые смутные воспоминания. От него осталась только тень. Иногда меня будоражит запах, или что-то резонирует со мной, и я догадываюсь, что это – напоминае о нем, потому что больше ничего не приходит на ум. Или я замечаю в себе отрицательные качества, которых не было у мамы. И это все.

Нет, он был не против одного ребенка – тем более такого умницы, как Алистер. Но потом на свет появился второй орущий мешок с говном и соплями. Я стал последней каплей. Умом я сейчас понимаю, что, наверное, проблема этим не ограничивалась, но для моей психики уже слишком поздно. Я запрограммирован. Можно досконально изучить строение бейсбольной биты, но она все равно существенно корректирует форму твоего черепа.

В три года восемь месяцев и семнадцать дней после дня моего рождения отец свалил в закат, и мы о нем больше не слышали. Когда мне было четыре, мама сожгла все его фотографии в садовой жаровне. Я до сих пор помню, как запах дыма разъедал горло.

Я готов поклясться, что мое первое воспоминание – это мамины вопли в тот день, когда она осознала, что ее муж больше не вернется. Она заперлась в спальне и стала истошно голосить. Как животные, которых заживо режут на бойне.

Мы с Алистером были в гостиной и все слышали. Я был слишком мал, чтобы понимать, что происходит, но я отчетливо помню взгляд, которым Алистер наградил меня перед тем, как пойти к маме.

Боже, этот взгляд…

«Слышишь? – говорил этот взгляд. – Слышишь, как наша мать надрывается? Это ты виноват. Из-за тебя отец ушел».

Мое первое воспоминание – вот эта бейсбольная бита.

С тех пор домашняя жизнь покатилась под откос. Бывали и хорошие времена, но Алистер все-таки ненавидел меня, а я, наверное, ненавидел его за то, что он больше времени успел провести с отцом. Однажды мама выхлебала целую бутылку вина и кричала мне через дверь моей комнаты, как жалеет о том, что родила меня. Мне было семь.

Папиного лица я почти не помню, но оказалось, что и незачем. Достаточно просто посмотреть в зеркало. Ну конечно же, из нас двоих именно я должен был вырасти похожим на него.

Моя мать едва могла взглянуть на меня.

Все сожженные в саду фотографии вернулись мучить ее, воплощенные в моем лице.

Глава 12

Внутри воющей человеческой капсулы, в ревущем туннеле гладкого белого пластика слишком покойно. Слишком много времени наедине с собой.

Неужели нельзя как-то придумать, чтобы МРТ-сканеры не были так похожи на гробы?

Прошлой ночью мне не снилась Мария. Я проснулся только утром, чувствуя теплую наготу Бекс у себя под боком. Счастье давно не навещало меня, но этим утром оно прошло поблизости.

Две жирные дорожки кокаина манили меня из ванной. Одним взмахом ладони и одним поворотом крана я смыл все в сток. Я сразу почувствовал укол сожаления, знакомый всем наркоманам, но я даю себе слово исправиться. Пора смотреть на мир трезво. Хватит сворачивать на легкую тропу.

Так я тут и очутился, с тревожной кнопкой в виде резиновой груши в руке. Следуя предписаниям доктора. Отчаянно желая отмести малейшую возможность, что что-то не так с моим мозгом. Но сканирование непросто перенести человеку, который предпочитает забывать. Здесь мне, охваченному кокаиновой ломкой, только и остается, что вспоминать о плохом и думать о смерти. Вина. Стыд.

Прошлое лето. Алистер все более выходит из себя с каждым новым сообщением на автоответчике.

«Джек, мне кажется, тебе стоит мне перезвонить».

«Джек, не знаю, чем ты занят, но нам нужно поговорить».

«Джек, да что с тобой?!»

Электронным письмам от него нет конца. Я пропускаю их мимо и только некоторые пробегаю вялым кетаминовым взглядом; стремительным кокаиновым взглядом; сонным накуренным взглядом с обратной стороны космоса.

Удалить, удалить, удалить.

Я только рад отвлечься на мягкий голос медсестры. Она говорит мне в наушники оттуда, из мира живых:

– Вы почувствуете легкую царапину на тыльной стороне ладони. Это просто оцифровка сигнала, о чем мы предупреждали.

Если есть ад на земле, он полон запертыми в гробах людьми, которых бросили наедине со своими мыслями и худшими воспоминаниями.

Моя мать сидит за реечным деревянным столом. Дрожащей рукой зажигает сигарету.

Я веду машину под проливным дождем. Алистер орет что есть силы.

Мне в вену вонзается иголка, и я начинаю паниковать от какофонии внутри этой гробницы. Я хочу стиснуть грушу. Хочу потрогать зажигалку, но зажигалка в кармане пиджака, который меня попросили снять.

Наверное, медсестра замечает мои дергающиеся беспокойные ноги, потому что в мои уши возвращается ее голос:

– Осталось не больше двадцати минут, мистер Спаркс. Постарайтесь представить себя в любимом месте.

Мне кажется, на свете нет любимого мне места. С тоской я думаю, как было бы хорошо иметь такое.

Я представляю, что сижу на пляже. Но в таком шуме он неизбежно превращается в пляж рядом со стройкой.

Я переключаю программу и оказываюсь в шумном пабе, где наливают бесплатно и без ограничения и насыпают бесконечные дорожки кокаина прямо на барной стойке. Я представляю, как напиваюсь и нанюхиваюсь, чтобы почувствовать себя на вершине мира.

Это тоже не помогает. Сначала я пугаюсь, а потом понимаю, что паб – это не мое любимое место. Это место, куда я бегу от реальности.

Лицо Бекс занимает все мое воображение. Никакого пляжа, никаких пабов – только наша брайтонская квартира. Мы сидим на желтом диване. Она держит меня за руку, смотрит мне в глаза и говорит, что все будет хорошо.

Ребекка Лоусон была моим якорем весь год моей наркозависимости и остается им до сих пор. Она – мой кокаин из плоти и крови.

Но как же я ее использовал. Все эти годы я видел в ней тело, которым хотел овладать, видел костыль, на который можно опереться, того, кем можно манипулировать.

Я обещаю не остаться перед ней в долгу.

Может, из этого еще выйдет что-то прочное, надежное.

Я не умею любить, но, может, я смогу построить нормальные отношения.

– Спасибо, что зашли, – говорит Роджер Корман.

Я ерзаю на стуле в его офисе на Бульваре Сан-Виченте, гадая, что он может мне сказать.

Когда я покинул медицинский центр, немного огорчившись из-за того, что ждать результатов придется целых три дня, я с удивлением обнаружил на телефоне сообщение от ассистента Кормана с просьбой встретиться. Я перезвонил немедля. Этот восьмидесятилетний человек – легенда малобюджетного кинематографа, подарившая миру свыше четырехсот фильмов, многие из которых отмечаются жанром «ужасы» в описании: «Пиранья» (1978), «Дети кукурузы» (1984). Первые успехи таких величин, как Фрэнсис Форд Коппола и Джек Николсон, случились под его крылом. К тому же он бог маркетинга и родом из того поколения, которое еще умело использовать трейлеры, чтобы кино продавалось лучше, вне зависимости от того, все ли из этих трейлеров можно было найти в готовой кинокартине.

Вблизи он оказывается радушным человеком, одетым с иголочки в черный костюм с белоснежной рубашкой. Его кинокомпания «Нью Хорайзонс Пикчер Корпорейшн» вошла в число студий, которые получили от меня письмо с вопросом о видео. Кроме них, никто не попросил меня о личной встрече. К этому моменту ответить успели уже все – по телефону ли, письмом или мне в лицо: «Нет, мы не снимали этого видео, придурок».

Неужели в результате моих поисков окажется, что за этим стоит Роджер Корман?

– Я бы хотел обсудить с вами видеоролик, – говорит он спокойным голосом.

Сидя за столом напротив меня, он делает заметки на желтой блокнотной бумаге. Я вижу заголовок вверх тормашками: «ВИДЕО С ПРИВИДЕНИЕМ».

Он продолжает, а я стискиваю подлокотники своего кресла.

– Этот ролик заработал весьма внушительное количество просмотров. Солидный результат для киноработы, вы не находите?

Я больше не могу томиться:

– Это ваших рук дело?

Он усмехается:

– О, я хотел задать вам тот же вопрос.

Как ни парадоксально, я испытываю облегчение.

– Нет, я вроде как нашел его. Или оно меня нашло. Кто-то залил его на мою страницу.

– Ясно. То есть у вас нет на него авторских прав?

– Нет.

Мы беседуем еще какое-то время, но я вижу, что для Кормана тема уже исчерпана.

Вверх тормашками я вижу запись на листке бумаги: «ОБЩЕСТВЕННОЕ ДОСТОЯНИЕ???»

Я захожу в наш конференц-зал в Калвер-Сити с высоко поднятой головой. Секс, встреча с Корманом и крепкий сон придают мне сил.

Всю дорогу я настраивал себя на хороший лад. Я не могу контролировать все плохое, что натворил за последние годы, но я могу контролировать, что я творю сейчас.

Я могу прожить по-новому этот день и каждый последующий.

Я могу докопаться до сути истории с видеозаписью и Паранормальными, и даже до сути своей паранойи.

Я могу сделать так, чтобы все получилось с Бекс.

Все в порядке – и это правда.

Первую вмятину в моей титановой обшивке делает Астрал. Он отводит меня в сторону и спрашивает:

– Слушай, эта девчонка, Бекс… Вы вместе?

Я отвечаю на автомате:

– Да, мы вместе.

– Круто, – он энергично кивает. – Ну, тебе повезло, конечно.

– Спасибо, – говорю. – Я сохраню в сердце эту нотку удивления.

И я награждаю его холодным взглядом, чтобы ему сразу стало понятно, что тема закрыта. Я-то прекрасно знаю, что мы с Бекс не вместе, но я ни за что не позволю Астралу вмешаться.

Разозленный таким нахальством, я сажусь и жду, пока все выговорятся. Паскалю хватает ума пуститься в длинный монолог о том, как благодаря квантовой физике путешествия во времени стали не таким уж невероятным делом.

– Есть версия, – говорит он, – что те, кого мы принимаем за привидений, на самом деле – путешественники во времени. Может быть, спиритические сеансы – это безопасный для них способ общаться с нами.

В ответ на это замечание все принимаются кивать и чесать подбородки. Такую же реакцию получает Элли, предположив, что их эксперимент может привлечь и «настоящего духа, пролетевшего мимо».

Психопаты. Они поздравляют Астрала с конкурсом, который тот затеял в социальных сетях, в котором призом является ответная подписка от самого Астрала. Эту идею он подсмотрел у меня. Команда также «в восторге» от местного радиошоу, на которое пригласили Астрала и Элисандро поговорить об эксперименте. Я даже не знал, что такое интервью планируется. Меня наверняка не упомянули.

Я проверяю телефон и обнаруживаю, что все мои страницы в Интернете… исчезли.

Просто… пропали.

Я пытаюсь зайти на них через телефон, но ни один логин не срабатывает.

Лишившись дара речи, я вылупился в экран. Я жду, что картинка поменяется. Расцветает новое подозрение: а вдруг не случайно этот взлом произошел на следующий день после того, как я отказался продвигать профили Паранормальных на своей странице? Дружелюбный компьютерный гений Паскаль избегает моего взгляда или мне кажется?

Я перескакиваю с приложения на приложение, без конца щелкаю одни и те же кнопки, но результат остается неизменным. Мой интернет-профиль разрушен до основания. Остался только YouTube.

Эти люди высосали из меня бешеные тысячи подписчиков, а теперь решили перекрыть мне кислород. Если кто-то следит за нашим экспериментом, они остались единственным источником. Паранормальные вскарабкались мне на голову и заткнули мне рот. Мне, единственному человеку, который мог поставить под сомнение серьезность эксперимента.

Меня затягивает черная дыра. Щеки полыхают, как острые перцы.

Остальные продолжают толкать монологи о себе, любимых.

Я – Везувий в 79 году от Р.Х.

В тот момент, когда я уже готов вцепиться им в глотки и размазать их по стенке, стол начинает двигаться, и в воздухе возникает лицо.

– Лицо? То есть как это – лицо?

Бекс сидит рядом со мной на высоком стуле в баре у бассейна «Сансет-Касла». Она расправляется с пина-коладой и не теряет праздничного настроения. Видно, как мои слова шокируют ее. Любой двигающийся стол – чепуха по сравнению с выражением ее лица.

– И что, прямо в воздухе?

Потирая синяк на челюсти, я киваю, а потом описываю то, что сейчас прочитаете и вы.

Лиза-Джейн рассказывает, что однажды она прислала Мэрилину Мэнсону флакон своей мочи, как вдруг угол стола поднимается сам по себе.

Слова съеживаются и высыхают у нее на губах.

Слышно, как у нас коллективно учащается пульс.

– Так, – протягивает Астрал с нервной дрожью в голосе. – Ребята, продолжаем разговаривать.

Я встаю со стула и, опустившись на корточки, пытаюсь пристроиться так, чтобы мне были видны колени всех собравшихся одновременно. Я слежу за тем, как стол приподнимается с двух ножек на одну, потом снова на две, потом снова на одну.

Завидев мое недоуменное выражение лица, Лиза-Джейн хмыкает:

– Что, пора расширять сознание?

– Если под расширением сознания ты имеешь в виду поверить вам, то даже не подумаю, – отвечаю.

Она раздувает ноздри.

– В каком таком смысле?

– Эл Джей, – бросает Астрал командным тоном, – давай не отвлекаться. Что, говоришь, ты сделала, когда моча пролилась тебе на пальцы?

Я сажусь обратно за стол. У всех ладони лежат на поверхности стола, который то поднимется и опустится с одной стороны, то с какой-нибудь другой. Когда одна ножка с силой опускается на покалеченную ногу Хоуи, его болезненный вопль теряется среди наших восторженных восклицаний.

Да, я сказал «наших». Я тоже немного забылся. Почему бы и не получить удовольствие от процесса? Это не помешает мне уничтожить репутацию Паранормального Голливуда. Да: остальные радуются тому, что их специально сконструированный волшебный стол функционирует исправно. Нет: мы не смогли бы добиться такой динамики в любом другом месте.

Видимо, внутри стола спрятаны небольшие моторчики. Крошечные гироскопы. Приемники дистанционного управления на пульте в чьем-то кармане. Или пультом управляет сообщник извне, который наблюдает за происходящим через камеру, спрятанную в одном из устройств Паскаля. В современном мире ты можешь включить отопление у себя дома, находясь на другом конце света. Или вколоть соседу смертельную дозу инсулина через блютус, если верить Хоуи. Заставить стол ходить ходуном – не так уж и маловероятно.

Лиза-Джейн кивает на камеру:

– Умоляю, скажи, что она включена.

Паскаль кивает.

Кажется, Элли первой замечает лицо.

Она говорит что-то вроде: «О боже, ребята, ребята…» Но я не уверен, потому что сцена слишком шокирует меня. Вскоре все ахают, чертыхаются и шарят в поисках телефонов.

Я покрываюсь гусиной кожей. Парящее лицо смотрит прямо на меня.

Оно висит так высоко в воздухе, что нам приходится задирать головы. Это лицо размером с человеческую голову, только бесполое и неясное.

То есть у лица есть два глаза, два уха, нос и рот, но вид каждого элемента без конца меняется. Плавно, неторопливо, постоянно. Глаза перетекают из карих в голубые, в зеленые. Уши, нос и губы меняют размер и очертания. Даже цвет кожи пребывает в движении, темнея и светлея.

Неизменной остается лишь настроение фантома.

Он ухмыляется.

Он не усмехается приветливой улыбкой, о нет. Его ухмылка говорит: «Допрыгались, ублюдки, теперь я здесь. Повеселимся». Глаза сверкают. Ая рада видеть нас не меньше, чем Паранормальные – ее.

Точно ли это та самая Ая, плод наших фантазий? Фантом даже не похож на женщину. Хотя, если так подумать, мы даже не удосужились обсудить ее внешность. Мы хотели сразу получить результат. Престиж.

Наш первый порыв – не пообщаться с фантомом, а запечатлеть его.

– Твою в душу мать, – говорит Астрал, стуча жирными пальцами по экрану телефона. – Нужно сделать кадр для «Фокс Ньюс».

Элисандро наклоняет камеру на штативе вверх, намереваясь заснять Аю крупным планом. Элли наворачивает круги и говорит, что хочет позвонить ведущему «Американского идола».

Я не знаю, как должен себя чувствовать. Внутри все как будто ходит ходуном. Что это за тварь?

Мои эмоции раздирают меня в разные стороны – и так с самого начала работы над этой проклятой книгой. Один нескончаемый внутренний бой. Вокруг телефоны щелкают цифровой имитацией фотозатвора, а я не знаю, куда отвести глаза. Я заворожен парящим лицом и в то же время лихорадочно соображаю, где может быть спрятан голографический проектор. Хотя голограммы получаются только в темных помещениях при специальном освещении. Может, передо мной последнее слово техники в мире голограмм? Возможно ли это физически? Какими голограммами были Тупак и Майкл Джексон?

Если Паранормальные уже видели этот фантом во время многочисленных репетиций, то я опять-таки не могу не восхититься их актерской игрой. Как они ахают, разинув рты, и фотографируют лицо, и мне самому хочется сфотографировать их, чтобы запечатлеть искреннее потрясение на их лицах.

Но я стряхиваю с себя оцепенение, потому что и мне нужно сфотографировать Аю. Я быстро прихожу к тому же выводу, что и остальные. Когда я жму на экран, чтобы взять фокус на ее лицо, квадратик фокусировки не появляется. Как будто он не видит того, на чем ему сфокусироваться…

– Блин, – вздыхает Йохан, вглядываясь в экран. – Ее не видно.

Я делаю снимок, и все вместе мы отсматриваем фотографии.

Мы нащелкали пачку фотографий потолка, потолка и ничего, кроме потолка. Элисандро с поникшим видом проверяет запись на видеокамере, и оказывается, что лицо не запечатлелось и там. Весь свой гнев он направляет на меня:

– Ну вот, мистер Популярность! Вот поэтому у нас и нет настоящих записей с привидениями.

Астрал подхватывает.

– Да, кое-что на пленке не выходит, – говорит он невесело, потому что теперь ему нечего продать теленовостям.

Лицо Аи лыбится, как будто довольное трениями в коллективе.

– Почему оно смотрит на меня? – удивляюсь я вслух.

– Вовсе нет, – отзывается Астрал. – Оно смотрит на меня.

– Чушь, – возражает Хоуи. – Оно прямо на меня уставилось.

Все говорят одно и то же. Каким-то образом Ая смотрит на каждого из нас одновременно, отчего мне становится дурно. Может, нам всем нужно пройти МРТ? Мне точно не помешает дорожка порошка и стопка текилы.

– Ая, – зовет Лиза-Джейн и нервно хмурит нарисованные брови, растеряв все хладнокровие. – Это ты? Кивни, если это ты.

Астрал ворчит и открывает рот, чтобы отчитать Лизу-Джейн за инициативу. Рот так и остается открытым, когда лицо Аи кивает.

Мы ликуем, как команда, забившая выигрышный гол.

Контакт установлен.

Дисциплина трещит по швам, уступая место хаосу, и мы засыпаем лицо вопросами.

Элли:

– Ты правда Ая, которую создали мы, или ты просто дух, пролетавший мимо?

Йохан:

– Есть ли жизнь после смерти?

Паскаль:

– Ты путешественник во времени?

Хоуи:

– Ты не знаешь, хочет ли мой сосед меня убить?

Я тоже хочу задать свой вопрос, но все такие шумные, а у меня в горле пересохло, как после наждачки, и в висках стучит, как от отбойного молотка.

Все выкрикивают свои вопросы, и слова смешиваются в общую кашу.

Элисандро складывает руки вместе и затем разводит их с криком:

– Хватит!

Ая исчезает. Не мгновенно, а как бы тает в воздухе.

Во мне вспыхивает какое-то отчаяние. В той части меня, которая верит, что Ая действительно фантом. Я скалюсь и рявкаю на Элисандро:

– Отличная работа, придурок.

Элисандро бросается на меня через весь стол и въезжает мне кулаком в челюсть.

Я хватаю его и, потеряв равновесие, валюсь на спину, тащу его за собой, не видя ничего перед собой от бешенства. Еще до того, как мы сталкиваемся с землей, мой кулак врезается во что-то круглое, твердое и мелкое среди толщи мягкой плоти. Элисандро издает задыхающийся звук, обрушивается на меня всем телом, и мне становится нечем дышать. Он в ужасе отстраняется и отползает по ковру в сторону. Элли садится на корточки и вытягивает к нему руки, как мамаша к ребенку.

– Скотина, – плюет она в мою сторону.

В глазах у Йохана – расплавленная сталь. Все его тело сжато, как единый мускул, когда он делает шаг в мою сторону, потом останавливается, бормочет себе что-то укоризненное и присоединяется к толпе вокруг Элисандро. А я – катаюсь по ковру, пытаясь отдышаться, и проверяю, работает ли моя челюсть.

Элисандро хрипит, обхватив горло. Элли обнимает его сзади.

Его физическая боль пройдет и кажется мне несущественной по сравнению с моей эмоциональной агонией.

Меня швыряет из стороны в сторону.

Наука всегда готова подставить свое плечо, чтобы я мог на него опереться, как делал это с пятилетнего возраста. С ударом кулака Элисандро я вспоминаю, что наш эксперимент – не какие-то детские игры. Я вспоминаю о моем намерении разоблачить их за фальсификацию видео.

Я разрываюсь на части.

Гнев и страх выплескиваются из моего горла, как лава из жерла вулкана.

– Вы думаете, я не знаю, что все это – вранье? Вы правда думаете, что я купился на ваши фокусы?

Смятение от встречи с Аей подбрасывает хвороста в эту словесную бойню. Я мечу молнии и обвиняю Паранормальных в подтасовке всего эксперимента. Я говорю, что они специально избавились от профессора Спенса, чтобы он не заподозрил обмана, когда стол начнет качаться. А он наверняка заподозрил бы, ведь он и вся его честная компания прибегали к аналогичным приемчикам еще в семидесятых. Профессор был нужен на момент раскрутки, а потом можно было игнорировать его, вынуждая его уйти.

Астрал багровеет, пытается перекричать меня и призвать к порядку, Лиза-Джейн вопит, что я «наркоман и параноик», а я продолжаю повторять одно и то же, пока весь этот мощный выплеск ненависти не осядет в их пустых головах.

– И я знаю, – говорю я напоследок больным от крика горлом, тыча в них пальцем, как пистолетом, – что это вы, сволочи, подделали видео. И это еще ох как выйдет вам боком.

Бекс вращает соломинку в очередной пина-коладе, пока зонтик не вываливается из бокала.

– Ничего себе, – говорит она. – Тоже мне, подыграл и не выдал себя, называется.

– Ну да, – я ощупываю языком надколотый зуб. – Об этом можно забыть.

– Так это все случилось сегодня днем? И что они ответили на твои обвинения?

– Ну, было много криков, круглых глаз, американских лозунгов, пока мы в конце концов не устали ссориться. Тогда мы переместились во второй конференц-зал, где нет стола, составили стулья в круг и решили все обсудить как взрослые люди.

Терпение Бекс подходит к концу:

– И чем это кончилось?

Несмотря на сильнейшую ломку, я умудряюсь улыбнуться:

– Я разозлил их еще больше.

– Я надеюсь, ты шутишь, – говорит Йохан.

Остальные ошеломлены не меньше, включая Паскаля.

– Я совершенно серьезно, – говорю. – Или мы переносим эксперимент, или я сваливаю. И ни словом не упомяну этого в книге. А вам останется выйти на панель Бульвара Голливуд, если вы хотите найти деньги на остальное.

Хоуи не нравится мое невежество.

– Бульвар Голливуд? Ты имеешь в виду Сепульведу.

Он вздыхает с облегчением, когда Лиза-Джейн нарушает воцарившееся молчание:

– И как же, по-твоему, мы сегодня достигли эффекта парящей, мать ее, головы, а, Джек? Мне не терпится это услышать.

Я пожимаю плечами:

– Кто знает эти ваши навороченные приборчики.

– С радостью проведу для тебя ликбез по второму разу, – отзывается Паскаль.

Даже мой любимчик вооружился пассивной агрессией.

– Чувак, послушай, это же контрпродуктивно, – говорит Астрал. – У нас только что произошел величайший прорыв. Мы должны праздновать это дело, но нет, тебе надо было испортить всю малину. – Он проговаривает каждое слово, тягуче выговаривая по слогам, полагая, что я недоразвитый. – Так что слушай сюда. Мы не снимали твоего видео.

Мои руки снова сжимаются в кулаки.

– Кто-то покончил с собой, потому что принял этот ролик за доказательство жизни после смерти. Ваша рекламная выходка стоила людям жизней. Вы дали им ложную…

Слова застревают у меня в горле, и мне нужно успокоиться, пока я не задохнусь и не выйду из себя окончательно.

Паскаль говорит:

– Джек, послушай, ты ошибаешься. Нам нужно как-то решить эту проблему и двигаться дальше.

– Я уже предложил вам, как это сделать, – выдавливаю я из себя. – Я считаю, что вы как-то чем-то напичкали эту комнату и этот стол. Значит, завтра мы переместимся в студию моего приятеля на холмах. Ранчо «Большой Койот». Возьмем новый стол, который вы никогда в жизни до этого не видели, оборудование не подключаете.

Я предупредительно поднимаю вверх палец, останавливая поток возражений.

– Для начала. Потом посмотрим, как пойдет. Если сегодняшний феномен повторится, я лишусь дара речи и уверую. Никто ничего не потеряет.

Получая удовольствие от козыря, который у меня есть, я добиваю свое предложение словами:

– Если это не научный подход, то что тогда?

Со всех сторон нехотя раздаются знаки согласия. Элисандро встает, швыряет свой стул об стену, выходит из комнаты.

– И еще одно условие, – говорю я оставшимся, выразительно глядя на Паскаля. – Самое важное. Верните все мои интернет-страницы в прежнее состояние.

Паскаль искренне не понимает, о чем я.

Бекс делает контрольный в голову, когда мы шагаем по Бульвару Сансет к «Дому блюза». Я не хотел никуда выбираться сегодня – я бы предпочел остаться в номере и задать взбучку пружинам в матрасе. Недосып последних дней давит на отяжелевшие веки, и меня ломает без пары дорожек и социальных сетей. Алкоголь не кажется мне лучшей идеей.

– Ты говоришь другим, что мы встречаемся? – спрашивает она, атакуя без предупреждения. Как пантера, выскочившая из-за куста.

Я останавливаюсь как вкопанный, будто передо мной выросла бетонная стена.

– Кто тебе сказал?

Оказывается, Астрал сегодня добавил Бекс в друзья. Знал ведь, что моя страница упала и я не засеку его жульнического хода. Потом он написал Бекс и как бы между прочим поинтересовался, давно ли мы вместе.

– Так ты говорил ему, что мы встречаемся? – спрашивает она.

– А ты что ему написала?

– Отвечай на вопрос.

Каждой клеточкой своего тела я хочу выследить его и поколотить.

– Как бы ты отнеслась, если бы я сказал ему это?

– Джек, сколько раз мне нужно повторить «Отвечай на вопрос», чтобы ты, наконец, ответил на вопрос? Ты говорил Астралу, что мы встречаемся, или нет?

– Только потому, что он сам спросил, прощупывал почву, скользкий жук.

Она смущенно улыбается, почти смеется.

– Давай… не будем пока менять статус наших отношений, хорошо?

Самооценка даже не падает, она сигает с моста, как прыгун на канате.

– О нет, – говорю. – Разумеется, нет.

– Ты не против, если мы снова будем просто друзьями? – добавляет она, затягивая на канате петлю. – Ты один из самых близких моих друзей, и я бы не хотела все испортить ради какого-то… курортного романа.

– Совершенно тебя понимаю, – говорю я, не в силах осознать, как она могла отвернуться от будущего, которое я представлял для нас. – Я ни о чем другом и не помышлял.

Мы шлепаем по лужам желтоватого света, разлитого фонарями. Не находя слов от шока, я машинально проверяю социальные сети, в очередной раз забывая, что моих страниц больше не существует. Это так бесит – не иметь возможности достучаться до внешнего мира. В моей голове вылупляются мысли для новых интересных записей и роятся в моем черепе, не находя выхода. В печенках растет плотный ком нереализованного самовыражения. Мои подписчики, наверное, решат, что я мертв. Я планирую завести везде новые страницы, но на такие штуки нужно время. После того как Бекс решила разорвать нашу связь, мне уже не хочется заниматься съемками нового видео для YouTube. В кадре намного сложнее скрыть свое горе.

Остаток вечера тянется вяло, но мы справляемся. Помогают выступления групп на сцене душного и шумного «Дома блюза» – можно хоть на что-то отвлечься. Когда на нас надвигаются неловкие паузы, грозящие заглотить нас целиком, мы отбиваемся от них первыми попавшимися словами. Обмениваетмся никому не нужными наблюдениями о посторонних. Мы оба понимаем, что избегаем проблемы, возникшей между нами после секса, но это препятствие кажется крепче кирпичной стены.

Но алкоголь льется рекой, и со временем былая динамика между нами восстанавливается, хотя и кажется натужной.

– Если бы тебе пришлось заняться сексом с животным, то с каким? – вопрошает Бекс.

Не могу придумать смешного ответа.

Она обдумывает свой же вопрос.

– Я бы выбрала жирафа, чтобы не смотреть ему в глаза.

Наш официант приходит в восторг от нашего происхождения.

– Вы из Англии? – восклицает он. – А вы знакомы с Нейлом Йетсом?[21]

Мы глядим на него и стараемся не прыснуть со смеху. Бекс прикрывает рот ладонью. Официант в недоумении уходит, все еще полагая, что Англия – это деревня.

Сегодня я сплю на диване, а Бекс – на кровати. Вторую ночь подряд мне не снится Мария, что совершенно замечательно. Если у нее остались ко мне какие-то претензии, то чего она дожидается? Мне кажется, будто мое проклятие было снято. А может, моим единственным проклятием был кокаин.

Несмотря на неявку Марии, наутро в моей голове кипит злоба. Мало того, что Астрал саботировал меня онлайн, он вдобавок решил уничтожить мои отношения с Бекс, не дав нам ни малейшего шанса.

Теперь это личное.

До сегодняшего дня я хотел разоблачить Паранормальный Голливуд и Астрала.

Теперь я хочу их уничтожить.

Глава 13

Паскаль поворачивает мой телефон так, чтобы я мог видеть себя на экране. На этом настоял я – хочу полностью контролировать ситуацию.

– Чуть левее, – указываю я, отмахиваясь от сволочных насекомых, которые все жужжат вокруг нас. – Еще чуть-чуть.

Паскаль поправляет очки на переносице.

– Честное слово, Джек, мы не делали всего того, в чем ты нас обвиняешь.

– Я сказал, левее. Вот так. Готов? Три…

В кадре за моей спиной видно бревенчатую крышу ранчо «Большой Койот». Видно крыльцо, идеальное для того, чтобы сидеть на его ступеньках и бренчать на банджо. Может, все здесь и выглядит по-деревенски, но в этих стенах студийного оборудования на миллионы долларов.

– Два…

Вне кадра за спиной Паскаля видно туманную холмистую панораму. Гряда валунов предупреждает об обрыве, где широкий гребень возвышенности ныряет глубоко в запретные каменистые устья, сквозящие между холмами. Пугающе крутые серпантины вьются вниз, уводя к далекому мегаполису. С этой точки Город Ангелов похож на комплекс решеток, сдвинутых вместе с омерзительной аккуратностью.

– Один…

Ранчо почти на самой вершине Малхолланда занимает несколько акров. Соседей – мало. После всемирного экономического кризиса студии звукозаписи отправили своих музыкантов записываться в менее престижные места, но мой заморский приятель Род, хозяин «Большого Койота», пошел против течения. На этой неделе студия будет свободна, так что он передал мне два комплекта ключей, а сам – свинтил. Доверчивый он парень. Впрочем, мы с Родом знакомы еще с девяностых, когда упоминание о «Большом Койоте» в одной моей важной статье в «NME» прославило студию.

– …Мотор.

Я слышу сигнал, натягиваю «экранное» выражение лица и начинаю читать текст. Я все еще надеюсь, что Бекс передумает, так что сегодня заряжен исключительно кофеином. Может, разговор о статусе наших отношений просто выбил ее из колеи и это пройдет. Так что лучше не притрагиваться к порошку, хотя я уже на пределе. Сегодня с утра искушение было так велико, что я даже почувствовал его меловой привкус в горле, как будто мой организм самостоятельно выработал экстренную дозу. Но если мне нельзя кокаин, мне можно хотя бы насладиться вниманием миллионов пар глаз в YouTube, пока я наношу Астралу удар под дых.

– Я нахожусь на ранчо «Большой Койот», – рассказываю я в камеру, – в сопровождении команды охотников за привидениями, чье название вылетело у меня из головы. Я передислоцировал Эксперимент Ая из Калвер-Сити на Голливудские Холмы во избежание мошенничества с их стороны. Никогда не доверяйте фанатикам, даже если они зовут себя учеными умами. Давайте зайдем внутрь и посмотрим новый стол, который мы будем использовать. И заодно попробуйте угадать, кто из этих ребят – замаскированный Джабба Хат…

Я вхожу в дверь, которую с обеих сторон подпирают торговые автоматы, как два сияющих центуриона, Паскаль с телефоном шагает следом. Звезда и оператор, мы пересекаем просторный холл, где стоят голые черные кожаные диваны и ящики с оборудованием Паранормальных. Вся команда собралась вокруг нового стола квадратной формы и бросает на меня свирепые взгляды. Конечно, как только они замечают, что их снимают, все сразу подбираются. Ага, сразу хотят заявить о себе как об интересных персонажах.

Я не упускаю шанса унизить их всех. Они думают, что могут замолчать обо мне в рекламе Эксперимента Ая, как будто я – их грязный секрет. Обходя стол, я играю на камеру, издеваюсь, дергаю за ниточки. У Астрала я спрашиваю, близок ли ему персонаж Джаббы Хата. У Йохана интересуюсь, важна ли мертвецам спортивная подготовка. У притихшего Хоуи – не убил ли его сосед. Застигнутые врасплох глазом Интернета, они не стирают с лиц приклеенных улыбок и только краснеют, ерзая на стульях.

Как только съемка закончена, улыбка сползает с лица Астрала.

– Ты доволен?

– Доволен я буду, когда вам придет конец, – говорю я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не наброситься на него с кулаками, и отбираю свой телефон у Паскаля. – Надеюсь, вы подготовили оправдания. «Ах, Джек, мы поверить не можем, что Ая так и не появилась – это все ты виноват, ты изменил локацию!»

Астрал нечленораздельно бормочет, я прошу повторить, но вмешивается Элли:

– У нас точно ничего не получится, если мы будем весь день собачиться. Компанейская и беззаботная атмосфера, не забывайте.

– Ага, вы ведь все такие душки.

Элли обиженно плюхается на стул, слегка переигрывая.

– Держите руки на виду, – напоминаю. – Оборудование пока останется в ящиках.

Лизу-Джейн хлебом не корми, только дай глаза позакатывать.

– Как скажете, надзиратель.

Когда остальные заводят скованный разговор, Астрал переводит на меня полный яда взгляд. Ну наконец-то он ненавидит меня так же сильно, как я – его. Я смотрю на него в ответ, и он отводит взгляд первым.

Я заглядываю в телефон, чтобы посмотреть комментарии к моему свежайшему эксклюзиву с ранчо. Я поменял настройки, и теперь все, что я снимаю, автоматически заливается в Интернет. Даже мысль о том, что может понадобиться второй дубль, не приходит мне в голову.

Я хлопаю глазами, как будто морганием можно решить проблему. Моя последняя запись не загрузилась, потому что моего аккаунта на сайте больше не существует. Кто-то взломал мою страницу и удалил ее.

За столом все напрягаются, когда в них упирается мой взбешенный взгляд.

Но тут стол отрывается от земли с такой силой, что мы отдергиваем руки. Он поднимается выше и выше до тех пор, пока не упирается в потолок.

Куски штукатурки сыплются вниз, и мы вскакиваем на ноги и отпрыгиваем назад вместе со стульями. Стол остается висеть под потолком, никуда не двигаясь, плотно прижатый к потолку. Исаак Ньютон был бы недоволен.

В кои веки никто не находит слов.

Изумление. Шок.

Когда стол отлепливается от потолка, он не падает – он швыряет себя вниз. Ножки шмякаются в ковер с такой силой, что рикошетят от пола, и стол криво заваливается.

Одна ножка врезается Астралу прямо в пузо. Еле дыша, тот пытается удержать стол на месте. Но стол вырывается. Один угол с силой бьет Астрала в челюсть – выбитые зубы, реки крови.

Элисандро и Йохан бросаются на помощь, чтобы обуздать этого дикого скакуна.

Я замечаю ее под самым потолком.

Ая вернулась.

Я не знаю, что это за сущность, но она вернулась.

Безумное летающее лицо приобрело некоторую остроту. Или, скорее, оскал, от которого у меня перехватывает дыхание.

– Матерь божья, – произносит Хоуи, тоже замечая Аю. На него не обращают внимания, полагая, что он комментирует ситуацию со столом.

– Ая, – произносит лицо. – Ая.

Как бы описать этот голос – не знаю. Искаженный, не вполне человеческий. Не то чтобы мужской, не то чтобы женский – точно как все время меняющееся лицо.

Мы смотрим на фантом, разинув рты, потрясенные первыми словами нашего ребеночка.

От фантома наше внимание отвлекает стол, который бьется еще сильнее, противостоя силе троих человек – жилистого Элисандро, мускулистого Йохана и массивного Астрала. Втроем они дрожат от напряжения, пытаясь удержать эту штуку под контролем.

Элисандро бросает взгляд в нашу сторону:

– Присоединяйтесь в любое время. Не торопитесь.

– Не поможет, – кряхтит Йохан. – Эта хреновина сошла с ума.

Мы – наблюдатели – не двигаемся с места и не издаем ни звука. Нас сковала безмолвная нарастающая паника.

– Ая, – говорит лицо. – Ая, Ая, Ая.

Кровь капает с губы Астрала на подбородок, на ковер. Пять слов вырываются из него, как одно:

– Большенемогувсебегите!

Лиза-Джейн, Элли, Паскаль, Хоуи и я стряхиваем с себя ступор и бежим к ближайшему выходу. Никогда не видел, чтобы Хоуи передвигался с такой скоростью. Пока мы бежим, лицо Аи заходится в кричащем стаккато:

– Ая! Ая! Ая! Ая!

Мы с Элли выскакиваем за дверь и оказываемся в коридоре, вдоль стен которого развешены золотые диски в рамках. Остальные выбрали другой маршрут. В приоткрытую дверь через щель не шире моего кулака я выглядываю в холл. Совершенно сюрреалистичное зрелище: трое здоровых мужиков борются со столом, а над ними висит бестелесное лицо.

Астрал, Йохан и Элисандро считают до трех и бросаются врассыпную.

– Ая! – От ее крика у меня даже на таком расстоянии начинает звенеть в ушах. – Ая!

Когда троица отпускает стол, тот вздымается на одну ножку и начинает вращаться, как обезумевшая юла. Набрав скорость, стол превращается в смазанное ромбовидное пятно.

Я отступаю на шаг в сторону, и вся троица цепочкой вваливается в нашу дверь. Сгрудившись у противоположной стены, они походят на жертв автокатастрофы.

Я спешу запереть за ними дверь на случай, если стол вздумает броситься в погоню.

Последнее, что я вижу в холле, – лицо Аи под потолком. Она молчит и все так же скалится мне.

Я захлопываю дверь с такой силой, что ранчо грозится обрушиться на нас.

Элисандро хватает меня за грудки, разворачивает на сто восемьдесят градусов, так что я оказываюсь прижат к стенке.

Он кричит мне в лицо, пытается вывести меня на конфликт, но я как будто сомнамбула.

Я не слышу, что он говорит.

Я не чувствую, что он со мной делает.

Я могу только думать о том, что Ая ведет себя совсем не так, как положено порядочной мыслеформе.

Я вспоминаю вопрос, заданный Элли в Калвер-Сити: «Ты правда Ая, которую создали мы, или ты просто дух, пролетавший мимо?»

Только я видел дым в Гонконге. Только я видел Марию Корви в своем номере. Только я видел Тони Бонелли в музыкальном магазине. Сомнения умирают последними, если всегда видишь такие сцены в полном одиночестве.

На этот раз нас восемь человек. Мы все видим один и тот же фантом, возникший в обстоятельствах, не подвергшихся воздействию со стороны коллектива.

Элисандро сверлит меня взглядом и хмурится, когда на моем лице расползается широченная улыбка.

Кажется, моя тайная миссия – такая тайная, что только я знаю о ее существовании, – оказалась обречена на успех.

Да, кажется, я нашел доказательства существования сверхъестественного.

Глава 14

УЖАСТИК Спаркса (Учет Животрепещущих Аномалий: Список Теорий И Концепций).

Люди могут утверждать, что сталкивались со сверхъестественными явлениями по следующим причинам:

1) Они обманывают других.

2) Другие обманывают их.

3) Они обманывают себя (проекция вины? опухоль мозга?).

4) Невероятные и необъяснимые результаты коллективного психокинеза (см. далее).

Не получив от меня желаемой реакции, Элисандро грубо отпускает меня, скривившись от омерзения.

Я падаю на стену коридора, завороженный новыми возможностями.

Теперь-то я знаю наверняка, что Паранормальный Голливуд непричастен к фальсификации эксперимента – для такого им пришлось бы нанять по меньшей мере самого Стивена Спилберга.

Тот момент, когда все происходящее еще можно было списать на подставу, остался далеко за чертой. Стол выбил Астралу зубы. И к тому же все так органично реагировали на происходящее.

Все органично реагировали и в церкви, помнишь? И на лодке в Гонконге. Ты просто отказывался поверить своим глазам, потому что тебе было страшно. Страшно от неизвестности, страшно выставить себя на посмешище. Ты так хотел быть выше этого – невозмутимым, циничным репортером. Крутым популярным атеистом.

Я все еще считаю, что Паранормальные сняли видео в Интернете. Закинули удочку, чтобы потом я согласился принять участие в настоящем эксперименте. И я не забываю о том, что это они отрезали мне путь к комментариям. И мой канал они уничтожили, чтобы стереть улики, потому что знали, что я вышел на их след. Они не мои соратники, и доверять им все еще нельзя.

Мы собираемся в кабинете Рода. Паранормальные так взинчены, что даже не замечают плакатов с обнаженкой из «Хастлера» на стенах. Я нахожусь в одном помещении с семью пучеглазыми пришельцами с планеты Истерика. Я взбудоражен не меньше, но стараюсь этого не показывать. Мне нужно знать больше – чем больше, тем лучше. Я хочу быть уверен на сто процентов.

Каждые несколько минут мы замолкаем и прислушиваемся, боясь услышать приближение стола. Никто не признается в этом страхе, но от него никуда не деться.

Фраза «Ну, теперь ты нам веришь, козел?» в семи вариантах возвращает меня в настоящее.

– Да, пофиг, проехали, – отвечаю. – Случилось что-то очень странное. Тут явно что-то происходит.

Услышав такие слова, Элисандро молитвенно складывает руки и издевательски шепчет что-то в потолок.

– Но, – продолжаю я, – могла ли это быть коллективная галлюцинация?

Астрал изучает два зуба на своей ладони. Рукав его джерси заляпан кровью, язык окрашен красным, и он шепелявит, когда говорит. Не могу найти в своем сердце сострадания.

– Интересная, однако, галлюцинация, – говорит он, но выходит: «Интеефная, офнако, галлюфинафия». Поберегу ваши нервы и в дальнейшем буду опускать фонетические подробности. – Вы помните, что в ходе Эксперимента Гарольд так и не удалось увидеть или услышать самого Гарольда. Мы вышли за пределы их открытия.

Да, это хорошо. Запределье – это замечательно.

Элли возится с Астралом. Выудив что-то из своего мешка с зельями, она закладывает это в полость его рта. Астрал вздрагивает.

– Чувак, – протягивает Элисандро. – Тут швы нужны.

Астрал только кряхтит в ответ.

– Ая может оказаться путешественницей во времени, – начинает Паскаль, но его перебивает Йохан:

– Или мы в самом деле создали психокинетическую сущность. Только она оказалась чересчур энергичной.

Расстроенный Хоуи наклоняется вперед, опирается локтями на колени.

– Мне не стыдно признаться, что это было страшно, – говорит он в пол. – Как-то все быстро вышло из-под контроля.

– Повторяю, Ае просто не понравилась смена локации, – возражает Элисандро, не желая оставить этот конфликт в покое. – Может, она еще утихомирится.

У всех в этом сомнения.

– Может, стоит взять паузу в эксперименте, – предлагает Паскаль. С нехарактерным для него упорством он поднимает руку, чтобы заткнуть волну протестов. – Только пока мы не узнаем конкретнее, с чем имеем здесь дело.

Я спрашиваю:

– Как мы узнаем, с чем имеем дело, если не будем продолжать?

Астрал отстраняется от влажной ватки, которую Элли поднесла к его рту.

– Ой. На этот раз я согласен с Джеком. Но можем проголосовать.

Элисандро подпрыгивает:

– Пусть те, кто считает, что нам нужно забросить величайшее событие в нашей жизни, поднимут руки.

– Все верно, – говорю. – Сохраняй этот дружеский беспристрастный тон и дальше.

Не отрывая глаз от ковра, Хоуи поднимает руку. Приободренный его примером, поднимает руку Паскаль.

Если бы пришлось, я бы переломал руки каждому отступнику. Я должен увидеть, что будет дальше. Даже если оставить в стороне мою личную мотивацию, это и впрямь обещает нам мировую славу.

Может, со временем удастся придумать способ заснять изображение Аи.

Я грежу о телекамерах. Больших телекамерах с логотипами телеканалов новостей. CNN, FOX, ABC, NBC, CBS. Я уже прикидываю, какой костюм будет гармонировать со значками на каждом канале.

– Похоже, дальше можно не голосовать, – заключает Элисандро. – Вы в меньшинстве.

Хоуи опускает руку, как будто обжегшись. Паскаль теребит цепочку от бумажника, тревожно поглядывая на нас.

– Мы будем продолжать, – говорю я, предвкушая новые результаты.

– Не сегодня, – говорит Элисандро, который только и рад в чем-нибудь мне возразить, хотя тут я с ним согласен. – Нашему здоровяку нужно в больницу. Я за рулем.

Когда я сообщаю, что выход здесь только один и путь к нему лежит через холл, все мужественно изображают невозмутимость.

– То есть черного выхода нет? – невозмутимо уточняет Элли. – Ну и ладно.

– Да все будет нормально, – Лиза-Джейн сама невозмутимость, когда мы приближаемся к комнате.

– Стол двигается только в течение сеанса, – говорит Паскаль, чья маска невозмутимости чуть слабее остальных, и он плетелся позади всех нас.

Мы находим стол в позе электростанции Баттерси: перевернутый на спинку, с торчащими вверх ножками. Лица Аи не видать. Несмотря на то что ее появление дало мне второе дыхание, мне страшно от мыслей о следующей встрече. Что-то в этой штуке, в этом существе, донельзя тревожит меня.

Мы пробираемся к выходу по самой дальней от стола стене и делаем вид, что просто идем. Гуськом, ни на секунду не выпуская стол из вида, с абсолютной невозмутимостью, пока не достигаем заветных дверей.

Солнце напоследок облило Лос-Анджелес ярко-розовым светом. Его кривые блестящие решетки преобразились. Даже шум насекомых кажется жизнеутверждающим.

Не могу дождаться, когда увижу Бекс. Она нужна мне, даже если мы просто друзья.

Элисандро и Элли ведут Астрала к своей «Хонде», Хоуи ковыляет прочь с Лизой-Джейн. Ребята подвозят его домой по очереди, потому что его коварный сосед якобы порезал ему шины, и у Хоуи нет денег на новые.

Мы заводим моторы. Потом киваем, машем друг другу на прощание, как будто все еще встретимся.

Со стоном я просыпаюсь на диване.

В комнате полностью одетая Бекс хлопает крышкой чемодана в тщетной попытке закрыть его. Но он под завязку набит вещами, и с каждой новой попыткой Бекс злится все больше.

Я спал без сновидений, а проснулся в кошмаре о том, что Бекс уезжает.

Слишком яркий экран телефона сообщает, что сейчас половина второго ночи. Не может быть, чтобы я проспал так долго. Что, черт возьми, случилось? Я опять был уставший как собака, так что мы выпили немного, поели китайской еды и рано легли спать. Нам все еще неловко общаться, но становится уже полегче. Пару раз я замечал знаки, что я ей все еще нравлюсь и она даже хочет меня.

Я сказал Бекс, что сегодняшний эксперимент был таким же фальшивым, как и вчера. Сказал, что мне не терпится изобличить их в своей книге. Она, конечно, заметила изменения, произошедшие со мной за последние дни. Она хотела, чтобы я все ей рассказал, но от одной мысли, что придется признаваться в своей секретной миссии, у меня отсыхал язык.

Бекс снова хлопает крышкой. Во рту все затянуто несвежим мерло, и слова получаются не сразу.

– Что ты делаешь?

Она не отвечает, но, судя по гневу в этих глазах, слышала она меня прекрасно.

– Эй! – я спускаю босые ноги с дивана на мягкий ковер. Мое полураздетое состояние сразу лишает меня уверенности. – Я сделал что-то не то?

Усмешка, которую она бросает мне, как гранату, напоминает о Марии Корви в церкви, которая переводит взгляд с витража на меня.

Я знаю такое, о чем ты и не догадываешься, сучонок.

– Бекс, почему ты пакуешь чемодан?

– Я еду в другой отель, а потом я еду в Брайтон, а потом мы никогда больше не увидимся. – Раскрасневшись, она бросает попытки застегнуть чемодан, потом кивает на мой ноутбук, открытый на столе. – Эта штука включает скринесейвер, если долго им не пользоваться.

Я не понимаю, к чему она это говорит, но мое нутро оказывается догадливее меня.

– А в режиме скринсейвера, – продолжает она, – ты настроил его проигрывать очаровательное слайдшоу из твоей папки с фотографиями.

Порно! Она увидела порно. Но Бекс ведь вроде не противница порно. Ей не нравится только всякий садо-мазохизм, но такое мне тем более не интересно.

– И вот я возвращаюсь из туалета в постель, – продолжает Бекс, – полусонная, как вдруг вижу фотографию девушки.

Кровь стремительно стынет у меня в жилах.

– И кого я вижу? Ту самую девушку, которая разрушила мои отношения с Лоуренсом. И даже ту самую фотографию, которая была в ее профиле. И вот я задаюсь вопросом: «Хм, с чего бы ей взяться у Джека на компьютере? Может, у нее и с ним что-то было, а?»

Я заперт подо льдом.

Выплеснув пар, Бекс возвращается к чемодану с более спокойной головой. Она замечает торчащие сбоку джинсы и запихивает их под крышку.

– Ставил бы ты пароль на него, что ли, – говорит она. – А то я посмотрела и нашла – ты не поверишь – текстовый файл с тем же самым сообщением, которое прислала Лоуренсу эта несуществующая шалава.

Я царапаю лед, но мои легкие насквозь промерзли. Я не могу говорить, не могу дышать. Я почти ничего не вижу перед собой.

– Так что я проплакалась, проблевалась, – говорит она почти нараспев. Это самое страшное: мысль о том, как Бекс плачет и мучается из-за моего подлого обмана, пока я мирно сплю на диване. – А потом хорошенько все обдумала.

Она застегивает молнию, и я слышу, как рвется ткань.

– Много времени не потребовалось, чтобы принять решение, – говорит она. – А потом ты проснулся, так что остальное ты знаешь. Прощай, Джек.

Она ставит чемодан на пол. Я в таком состоянии, что раздвижная металлическая ручка кажется бруском динамита. Я боюсь, что ноги не удержат меня, если я попытаюсь встать, и я просто сдаюсь с поднятыми руками.

– Прости. Я страшно облажался, но пожалуйста, не уходи.

Бекс катит чемодан к выходу. Понимая, что прощения мне не выпросить, я меняю тактику. Я бьюсь об лед, отчаянно желая глотнуть воздуха.

– Подожди! Он же сам согласился с ней встретиться. С этой девушкой. Пусть ее не существует, но он был готов на это. А он должен был отказаться, потому что ты потрясающая. Не забывай об этом! Он все равно изменил бы тебе!

Бекс щелкает замком на двери.

– Ты думаешь, что я хочу к нему вернуться? Черт возьми, да ты видишь только черное и белое. Плюс или минус.

У нее закончился заготовленный текст. Все слова, которые она проговаривала про себя, пока я спал, сказаны вслух, и теперь в ее голосе звучит только боль.

– Я возвращаюсь домой, чтобы начать новую жизнь. И ты прав. Я заслуживаю большего, чем какой-то бабник. Но я также заслуживаю больше, чем сволочной манипулятор вроде тебя.

Дверь распахивается с глубоким храповым звуком, и шипит вентиляция.

Бекс даже не смотрит на меня, когда уходит.

Глава 15

Звонок Элисандро застает меня другим человеком, по самые гланды закидавшимся коксом и содержимым мини-бара. Я кричал из окна на постояльцев, завтракающих внизу на веранде, я бомбардировал телефон Бекс звонками и сообщениями, на которые она не отвечает.

Сначала я звонил и извинялся. Потом подействовал кокаин, спутал мои мысли и лишил меня сна, и я стал твердить, что она ничего не понимает, как она может «пустить псу под хвост» все, что было между нами, из-за ерунды. И напоследок, когда эффект достиг пика, я называл ее ужасными словами за то, что она бросила меня в тот момент, когда я так в ней нуждаюсь.

Круглый идиот.

Посреди ночи я решил прогуляться по страницам Паранормальных и тут же пожалел об этом. В 2.51 Астрал опубликовал фотографию, на которой они с Бекс сидят в баре отеля. У нее неловкий вид от того, что ее фотографируют, а он – торжествует, положив руку на спинку ее стула. Фотография подписана: «Хороший вечер ☺».

Потеряв над собой контроль, я названивал сначала Бекс, потом Астралу. Они не ответили, и я настрочил им массу оскорблений в эсэмэсках.

Элисандро, наверное, за тем и звонит, чтобы в очередной раз высказать все, что обо мне думает. Потому что сегодняшний вызов Аи назначен аж на час дня. По моим подсчетам, у меня в запасе еще три часа чистого гедонизма и самоуничижения.

– Если ты звонишь из-за Астрала, то пошел к черту, – фыркаю я.

Но его дрожащий голос настораживает меня:

– Случилось ужасное. Хоуи мертв.

– Он – что?!

– Мы с Элли заехали за ним, чтобы позавтракать вместе…

Я с тяжестью опускаюсь у окна, силясь переварить услышанное.

«Просто семеро паранормальных фанатиков – это слишком много», – произносит темный голос из глубин моего сознания, заставляя меня чувствовать себя не в своей тарелке.

– Его убил сосед? – спрашиваю. – Инсулином через блютус?

Я слышу шум проезжающих машин и плач Элли.

– Хоуи лишился головы, – наконец выдавливает из себя Элисандро.

Как будто кто-то перерезал ниточки, которые водят моей челюстью.

– Мы пока не вызвали 911, – говорит Элисандро. – Еще не отошли от шока, наверное. Хоуи раньше давал нам запасной ключ, и мы зашли посмотреть, почему он не отвечает… и нашли… Господи. Ему как будто… оторвали голову.

Я вскакиваю на ноги, дезоориентированно включаю кофемашину, как будто мне не хватает энергетиков в организме.

– Кто-нибудь еще знает? Из наших?

– Не могу дозвониться до Паскаля.

Что-то при звуке этого имени вызывает во мне недоброе предчувствие, которое я не могу уловить.

– Где вы?

– Мэлроуз, это недалеко. Заехать за тобой?

– Хорошо, я буду ждать на улице. Постарайтесь дозвониться до Паскаля.

Беспокойство в моем голосе передается Элисандро.

– Ладно… Будем через десять минут.

Я мчусь в душ. Пока меня хлещут струи горячей воды, я думаю о голове Хоуи, отделенной от его туловища.

Не просто отделенной.

Оторванной.

Я шагаю по холлу отеля, когда кто-то зовет меня по имени. У меня в руке бумажный стаканчик черного кофе, а в кармане бумажника – пакетик кокаина. Это мое наивное представление о том, что значит быть готовым ко всему.

– Мистер Спаркс.

Марк Ховитц, подбоченившись, стоит на пороге своего офиса.

– На два слова, если вас не затруднит.

Подозреваю, что эти два слова – «спиритический сеанс».

– Позже, – отрезаю я на ходу.

– Эй! – кричит он мне вслед, когда я вываливаюсь через вращающуюся дверь.

Я заползаю на заднее сиденье «Хонды» и корчу гримасу, когда горячий кофе выплескивается на перепонку между большим и указательным пальцами.

Элисандро спрашивает в телефонную трубку:

– Чувак, тебе удалось дозвониться до Паскаля?

Элли с лицом в потеках туши показывает на телефон и одними губами произносит: «Астрал».

– Спроси его, где Бекс, – говорю я, но Элисандро отмахивается от меня.

– Ясно, – говорит он Астралу, заканчивая звонок. – Я дам знать, если мы найдем его.

Закончив звонок, он смотрит перед собой через лобовое стекло машины.

– Ладно, я сам ему позвоню, – говорю я и поднимаю телефон к уху.

– Не надо, – говорит Элли. – Он сейчас расстроен.

Но мне нужно узнать, что с Бекс все в порядке. Я набираю Астрала. Когда он не берет трубку, я бью кулаком в спинку кресла Элисандро. Он, в свою очередь, бьет кулаком по приборной панели:

– Черт возьми, Джек! Или остынь, или выметайся! Астрал сказал, что оставил девушку в ее новом отеле, ясно?

– Оставил ее этим утром или прошлой ночью?

Мой вопрос с секунду остается неотвеченным, как заряженное оружие.

– Пожалуйста, давайте не будем отвлекаться, – молит Элли. – Паскаль не отвечает ни на звонки, ни на сообщения.

Паскаль живет в получасе езды в Северном Голливуде. Когда я заявляю, что нужно ехать туда немедленно, мое беспокойство снова оказывается заразительно.

– Боже, – говорит Элли. – Ты же не думаешь…

Я хочу успокоить ее, но мои дрожащие руки выдают меня с головой.

– Давайте не будем терять самообладания и просто поедем.

Не говоря больше ни слова, Элисандро ныряет в автомобильный поток и при первой возможности прибавляет газ. Кофе проливается мне на грудь, но я почти не замечаю.

Когда мы жмем на кнопку звонка у Паскаля, кажется, что мы остановили ход времени. Ожидание тянется и тянется.

Всю дорогу мы подбадривали себя, говорили, что накручиваем на пустом месте. Что смерть Хоуи закономерно подкосила наши нервы. И конечно, мы находим параллели там, где их нет. (Ниточки, узелки.) Но как бы мы себя ни успокаивали, мы также уверены в двух вещах.

Голову Хоуи могло оторвать только что-то нечеловеческого происхождения.

А двумя единственными членами команды, кто проголосовал за приостановку Эксперимента Ая, были Хоуи и тот, кто проживает в Северном Голливуде на Тановен-стрит, 1033.

Мы натянуто улыбаемся друг другу, пока ждем, что Паскаль нам откроет. Я делаю глубокий вдох в надежде, что вот-вот выдохну все разом, когда мелкое круглое лицо Паскаля появится в окне. Я знаю Паскаля совсем недавно, но он вызывает во мне больше симпатии, чем Хоуи.

Три, четыре, пять раз мы жмем кнопку звонка. Нет ответа. Элли вдавливает кнопку и не отпускает, пока не садится батарейка. Загораживаясь ладонью от света, я вглядываюсь в окна верхнего этажа его маленького домика на отшибе. Я бросаю в окно горсту мелких камешков, которые градом отскакивают от стекла. Большой странный бензовоз притормаживает, проезжая мимо нас, и старуха за рулем с кислой физиономией даже не пытается скрыть любопытство.

Бензовоз укатывает своей дорогой, а Элли говорит мне, что Паскаль живет один. Купил этот дом большей частью на наследные деньги.

Мы огибаем дом с другой стороны. Элисандро мартышкой карабкается через высокую решетчатую изгородь и открывает нам с Элли калитку. Сейчас мы в последнюю очередь переживаем о том, что могут подумать языкастые соседи.

Во всех окнах на этой стороне опущены плотные шторы. Тропинка ведет в непритязательный дворик, где стоят пластиковый стол и садовые стулья.

За закрытой дверью во двор видно просторную комнату отдыха. Мы прижимаемся к стеклу, сложив ладони у висков, чтобы не мешало солнце.

Я вижу откидное кресло, гигантский экран телевизора, стопку консолей для видеоигр. Целая стена занята полками с дисками DVD, блю-рей и даже старорежимными видеокассетами в широких картонных коробках.

Потом, прищурившись, я замечаю кое-что на дальней стене. Не могу разобрать, что именно. Элисандро испускает тихий скулеж. Я прижимаюсь носом к стеклу, пытаясь понять, что вижу перед собой.

Это похоже на густую красно-розовую органическую массу, прилипшую к стене. Вроде толстым слоем размазанного фарша.

И тогда я замечаю цепочку от бумажника, свисающую из этого месива. И клочья ткани, которые были когда-то одеждой. Кровь, которая все еще стекает по стене, образуя лужу на ковре.

И одна деталь, которая завершает этот пазл: оправа его очков, поблескивающая в одиноком луче солнца. Тонкий металл был искорежен вместе со всем его телом.

– Нет, господи, нет, – говорю я, и у меня в животе все переворачивается. Бедняга.

Скулеж Элисандро превращается в вой отчаяния.

Элли не понимает, что вызывает эту реакцию. Мы пытаемся увести ее от окна, но она всматривается и всматривается, пока у нее не подкашиваются ноги.

Самое страшное не то, что я вижу хорошего человека, размазанного по стене. Нет, самое страшное – это то, что подсознательно я думаю о том, что моя книга разойдется бо́льшим тиражом, чем все предыдущие, вместе взятые. Мария убивала людей после нашей встречи, что само по себе довольно сочно, но сейчас… сейчас я присутствую там, где происходят убийства. В самой гуще.

И все это в то время, как двух обливающихся слезами людей рвет в двух шагах от меня.

Это не первый раз, когда я умудряюсь вызывать отвращение у себя самого.

Гудок в кармане. Бекс наконец ответила на сообщение, которое я отправил по пути сюда, умоляя написать, что с ней все в порядке (читай: жива).

В сообщении сказано: «Не пиши мне больше».

Я рад, что она вдали от всей этой каши. Но мысль о том, что мы можем никогда больше не увидеться, вызывает во мне желание распластаться рядом с Элли и Элисандро.

Глава 16

Стол стоит на том же месте, где мы его видели в последний раз, только сейчас он развернут как положено и стоит на ножках. Поглядывая на эту штуковину с понятным опасением, мы продвигаемся вперед и зовем остальных. Когда никто не отвечает, мы нервничаем.

Серпантинная дорога к ранчо заняла времени вдвое дольше обычного. Элли постоянно приходилось напоминать Элисандро притормозить, вытереть глаза и сосредоточиться на дороге. Я как будто находился в машине с пожилой супружеской парой.

Я украдкой снюхал два холмика кокаина с ладони на заднем дворе дома Паскаля. Эта парочка все видела, но и им было не до нотаций. Они самозабвенно рыдали и посыпали головы пеплом. Мне нужно было крепко взбодриться, чтобы мысленно запечатлеть каждую секунду, которая случится дальше. И после еще двух понюшек на заднем сиденье «Хонды», сразу перед тем, как идти в студию, мой мозг снимает все в ультра-HD.

Элли и Элисандро, как выяснилось, тоже имеют понятие о самосохранении. Ни обнаружив Хоуи, ни обнаружив Паскаля, они не торопились звонить 911. «Не заподозрят ли нас?» – волновались они, заламывая руки. Дамочка из бензовоза видела нас у его порога, но не видела, как мы обошли дом. Испуганно мы взвесили все «за» и «против». Наконец, позвонили Астралу, чтобы сообщить дурные вести, и решение было принято само собой: мы встретимся на ранчо, а там уже решим, как поступить. Об убийствах можно сообщить и оттуда, делов-то.

Да-да. Делов-то. Сплошная идиллия.

Наконец мы находим остальных. Они собрались в студии живой звукозаписи в самом дальнем крыле здания. Чтобы пробраться к ним, нужно пересечь пультовую комнату. Тут обычно можно застать саунд-продюсеров, техников и первых лиц группы. Почти целиком пультовую занимает широкая консоль управления с кнопками и ползунками. Одна стена сделана целиком из закаленного стекла, даже дверь посередине. Сквозь стекло мы видим Астрала, Лизу-Джейн и Йохана среди микрофонных стоек и колонок. Глаза у всех опухшие и покрасневшие.

Лиза-Джейн сидит на полу спиной к обитой войлоком стене. Йохан стоит со скрещенными руками. Этот парень видел, как его друзей разрывало взрывами, я бы предположил, что у него более крепкая выдержка, но он потрясен не меньше остальных.

Астрал сидит с торчащими изо рта бинтами, оседлав вращающийся стул. Увидев меня, он отводит взгляд. Я скриплю зубами. Лишь бы не пуститься с порога в разговоры о Бекс.

До той секунды, пока я не проворачиваю ручку стеклянной двери, кажется, будто они не разговаривают, а только беззвучно шевелят губами. Как только печать звукоизоляции нарушена, их голоса выплескиваются на нас. Никто не говорит этого вслух, но заметно, что все переживают из-за Паскаля больше, чем из-за Хоуи.

– Как умер Паскаль? – хочет знать Йохан. Он взбудоражен и активен, как никогда.

Элли и Элисандро стоят, потупив взгляды, и мне приходится брать это на себя:

– Лучше вам не знать.

– Не указывай, что мне лучше, – предостерегающе говорит Йохан. – С чем мы имеем дело?

– Хоуи и Паскаля убил не человек, – говорит Элли. – Это невозможно.

– И они были единственными, кто проголосовал против… – добавляет Элисандро и умолкает, когда остальные кивают. Все пришли к аналогичному умозаключению.

Никто даже не заикается о том, что эти смерти могли оказаться совпадением. Даже я. «Шоу Трумана» окончено, а я давно не в Канзасе.

Астрал стягивает бинты со рта, чтобы сказать:

– Теперь, когда мы ее создали, Ая не хочет уходить. Мы сотворили ее из воздуха, но она реально живая…

– Может, она настоящее привидение, как Элли предполагала, – говорю я, надеясь звучать не слишком обнадеженно.

Астрал дает мне знак говорить потише. Он оглядывается, смотрит за стекло в пультовую и говорит:

– Мы подумали, может, она не услышит нас здесь, но нельзя знать наверняка.

Ему не нравится, когда я смеюсь ему в лицо. Нет, ну, забавная ведь мысль: привидение, психокинетическая сущность, или что она такое, и не сможет слышать голоса в звукоизолированной комнате.

Стул под Астралом недовольно скрипит, пока он поворачивается ко мне лицом:

– Чтоб ты сдох! Два наших друга погибли.

– Остынь, приятель, – говорю я и знаю, что перехожу все границы. – Я их не убивал.

Астрал угрожающе приподнимает свою тушу со стула. Я хочу драки, и я выставляю вперед кулаки, но между нами выскакивает Йохан:

– Нет! Прекратите. Мы должны быть заодно. – Он поворачивается ко мне, и тестостерон буквально сочится из его пор. – А ты – последи за языком.

Мне он больше нравился, когда был сомнамбулой с посттравматическим расстройством. Никто не затыкает рот Джеку Спарксу, особенно когда тот чувствует себя химически несокрушимым.

– Ладно, костолом, – говорю. – Дальше что? Продолжаем эксперимент?

Лиза-Джейн щупает серьгу в брови и тянет ее, пока кожа, кажется, вот-вот не лопнет.

– Думаю, продолжать – не лучшая идея, – выдает она.

– Говорите тише, – напоминает нам Астрал.

– Но если Ая хочет продолжать, – возражаю, – значит, самое безопасное для нас – это продолжать.

– Мы не будем позволять нашему собственному творению держать нас в заложниках, – возражает Лиза-Джейн. – Давайте покончим с ней.

– Как ты собираешься что-то рассоздать? – спрашиваю я. – С тем же успехом можно попробовать не думать о белых слонах. Первое, о чем ты подумаешь…

– Значит, нужно придумать, как это сделать, – перебивает Астрал.

Йохан говорит:

– Может, прозвучит глупо, но…

– Бьюсь об заклад, – вворачиваю я, одурманенный кокаином, и кайфую от того, что Йохан хоть и хочет меня убить, но не может этого сделать, потому что сядет.

– Но, – продолжает он, – Ая появляется только тогда, когда мы все в сборе, верно?

– Очевидно же, что нет, – говорю я. – Только посмотри, что случилось вчера ночью.

– В словах Йохана есть смысл, – замечает Элли. – Может, нам не нужно находиться непременно в одном помещении. Но если мы все в одном регионе или даже в одном городе, психокинетичиский круг остается не разорван.

– То есть, если мы разъедемся подальше друг от друга… – задумывается Астрал.

– Вы цепляетесь за соломинки, – говорю я. – Придумываете правила на ходу.

– Да заткнись ты, наркоман тупоголовый, – вырывается у Лизы-Джейн.

Слова о разлуке заставляют Элли и Элисандро взяться за руки, и у меня в сердце что-то щемит. Мне не нравится чувствовать. Хладнокровный цинизм куда безопаснее.

– Давайте попробуем, – говорит Йохан. – Разъедемся на максимально возможные расстояния, а там будем решать через Интернет.

Лиза-Джейн потирает виски обеими руками:

– Черт, черт… Моя работа, моя мама, мои собаки…

– Уверена, уже скоро нам можно будет вернуться, – говорит вечная оптимистка Элли.

– Я отвезу тебя домой, – говорит ей Элисандро. – Заберешь свою машину.

Мы встаем. Йохан говорит об Аспене в Колорадо. Лиза-Джейн подумывает о Сан-Диего, где живет ее брат. А я? Я никуда не поеду. Я выплескиваю свою злобу на ближайшей гитаре, с размаху проводя по разлаженным струнам на грифе.

Астрал своим обычным тоном отдает распоряжения. Элли и Элисандро он советует разъезжаться в разные стороны при первейшей возможности, и тут в помещение вползает зло.

– Ая, – произносит тихий голосок, вмешиваясь в наши разговоры. – Ая, – повторяет он.

По моему позвоночнику пробегают мурашки, и я поднимаю глаза на звук.

Вот и оно, лицо Аи, проглядывает из-за колонки в том месте, где должен красоваться логотип «Маршалл».

На этот раз лицо кажется более юным – и бледным. Ехидный оскал прожигает меня насквозь. «Приветик! Неужели вы решили, что сможете убежать?»

Все молчат. Мы смотрим на лицо в полной растерянности.

На нечто.

– Ая, Ая! – говорит Ая. Ее глаза округляются, и она отделяется от колонки и зависает прямо перед нами.

Наш булыжник из «Индианы Джонса».

Ухмылка сползает с лица, уступая место гневу.

– Ая! – раздается ее вопль.

Мы разом бросаемся к двери в пультовую.

Как бы мне хотелось сказать вам, что я повел себя как рыцарь. Но Лиза-Джейн впереди меня, и я хватаю ее за талию и отталкиваю в сторону, освобождая себе путь к выходу.

Астрал подоспел к двери первым, но завозился с замком. Дверь открывается в нашу сторону, его туша перегораживает путь всем нам, и мы толпимся за его спиной.

Лиза-Джейн кидает стул об толстое стекло, но тот отскакивает и бьет ее по лицу.

От следующего крика Аи кровоточат уши. Я хватаю пальцами толстые складки жира со спины Астрала и толкаю вперед, как будто хочу протолкнуть его сквозь закрытую дверь. Элисандро кричит на меня и на Астрала и загораживает своим телом Элли, прижав ее грудь к моей спине. Лиза-Джейн с окровавленным носом хочет протиснуться вперед всех и тоже кричит.

Тогда среди нас появляется первая жертва.

Отрезанное туловище Йохана шлепается о колонку, как отброшенное. Его глаза – сплошные белки, закатившиеся в глазницах. Под действием силы тяжести он сползает на ковер, где заваливает на бок, как поломанная игрушка.

«Логично, – говорит мой внутренний голос, хотя сам я в ужасе смотрю на труп. – Сильнейших надо убивать первыми».

Кого-то рвет.

Кто-то другой, наверное Элисандро, дважды ударяет меня по затылку, так что сыплются искры и фейерверки из глаз. Астрал кричит, что не может открыть дверь и всем нужно отойти назад.

– Ая! Ая!

Каждый вопль – как иголка в барабанной перепонке. Элисандро еще раз бьет меня по голове, и у меня закладывает уши, и весь шум кажется далеким и искаженным.

Астрал отталкивает нас, используя собственную массу как оружие, и мы валимся, как костяшки домино. Рывком Астрал распахивает дверь и исчезает в пультовой. Я вскакиваю на ноги, а Лиза-Джейн уже выбегает следом за ним. Две пары рук настойчиво толкают меня в спину, и я вываливаюсь за порог и бегу по чистой инерции, пока не оступаюсь и не падаю. Пол стремительно несется на меня и дает мне в зубы.

Элли и Элисандро бегут по мне. Я сиплю, когда чья-то нога впивается в мою поясницу, а потом смотрю на их удирающие пятки.

Мой слух возвращается, но я не слышу Аю.

Я опираюсь на боковину консоли, поднимаюсь на ноги.

Механизмы, видимо, сами заперли за нами стеклянную дверь.

Через стекло в студии я вижу, что ноги Йохана остались стоять и слегка покачиваются в окровавленных шортах хаки. Бред, но моя первая мысль: до чего реалистичные спецэффекты. Тут колени подкашиваются, и ноги падают.

Ая глядит на меня, неподвижно вися в центре запертой комнаты. Текучие черты ее лица сменились вновь, стали женственнее. Лицо как будто кажется знакомым. Губы открываются и беззвучно выкрикивают одно имя, как спазмы бьющегося сердца.

Я бегу к выходу и чувствую, как хрустит моя спина.

Оглянувшись напоследок, я вижу, что Ая исчезла. Как паук, скрывшийся у тебя из виду и заползший под кровать. Беспокойное зрелище.

И точно. Когда я выбегаю в коридор с золотыми дисками по обе руки от меня, раздаются два одновременных вскрика. Первый – Ая, второй – Элли. Почему-то она висит спиной на потолке у развилки коридора. Она сучит руками и ногами, но потолок держит ее крепко.

– Ая, Ая, Ая! – слышится вопль, но я нигде не вижу лица.

Элисандро впопыхах прибегает обратно в коридор – он так испуган, как будто только что заметил, что Элли нет рядом. А я мчусь им навстречу и больше всего хочу, чтобы он убрался с дороги.

– Помоги мне ее снять! – кричит Элисандро.

Я не успеваю ответить, когда происходит по-настоящему кошмарное: Элли хрипит, и ее голова выкручивается некой силой на одну сторону. Кожа на ее шее натягивается, пока кости не прорываются наружу.

Кровь брызжет и на Элисандро, попадает ему в лицо. Он взвывает так, что напоминает мне маму, когда она заперлась в ванной после ухода отца.

Я хотел оставить Элисандро позади и бежать дальше, как вдруг загадочный магнит, удерживавший Элли под потолком, прекращает действовать, и ее тело падает. Мне приходится остановиться, чтобы она меня не придавила.

Вопли Аи заглушают чудовищный хруст костей Элли, но это слабое утешение.

Лицо фантома оказывается в коридоре слева от меня. Оно опять изменилось, и я содрогаюсь, когда узнаю в этих губах свои собственные. Лицо теперь более маскулинное, и… Это глаза Астрала я вижу? И черты других тоже. Лицо Аи – это коллаж, но у меня нет времени обдумывать это открытие, тем более что Элисандро хватает меня за руку и рывком разворачивает к нему:

– Помоги ей! Прошу тебя, помоги ей!

– Она мертва, приятель. Мне жаль.

– Ая! Ая! Ая!

– Мы не можем так ее здесь оставить.

– Она умерла еще до того, как упала с потолка. Побежали.

– Ая! Ая! Ая! Ая-Ая-Ая!

Остро понимая, что фантом летит прямо на нас, я пытаюсь утащить Элисандро за собой, но он упирается и не отпускает меня.

Я бьюсь лбом в его лоб, сбивая его с ног, и с легким головокружением удираю оттуда.

Впереди из холла доносится голос Астрала, и я вижу тень Лизы-Джейн, мелькающую по ковру. Я ускоряюсь, думая только о том, как бы поскорее увидеть солнечный свет.

Позади Элисандро воет над телом Элли, пока его голос внезапно не обрывается. Он сменяется другими страшными звуками. Звуками расчленения человеческого тела.

Влетая в холл, я натыкаюсь на разбитое стекло. Упавшие торговые автоматы баррикадируют выход – не иначе, дело рук Аи, – и Астрал запустил стулом в окно. Вместе с Лизой-Джейн они спешат к новому выходу.

И их осталось трое. Если погибнут еще и эти, я останусь единственным уцелевшим. Единственным рассказчиком. Тогда все захотят услышать меня, и я могу говорить бесконечно долго.

Мое отвращение собственными мыслями не стирает их из моей головы. У меня и прежде бывали такие фантазии: вот я, например, попадаю в эпицентр теракта. Не настолько, чтобы пострадать самому, но хватает, чтобы рассказать будоражащую умы историю. Хватает, чтобы человеческие взгляды и уши были прикованы ко мне еще многие годы спустя.

Я нездоров, я знаю.

– Осторожно, – предупреждает Астрал Лизу-Джейн, сбивая куски стекла, торчащие по всему периметру оконной рамы. Как будто в нашей ситуации стоит беспокоиться о паре осколков.

– Не хочу умирать, не хочу умирать, – твердит Лиза-Джейн снова и снова.

В коридоре, где полегли Элли и Элисандро, слишком тихо.

Астрал помогает Лизе-Джейн вскарабкаться на раму.

– Поживее, – подгоняю я их, переминаясь с ноги на ногу.

Весь пропитанный адреналином, как бывает только от предчувствия неминуемой смерти, я смотрю по сторонам, думая найти и разбить еще одно окно, когда…

– Ая! Ая-Ая-Ая!

От такой громкости мне приходится зажать уши. Астрал изо всех сил пытается помочь Лизе-Джейн, подталкивая ее в спину обеими руками. Она стоит на подоконнике, вцепившись в верхнюю планку оконной рамы. Не зная, как лучше выбраться, она неуверенно глядит на торчащие из рамы стеклянные клыки.

– Не хочу умирать, не хочу умирать…

Лицо уже проплывает над столом в центре комнаты. Непременно хочет быть в центре внимания.

Когда Ая кричит в очередной раз, ее визг становится вдвое громче. Шумовая атака, от которой подкашиваются колени.

– Ая!

Простите. У меня нет более деликатных слов: у Лизы-Джейн взрывается голова.

Слышится тошнотворный треск кости. Почему-то к этому звуку оказываешься не готов. Сережка из ее брови летит мне в грудь вместе с кусочками того, от чего накатывает тошнота.

Ее смерть была мгновенной, в отличие от остальных. Может быть, даже безболезненной. Такие подробности принесут мне всемирную славу. (Заткнись, чудовище.)

Обмякшее тело Лизы-Джейн валится в руки к Астралу, который держит ее в растерянности и ужасе.

В лице Аи теперь не осталось ничего женского. То, что парит сейчас над столом, состоит из сменяющих друг друга черт меня и Астрала.

Ая смотрит прямо на меня, но я-то знаю, что Астрал видит, как это лицо уставилось на него.

У меня в голове проносится мысль, как вдвоем мы могли бы сообща прогнать это существо. А потом я вспоминаю его аферу с видеороликом. Его хитрые манипуляции. Его вчерашнюю запись: «Хороший вечер ☺».

Живым отсюда выйдет только один из нас.

Мой первобытный мозг успевает прийти к этому выводу, как только Астрал бросает тело Лизы-Джейн на пол.

– Ая, убей его, – говорит он. – Избавься от него, чтобы я остался последним.

Да, он тоже все понял.

Ая идет на меня, сверкая безумными глазами, выкрикивая свое имя.

Но вдруг меняет направление и с поразительной скоростью бросается на Астрала.

– Ая-Ая-Ая-Ая-Ая!

Астрал открывает рот, чтобы что-то крикнуть, но фантомное лицо всаживается прямо ему в живот и вылетает с обратной стороны через позвоночник, уничтожая все на пути. В его теле остается зияющая дыра размером с крышку от кастрюли.

С мощным хрустом тело Астрала выгибается жуткой противоестественной дугой. Он, хрипя, цепляется за рваное месиво в дыре под ребрами. Не веря произошедшему, он тает на глазах.

«Типичный Астрал, – ликует ублюдок внутри меня. – Бесхребетный. Я всегда видел его насквозь».

Однако, когда его крупная голова валится на ковер, в моих глазах стоят слезы. Жажда жизни, подгоняемая страхом смерти, затмевается степенью трагедии и количеством загубленных жизней.

Ая упрямо движется в мою сторону, победоносно, ликующе. Лицо теперь носит мои и только мои черты.

– Ая, – говорит оно моим голосом.

– Хорошо, – выдавливаю я сквозь ком в горле. – Все кончено. Не знаю, что ты такое, но просто исчезни уже, хорошо? Сгинь.

– А-я, – говорит оно, неотвратимо наступая на меня. – А-я.

И впервые меня осеняет, что оно говорит вовсе не «Ая».

Оно говорит: «Я».

Ая – имя, которое выбрал я. На первый взгляд, я просто взял его с потолка, но если покопаться в подсознании…

– Я, я, – говорит фантом с моим лицом. – Я, я, я, я.

Я пячусь от фантома и упираюсь в перевернутый торговый автомат.

Добежать до разбитого окна я не успею. Тогда я срываюсь с места и бегу обратно в коридор в надежде отыскать другой выход. Главное – убежать от Аи.

Что я творю? Просто впусти его. Не сопротивляйся. Я был рожден для величия, что бы ни думали по этому поводу мама и Алистер. (Нет, нет, это – сущее зло.)

Ужаленный паническим страхом, я дергаю дверь в коридоре, но она оказывается заперта.

– Я, я, я, я, я.

Я зажимаю ладонью нижнюю часть лица, когда вижу, что осталось от Элисандро, и слышу этот запах.

За всю жизнь я не развивал такой скорости, но и этого оказывается недостаточно. Я слышу, как мой собственный голос подступает все ближе.

– Я, я, я, я, я.

Я заворачиваю за угол, стуча пятками по очередной дорожке ковра…

…и оказываюсь лицом к лицу с юной фермершей.

Мария Корви стоит, расставив руки пугалом, распятием. Преграждает мне путь – телесная, осязаемая, она стоит в десяти шагах от меня. Все как обычно.

По ее лицу становится понятно все. На нем написано злорадное ликование человека, который посвятил много труда, чтобы подстроить особый сюрприз.

Желтые глаза блестят от удовольствия.

На лице застыла гримаса ликования.

По моей коже проходит рябь, будто она вздумала удрать с моего скелета.

– Я! Я! Я! Я! Я! – вопит голос позади меня, такой громкий и близкий.

– Счастливого пути! – произносит Мария, смакуя момент.

Что-то вжимается мне в спину и подкидывает в воздух с такой силой, что головой я задеваю лампу.

В следующее мгновение я уже лежу на полу, а мои губы и голосовые связки говорят слова, которые я не хочу говорить.

– Я, я, я, я, я, – говорят они.

– Меня, меня, меня, меня, меня, – говорят они.

Накатившая тревога заставляет меня неуверенно подняться на ноги. Что происходит?

Марии и след простыл, фантомного лица тоже нигде не видно. Мои челюсти продолжают самопроизвольно работать:

– Я, я, я, я, я… Меня, меня, меня, меня, меня…

Я собираю силу воли в кулак и пытаюсь захлопнуть свой рот, но ничего не выходит. Тогда я пытаюсь сделать это руками, но мои челюсти упорствуют. Противостоять им – все равно что пытаться вручную удержать отбойный молоток.

Я стараюсь держать себя в руках. Останки Элли и Элисандро напоминают мне, что я-то хотя бы живой. Мне просто нужно понять, что теперь делать.

Я уговариваю себя сделать вдох и все взвесить. Непростая задача, когда твой рот решил действовать сам по себе.

Да что же это?

– Я, я, я, я, я, – говорит мой рот, и я бегу в холл.

Может, это шок?

– Я, я, я, я, я, – произносит рот, когда я бегу к разбитому окну, стараясь не смотреть на Астрала и Лизу-Джейн.

Может, кокаиновый психоз?

Но нет, что бы я ни твердил себе, я знаю правду. Ая теперь во мне. В самой моей голове.

– Я! Я! Я! – кричит рот, громче и настойчивее, когда я осторожно перелезаю через оконную раму на пропитанную солнцем траву.

Ветер колышет мне волосы и как будто пытается разуверить меня в том, что все в порядке. Сверчки тянут свою камышовую песню, как будто ничего страшного и не происходило. Я изо всех сил хочу в это поверить.

Успокойся, главное, успокойся…

Тут я вспоминаю, что приехал сюда не на своей машине. Приходится лезть обратно в окно и шарить по намокшим шортам Астрала в поисках ключей. Бедняга смотрит на меня безжизненными погасшими глазами.

– Я! Я! – кричу я ему в лицо.

Непроизвольно моя нога с размаху бьет его в ухо.

Только когда я пытаюсь попасть ключом в зажигание, я замечаю, как трясутся у меня руки.

Проверяя на прочность свое новое состояние, я посылаю мозгу волевой сигнал, желая сказать слова: «Я в порядке, нет причин для беспокойства». Мозг игнорирует запрос. Мой рот упрямо продолжает якать.

На полпути от ранчо эта автоматизированная речевая система начинает эволюционировать. Я говорю новые слова, которые все так же не поддаются моему контролю. Я начинаю твердить: «Я прекрасен», «Любите меня», «Я лучше всех», «Боготворите меня»… Не буду продолжать.

Не спорю, я и сам говорил когда-то все эти вещи. Но сейчас они безостановочно сыплются из меня без моего сознательного участия. Напоминает мне о том случае, когда я заинтересовался виагрой. Это был кошмар. Немотря на то что мой член напоминал руку младенца, зажавшую в кулаке яблоко, сам я не чувствовал себя возбужденным.

И вот я в чужой машине качусь по смертельно опасному серпантину в Город Ангелов. Я сострясаю воздух фразами о том, какой я замечательный, не умолкая ни на минуту. И я плачу.

– Я ошеломителен! – выкрикивает мой голос посредством воздуха в моих легких, которым я не хотел делиться, и ртом, который я бы с радостью зашил.

Медленно, но верно я начинаю верить собственному скандированию.

Тот, кто первым сказал, что если повторить что-то много-много раз, то поверишь в это сам, никогда не думал, в каком контексте это может быть воплощено в жизнь.

Да, в какой-то момент мозг просто искрит, переключается и поддается. Становится намного легче жить дальше, когда не приходится вспоминать ужасы и мучительные смерти на ранчо. Мне даже начинает нравиться. К черту кокаин – это куда действеннее, ярче и оглушительнее. Это чистой воды феноменально.

Все мои мысли о славе, которую я пожну со смертей ребят, казавшиеся такими мерзкими, – теперь они кажутся упоительными.

Я не чувствую ни вины, ни стыда, никаких осаживающих меня эмоций.

Пока эта темная сила воцаряется в моей душе, угольки былого ужаса еще тлеют, но они притухли, закопались глубоко внутри, и на них можно не обращать внимания.

Я замечаю Марию Корви на дороге – точно так же она стояла в моих снах. Она указывает рукой на дорогу впереди и улыбается, абсолютно сюрреалистичная при ярком свете дня.

Я улыбаюсь в ответ. Я счастлив угодить прямиком в ее сети.

– Каждый раз, уходя, ты уносишь с собой и частичку меня, – поют Hall & Oates на волне станции 95.5 KOLS FM.

Я поднимаю вверх большой палец и проезжаю мимо Марии Корви, продолжая голосить о том, что я король мироздания.

Алистер Спаркс: «Брэндон Хоуп, тридцатидвухлетний сотрудник отеля из Санта-Барбары. Днем 18 ноября 2014 года, один час спусят после убийств на ранчо «Большой Койот», Хоуп работал на ресепшене отеля «Сансет-Касл» в Западном Голливуде, когда один из гостей начал устраивать беспорядки…»

АЛИСТЕР СПАРКС: Пожалуйста, расскажите своими словами, что произошло в тот день в отеле.

БРЭНДОН ХОУП: Мне противно даже говорить об этом, после всего, что потом открылось… Ну, хорошо. Короче говоря, этот душевнобольной человек, Джек Спаркс, устроил некоторый переполох.

АЛИСТЕР: Вы уверены на все сто процентов, что этим человеком был Джек Спаркс?

БРЭНДОН: Ну, знаете, я бы предпочел не вдаваться в эти жути. В Интернете столько разговоров на эту тему, у меня самого от этого сплошные проблемы. Пришлось уволиться из отеля, потому что какие-то психи без конца звонили, писали и даже лично ко мне на работу являлись и выговаривали мне. Короче, с моей точки зрения, если у него не было брата-близнеца, то это был Джек Спаркс.

АЛИСТЕР: Вы заявили, что впервые пересеклись с этим постояльцем, когда вы и уборщица Арлетт Ортис нашли его в подвале отеля ночью на 15 ноября?

БРЭНДОН: Знаете, он в ту ночь был как будто не в себе. Когда мы его увидели, он стоял в бойлерной, моргал от яркого света моего фонаря, по штанам расползлось пятно. Такая большая мокрая карта Италии вниз по одной штанине.

АЛИСТЕР: Вы полагаете, он обмочился?

БРЭНДОН: Я сказал, что ему нельзя здесь находиться, и он посмотрел на меня с таким видом, как будто подбирал колкий ответ. Но так ничего и не сказал и просто пожал плечами. Он был сильно взволнован и только рад был покинуть подвал. Но проходит три дня, он вваливается в отель и ведет себя, будто какой-то Харви Вайнштейн[22]. Я не знаю, от наркотиков это или от чего, но он подошел к моей стойке с таким строгим взглядом и потребовал, чтобы я перевел его в люкс. И это после того, как он отказался давать чаевые швейцару Пьеру и вместо этого заявил, что выиграл какую-то писательскую награду. Как будто Пьеру эту информацию надо на хлеб намазать.

Когда я отказался предоставить ему лучший номер, Спаркс ударил кулаком по столу и стал кричать. Типичный текст. Я все это уже миллион раз слышал. Я, мол, не знаю, с кем говорю, меня вышвырнут с работы, ля-ля тополя. Он еще как-то странно заикался, но только на отдельных словах. Слово «я», наверное, раз сто повторил. Он перешел все рамки и, если честно, привел меня в замешательство. Он спросил, как мне понравится, если с меня заживо содрать шкуру и обвалять в соли. Причем сказал это не мигая и с улыбочкой, как будто приглашал меня на обед. В общем, я сказал, что все люксы у нас заняты, но пообещал ему полный обед с доставкой в номер в качестве комплимента от отеля. Мысленно я сравнивал, что дороже, обед или то, чтобы он поскорее убрался. Если честно, оно стоило восьмидесяти двух баксов.

АЛИСТЕР: Ваша коллега Рут Адлер, которая доставила обед в номер этого постояльца, отказалась давать интервью. Но она заявляла, что он и ей угрожал. Это правда?

БРЭНДОН (вздыхает): Она очень быстро вернулась.

АЛИСТЕР: Почему?

БРЭНДОН: Ну… Мне она сказала… Она сказала, что мистер Спаркс схватился за нож и стал делать… непристойные предложения.

АЛИСТЕР: И после того, как ваш постоялец высказывал недвусмысленные угрозы вам и еще одной сотруднице, вы решили не звонить в полицию?

БРЭНДОН: Ну, спасибо, что спросили, мне как раз не хватало чувствовать себя виноватым. Рут не рассказала обо всем сразу мне – она пожаловалась мистеру Ховитцу. Ну, что вы хотите, чтобы я вам сказал? Что я никак не отреагировал на маньяка-психопата в нашем отеле? Да, как выясняется, не отреагировал. Но я встречаю таких, как он, каждый день. Это Голливуд, детка.

Глава 17

Слава богу, побледневшая как полотно официантка удирает до того, как я начинаю ее домогаться.

Я долго не печалюсь и сажусь в позе лотоса на кровати, с подносом еды передо мной. Я набиваю рот сочным стейком, жую с открытым ртом и думаю, как же красиво прошло мое возвращение в отель. И я даже верю в это.

Комната омыта сумерками. Я не включаю свет – теперь у меня нет причины бояться темноты. Что бы в ней ни пряталось, я выше этого.

Вслед за кроваво-красным мясом я заливаю в глотку пятидесятидолларовое вино – и, о господи, в этот самый момент я получаю сообщение от Бекс.

«Мой паспорт не у тебя? – пишет она. – Кажется, я оставила его в номере».

Меня радует эта новость. Женщина, которая отвергла Джека Спаркса – самого Джека Спаркса! – все еще в Америке. Наверняка в Лос-Анджелесе. Я обвожу комнату беглым взглядом, хитрым и пронзительным, как у змеи. А своими новыми гадкими мыслями я думаю, что не важно, здесь ее паспорт или нет. Я ведь все равно могу сказать, что он здесь.

Ведь ей он больше все равно не пригодится.

Бекс явно не понимает, что существует только для моей выгоды. Но сейчас мне от нее выгоды никакой…

Глубоко внутри настоящий я встрепенулся и хочет отобрать у меня бразды правления. Настоящий я хочет позвонить Бекс и предупредить ее держаться от меня подальше. Настоящий я думает, как бы сделать так, чтобы паспорт доставили ей с курьером. Или вовсе оставили где-то на нейтральной территории, чтобы я не знал, в каком отеле она остановилась. Я больше не могу себе доверять.

Но настоящему мне не вырвать руль у меня из рук. Настоящий я связан по рукам и ногам и валяюсь на заднем сиденье с кляпом во рту.

Я парализован, мне нечем дышать.

Я заперт внутри этой жуткой карикатуры на самого себя.

Лезвие ножа одобрительно поблескивает, пока я мысленно составляю ответ для Бекс с предложением прийти и забрать паспорт.

Да-да, приходи и забери…

Вспомни, – шепчу настоящий я, слог за слогом проталкивая послание самому себе в трещины брони Аи. – Вспомни… вспомни, что говорила Шерилин про Алистера Кроули. Лезвие!

– Да, я, я, я, я, я помню, – говорю я вслух и беру в руки телефон. – Было что-то. Он резал себя для контроля над своим эго. Ну и что?

Так порежь себя.

Я корчу гримасу.

– С какой стати мне, мне, мне, мне, мне это делать? – вопрошаю я, набирая ответ Бекс.

Очисться. Возьми контроль над Аей. Спаси Бекс.

Не прекращая печатать, я говорю:

– Ты хочешь, чтобы я, я, я, я, я спасал неблагодарную тварь, которая предпочла мне, мне, мне, мне, мне Лоуренса и Астрала? Ни за что.

Сейчас же.

– Не-а. Это больно. Куда веселее будет пройтись этим лезвием по Бекс. Хорошо бы растянуть удовольствие. Думаю, мне, мне, мне, мне, мне это понравится.

Сообщение дописано. Я вот-вот нажму «Отправить».

Знаете, как бывает, когда тело дергается, как бы просыпаясь ото сна? Вот что происходит в этот момент. Абсолютно инстинктивная судорога заставляет меня выронить телефон и схватиться за нож. Другой рукой я поднимаю футболку, обнажая часть торса.

Прежде чем Ая успевает помешать мне, я провожу рифленым лезвием по животу и вспарываю кожу.

Я бьюсь и шиплю, когда на моем теле выступают пот и кровь. На глаза наворачиваются слезы.

Эта кровоточащая линия вспоротой плоти – победа для настоящего меня, который получает немного власти над собой и наносит еще один порез, чуть повыше.

Мир сужается до одной моей боли.

– Прекрати, – говорит Ая моим ртом. – Я, я, я, я, я бесценен.

Испугавшись, что Ая снова одерживает верх, я режу себя снова и снова, пока от моего торса не остается лишь колонка горизонтальных кровавых борозд. Лесенка из красных реек от пупка до шеи. Мой пах и простыни подо мной влажные от крови.

Надеясь, что теперь можно остановиться, я жадно глотаю воздух и перекатываюсь на спину, с облегчением ощущая себя самого в этом теле. Но интуиция подсказывает, что Ая – это гротескный коллаж из моих самых темных качеств. Да, Ая – это воплощение Джека, который разрушил отношения Бекс и грезил о славе, когда умирали один за другим его товарищи. Ая – это мое омерзительное эго, которому приделали ноги. Сущность внутри Марии Корви встряла в наш эксперимент, чтобы оставить от меня только это.

Я выиграл битву, но не войну. Это затишье перед бурей. Я знаю это потому, что Ая нашептывает мне слова на задворках сознания.

Ая шепчет: «я», «мое», «мне».

Ая шепчет: «Ты же хочешь, чтобы я, я, я, я, я вернулась».

Дьявольский тиннитус.

Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не расплакаться, когда Алистер отвечает на звонок. Если я не могу позвонить маме, значит, придется ограничиться им.

– Это я, – говорю. – Джек. Мне очень нужна твоя помощь.

– Да как ты смеешь, – цедит он. – Как ты смеешь сюда звонить.

Омерзение в его голосе вводит меня в ступор, и в трубке раздаются гудки. Я перезваниваю три раза, но безрезультатно. Я отчаянно нуждаюсь в человеке, которому я не безразличен, кто может помочь, но понимаю, как мало на свете таких людей, и думаю о Бекс… Но в тот же момент отказываюсь от этой мысли ради ее собственной безопасности. Пока Ая ошивается в моей голове, нужно держаться подальше от Бекс. Я просто не могу себе доверять.

Когда я звоню своему агенту, сперва он просто молчит в трубку. Только слышно, как звонят телефоны в шумном офисе.

– Алло? – повторяю я. – Мюррей, мне очень нужна твоя помощь.

Перед тем как повесить трубку, он говорит тоном, сухим и холодным, какого я не слышал от него даже тогда, когда в край выводил его из себя:

– Не звони сюда больше.

Я сижу, приложив к уху горячий телефон, и лихорадочно соображаю. Может, я уже числюсь в розыске и мои фотографии висят на информационных табло? Не может быть, чтобы тела на ранчо обнаружили так скоро. К тому же меня несложно найти. Почему отряд спецназа еще не ворвался в мои окна? Нет, не может быть, чтобы Алистер и Мюррей знали о происшествии на ранчо. Просто Алистер невзлюбил меня с того момента, как отец ушел от нас, и ненавидел меня весь последний год. А у Мюррея лопнуло терпение, и он решил, что я не стою тех проблем, которые доставляю. Я сжег все мосты, которые передо мной были.

Позвонить доктору Санторо? Но нет, это человек, которому нужно платить за встречу. Ему все равно.

Потом я вспоминаю о Шерилин Честейн. Она, должно быть, ненавидит меня не меньше Алистера, но я вдруг понимаю, что кроме нее мне некому помочь. Она понимает, в каком я положении. Она даже пыталась предупредить меня до того, как все это началось.

Когда Шерилин отвечает на звонок, я лежу на полу, свернувшись калачиком. Я обливаюсь потом, хотя кондиционер шумит вовсю. Здесь, внизу, на колючем ковре, прижимая белое полотенце в пятнах крови к своей истерзанной груди, я чувствую себя ребенком, который упал с дерева и, прихрамывая, бежит плакаться к маме.

Ком, крепко засевший в горле, не дает мне говорить.

– Все пошло наперекосяк. Все.

Горький вздох на том конце линии.

– Ясно. Сделай глубокий вдох и постарайся как можно спокойнее рассказать, что значит «все».

Я рассказываю ей о «Большом Койоте». Говорю, что заплачу любые деньги, лишь бы она вытащила Аю из моей головы и избавилась от нее навсегда. Но Шерилин как будто не слушает и только говорит, что вылетает ближайшим рейсом из Окленда.

Мое дыхание далеко от ровного и глубокого. Я спрашиваю, сколько мне придется ждать до ее приезда.

– Постарайся не думать об этом, Джек. Зависит от рейса, но по меньшей мере двадцать четыре часа.

– Я не думаю, что могу столько ждать. Не думаю, что смогу еще больше резать себя.

– Постарайся сконцентрироваться. Ты еще не писал о случившемся? Это может удержать Аю в стороне. Пришли мне письмом, что ты написал на данный момент. И не режь себя, пока не почувствуешь, что Ая возвращается, хорошо? И не порежь артерии.

– Шерелин, – зову я, сжимая телефон так крепко, что трещит корпус. – Я знаю, что Мария все подстроила. Эта сущность внутри нее. Это…

– Джек, мне нужно забронировать билет. Ты только держи себя в руках.

Я даже не успеваю поблагодарить ее, когда она кладет трубку.

Я остаюсь лежать на полу, а потом начинаю слышать шепот Аи.

– Ты же знаешь, что я вернусь, – говорит шепот. – Это вопрос времени. И ты знаешь, что будешь чувствовать себя прекрасно.

Я вскакивю с пола и бросаюсь к ноутбуку. Да, последую совету Шерилин и начну писать. Здесь вполне хватит работы на полные сутки. Потом она приедет и поможет мне, и все будет в порядке. Когда я вернусь в стабильное психологическое состояние, я обращусь в полицию и попробую объяснить, что же случилось на ранчо.

Ага, удачи с этим, будущий Джек. Будущий заключенный Джек.

И вот я здесь. Двадцать четыре часа спустя я поравнялся в книге с текущим моментом, но ничего не в порядке. Совсем не в порядке.

Я все еще жду Шерилин.

Ая, как акула, выплывающая на поверхность из черных глубин.

Лезвие уже час как не помогает, может быть, потому, что я так страшно устал. Я я я думаю, Ая укрепляет свою позицию каждый раз, когда я я я отключаюсь за компьютером, даже если на несколько секунд. А иногда, когда я я я печатаю слова вроде я я я или меня меня меня, я я я не могу перестать печатать их и иногда я я я не могу перестать говорить их. Я я я взял себя себя себя в руки и удалил лишние слова с последних страниц, но сейчас я я я оставляю их специально, чтобы показать вам.

Становится хуже и хуже. У меня меня меня меня закрадывается тревожное чувство. Написание книги помогало мне мне мне мне концентрироваться на чем-то, но в то же время книга-то обо мне мне мне мне.

А значит, она об Ае.

И это пробивает ей путь наружу.

Может ли Шерилин помочь? Я я я я наверное не заслуживаю ее помощи. Но я я я я все равно приму ее, потому что я я я я эгоист. Все мы эгоисты. Это тактика выживания.

Это нормально, правда?

Вот что я я я я продолжаю твердить себе себе себе себе.

Нельзя провести остаток дней, запертым внутри себя себя себя себя самого самого самого самого.

Пожалуйста, хоть бы Шерилин помогла.

Ая выходит. Я я я я ухожу обратно под толщу волн.

Из клиники только что пришло сообщение с результатами обследования.

Сканирование показало, что в моем мозгу отмечены лишь «самые незначительные» повреждения, вызванные злоупотреблением алкоголем и веществами.

Глядя на эти результаты в моем моем моем моем моем нынешнем крайне нестабильном состоянии, я я я я я начинаю рыдать. И я я я я я чувствую, как начинаю меняться, очень быстро, ужасно быстро, черт, я я я я я отправил Бекс сообщение и сказал ей приходить за паспортом в любое время, ха-ха! Она ответила и написала, что будет через полчаса, ха-ха-ха-ха-ха! Ладненько, Шерилин, отправлю тебе это, чтобы держать тебя в курсе. Уверен, ты будешь в восторге.

В дверь стучат. Пойду, открою:D

Глава 18

Ну наконец-то! Я снова пишу. Надеюсь, я проживу достаточно, чтобы успеть рассказать вам все, что случилось после возвращения Аи.

Я испытываю адскую боль. Удивительно, на что ты способен, когда нужно написать свою эпитафию. Подумать только, а ведь когда-то я откладывал работу из-за паршивой простуды.

Дела были плохи, хуже некуда, чего я и ожидал, но в то же время случилось и что-то удивительное, чего я совсем не ожидал.

Сегодня, когда я пишу эти строки, прошло сорок дней с Хэллоуина. Я все сосчитал. Не четыредесятница, конечно, но что-то вроде. Спасибо доброму самаритянину, я отлеживаюсь в теплой постели, и вы ни за что не поверите где и тем более не поверите, какой сегодня день.

Но я вам все равно расскажу.

Я собираюсь с силами. И вам советую.

Кровь хлюпает под моей голой спиной и под бедрами.

Кровью пропитано покрывало на кровати. В основном это кровь, которую я пустил себе, пытаясь не подпускать Аю, но она смешана и с чужой кровью.

Марк Ховитц постучался в самый неподходящий момент, на закате, когда Ая только-только обрела контроль. Я уже успел сфотографироваться в собственной крови и опубликовать фотографии на своей новой странице в Интернете[23]. Я пошел на публичное унижение и попросил Ричарда Докинза добавить меня в друзья, но не получил ответа, мы ведь с ним не знакомы. Ае не понравилось, когда ее заблокировали.

Открыв дверь, я обнаружил на пороге Ховитца, из которого так и пер норов начинающего гангстера. Он сообщил, что уволил Джонсона, когда узнал про наш спиритический сеанс. И как я посмел домогаться горничной? Он требовал от меня немедленно убираться, какой бы рекламы ему это ни стоило.

Я втащил его в номер за галстук и избил до бессознательного состояния. Потом взял нож и перепилил ему глотку. Его горячая кровь брызгала на мое лицо, пока я тащил его в шкаф. К тому моменту, когда я вытер нож о штору, из шкафа прекратили доноситься булькащие звуки.

Вот так я воспринимал весь процесс убийства Марка Ховитца. Просто, бесстрастно. Ховитц представлял проблему, проблему нужно было убрать. Он бы не стал молчать и сидеть сложа руки, вот и пришлось помешать ему говорить и действовать.

Мне ужасно жаль.

Когда я сажусь обратно на кровать, Ая возмущается осквернением храма, который есть мое тело – речь о множественных кроулианских ранах, нанесенных в попытках обуздать ее. Настоящему мне нечего на это сказать, потому что он, замотанный в изоленту, лежит без сознания на дне багажника.

За порогом кто-то вводит ключ-карту в щель.

С жутким скрежетом металлических петель дверь распахивается.

Дверь открывается шире, и из-за нее показывается лицо Бекс. Она замирает, заметив меня голым, в рассеченных красных полосах. Слишком много крови Ховитца попало мне на одежду, и я решил раздеться. Лесенка на груди гноится, свежие порезы еще сочатся и пачкают волоски на руках и ногах. Остальное мое тело вымазано кровавыми пальцами, отпечатками ладоней, случайными разводами.

На ней джинсы и синяя толстовка с капюшоном, за спиной – чемодан. Я успеваю подумать, что она решила вернуться ко мне, спасти меня от себя самого.

Ах, если бы.

– Джек, какого черта?

Я бойко улыбаюсь, сжимая за спиной деревянную рукоятку ножа.

– Не волнуйся. Все не так плохо, как кажется.

Бекс отвергла меня. Меня, меня, меня. Она за это поплатится.

Я киваю на мусорную корзину под столом.

– Я сначала выбросил паспорт вон туда, но теперь мне уже лучше, – я обвожу рукой собственное тело, указывая на него, как на произведение искусства. – Обратил свою агрессию против себя, зато теперь спокоен как удав.

Она перевариват это и хмурится:

– А тебе-то из-за чего злиться?

Столько безмятежности я мог позаимствовать разве что у самого архангела Гавриила.

– Не из-за чего, совершенно не из-за чего, сейчас я это понимаю. Входи, прошу.

Оставив чемодан в дверях, Бекс опасливо переступает через порог.

– С тобой действительно что-то не то творится.

Она проходится взглядом по карте моего тела, не в силах совладать с искушением. Изучает порезы, гной, струпья. Проходит некоторое время, пока она снова подает голос:

– А как ваш эксперимент? Со вчерашнего дня от вас ни одной записи. Я набирала Астрала…

Я плотнее стискиваю рукоятку ножа. В памяти всплывает древняя зловещая песня Sisters of Mercy: «Она была хороша в лентах…»

– Не переживай, – говорю. – Джек Спаркс в порядке.

Я ложусь на кровать. Пусть она видит, что я отдыхаю и не представляю опасности. Кровь подо мной засасывает мою спину.

Бекс успокаивается и отворачивается. На пути к корзине она говорит:

– Джеку Спарксу нужна «Скорая». Говоришь о себе в третьем лице? Ты тут, похоже, кокс нюхаешь без остановки, скотина.

Я подскакиваю и с еле слышным чавкающим звуком спрыгиваю с кровати, приземляясь прямо рядом с Бекс. Она согнулась над корзиной и говорит, что не может найти паспорт.

Я бью ее по ногам, и она падает на спину. Имея такое преимущество, мне не составляет труда перетащить ее за хвост по полу. Не издавая и звука от потрясения, она только колотит меня по ногам и паху. Отвесив ей оплеуху, я получаю окно в несколько секунд. Мне хватает, чтобы бросить ее на диван лицом вниз. Тот самый диван, на котором она бессердечно заставляла меня спать – так твержу я себе в этом неуравновешенном состоянии.

Коленями я придавливаю ее руки к дивану, чтобы можно было без спешки продемонстрировать ей нож. Она вжимается глубоко в мягкие подушки дивана, лишь бы отодвинуться подальше от оружия. Огромными глазами из-под вороньего гнезда на голове она следит за лезвием, которым я плавно и неторопливо вожу перед ее носом.

– О, Джек, – говорю я, передразнивая ее тон. – Джек Спаркс, ты все время говоришь о себе, но сейчас говорить буду я.

Я ловлю ее вопль ладонью, накрыв ей рот свободной рукой. Она пытается укусить меня, но, пока моя рука поверх ее губ, я в безопасности.

Я наклоняюсь так низко, что только моя ладонь разделяет нас.

– О, Джек, Лоуренс зовет меня переехать к нему, ну разве не чудесно, Джек? А?

Я выпрямляюсь, все еще седлая ее, и тяну лезвие по ее ноге. Вспарывая сначала ткань джинсов, а затем и плоть.

Настоящий я очнулся в багажнике машины и беспомощно кричит вместе с Бекс.

– Хороший вечер, да? – говорю я и бью ее, когда она начинает биться в истерике.

С мокрым от слез лицом Бекс вскидывает таз, отчаянно пытаясь скинуть меня. Становится непросто держать руку на ее губах. Мысль о том, чтобы заставить этот рот замолчать навсегда, приходит на ум легко и буднично. Она, как Ховитц, лишь проблема, которую нужно решить. Смерть – это самый логичный выход для человека, который не ценит меня так, как ценю себя я.

И пока Ребекка Лоусон беспомощно извивается подо мной, я веду острым лезвием туда, где напряженно пульсируют артерии на ее шее.

Она недоумевает: «Как я могла не догадаться? Как я могла так просчитаться?»

И еще: «Неужели это конец? Не может же быть, чтобы так».

– Приходи ко мне после смерти, – говорю я.

Лезвие упирается в бугорок на ее горле, и наступает тьма.

Алистер Спаркс: «Далее следует расшифровка аудиозаписи, сделанной с помощью приложения на телефоне Шерилин Честейн. Датировано 19 ноября 2014 года, время начала 23.02 по местному времени».

ШЕРИЛИН ЧЕСТЕЙН: (Неразборчиво.) …с другой женщиной?

(Пауза.)

РЕБЕККА «БЕКС» ЛОУСОН: Оно пишет?

ЧЕСТЕЙН: Да.

ЛОУСОН: В таком случае нет. И, кхм…

ЧЕСТЕЙН: Извини, подруга, не мое дело. В голове каша из-за перелета.

ЛОУСОН: Он… шевелится.

(Джек кряхтит.)

ЧЕСТЕЙН: Ага, сейчас проснется. Погнали. Ты готова?

ЛОУСОН: Не то чтобы.

ЧЕСТЕЙН: Главное, не забывай о цели. Помни про тактику.

ЛОУСОН: Угу.

ДЖЕК: Что… что? Нет. Не может быть! Отпустите меня, меня, меня, меня, меня.

ЧЕСТЕЙН: Извини, Джек, ничего не выйдет. Твоя подруга знает толк в узлах.

ДЖЕК: Я, я, я, я, я решил, что ты должна умереть, значит, ты должна была умереть, почему ты не мертва?

ЛОУСОН: Прошу, блин, прощения за доставленные неудобства. Шерил сказала, что на всякий случай пойдет за мной следом, и…

ЧЕСТЕЙН: Шерилин.

ЛОУСОН: Сначала я приняла ее за чокнутую поклонницу с «Фейсбука». Все еще рассматриваю такой вариант.

ЧЕСТЕЙН: Я узнала ее по фотографиям, которые публиковал ты, Джек, и успела перехватить в холле. Ты не ответил, когда я звонила из аэропорта, и у меня закралось подозрение, что Ая снова в седле.

ЛОУСОН: Ты, однако, не торопилась подниматься.

ЧЕСТЕЙН: А ты попробуй найди что-нибудь тяжелое, чтобы вырубить мужика, но при этом аккуратно, чтобы не размозжить ему череп.

ЛОУСОН: Можно было просто размозжить ему череп.

ЧЕСТЕЙН: Ты это сгоряча.

ЛОУСОН: Ты когда-нибудь испытывала чувство, что ты вот-вот умрешь?

ЧЕСТЕЙН: Так часто, что сбилась со счета.

ЛОУСОН: Блин, ой, ай.

ЧЕСТЕЙН: Оставь свою ногу в покое, это просто царапина. На него лучше посмотри.

ЛОУСОН: Это был его выбор.

ЧЕСТЕЙН: Ну, выражаясь обывательским языком…

ДЖЕК: Развяжите меня, меня, меня, меня, меня, и я, я, я, я, я вас обеих убью быстро, обещаю.

ЧЕСТЕЙН: Выражаясь обывательским языком, он пытался взять под контроль свое эго.

ЛОУСОН: Чего? Эго? Что?

ЧЕСТЕЙН: Вот смотри. Эксперимент Ая создал проекцию эго Джека и превратил ее в психокинетическую сущность.

ЛОУСОН: Как научный эксперимент мог этим кончиться?

ЧЕСТЕЙН: Обычный эксперимент и не мог. Но, заручившись поддержкой со стороны тьмы… эго Джека слилось с эго других участников и оформилось в гештальт-сущность. Когда ее существование оказалось под угрозой, оно отринуло те части самое себя, которые считало низшими, и овладело Джеком.

ЛОУСОН: Ты же в самом деле чокнутая, да?

ДЖЕК: Мои руки… Они хотят сотворить ужасные вещи с вами обеими.

ЧЕСТЕЙН: Ничто человеческое тебе не чуждо, дружок.

(Тихонько смеется. Пауза.) Чувство юмора иногда помогает в подобных ситуациях. Так вот, Джек, слушай сюда. Когда ты лечился от наркозависимости, ты прошел четвертый этап программы?

ДЖЕК: Катись к черту.

ЧЕСТЕЙН: В итоге ты решил выписаться. Решил, что с тобой все в порядке.

ДЖЕК: Со мной, мной, мной, мной, мной все и было в порядке. Ничто не подкосит Джека Спаркса.

ЛОУСОН: Разве что мучительные попытки достичь эрекции.

ДЖЕК: А ты заткнись! Закрой свою грязную лживую пасть!

ЛОУСОН: И ты еще удивляешься, почему я дала задний ход? Ты импотент и неудачник. Не мужик вовсе.

(Пауза. Шаги по комнате.)

ЧЕСТЕЙН: Так вот, Джек…

ДЖЕК: Скройся с моих глаз, Честейн!

ЧЕСТЕЙН: Когда впервые в жизни ты напугался до усрачки? Расскажи мне. Прямо сейчас.

ДЖЕК: С какой стати мне, мне, мне, мне что-то тебе рассказывать?

ЧЕСТЕЙН: Потому что тогда я, может, и отпущу тебя. И ты сможешь нас убить. Ты же так этого хочешь, правда? Будь тогда заинькой и дай ненадолго слово настоящему Джеку.

(Пауза.)

ДЖЕК: Шерилин, ты здесь, господи, спасибо!

ЧЕСТЕЙН: Джек, говори, пока Ая снова не заткнет тебя. Первый твой страх, рассказывай.

ДЖЕК: Черная дыра.

ЛОУСОН: М-м-м?

ДЖЕК: Гардероб в центре нашего дома. Мой брат запер меня, меня, меня, меня там. Вот я, я, я, я все сказал. Теперь отпусти меня, меня, меня, меня.

ЧЕСТЕЙН: Я сказала, чтобы ты дал слово настоящему Джеку, если хочешь освободиться. Так что будь добр, посиди в этом чулане еще немного. Пусть настоящий Джек представит себя там прямо сейчас. Чего ты боишься?

ДЖЕК: Вы жалкие песчинки. Вы еще будете молить меня о смерти.

ЛОУСОН: Как-то глупо это – бояться пустой комнаты, а? О чем там лить слезы?

ДЖЕК: Там темно, тупица, там так темно. Не видно ни черта. Напомни мне, мне, мне, мне, ты почему живая? Ты должна быть мертвая.

ЧЕСТЕЙН: И что же ты делаешь в этой комнате? Ну, кроме лужи на пол. Ты стучишь в двери? Просишь братишку, чтобы он тебя выпустил?

ДЖЕК: Да. Потом я, я, я, я понимаю, что он не собирается меня выпускать, и начинаю плакать. И вот я, я, я, я стучу в двери гардероба, умоляю Алистера выпустить меня, меня, меня, меня, а он кричит, что ненавидит меня, меня, меня, меня, потому что из-за меня, меня, меня, меня ушел наш папа. Он говорит, что я, я, я, я могу реветь, пока не заболею и не умру прямо в этом чулане, потому что ему все равно[24].

ЧЕСТЕЙН: Почему он считает, что папа ушел из-за тебя?

ДЖЕК: Мне, мне, мне, мне это не нравится. Снимите эти веревки.

ЧЕСТЕЙН: Если не будешь отвечать на мои вопросы, то можешь умереть прямо на этом стуле, я и глазом не моргну.

(Пауза.)

ДЖЕК: Они с мамой всегда считали, что папа ушел из-за меня, меня, меня, меня. Они редко говорили прямо, что это я, я, я, я виноват, но было видно по тому, как они ко мне, мне, мне, мне относятся. Папа ушел, потому что я, я, я, я был ужасным, страшным, крикливым мелким засранцем, а не ребенком.

ЧЕСТЕЙН: Понимаю, почему он мог жалеть о том, что вы не сделали аборт. (Пауза.) А теперь закрой глазки и представь себя снова в этой темноте. Что происходит, когда ты понимаешь, что тебе здесь еще долго сидеть?

ДЖЕК: Я, я, я застываю как вкопанный. Мне, мне, мне так страшно. Я, я, я покрываюсь гусиной кожей. А хуже всего, когда я, я, я чувствую в комнате что-то еще.

ЛОУСОН: Чувствуешь?

ДЖЕК: Я, я, я слышу, как что-то двигается. Может быть, запах. Воображение рисует тысячи картинок, тысячи версий того, как выглядит это чудище. Я, я, я перестаю звать Алистера. Он все равно не поможет, но главное, я, я, я лишился дара речи. Вокруг висит верхняя одежда, и я, я, я пытаюсь нащупать мамино пальто.

ЛОУСОН: Зачем?

ДЖЕК: Она курит и носит зажигалки во всех карманах. И я, я, я шарю по ее карманам и нахожу зажигалку, «Зиппо». Я, я, я вспоминаю, как она управлялась с зажигалкой, повторяю за ней и кручу колесико. Я, я, я хочу увидеть это существо и быть с ним лицом к лицу. Хочу хоть что-то… знать.

ЧЕСТЕЙН: Разумно.

ДЖЕК: Но когда огонь загорается, я случайно поджигаю рукав пальто.

ЧЕСТЕЙН: У тебя получается увидеть существо из темноты?

ДЖЕК: Нет. Там никого не было. Я, я, я просто напридумывал все, испугавшись темноты.

ЧЕСТЕЙН: А ты в этом уверен, Тотошка?

ЛОУСОН: Тотошка?

ДЖЕК: Тогда я, я, я пугаюсь, потому что пальто быстро разгорается. От дыма я, я, я начинаю кашлять. Мне, мне, мне нечем дышать, мне, мне, мне некуда бежать.

ЧЕСТЕЙН: И что же потом? Потому что, увы, ты явно не умер в тот день.

ДЖЕК: Алистер видит, как дым валит из-под двери. Он вытаскивает меня, меня, меня и зовет маму. Она приходит из сада, вся заспанная, и Алистер говорит, что я, я, я забаррикадировался в гардеробе и устроил поджог[25]. Она ругается на чем свет стоит, идет в кухню, набирает ведро воды и заливает гардероб. Меня, меня, меня и ее драгоценного Алистера проверяют на отравление угарным газом в травмпункте, после чего мы возвращаемся домой, и она хлещет меня, меня, меня по лицу[26]. Потом меня, меня, меня две недели не пускали гулять.

(Пауза.)

ЛОУСОН: Только так и надо с таким недомужиком, как ты.

ЧЕСТЕЙН: Ты думаешь, это как-нибудь отразилось на твоем отношении к сверхъестественному?

ДЖЕК: Я, я, я… какая разница.

ЛОУСОН: Это настоящий Джек или злой Джек?

ЧЕСТЕЙН: Сложно сказать. Ая крепко в него вцепилась. (Пауза.) Как ты относился к неизвестному, повзрослев?

ДЖЕК: Я знал, что всему можно найти объяснение и закрыть любой вопрос. Буквально закрыть, как на замок. Главное, посмотреть под правильным углом. Наука помогла мне, мне, мне отринуть столько страхов. Мама была суровой католичкой, так что я, я, я противился и церкви тоже. Я, я, я мстил ей рассказами о большом взрыве и всяком таком. А если не помогала наука, у меня, меня, меня оставалась «Зиппо». До сих пор никогда с ней не расстаюсь.

(Пауза.)

ЧЕСТЕЙН: Ты случайно не эту «Зиппо» потерял, когда…

ДЖЕК: …был у тебя, да.

ЧЕСТЕЙН: Распустил нюни, как маленькая девочка, и успокоился, только когда нашел свою драгоценную зажигалку в кармане. (Пауза.) Для протокола: Джек кивает.

ДЖЕК: У меня, меня, меня была настоящая паника. Я, я, я могу теперь идти? Мне, мне, мне уже лучше.

ЧЕСТЕЙН: Нет, Ая тебя еще никуда не пускает. Но попытка не пытка.

ДЖЕК: Я, я, я тебе кишки выпущу, ты это понимаешь?

ЧЕСТЕЙН: Что и требовалось доказать.

(Пауза.)

ЛОУСОН: Ты не хочешь рассказать нам подлинную причину, зачем ты взялся за эту проклятую книгу?

ЧЕСТЕЙН: А я поняла. Он искал сверхъестественное – это единственная разумная причина. Интересно будет узнать, зачем ты его искал.

ДЖЕК: Я, я, я больше не хочу говорить. И я, я, я больше не хочу вас убивать, так что можете меня, меня, меня отпустить.

ЛОУСОН: Очень убедительно, верю.

ЧЕСТЕЙН: Как у тебя сейчас складываются отношения с братом и мамой?

(Долгая пауза.)

ДЖЕК: Больше ничего не скажу.

ЛОУСОН: Представляешь, какой кайф я буду получать, когда сниму эти бинты и намажу тебя этим?

ДЖЕК: Не смей.

ЧЕСТЕЙН: Это что, «Табаско»?

ЛОУСОН: О, я еще как посмею. Ты мне горло собирался перерезать, Джек. Я описалась. Я чуть не умерла в мокрых штанах.

ЧЕСТЕЙН: Последняя попытка, а потом – «Табаско». Джек, как сейчас у тебя складываются отношения с братом и мамой?

(Пауза.)

ДЖЕК: Никак. Ну, с братом я, я, я не общаюсь, потому что чем старше мы становились, тем сильнее конфликтовали. Теперь он меня, меня, меня ненавидит. А мама всегда любила Алистера в сто раз больше, чем меня, меня, меня. Я, я, я же не виноват, что похож на отца.

(Пауза.)

ЧЕСТЕЙН: Ты говоришь о ней в прошедшем времени. Она умерла? (Пауза. Джек кивает.) Давно?

ДЖЕК: Я, я, я даже точно не знаю, когда. Настолько вот я, я, я был не в себе, себе, себе.

ЧЕСТЕЙН: Подробнее. (Пятнадцатисекундная пауза.) Джек, подробнее!

ДЖЕК: Мне, мне, мне кажется, я, я, я потерял слишком много крови. Теряю сознание.

ЧЕСТЕЙН: Врешь.

ЛОУСОН: Она умерла прошлым летом? Ты поэтому начал употреблять наркотики?

(Пауза.)

ЧЕСТЕЙН: Джек мотает головой.

ЛОУСОН: Ясно. Какой бинт размотаем первым? Эники-беники…

ДЖЕК: Два года назад, в июне… Мама попросила нас с Алистером навестить ее. Вместе. Я, я, я был на пике писательской славы, только что получил награду. Считал себя, себя, себя гением, но… Поездка в Саффолк жутко напрягала меня, меня, меня. Маму я, я, я не видел уже пару лет, а Алистера еще дольше. И вот я, я, я оказался в том самом доме, где мы выросли, доме с тем самым проклятым гардеробом. Мы с Алистером держались в рамках приличий ради мамы, но был один неприятный момент, когда мама была на кухне.

ЧЕСТЕЙН: Что произошло?

ДЖЕК: Он придумал какой-то повод, чтобы провести меня, меня, меня через гардероб. Он намеренно придержал мне, мне, мне дверь, чтобы я, я, я прошел за ним. Взглянул на меня, меня, меня из-под очков с таким хитреньким вопросительным взглядом. Типа, тебе все еще слабо? Мне, мне, мне очень хотелось вести себя невозмутимо, но я, я, я не мог заставить себя, себя, себя зайти туда и обошел комнату кругом. И когда я, я, я встретил его на обратной стороне, он улыбнулся мне так безжалостно[27].

ЛОУСОН: Вы успели вырасти, и он опять тебя превзошел. Потому что ты слабак.

ДЖЕК: Я, я, я, Алистер и мама вышли в сад и сели за стол. Я, я, я помню щели между досками. Даже сучки в древесине. Птицы чирикали, пахло свежескошенной травой. Но в небе были такие черные тучи и такое… тяжелое чувство в воздухе, как перед грозой. Мама закурила и сообщила нам… (Пауза.) Она сказала, что у нее заболевание двигательных нейронов и долго она не проживет. (Пауза.) Алистер, наверное, уже знал или подозревал. Они с семьей и детьми все жили неподалеку. С того момента, как она открыла перед нами дверь, что-то было явно не так. Она странно говорила, ей было непросто глотать. Она попросила Алистера заварить нам чай, что было неслыханно. Она всегда сама заваривала чай. То есть когда я, я, я удосуживался навещать ее.

ЧЕСТЕЙН: Что ты почувствовал, когда она сообщила такие новости?

ДЖЕК: Я, я, я только помню… Я, я, я помню в чае капли от дождя. И потом… э… э… я, я, я…

ЛОУСОН: Что ты сделал, Джек?

ЧЕСТЕЙН: Не спи! Ая слабеет с каждым словом исповеди, продолжай рассказывать.

ДЖЕК: Я, я… встал и вышел. Убежал. Потом сел в машину и вернулся в Лондон.

ЛОУСОН: Что ты сделал?

ДЖЕК: Алистер кричал мне, мне вслед вернуться, называл меня, меня трусом. Дождь лил стеной, а я, я слышал его голос, казалось, еще много миль. Себе, себе я, я говорил, что уезжаю, чтобы мама не видела, как я, я расстраиваюсь.

ЧЕСТЕЙН: Но ты просто струсил, не так ли? (Джек кивает.)

ДЖЕК: Я, я сбежал, когда я, я был ей нужен. Точь-в-точь как отец. Мне, мне было так страшно. Дело в том, что, когда ты веришь только в науку, когда ты атеист…

ЧЕСТЕЙН: Смерть – это не дверь, а кирпичная стена.

ДЖЕК: Да, именно. И… господи… Я, я не хотел, чтобы в моей, моей жизни что-то менялось. Я, я хотел продолжать вести этот образ жизни, заниматься своей, своей чертовой карьерой. Я, я не хотел ухаживать за… (Голос срывается…) Поэтому я, я нажал на газ и уехал в Лондон. Уже в пути я, я решил, что моей следующей книгой будет «Джек Спаркс под веществами».

ЛОУСОН: Ах вот оно что.

ДЖЕК: Ага.

ЧЕСТЕЙН: Твоя мать умирает, и ты хочешь впасть в беспамятство.

ДЖЕК: На подсознательном уровне. Я, я просто погрузился в работу и называл это журналистским расследованием.

ЛОУСОН: Какая преданность своему делу.

ДЖЕК: Я, я не отвечал на звонки и письма Алистера. Я, я даже не брал трубку, когда звонила мама. Шерилин, я, я странно себя чувствую. Ая уже ушла?

ЧЕСТЕЙН: Ты еще виделся с матерью до ее смерти?

ДЖЕК: К июню этого года я, я был хуже некуда, совсем не в себе, себе.

ЛОУСОН: Ты был невыносим.

ЧЕСТЕЙН: Ты виделся с матерью до того…

ДЖЕК: Я, я помню, как ты принесла мне, мне однажды почту, когда я, я был в постели…

ЛОУСОН: И?

ДЖЕК: Окна были широко открыты, но пока я, я читал письмо, мне, мне было так жарко. Алистер уже знал, что на электронные письма и сообщения я, я не обращу внимания, и он прислал мне, мне этот клочок бумаги, исписанный крупным, злым почерком. Там было написано что-то вроде: «Мама умерла на прошлой неделе. Похороны в понедельник. Позвони, если тебе не все равно».

ЧЕСТЕЙН: Ты поехал на похороны?

(Пауза. Джек мотает головой.)

ЛОУСОН: Ты не был на похоронах собственной матери.

ДЖЕК: У меня, меня случился шок, как будто я, я вновь опустился из космоса в земную атмосферу. Мне, мне было так стыдно, что наркотики этого не затмевали. Я, я не особо переживаю за Алистера, но мама… Она, конечно, никогда не была образцовой матерью. Чаще всего она заставляла меня, меня чувствовать себя, себя таким ничтожеством, что мне, мне приходилось придумывать, почему я, я на самом деле нормальный. В детстве ты просто утверждаешь противоположное тому, что твердят тебе взрослые. С этого вот и началась моя, моя уверенность, самолюбие, как угодно… Мама или Алистер говорили мне, мне, что я тупой, и я, я автоматически говорил, что нет. Что бы они ни говорили обо мне, мне, я, я говорил, что они ошибаются. Я, я становился старше и начинал верить в это. Эта самоуверенность стала моим обычным состоянием: я, я был прав, остальные – неправы.

По моим словам складывается некрасивый портрет, но мама не была совсем плохой. Она была моей мамой, понимаете? Пахала на нескольких работах, пока мы с Алистером не выросли… Загнала себя… в могилу. А под конец ее жизни, когда я, я должен был отдавать этот долг, я, я бросил ее. Мысль о ней… Такая сильная женщина прикована к постели, чахнет день ото дня, парализована от страха…

ЧЕСТЕЙН: И не знает, придет ли когда-нибудь ее младший сын попрощаться с ней… (В течение двадцати восьми секунд – плач Джека.) Когда твоя мать умерла – тогда ты лег на лечение?

ДЖЕК: Чистой воды мазохизм. Я, я хотел посмотреть в лицо себе, себе, тому, что я, я натворил, в трезвом рассудке. Чтобы наказать себя. Но когда я, я очистил сознание, с этим стало просто невозможно жить. Я, я стал постоянно просить прощения.

ЛОУСОН: Ты часто бормотал это во сне.

ЧЕСТЕЙН: Просил прощения у мамы?

ДЖЕК: Наверное.

ЛОУСОН: Но ради кого ты хотел получить это прощение? Ради своей мамы или ради себя самого?

ЧЕСТЕЙН: Это эгоистично по определению. Ведь с твоей точки зрения, ты хотел просить прощения у мертвой женщины в мире, в котором, как ты верил, нет жизни после смерти. В мире, где привидений не существует.

ДЖЕК: Ну, я, я… начал задумываться… не существует ли там чего-то, за чертой. Хоть чего-то… после смерти. Я, я вспомнил то существо в гардеробе, впервые за многие годы, и начал надеяться. Но…

ЛОУСОН: Ты же сказал, что в гардеробе никого не было?

ДЖЕК: Но я, я боялся давать себе ложные надежды. Страшно чувствовать оптимизм, когда он может оказаться напрасным. Ложные надежды – это самое страшное, что бывает на свете. Я, я так боялся выпасть из этой системы координат, отвернуться от науки, потому что это значило бы…

ЧЕСТЕЙН: Снова столкнуться лицом к лицу с темнотой. Понятно. Значит, поэтому ты решил написать книгу?

ДЖЕК: Так я, я бы сохранил свой имидж. Я, я бы начал свое путешествие под эгидой этой книги, заручился бы деньгами… и… господи… Я бы отправился на поиски жизни после смерти.

ЛОУСОН: Ну ты и лицемер!

ЧЕСТЕЙН: Только представь, что Докинз писал бы «Бога как иллюзию», в то время как втайне надеялся бы на то, что создатель существует.

ЛОУСОН: И что бы ты написал, если бы нашел доказательства существования сверхъестественного?

ДЖЕК: Ну, я… я… (Пауза.) Я бы сохранил это в секрете. Я должен оправдывать ожидания публики. У меня есть определенный имидж. Это… бренд. (Лоусон издает звуки, имитирующие рвотные позывы.) В книге я бы разоблачил любое феноменальное явление. Но я сам хотел получить знак. Знак, что однажды я или увижу маму после смерти, или смогу с ней связаться.

ЧЕСТЕЙН: А ты тот еще фрукт, ты в курсе? Насмехаться над верующими, называть их идиотами, унижать их. А сам-то улыбаешься до ушей, но не можешь найти то, что у них уже есть.

ДЖЕК: Да.

ЧЕСТЕЙН: Ты трус, ты слабак, ты эгоистичный кусок дерьма.

ДЖЕК: Да. (Пауза.) Я снова могу нормально говорить. Все получилось, Ая ушла?

ЧЕСТЕЙН: Похоже на то. Мы по камешку разобрали твои психологические барьеры, Джек. Добрались до твоей сути и выпотрошили твое эго, чтобы Ае больше не за что было зацепиться. Дословная транскрипция этого разговора непременно должна быть включена в книгу, ты понял?

ДЖЕК: Ты что же, мстишь мне, Шерилин? Впрочем, я бы не стал тебя винить.

ЧЕСТЕЙН: Если бы я хотела мести, Джек, я бы сидела в Окленде и наслаждалась первоклассным куни.

(Запись обрывается.)

Глава 19

Вокруг запястий очерчены бескровные дорожки кожи. Эти отметины, оставшиеся на память от веревок, цветочки по сравнению с кроулианскими порезами. А суммарная боль всех моих ран, в свою очередь, цветочки по сравнению с тем, что мне еще предстоит.

Вернулась Шерилин с бинтами и пластырями. Они покрывают половину моего туловища. Дамы так спешили обездвижить меня, что оставили меня обнаженным. Их можно понять.

Корча гримасы, я натягиваю майку и остальную одежду, разбросанную вокруг. Меня переполняет какое-то чужеродное чувство – кажется, это то, что называют благодарностью. Прилив благодарности этим двум ангелам, которые вытащили меня на свет из темной пещеры.

Но когда я обнимаю Шерилин, она застывает, как окоченевший труп, и быстро отстраняется. Бекс едва смотрит на меня, не то что не идет на физический контакт. Я неловко приобнимаю ее, но она отступает на шаг назад и поднимает руки ладонями вперед. Ее руки трясутся, но голос – тверд.

– Джек, я не хотела иметь с тобой ничего общего еще до того, как ты пытался меня убить.

Слава богу, она понимает, что я был не в себе, точнее, не в нормальном своем состоянии, и говорит, что не станет подавать на меня в суд.

О боже.

Ховитц.

Воспоминание об убийстве такое туманное… Я почти готов поверить, что мне все приснилось. Но я приоткрываю дверцу шкафа, совсем чуть-чуть, и едкий запах проникает мне в ноздри. Я вижу его обмякшее тело. Выпученные глаза, попадавшие на колени вешалки. Алая улыбка поперек горла.

От этого зрелища в легких заканчивается кислород. Я плотно закрываю дверцу, наваливаюсь на нее спиной и хватаюсь за сердце. Оно стучится в мою ладонь. Я обвожу взглядом поплывшую комнату, чтобы удостовериться, что никто не видел. Точно так же поступила бы Ая.

Нужно рассказать Бекс и Шерилин, как вышло с Ховитцем. Но я не могу справиться с мыслью о том, как изменятся их лица, когда они поймут, что помогли настоящему убийце, пусть он и был не в себе.

Оказывается, Бекс пропустила свой рейс – уже вчерашний, так как давно перевалило за полночь, – из-за паспорта. Она негодует, узнав, что я так и не искал его.

Душа уходит в пятки, когда Бекс принимается за поиски сама.

Она распахивает дверцы, вытягивает ящики.

И постепенно приближается к месту, где я прячу Ховитца.

Меня прошибает холодный пот, и я бросаюсь действовать. Чувство самосохранения снова держит надо мной верх. Неужели я ничему не научился?

Распахнув ближайший шкаф, я вижу на полу паспорт и вздыхаю с облегчением. Я вручаю его Бекс, она молча прячет его в чемодан, а потом заявляет, что собирается принять душ и немедленно выезжать в аэропорт. Она скрывается в ванной и захлопывает дверь на замок.

Мы с Шерилин Честейн остаемся вдвоем. На голове у нее сегодня – темно-зеленая растрепанная копна. Шерилин располагается на диване. Говорит:

– Устала как собака.

Разделяю ее чувства. Я топчу в себе непреодолимое желание расспросить ее о Марии Корви и о книге из будущего, где в подробностях описана моя смерть. Но она только что вывернулась наизнанку, чтобы мне помочь. Я теперь должен быть новым, самоотверженным Джеком.

– Сколько я тебе должен, Шерилин? Ты принимаешь PayPal…

Она вяло взмахивает ладонью, не поднимая руки с колен, отмахиваясь от меня.

– Если говорить начистоту, я сделала это ради себя – не только ради тебя.

На мой недоуменный взгляд она поясняет:

– Три месяца назад я запорола проект в Лондоне. Облажалась тогда по полной. Плохо было. Потом у Лэнов пострадал ребенок из-за моего недосмотра.

Между нами воцаряется тишина, пока я обдумываю ее слова.

– Значит, я – твой плюсик в карму?

Она кивает, полуприкрыв глаза.

– Все равно спасибо, Шерилин.

– Ты уже говорил.

– Этого мало.

– Джек, отвали. Я слишком устала, чтобы смущаться.

Я усилием воли заставляю себя задать вопрос, на который не очень хочу знать ответ:

– Ты прочитала главу обо мне в книге Ди Стефано?

Без промедления она качает головой.

– Ты сжег дотла эти фрагменты. А теперь выслушай. Есть пара вещей, которые тебе необходимо усвоить. Первое: снова станешь эгоистом, и Ая найдет путь обратно.

Сказать ей прямо сейчас о Ховитце? Надо сказать.

На заднем плане из ванной доносится шипение воды.

– Второе: люди видят то, что хотят видеть. Подсознание превосходно умеет отфильтровывать то, что не укладывается в статус кво. Теперь, когда из тебя высвободилось столько эго, ты можешь, наконец, увидеть мертвых. Или привидений. В зависимости от того, какую модель ты захочешь применить для этого типа энергии.

Я вздыхаю:

– Да, черт возьми. Я хочу увидеть настоящее привидение. Настоящего мертвого человека.

Не открывая глаз, Шерилин указывает указательными пальцами обеих рук вниз:

– Тогда ты находишься в правильном месте, дружок.

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду. Я стою, как в беспамятстве уставившись в пол, и соображаю. Потом у меня лезут на лоб глаза.

– То есть Паранормальные не снимали этого видео?

Она сонно поправляет подушку под головой.

– Я тебе так скажу: если это и впрямь их рук дело, то постарались они на славу. Снять такое видео, чтобы только ты слышал те три слова на записи?

Внутри все переворачивается.

– Да. Как думаешь, что значили эти слова?

– Да то, что кто-то хочет влезть в твою голову.

Мария.

– Но почему именно они? Почему именно эти демоны?

Шарилин подскакивает на диване. Сон с нее как рукой сняло.

– Ах да! Я сообразила, пролетая над островом Ниуэ. Даже записала где-то, – она шарит по карманам, потом идет к чемодану, который стоит рядом с вещами Бекс, и возится с кармашками на молниях. – Где-то тут…

– Может, просто скажешь своими словами? – говорю я, надеясь, что это не покажется ей неблагодарностью.

– Это лучше увидеть. Ага, нашла.

В тот самый момент, когда она протягивает мне листок из самолетного блокнота «Эйр Новая Зеландия», мир летит в тартарары.

Из ванной раздается истошный вопль.

В нем – неприкрытая агония, ужас и шок.

Надеюсь, моя смерть сотрет из моей памяти хотя бы один этот крик.

Мы с Шерилин застываем на мгновение, а потом стремглав бросаемся в ванную. Я подбегаю первым и дергаю за ручку, которая, конечно, оказывается закрытой изнутри.

Следующий вопль смолкает резко, и меня начинает тошнить.

Прежде чем я выбью дверь, Шерилин бьет пяткой по дереву, ломая замок. Мы в ванной.

Все заволокло паром.

Дверца душевой закрыта, как будто ничего и не случалось.

Я распахиваю дверцу и успеваю заметить, как что-то красное, не укладывающееся в голове, утягивает из поля зрения в выкорчеванное дно душевой кабины. Туда, в дыру в форме звезды, как будто пробитую кулаком. Река крови переполняет поддон и выплескивается на мои голые ноги, а потом все остальное уносит водоворотом вниз по звезде с громким булькающим звуком.

Шерилин отстраняет меня как неживой манекен. Уставившись на кровь Бекс у моих ног, замечая пряди ее волос, закрутившиеся вокруг своих пальцев, я смутно пытаюсь осознать, что делает Шерилин. Она чертыхается и брызгает своим аэрозолем по кромкам звезды. Я хочу спросить, что случилось, но получается выдавить только одно:

– Верни ее.

Мое внимание приковано к раковине.

Через облака пара можно разглядеть грязно-зеленую воду в ней и листья, плавающие на поверхности. Как одушевленная, эта вода поднимается выше кромки, но ни капли не проливается, а вода постепенно принимает черты человеческой головы. Над глазами выступает одна густая бровь. Грязная вода в форме зубов в открытом рту, который говорит с тем вязким булькающим звуком, который я слышал по телефону в баре «Рэйнбоу».

– Сущий ад, – говорит Тони, – не иметь ни над чем контроля.

Голова Тони обрушивается и водоворотом стремительно утекает в сточное отверстие. Когда в раковине остаются только листья, Шерилин подскакивает и обрызгивает раковину. Потом повторяет процесс с унитазом и всеми остальными предметами в помещении.

Я сижу на полу, не понимая, как тут оказался, но и не в силах стоять на ногах. Шерилин вынуждена подхватить меня под мышками и протащить по кафельному полу, пока мы не оказываемся за порогом ванной.

На пороге я спрашиваю:

– Мы же можем ее вернуть?

– Мне очень жаль, – только и отвечает Шерилин.

Не знаю, сколько я просидел здесь на полу, раскачиваясь взад-вперед и выкуривая одной затяжкой сигарету за сигаретой, а слезы все равно не идут.

Как можно плакать над тем, во что отказываешься верить? Над чем-то таким абсурдным и невозможным?

Я позвал Бекс, чудесную, добрую, понимающую Бекс в Лос-Анджелес. Я позвал ее сюда, и теперь…

Я пытался убить ее своими руками. И я фактически убил ее своими руками.

Мозг отключается. Отказывается понимать. Я стою перед Эверестом, упершись лицом в голый камень, и хочу увидеть гору целиком.

Какой бы вопрос я ни задавал Шерилин, он начинается со слова «почему».

Почему Тони так меня ненавидит?

Поливая аэрозолем щели вокруг дверного проема, Шерилин высказывает свое мнение. Основываясь на черновике этой самой книги, который я прислал ей ранее, она считает, что Мария Корви сделала Тони своей жертвой за то, что он перевел мои слова в церкви. Мои насмешки. Он поплатился за вербальное соучастие.

На это я только и могу, что протянуть:

– О…

И потом:

– Господи, ну почему Мария не может просто забыть обо мне?

Взобравшись на шаткий стул, чтобы обработать вентиляцию на потолке, Шерилин отвечает:

– Да потому что ты засмеялся, Джек. Тогда, на экзорцизме, ты перетянул одеяло на себя. Сущность внутри Марии требует быть единственным гвоздем программы. Она требует страха и почтения. И она всегда смеется последней.

– Бекс была ни при чем, – ворчу я, всовывая ноги в ботинки, и не вытираю с пальцев кровь и волосы. – Марии нужен я. Тебе нужен я! – кричу я в эфир.

Кто-то стучит в стену из соседнего номера, и я кричу в ответ ругательства.

– Джек…

Опять этот голос. Тот самый шепот, который привел меня в подвал.

– Ты слышишь? – набрасываюсь я с вопросом на Шерилин. – Слышишь, шепчут мое имя?

Она обрабатывает розетки и мотает головой.

– Джек… – повторяет голос.

Я подскакиваю с места и выбегаю из двери. Ярость гонит меня вперед, и я меряю шагами коридоры. Шерилин окликает меня, хочет знать, куда я направляюсь. Ах, в подвал? Если так, то ей нужно больше времени на подготовку.

В закрывающиеся двери лифта я кричу, чтобы она не следовала за мной.

Запыхавшаяся Шерилин догоняет меня в холле. Я показываю на вход в подвал и требую сотрудника с модной щетиной – не Брэндона – дать мне ключи. Парень краснеет и бледнеет, потом хватает трубку настольного телефона и жмет на кнопку. Потом набирает добавочный номер и говорит в трубку:

– Рут, куда подевался Ховитц?

Я тянусь через стол, выхватываю у него из рук трубку и со всей силой бросаю ее на рычаг. Трубка путается в пружинистом шнуре.

– Уходите, или я вызову полицию, – говорит парень.

– Эй! – окликает какой-то полуночник в холле.

Плоскоголовый двухсоткилограммовый чернокожий человек встает с дивана. Он движется к нам и благодаря отражению в полированном полу кажется даже крупнее, чем на самом деле.

Пока все это происходит, бестелесный голосок продолжает настойчиво шептать мое имя.

Шерилин окидывает взглядом приближающегося блюстителя порядка и исподтишка вынимает дубинку из-под подкладки рюкзака.

– Ребята, давайте обойдемся без рукоприкладства.

Щетинистый парень сжимает руки в кулаки и даже не моргает.

– Будет лучше, если вы уйдете.

Я задираю майку и комкаю ее вокруг шеи, чтобы щетинистый парень мог разглядеть мой изувеченный торс. Все пластыри, порозовевшие от крови, позеленевшие от гноя. Все размотавшиеся бинты, обнажающие исповедь больного человека.

Щетинистый вынимает из-под стола ключ и передает его мне тем жестом, каким бросают монетку уличному сумасшедшему, чтобы успокоить его.

Шерилин прячет дубинку обратно в потайное отделение.

Мигающие лампочки действуют мне на нервы. Мы пробираемся по служебному коридору вниз, воздух становится жарче и сырее. Зов стих.

Бурлящая ярость идет мне на пользу. С ней намного проще справиться, чем с необъятным горем и невосполнимой утратой.

– Мне пришлось половину своего барахла наверху оставить, – ворчит Шерилин.

– Я же сказал не идти за мной. Я просто хочу покончить с этим раз и навсегда. Что-то хочет, чтобы я спустился вниз, и у этого чего-то голос Марии Корви.

– Я не позволю тебе отдаться им на растерзание, Джек.

Коридоры становятся темнее, а страх потихоньку начинает подтачивать мою решимость. Я опускаю руку в карман в поисках зажигалки, но в кармане пусто. Я останавливаюсь, не зная, что делать и что говорить.

Шерилин начинает мотать головой по сторонам. Принюхивается, как кошка. Она стонет, как от приступа мигрени, а потом отмахивается от чего-то невидимого.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Психическая атака.

Шерилин стоит рядом со мной. Слабая лампочка из бойлерной высвечивает силуэт ее профиля. Холод неестественно резкий, как будто внезапно наступила зима. На этот раз я не смогу обвинить оборудование Паранормальных. Черт, неужели они правда непричастны к видеозаписи? Когда я дотрагиваюсь до неровной, покрытой испариной стены, я испытываю странное облегчение.

– Что такое психическая атака? – спрашиваю я.

– Это тварь знает, что мы здесь. Чувствует меня и показывает силу. Ты останешься здесь, а я выставлю барьеры на территории. Не спорь.

Я соглашаюсь сразу. Правильно она сказала во время эго-терапии, я трус. Я надеялся, что она спустится сюда за мной.

Из рюкзака Шерилин достает аэрозоль, какую-то статуэтку и пакет. Она вручает мне пакет (он оказывается на удивление тяжелым) и говорит:

– Подержи это пока и не шевелись.

Я борюсь со страхом, когда ее тяжелая поступь становится легче, тише, а потом совсем смешивается с гулом генераторов и Шерилин скрывается за пресловутым поворотом в бойлерную.

Я жду ее в темноте.

Моя рука снова тянется за «Зиппо» в карман.

Жду в темноте.

Бесцельно шарить по совершенно пустому карману.

Жду в темноте.

Сердцебиение – джазовая импровизация на гонговых барабанах.

Тут я вспоминаю о содержимом другого кармана. Смятый листок бумаги… обернутый вокруг моего телефона.

Жду в темноте.

Я вынимаю телефон и включаю его. Я купаюсь в его бледно-голубом свете, судорожно оглядываясь вокруг в страхе увидеть что-нибудь из моих кошмаров.

Шерилин вручила мне этот листок еще в номере, до того, как чудовища хлынули из канализационных стоков. В свете телефона я разворачиваю записку и пытаюсь вспомнить, о чем в ней должно сообщаться.

Вот что она написала:

САТАНАХИ Я

МАНИ Я

БАРАКИ Я Л

Голос Шерилин раздается в коридоре и достигает меня, хлесткий и суровый, голос укротительницы:

– О, нет-нет-нет. Не подходи. Не подходи, а не то угощу тебя вот этим.

Когда ее голос слышен снова, он менее звонок. Она сопротивляется. От внезапного страха в ее голосе все во мне подбирается.

Слышится глухой звук падения на землю.

– Шерилин? – зову я. – Шерилин, ты как?

Нет ответа.

Генератор продолжает гудеть.

Как же мне хочется убежать. Да-да, убежать, как убегал мой отец. Как я всю жизнь бегу. Но она пересекла земной шар, чтобы спасти меня, и пусть говорит, что хочет, про свое собственное спасение.

Вопреки голосу здравого смысла, я натягиваю на плечи рюкзак Шерилин и заставляю себя пойти в направлении бойлерной. Я стараюсь быть храбрым, но голос срывается, когда я в очередной раз зову Шерилин. Моим легким нужно сосредоточиться на дыхании. Пока они выпускают этот белый пар передо мной, значит, я жив.

Я включаю телефон и начинаю снимать. Если здесь правда есть привидение, я хочу, чтобы это увидел весь мир. Впервые в своей жизни я хочу достичь благой цели. Может, этот дух сумеет избежать камеры, как Ая, но я попробую. И вот я пробираюсь вдоль труб, приближаюсь к повороту. Сердце колотится где-то в горле. Каждая клеточка моего тела ощущается плотнее, тяжелее, чем это возможно.

Если призрак поджидает меня за поворотом, я могу обмануть его ожидания. Тогда я опускаюсь на корточки и пробираюсь ползком. В этот момент что-то начинает стучаться в дверь между моим сознанием и подсознанем.

Я держу телефон над самым полом и медленно высовываю его за угол, миллиметр за миллиметром, и потом так же осторожно высовываю голову так, чтобы видеть экран.

Я ахаю. Как это возможно?

Там, в бойлерной, на голой земле лежит обездвиженная Шерилин Честейн. Я почти не вижу ее тела из-за густых теней вокруг, но знаю, что это она.

Я все это знаю.

Всю сцену.

Над ней стоит темный человекоподобный силуэт, повернутый спиной ко мне. Силуэт медленно тает, пропадая из виду, и появляясь снова.

В кадре видны только его ноги.

Я смотрю мимо телефона на саму сцену, желая удостовериться в том, что это безумие – взаправду.

Сперва я говорю себе, что история просто повторяется.

Но я-то знаю правду. Я-то знаю.

– О боже, – шепчу я. – Вот оно.

Я и есть оператор.

У меня цепенеют внутренности. Я прячусь за угол, оставляя половину объектива открытым для кошмарной сцены передо мной. Точно той же кошмарной сцены, которую я просматривал уже сотни раз, заодно с миллионами людей.

В голове ничего не укладывается. Давит на виски. Я должен убираться оттуда. Храбрость сыплется в прах, когда берет верх инстинкт самосохранения, приказывая мне шевелиться.

Объектив видит, что темная фигура сейчас стоит лицом ко мне. Вероятно, она медленно повернулась тогда, когда я тут сходил с ума. Конечно, так и было. Я знаю этот сюжет наизусть.

Я не вижу лица фигуры, и я совсем, совсем не хочу его видеть.

Я раком пячусь назад от поворота и уже знаю, что дальше.

Господи, он же идет за мной.

Неизбежность будущего только усугубляет мое положение.

Силуэт стремительно выплывает из-за поворота с болтающимися в воздухе черными ногами, направляясь прямо на меня.

Я вскакиваю, и крик застывает в моем пересохшем горле.

Лицо призрака – обугленное и потрескавшееся. Рот распахнут, как у скелета.

Но его глаза. О, эти полные боли глаза. Он втянут в этот ад, может, даже против своей воли.

На этот раз передо мной не гротескная карикатура моего лица.

Это и есть мое лицо.

Кто бы сомневался.

Я почти удивлен, что мои ступни не приклеены к полу, как бывает в лучших кошмарах. Но нет, я бегу со скоростью лани.

Я бегу сквозь темноту, мимо лампочек, которые наконец перегорели.

Я врезаюсь в стены, которых не помню, и не могу увернуться.

Я не слышу призрака, но знаю, что он тут, настигает меня.

Беззвучный и бессмертный.

Я падаю на ступенях лестницы, ведущей в холл. На четвереньках ползу по ступеням дальше, не замечая впивающихся в ладони заноз.

Пожалуйста, пожалуйста, только позволь мне снова увидеть свет. Что это создание сможет мне сделать там, где люди, жизнь и открытые пространства?

– Не ходи туда, – сипит измученная версия моего голоса за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу, как мое мертвое «я» поднимается за мной по лестнице.

Вижу белки в своих мертвых глазах.

Ослепленный темнотой, я шмякаюсь в закрытую дверь и лихорадочно шарю в поисках ручки. Я слишком хорошо понимаю, что, если какая-то сволочь заперла дверь, я умру здесь – если не от рук собственного привидения, так от остановки сердца.

– Не ходи туда, – повторяет мой голос, так жутко близко.

Мертвое дыхание холодит мне загривок.

Я распахиваю дверь и переваливаюсь через порог. В этот момент меня обуревает головокружение и яркая вспышка красного света.

Я захлопываю за собой дверь, но я не в коридоре при гостиничном холле. Я в абсолютной, мать ее, темноте.

Наш призрачный поезд отправляется в путь…

Я вцепился в дверную ручку, как будто привидение смогла бы остановить какая-то дверь.

Я молюсь: о свете, о помощи.

Ручка на ощупь кажется другой. Раньше тут был металлический набалдашник, а теперь – деревянный. Это навевает смутные воспоминания. Форма, бороздки…

Умоляю, умоляю, если есть на свете хоть какой-нибудь бог, пусть будет свет.

Рядом щелкает и скрежещет что-то металлическое.

Вспыхивает огонек.

Мне кажется, что мои молитвы были услышаны, но потом я вижу профиль маленького мальчика.

Мальчик стискивает в кулаке горящую зажигалку «Зиппо» и так сильно дрожит, что весь вибрирует. Пляшущий огонек освещает слезы на его щеках.

В этой тесной каморке вокруг висят куртки и пальто, одно из которых он только что поджег.

– Джейкоб? – зовет Алистер. Его приглушенный голос раздается из-за двери, в которую я только что вошел. – Кончай меня злить, мелкий говнюк[28].

Остолбенев, я смотрю, как мой приоткрытый рот отражается в новеньком блестящем металле зажигалки, и молча молю себя, пятилетнего, чтобы тот не почувствовал моего присутствия.

Но глаза мальчика косятся в мою сторону.

И он скулит.

Все так неизбежно.

Мальчик хочет быть храбрецом. Он хочет повернуться и объять неизведанное. Он отчаянно хочет повернуться и ничего не увидеть и чтобы все было в порядке.

Но он не может пошевелить и пальцем. И он писается в штаны.

Потому что он-то знает, что видит краешком глаза меня.

Этот случай будет преследовать его всю жизнь. Он заставит его вычеркнуть из жизни любые сомнения. Глубоко зарыть даже малейшую вероятность, что он увидел что-то в этой комнате.

И еще: он очень не хочет давать своему брату поводов для злорадства.

Но когда я делаю шаг вперед, чтобы обнять этого мальчика, меня ослепляет зеленая вспышка.

Глава 20

Холодная земля всасывает тепло моего тела. Трава прилипла к щекам. Чирикают и щебечут птицы.

Руками я обхватываю голову, защищаясь от солнечного света. Рюкзак Шерилин висит за спиной, как защитный панцирь.

Хочется так и дальше лежать ничком, ничего не видеть, никуда не двигаться. Зрение переоценивают. Чувства переоценивают.

Но мой мозг безудержной мукомолкой засыпает меня вопросами.

Как у меня вышло встретиться в подвале с собственным призраком?

Как у меня вышло снять видеозапись, которую я видел за двадцать дней до этого? (Простите меня, Паранормальные, видит бог, мне жаль, что я обвинял вас в том, что было суждено сделать мне самому. И мне вдвойне жаль, Шерилин, что пришлось бросить тебя там.)

И как это вообще вышло, что посторонний, которого я видел в детстве в чулане, это был взрослый я?

Картинки мелькают в моем воображении. Мои кошмарные воплощения. Мое лицо на визжащей бестелесной Ае. Мое лицо на обугленном призраке из подвала. Мое лицо на измученном мальчишке, которого тогда звали Джейкоб.

Джейкоб Титерли. Под этим именем я был рожден.

Я приврал кое в чем, рассказывая о Марии Корви. О ее прощальных словах, высказанных мне через уста проклятого Тони Бонелли. Она не сказала: «Эй, Джек Спаркс, счастливого пути». Нет, это было бы слишком просто. Она сказала: «Эй, Джейкоб Титерли».

И с тех пор как я только-только начинаю понимать, все случившиеся ужасы вращались вокруг меня. Словно кто-то сказал: «Ах, ты хочешь, чтобы все в жизни вращалось вокруг тебя? Будет исполнено!»

«Я», спрятанное в трех именах из видео, которые были слышны только мне.

Я, мертвый и черный, с исполненными горем глазами, в главной роли в том же видео, которое я видел столько раз.

«Я», многократно подчеркнутое стрелкой на спиритической доске в бойлерной.

Так, наверное, чувствует себя мышка, с которой играет кошка, оттягивая ее кончину. Мария пригласила меня в это путешествие, и в нем моя жизнь катится по проложенным рельсам. Если бы Мария не появилась в моем гонконгском номере, я бы не обратил внимания на стомиллионное письмо от Астрала и я бы не поехал в Лос-Анджелес. Если бы я не потерял голову из-за видеозапаси, мое параноидальное отношение к Паранормальным не достигло бы точки кипения, из-за которой им пришлось проститься с жизнями. Мне диктовали каждый шаг на этом маршруте.

Я все еще без понятия, где я теперь. Я только знаю, что я на улице и на дворе – внезапно день.

Я боюсь открыть глаза и увидеть перед собой распростертую целину ада. Даже это меня бы не удивило.

Только когда в памяти всплывает душевая кабина, переполненная кровью, у меня появляются силы что-то предпринять, хотя бы ради того, чтобы задавить это воспоминание. Я слишком хорошо понимаю, что стоит мне начать рыдать по Бекс, я могу никогда не остановиться.

Так что я заставляю себя сесть, кряхтя от боли из-за тысячи кроулианских порезов, и подтягиваю колени к груди, как бы защищаясь от того, что ждет впереди.

Только тогда я открываю глаза.

Ада нет. По крайней мере, нет его вокруг меня. Под пепельным небом густая чаща серых лесов тянется к горизонту, изрубленному холмами. (Элеанор: Несмотря на боль, я ужасно стараюсь писать как можно лучше. Я ведь действительно хочу, чтобы меня запомнили как хорошего писателя. Но сейчас я сомневаюсь в каждом своем шаге, так что, если ты заметишь что-то неудачное, пожалуйста, измени или удали. Я доверяю твоему вкусу.)

Я сижу на заросшем травой обрыве, расстояние до земли – примерно с два дерева. Этот массив непроходимого леса слишком безжизненный и угрюмый для Калифорнии. Но с чего бы мне возвращаться обратно в Калифорнию? Ведь только что я, кажется, побывал в 1983 году в Саффолке. Мне вспоминаются слова Тони Бонелли: «Она может все, Джек. Все. Она может отправить тебя куда угодно, в любой момент».

В любой момент.

Деревья голы и тянутся к небу кривыми…

Кривыми узловатыми пальцами.

Но нет, возможно, я ошибаюсь. Пейзажи часто похожи друг на друга. Я могу быть где угодно.

Только я качусь по проложенным рельсам. За каждым событием есть своя безумная причина.

Я разворачиваюсь на холодной почве и вижу тыльную стену церкви.

Здание нависает прямо надо мной. Шпиль указует к небесам. Цветные стекла витража прозрачны в своенравных лучах солнца.

Мне не по себе, но в то же время есть некое странное успокоение в том, что я оказался в знакомом месте.

Я все еще сжимаю в руке телефон. Он сообщает мне время: два часа тридцать шесть минут… тридцать первого октября.

Хэллоуин. День, который я твердо намеревался оставить в прошлом.

Мой череп стягивает невидимым обручем, пока я рассматриваю сцену, изображенную цветными стеклами витража. Иисус в пустыне. Из глубин памяти всплывает комментарий отца Примо Ди Стефано: «Это Христос во время сорокадневного поста в пустыне».

Я выдержал двадцать дней после Хэллоуина. И вернулся сейчас на двадцать дней назад. Остается вычислить сумму слагаемых.

Лучше не думать о себе в контексте Иисуса Христа. Ае только этого и надо.

Из глубины церкви слышится смех. Безудержный гортанный хохот, выплеснувшийся, как вулканическая лава. Он заставляет меня остолбенеть.

Этот смех звучит в точности как мой.

Я покрываюсь гусиной кожей, вглядываюсь в окно и бегу туда.

Выпавшие кирпичи под окном служат мне ступеньками, по которым я подтягиваюсь вверх.

– Синьор! – Голос из церкви принадлежит отцу Примо Ди Стефано. – Что вы себе позволяете! Прошу вас проявить уважение!

Я хватаюсь за выступающий карниз и приподнимаюсь еще на один шажок. Теперь я могу заглянуть в это окно. Я цепляюсь за грубо отесанные камни, и мои руки и ноги дрожат от перенапряжения.

Со своей позиции я вижу алтарь и пюпитр на переднем плане, а за ними – море скамеек, простирающееся до самой противоположной стены. Тут же, у алтаря, стоит отец Примо Ди Стефано, в профиль ко мне. Его бородатый и безбородый ассистенты держат Марию Корви под руки.

Я не задерживаю на них взгляда, потому что мое внимание привлекают три фигуры, сидящие на дальних рядах.

Мадделена, мать Марии. Восставшая из мертвых.

Тот, кого я называл переводчиком Тони. Восставший из мертвых.

Вот этот парень между ними? Это я. Я ухмыляюсь и хлопаю в ладоши, задрав руки над головой.

Не знаю, случалось ли вам смотреть на себя в прошлом сквозь стекло, но это сильно сбивает с толку. Эффект такой мощный, что ум за разум заходит, пока пытается найти этому объяснение. Наверное, ты смотришь на свое отражение, которое предлагает мозг. Или ты – видеозапись на большом экране. Или, может, это вообще не Джек Спаркс.

Не первый раз в жизни мой мозг пытается обмануть меня.

Тряпичная голова Марии теперь обращена к окну. Ее глаза приклеены к моим и отражают солнечный свет.

На ее лице появляется всезнающее выражение. Мол, вот и ты, Джек из будущего, как тебе нравится твое путешествие?

«Я» из прошлого переводит взгляд в мою сторону. Я помню, потому что проходил это, я знаю, что он хочет вычислить, на что с таким любопытством смотрит эта юная артистка.

От мысли встретиться взглядами со своим прошлым «я», в памяти всплывает гардероб. Душа в пятки! Я отталкиваюсь от стены и со стоном падаю на спину.

Чувство тревоги засасывает меня все глубже, пока я лихорадочно перебираю в голове все, что знаю о путешествиях во времени. И почему я не прислушался к рассуждениям Паскаля? То немногое, что мне известно об этом, я почерпнул из поп-культуры. Что-то я сомневаюсь, что мне сейчас поможет пара-тройка эпизодов «Доктора Кто».

Один главный тезис интуитивно кажется мне справедливым: встретиться лицом к лицу с собой из прошлого – всегда плохая идея. Если мы соприкоснемся или даже заговорим – мир может взорваться или что-то в этом роде. Материя и антиматерия. Я даже смеюсь от такой мысли. Выходит истерический смешок человека, который валяется на земле позади церкви, в то время как его прежняя версия наблюдает внутри сеанс экзорцизма и не догадывается, что тут замыкается временная петля.

Пятьдесят оттенков бреда.

Вдруг мне приходит в голову, что я могу быть уже мертв, и перестаю смеяться. Может, я сейчас призрак? Может, это уже смерть? Я успокаиваюсь, когда чувствую тепло в шее, а затем и биение пульса. Но вдруг мертвые ощущают себя как живые? Что, если эта тварь внутри Марии Корви видит меня ее глазами, а обычные люди – нет?

Я помню давешнее привидение в подвале Лос-Анджелеса. Или грядущее привидение, смотря с какой стороны посмотреть. Вне всякого сомнения, то был, есть и будет мой призрак. Мой будущий призрак. И он был прозрачен, и таял перед глазами, не то что я сейчас. Еще я помню его страшные ожоги, и в очередной раз накатывает тревога.

Мои мысли катятся в эту бездну, пока мое прерывистое дыхание не выравнивается и паника не отступает. Я решаю, что нужно действовать.

В церкви от боли вскрикивает отец Примо Ди Стефано. Ага, это, должно быть, Мария вонзила выплюнутый гвоздь ему в ногу. И я еще сомневался в реальности происходящего? Как же я наловчился отгораживаться от реальности. Это было, кажется, целую вечность назад.

Как быть? Рискнуть и поговорить с собой из прошлого, уговорить его бросить написание этой книги? Попросить его вымолить прощения у священника, и в особенности у Марии? Если я сглажу обиду, нанесенную своим смехом, может ли это отменить грядущие кошмары?

Вдруг это мне дается второй шанс?

Каковы правила этой игры? Я просто сочиняю их на ходу, в чем я сам обвинял в свое время Паранормальных.

Я хожу кругами, пока не накручиваю себя до предела и не решаюсь выйти из-за церкви.

Вывернув из-за угла постройки, я сразу вижу Тони Бонелли. Он стоит в некотором отдалении от входа, там, где припаркованы машины. Он курит и пока не видит меня. Но я начинаю припоминать. Осталось немного.

И вот он замечает меня у обрыва и спокойно кивает. Я мог бы подумать, что он испугается или насторожится, но ведь для него я – тот самый клиент Джек, который сейчас в церкви. С такого расстояния Тони вряд ли заметит, что на мне другая майка. Пиджак тот же, джинсы, возможно, те же. Он не заметит ни рюкзака Шерилин за моей спиной, ни толщи бинтов и ваты под одеждой.

Во мне бушует ярость, когда я начинаю двигаться на него. Мои руки дрожат от превкушения этого момента, когда нащупают тонкую кожу его горла, глазные яблоки, все, до чего смогут дотянуться. Я хочу, чтобы этот подонок страдал за то, что сотворил с Бекс, хотя у него это еще впереди, и я понимаю, что его довело до этого безумие.

Бонелли хмурится, делает шаг назад. Он хочет сказать что-то, вероятно, спросить, что случилось, но в этот момент из боковой двери церквушки выходит «я» из прошлого. Охваченный иррациональным страхом, я прячусь за угол церкви, чтобы меня не заметили.

Тони ахает от неожиданности, и я вспоминаю, каким странным показался мне тогда этот момент. Я-то подумал, что на парня произвел такое впечатление экзорцизм. Но теперь можно понять его реакцию – он ведь только что увидел перед собой моего маниакального двойника. Даже странно, что он не убежал оттуда куда глаза глядят.

Но что я, черт побери, творю? К черту Бонелли, к черту месть, к черту страх: мне нужно изменить будущее. Пока что события происходят ровно в той же последовательности, что и прежде. Я собираюсь снова вывернуть за угол. На этот раз я все изменю. Я обращу на себя внимание меня из прошлого и расскажу ему все, что мне известно. И Вселенная не взорвется.

Поехали.

– Здравствуй, Джейкоб, – раздается за моим плечом сиплый детский голос.

Там стоит Мария Корви. Ее руки чинно сложены на фоне синего комбинезона, и на лице цветет широкая улыбка. Сама невинность, если забыть о том, что вокруг ее рта размазаны ее собственная кровь, желудочные соки и крошки ржавчины. Она почти похожа на человека, но трещины на коже и гнойно-желтые глаза разрушают образ.

В этих глазах бушует настоящее адское пламя, прямо там, где должны находиться зрачки и оптические нервы. Значит, все-таки не результат удачного освещения.

Она кладет палец мне на губы. Тот, с поломанным ногтем, еще влажный от крови. Ее зловонное рыбное дыхание наполняет мои ноздри.

– По-моему, прошло неплохо, что скажешь, Джек? Нравятся мне эти библейские декламации, и священники без них жить не могут.

Я все еще думаю, что вот-вот она расскажет мне, в чем подвох. Отодвинет занавес настоящей страны Оз. Настоящего «Шоу Трумана». И тогда я подумаю, как меня чудом пронесло. Повеселились, и ничего страшного.

Это, конечно же, классический пример ложной надежды.

Легким движением пальца слева направо она размазывает мерзкую жижу по моим губам и отнимает палец. Я решаю воспользоваться моментом.

– Ты… ты та, кто я думаю?

Строя из себя невинность, Мария кокетливо сообщает:

– Мамочка скоро хватится меня. Я бы не хотела ее огорчать.

Мадделена Корви. Эта женщина была права, веря, что в ее ребенка вселились демоны. Ей оставалось жить считаные часы.

– Послушай, – говорю. – Я сожалею, что рассмеялся. Правда, я ужасно, ужасно сожалею.

Мария манерно пожимает плечами. Мне слишком хорошо знаком этот жест – я и сам всегда использую его, когда хочу притвориться равнодушным.

– Я беру назад все, что я говорил, – не унимаюсь я. – Я знаю, кто ты. Ты существуешь, и я расскажу об этом миру.

Из церкви раздается четкий и ясный голос меня из прошлого:

– Не существует никакого дьявола!

Мария тихоньно смеется гортанным смехом.

– Мария, – зовет Мадделена в церкви. Нездорово-желтые глаза Марии обращаются на звук, и она распахивает рот. Из самого горла начинает раздаваться громкое и отчетливое тиканье часов.

Чувствуя себя загнанным в мышеловку, нельзя не испытать отчаяние.

– Я хочу жить. Я столько всего узнал. Прошу, прости меня.

Мария склоняет голову набок, смотрит вверх и прикладывает палец к подбородку. Как будто всерьез обдумывает мое предложение.

Тик-так.

– Пожалуйста, – продолжаю я. – Помилуй хотя бы Бекс. Ребекку Лоусон. Она ни в чем не виновата.

Прости, Шерилин. Мне очень жаль, но у меня остаются считаные секунды, чтобы вымолить поблажку.

Мария отвечает, и тиканье умолкает.

– Я тут ни при чем. Хотя не скрою, было весело. Слышал, как ее кости хрустели в трубах? Раздробленные кости Бекс…

От тошноты, от слепой ярости на глаза накатывают слезы. Я протягиваю руку за спину и шарю там в поисках потайного отделения рюкзака.

Глаза Марии блестят.

– Конечно, мой малыш Антонино хотел убить тебя. Но этого я не могла допустить. Но своим питомцам нужно иногда подбрасывать косточку.

Потайной карман под моими пальцами оказывается пуст.

Мария хихикает:

– Больше ты Тони не увидишь. Я отправила его гулять по истории в обратном направлении. Ну и весело же ему будет.

С другой стороны, чем мне помогла бы эта дубинка? Я бы только причинил вред тринадцатилетней девочке, внутри которой расселась эта тварь.

Впрочем, нет.

Нет. Я дал себе слово больше не врать вам. Я не боюсь причинить вред бедной невинной Марии Корви. Я просто боюсь – точка. Это тот страх, который испытываешь, заглянув в блестящие глаза сущему злу. Тот страх, который расползается теплой мокрой лужей по твоим джинсам, а ты даже не замечаешь этого.

Мария сует руку в карман комбинезона и вынимает дубинку.

Ты не это потерял? Ах, негодник.

Внутри меня все сжимается, и я пячусь от нее. Мария не отступает и с ехидной улыбочкой на лице прячет дубинку в карман.

Водоворот моих мыслей безумен и порожден скорее отчаянием, чем логикой. Я понимаю, что Мария создала Аю, воспользовавшись общей силой наших эго. Но вдруг, если я смогу вернуть Аю, намеренно разбудить ее, она защитит меня. Вдруг я смогу обернуть создание Марии против нее.

– Я само совершенство, – говорю я Марии, стараясь звучать убедительно. – Я несокрушим. Я величайший писатель в истории. Я только что провел свои сорок дней в пустыне. Я – Он. Я – Иисус Христос!

Лицо Аи не возникает в воздухе. Вообще ничего не происходит.

Звериные черты лица Марии складываются в некое подобие жалостливого выражения:

– Ох, Джейкоб. Ты все пропускаешь мимо ушей. Мы с Аей очень, очень близки. Я бы даже сказала, мы неразлучны.

Она выбрасывает правую руку вперед и хватает меня за левую сторону шеи. Моя кожа чувствует себя, как бекон на жаровне, шипя и обугливаясь под ее ладонью.

Мария собирает губки бантиком и урчит. Что болезненная агония для меня, то сладкое вино для нее.

Я не могу издать ни звука. Я могу только подчиниться ей полностью и упасть на колени и погрузиться во тьму.

Долго ли, коротко ли, но блаженная бессознательность покидает меня. Я распластан на животе, Мария тащит меня за волосы по траве. Через каждые несколько шагов клок волос вырывается с корнем, остается в ее руке, и моя голова шмякается на землю. Мария отбрасывает клок, снова хватает меня за волосы, и процесс продолжается.

Деревянная дубинка всунута мне в рот так, что круглый ее конец упирается в самые гланды, душит меня, мешает дышать, кроме как через нос.

Избиение и скальпирование продолжается, а я чувствую запах шкворчащей пиццы с пепперони, за которую теперь сходит моя кожа под подбородком.

Я пытаюсь достать до ног Марии, но даже кончиками пальцев не могу ее коснуться.

Что это за звук? Это я кричу? Нет, это воет сирена «Скорой помощи».

Девочка тащит меня к обрыву утеса. Поразительно, насколько все мы, люди, хрупкие существа. Достаточно лишь обратить нашу жизнь в хаос, затравить нас до потери пульса, и смертельное падение уже кажется нам милостью.

Где-то на заднем плане Мадделена говорит:

– Мария? Dove sei, la mia bambina?

Но она не спасет меня. Потому что это уже случилось, и я усвоил урок: я не могу ничего изменить. Все уже кончено. Я – тоже.

Мария произносит что-то торжествующим тоном. Простите, но у меня так натянуты нервы от тягостного ожидания своей суровой гибели, что я ее даже не слышу.

Она толкает меня, травянистая почва уходит из-под ног, и гравитация забирает меня к себе.

Глава 21

И я просыпаюсь с распростертыми руками в шершавых объятиях дерева, не понимая, что и к чему.

Моя левая нога посылает мне сигналы бедствия. Там явно что-то не в порядке.

Понятия не имею, куда делась дубинка, но во рту я все еще чувствую деревянный привкус.

Где верх, а где низ, я понимаю только по направлению капающей крови. Естественный компас моего тела.

Ну да, если верить кровотечению из нового пореза у меня на лбу, не говоря уже о разошедшися старых, я вишу вниз головой.

Все кажется гиперреальным. Листья и ветки такие четкие. Радужные отражения в каплях росы. Видимо, спасение от верной смерти сказывается на восприятии.

Бог знает, как долго, но я просто вишу, истекаю кровью и надеюсь не потерять сознание. Потом я вспоминаю голос Марии Корви в устах Тони Бонелли: «Я вернусь через несколько часов».

Это предупреждение показалось мне странным на тот момент, но сейчас оно отдается в моей голове тревожным звоночком.

Марию везут в больницу, откуда она впоследствии сбежит. Покойтесь с миром, Мадделена и Пио Аккардо. И покойся с миром я, потому что Мария вернется, чтобы завершить начатое.

Я не хочу оставаться здесь и дожидаться контрольного в голову.

Я напрягаю мышцы живота и подтягиваюсь вверх, обхватывая руками ветку. Левая нога воет от возмущения. Меня прошибает холодный пот, и перед глазами плывет. Я закусываю губу, чтобы снова не отключиться, и моя кровь смешивается с кровавой кашей, оставленной Марией.

Нога вывернута. Кожа везде цела, но ступня смотрит в другую сторону. От малейшего нажима накатывает тошнота.

До земли остается всего несколько футов, и я прыгаю, хотя знаю, что сделаю только хуже. Я приземляюсь на здоровую ногу и тяжко приваливаюсь к стволу дерева за спиной. Рюкзак Шерилин вжимается в кору дерева. Понимая, что сам я никуда не уйду, я хватаюсь за толстую ветку и начинаю гнуть. Дерево протестует и изгибается в упрямую дугу, пока наконец с треском не отламывается от ствола.

Опираясь на самодельный посох, я делаю первые робкие шаги. Медленно и мучительно, но я могу двигаться.

Я осторожно трогаю пальцами ожог на шее, и на них остается липкое черное месиво сгоревшей кожи. Дав себе слово больше так не делать, я выковыриваю из глаз кровавые корки и гляжу по сторонам. Я у подножья утеса, на опушке леса. Раз Мария планирует возвращаться в церковь, надо убираться отсюда подобру-поздорову. А самое главное, ни в коем случае не думать про то, что рок зажал меня в свои тиски и мои поступки уже не играют роли. Это пораженческие мысли.

Сквозь деревья я вижу клочки горизонта, перемежеванного холмами. Пока я мысленно прокладываю маршрут к тем холмам, в кармане раздается знакомый сигнал.

Экран разбит, но телефон все еще работает. Всплывающее окно уведомляет меня о том, что заряд батареи – десять процентов.

Под ним размещено второе уведомление: «Ваша видеозапись «Без названия» успешно загружена на YouTube!»

Далеко не сразу я понимаю, что все это значит. Какая еще видеозапись? В голове пусто, хоть шаром покати. Травмы явно не пошли на пользу логике, памяти и здравому смыслу, а они сейчас так необходимы мне, чтобы выжить.

Ну конечно. Видеозапись. Видеозапись, которую я сделал в бойлерной «Сансет-Касла», пока меня не выкинуло назад, в 1983-й, а потом вперед, в Хэллоуин. Из-за чудовищного сигнала приема сорокасекундный ролик грузился в Интернет целую вечность, попутно подъедая остатки моей батареи.

И теперь «я» из прошлого увидит это, сидя в римском аэропорту, и пустится в свои эгоистичные странствия. Он будет пытаться разоблачить видео, втайне надеясь убедиться, что оно реально. Эта путаница воспаляет мой мозг и сбивает с мысли. Углубившись в лес на три шага, я спотыкаюсь и выставляю вперед руку, чтобы не упасть.

Мне приходится двигаться и думать одновременно, хотя сейчас я не в состоянии делать ни того, ни другого. Я начинаю считать свои болезненно слабые шаги, лишь бы отвлечься на что-то. Только дойдя до двухсот пятидесяти, я позволяю себе обернуться.

От церкви и утеса остались только серо-зеленые кляксы, проглядывающие между узловатых деревьев. Голые стволы не прячут меня от глаз так, как мне того хотелось бы, но пройденное расстрояние – уже что-то. Это достижение. Впрочем, вряд ли мне под силу обмануть создание, которое может манипулировать самим временем. Не думай об этом. Просто иди вперед.

В голове крутится песня «Killed by Death» группы Motörhead. Там Ленни стонет о том, что «Я не сдамся так просто, просто. Лишь тогда я сдамся просто, когда я буду убит смертью». Не бог весть какая поэзия, конечно, но как нельзя кстати. Я не сдамся без боя. Я сделаю все возможное, чтобы не упрощать Марии охоту на меня. Я заварил эту кашу из-за своего эго, но из-за него же я могу прожить дольше. У эго есть один аспект, который не стереть ничем: воля выживать. Просто бывают случаи, когда ничего поделать уже нельзя и остается быть эгоистом.

Твои болевые рецепторы – ты сделаешь все, чтобы они прекратили подавать сигналы.

Твои легкие – ты сделаешь все, чтобы они и дальше качали воздух.

Презирая себя за то, что у меня не вышло перехватить себя из прошлого, я хочу все исправить. Я набираю собственный телефонный номер и жму вызов.

Это же сумасшествие – звонить себе самому. Но вопреки всем законам физики, разве что за вычетом пары-тройки теорий из области квантовой механики, сейчас в мире существует два абсолютно иденичных телефона. И даже два Джека Спаркса.

Соединение, гудки – и я отвечаю на звонок. Вернее, «я» из прошлого отвечает.

Долю секунды, не дольше, чем длится взмах крыла бабочки, я слушаю рев автомобильного мотора. Потом из динамика вырываются нечеловеческие стоны, будто с записей Афекса Твина, и я непроизвольно жму отбой. Господи, какой же я дурак! Должен был как-то догадаться, я ведь был на его месте.

Ясно, значит, звонок себе самому вызывает какую-то бесконечную аварийную петлю. Вселенная не справляется. Отказавшись от этой затеи, я всаживаю посох в землю и ковыляю дальше.

Сеть дальше не ловит, и я отключаю телефон, чтобы сэкономить батарею. Конечно, к четырехсотому шагу я понимаю, что нужно было сделать с самого начала, но уже поздно. Я только пущу насмарку всю проделанную работу, если пойду обратно в зону приема по этим терновникам, на сто пятьдесят шагов назад. Не могу избавиться от чувства, что Мария Корви наступает мне на пятки, так что я даю себе слово сначала дойти до возвышенности и только потом включать телефон.

Каждый шаг требует огромных усилий. При ходьбе ветка от дерева впивается все глубже мне в подмышку, пока не раздирает ее до крови. Кровотечение лишает меня последней энергии, а заходящее за горизонт солнце – последних надежд.

Небеса тяжелого, тускло-красного цвета. Тени вытянуты в длину до предела.

Меня пугает ночь. Ох, как она меня пугает.

Каждые десять шагов на мою полысевшую голову плюхается дождевая капля. Каждые пять. Когда набухшие облака разражаются ливнем, одежда обвисает на мне мертвым грузом. Полог леса, прежде сухой и хрусткий, теперь пытается засосать мою здоровую ногу. Я останавливаюсь, закидываю голову и ловлю языком капли, наслаждаясь влагой дождя. Я с радостью позволяю ему струиться прямо мне в горло. Малость, а кажется такой значительной.

Я нахожу укрытие под кроной широкого раскидистого дерева. Присесть оказывается непросто. Я вытягиваю больную ногу перед собой и шиплю от боли. Отдохнуть пять минут, и снова в путь.

Я вынимаю телефон и вижу, что шкала сигнала скачет с одного-единственного деления до нуля. Все еще держа в голове свою важную мысль, я запускаю приложение с YouTube. Из длинного списка видеозаписей я выбираю видео «Без названия» и удаляю его. Мне кажется это безупречным планом, благодаря которому я из прошлого никогда не увидит этот ролик. Вы, наверное, считаете себя ужасно умными, потому что догадались, что с моим планом не так, да? Ага. Проковыляйте сперва в моих башмаках, с башкой, в которой будто пакет дерьма взорвался, вывихнутой ногой, порезом на лбу, обожженной шеей и наполовину ободранным скальпом, кроулианскими порезами, хлюпающей под пяткой кровищей и в обмоченных штанах. Потом и поговорим.

Вскоре после удаления видео я осознаю свою ошибку. Потому что, конечно же, «я» из прошлого уже в аэропорту и уже видел чертову запись. И поспешное удаление только сильнее разбередит его сыщицкий инстинкт.

Батарея: пять процентов. Мысль о том, что я ослабну и буду не в силах продолжать путь по этому темнеющему лабиринту, лишенный возможности связаться с внешним миром, наводит панику. Паника, в свою очередь, подливает в кровь адреналина, который дает мне второе дыхание. Нужно сделать что-то такое, что еще не стало частью цикла. Что-то, что не будет так аккуратно вписываться в уже существующую мозаику.

Нужно обратиться к кому-то за помощью. Только не к себе самому.

Опять же, вам эта мысль покажется такой очевидной. Но для меня это откровение. Последнее, что приходит в голову в связи с телефоном, – это телефонный звонок. В наши дни звонишь человеку лично – и он думает, что кто-то умер.

Понятия не имею, как звонить в местную полицию, а на то, чтобы узнать, уйдет слишком много времени. Тогда я набираю Алистера. Да, мы ненавидим друг друга. Маменькин сынок, наверное, опять повесит трубку. Но вдруг в этот раз он воспримет меня верьез и вышлет подмогу.

И вот в этот момент настоящее откровение, в сорок два карата, стискивает мне горло.

О боже. Прямо в эту минуту Бекс еще жива. Она не умерла, не застряла в недрах «Сансет-Касла», засоряя стоки. Она все еще в Брайтоне, полна эндорфинов и считает, что счастлива с Лоуренсом. И все так бы и оставалось, если бы какой-то малодушный манипулятор не рассорил их.

Я могу позвонить Бекс и сказать ей никогда и ни за что не приезжать в Лос-Анджелес.

Я могу спасти ей жизнь.

Я могу спасти ее от себя, от Тони.

Батарея: четыре процента. Телефону уже больше двух лет, так что батарейка умирает стремительно.

Я могу сделать только один звонок.

Один критический выбор.

Могу позвонить Алистеру и спасти себя. Могу позвонить Бекс и спасти ее.

Или – или.

Вокруг моего дерева дождь барабанит по земле.

Та врожденная воля к выживанию, о которой я упоминал раньше, вот когда она включается в полную силу, на бессознательном уровне. Под корой моего головного мозга сходит с ума гипоталамус. Ая, богиня самосохранения, обнимает его со всех сторон и помогает привести в действие естественный процесс.

Я хочу жить. Господи, как я хочу жить.

Внутри моей покореженной линии жизни Бекс уже мертва. Она умерла, и мир не перевернулся. Но если умру я – мир все равно что кончится, с моей-то точки зрения. Я видел доказательства жизни после смерти – жизни после моей смерти – но что это за существование? То черное существо из бойлерной было моим будущим призраком, обезумевшим, влачащим жалкое существование. Хорошо бы это была лишь временная мера, чистилище. Но что, если никакого мира мертвых как такового, самого «мира», за пределами нашего, и не существует? А все мы остаемся здесь как электромагнитное эхо самих себя и липнем к прежней жизни?

Когда батарея опускается до трех процентов, времени на раздумья не остается.

Я собираюсь набрать номер, когда трио ярких воспоминаний выстраивается передо мной в одно мгновение.

Через секунду проходит соединение. Невыносимо долго слышны гудки, и потом на том конце отвечают:

– Хэллоу, Долли, – говорит Бекс. – Ты где, в Греции, кажется?

Я собрался звонить Алистеру. А потом вспомнил лицо Бекс, когда я прижал ее к дивану в том номере отеля, совершенно одичавший, как я размахивал перед ней ножом. Вспомнил ложную надежду и доверие, промелькнувшие в ее мокрых глазах. Неужели это конец? Не может же быть, чтобы так.

Я вспомнил Бекс рядом со мной на желтом диване, когда она держала меня за руку, смотрела в глаза и говорила, что все будет хорошо.

Я вспомнил Бекс в ту минуту, когда впервые увидел ее. Она сползала с тренажера и была покрыта потом. Она была довольна собой и решительно настроена, и целая нормальная жизнь была перед ней, пока я не подскочил к ней, не сказал самоуверенного «Привет» и не обрек ее на погибель.

Все эти воспоминания напомнили о себе в самый подходящий момент. Подходящий для нее и не такой подходящий для меня.

Ком встает у меня в горле, когда я слышу голос Бекс. Я столько всего хочу ей сказать, но недолговечная батарейка не позволяет мне этого. Нужно немедленно предупредить ее, пока последние запасы литиевых ионов еще позволяют это.

– Положи трубку, – резко говорит Бекс прежде, чем я успеваю открыть рот. – Сейчас же нажми отбой.

И это странно. Потому что голос Бекс вдруг стал другим. И доносится он не из телефона. Он доносится с земли, прямо передо мной.

В телефоне, прямо в моем ухе, Бекс говорит из Брайтона:

– Алло? Ты меня из кармана набираешь, что ли, дурак?

На промокшей земле формируется кровавая лужа, в одном шаге от моего уркытия. Кровь там словно танцует, когда капли дождя разбиваются маленькими снарядами об ее поверхность.

Из этой лужи начинает обозначаться рельеф лица Ребекки Лоусон. Сперва нос, затем губы, лоб и подбородок. Потом на поверхности показываются ее голубые глаза, глядящие в небо. Они помутнели, как старые стеклянные шарики, и не мигают под ливнем. Приподнятый рельеф ее лица походит на необитаемый остров, окруженный алым бушующим морем.

Боль отступает на задний план.

Фейерверки искрят, трещат и жгут мне внутренности.

Я отключаю телефон, оборвав разговор с живой Бекс, и не свожу глаз с Бекс мертвой. Пока я ползу к кровавой луже, меня обуревает шквал эмоций, грозящий прорвать плотину, которая кое-как держится внутри меня с ее смерти. Среди фонтана радости и изумления сочится чувство вины и дискомфорта от того, до чего зловещее и чужеродное это зрелище.

– Это ты? – задаю я бессмысленный вопрос.

Когда мертвая Бекс отвечает, я замечаю перемену в ее голосе. Он стал мелодичнее и приобрел странный акцент, который я не могу распознать.

– Нам разрешают вернуться, когда тому есть веская причина, – говорит она. – Незаконченные дела. Или когда кто-то пытается предотвратить твою смерть. Чистые причины. Мы зовем их ХХХ.

На самом деле она не говорит «ХХХ», даже близко ничего похожего, но я не могу и представить, как можно записать произнесенное ею слово. Это неизведанный заповедный звук откуда-то по ту сторону алфавита. Сомневаюсь, что человеческий голос сможет даже произнести такое слово.

На четвереньках я подползаю к краю лужи. Дождь хлещет меня по затылку, а я гляжу на это невозможное зрелище. Появляются вопросы и сами собой отпадают: их так много, что им приходится бороться за мое внимание. Да, я видел Тони Бонелли после его смерти, но решил, что это дело рук Марии. Да, я видел свое собственное привидение, но это слишком не укладывалось в голове. Но это… Сейчас мне кажется, что сама Вселенная приподнимает занавес и открывает мне свой сокровенный секрет.

Я хочу засыпать Бекс вопросами.

– Значит, жизнь после смерти точно существует?

Дождь старательно смывает кровь с лица Бекс, обнажая синевато-бледную кожу.

– Позвони лучше брату, пока батарейка не умерла.

– Там рай или…

– Забудь об этом, – говорит она. – Люди зря тратят время на догадки. Вы просто черви, Джек, и вы пытаетесь вообразить себе, что там, над землей. Вам не постичь реальности, Джек.

Я не помню свой ответ дословно, но он включает в себя недоверчивую брань. Ее глаза-зрачки вращаются и встречаются с моими.

– Послушай, – бросает она. – Я ценю, что ты наконец не сдрейфил и задвинул себя на второй план, но меня не нужно спасать. Позвони вместо этого брату.

До меня начинает доходить, что она пытается сказать, и у меня глупо отвисает челюсть.

– То есть… Это значит… Что твоя жизнь после смерти настолько хороша, что ты…

– Я переживу засос в трехдюймовую трубу, чтобы попасть туда, да.

Я униженно склоняю голову. Может, Бекс и довольна своей новой жизнью, но факт остается фактом: я сократил срок ее пребывания в этой.

– Прости меня, – говорю. – За все. Я постараюсь загладить свою вину.

– Не стоит, – говорит окровавленное лицо.

Мне вдруг приходит одна мысль:

– А ты видела… Ты видела там мою маму?

– Ага, Джек, конечно, я видела твою маму, я видела Нейла Йетса, прикинь?

Туманные глаза Бекс остаются безразличными, но ее сарказм ранит меня. Она говорит:

– Знаешь, почему мы предпочитаем здесь не ошиваться? Из-за этой вот херни. Из-за вопросов. Из-за людей с их просьбами передавать приветы и просить прощения. Из-за людей, которым позарез нужно сказать то, что нужно было услышать живым. Я даже не знаю имени твоей мамы, Джек. Ты никогда не говорил о ней. Не успевал, наверное, со всеми разговорами о твоей персоне.

Плотина на реке моих эмоций начинает трещать по швам. Толстая щель образуется прямо посередине.

– Передашь ей послание от меня?

– Сам скажешь, когда…

– Бекс, прошу тебя! Я хочу, чтобы она знала, как мне жаль.

– Позвони. Брату.

Глаза Бекс упираются обратно в небеса. Островок ее лица начинает медленно и плавно тонуть в крови.

Плотину прорывает. Фейерверки внутри разрываются, как на грандиозном новогоднем шоу. Мои слезы смешиваются с дождем и кровью. Я слепо тянусь рукой вниз и кладу ладонь на мертвенно-холодную фарфоровую щеку Бекс. И я говорю ей, что люблю ее.

Я повторяю эти слова вновь и вновь. Впервые я говорю эти слова искренне, впервые я говорю их столько раз. Плача навзрыд, я вываливаю их на мертвую, уходящую под землю женщину и прошу у нее прощения, пока ее лицо не погружается окончательно и мне не за что больше держаться.

Когда кончик ее носа пропадает из вида, я кричу:

– Ты слышала? Скажи, что ты слышала. Я люблю тебя.

Мучительная тишина не кончается, кажется, вечность, пока ее ответ пузырями не поднимается наружу.

– Очень странно ты это демонстрируешь.

Лужа крови впитывается в землю, уступая проливному дождю.

Я перекатываюсь на спину и отрешенно таращусь в темное небо.

Телефон в руке промок насквозь и тяжел, как кирпич на шее.

Если бы я не попытался спасти Бекс, я бы спас свою собственную шкуру.

Но сейчас, впервые в жизни, я не хочу ничего менять.

Лежа здесь, в самом сердце черного леса, на расстоянии в четыреста шагов от небытия, я прикусываю губы, расплывшиеся в безумной улыбке.

Я хохочу и ликую, пока проходит дождь.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ УЖАСТИК Спаркса (Учет Животрепещущих Аномалий: Список Теорий И Концепций).

Люди могут утверждать, что сталкивались со сверхъестественными явлениями по следующим причинам:

1) Они обманывают других.

2) Другие обманывают их.

3) Они обманывают себя.

4) Невероятные и необъяснимые результаты коллективного психокинеза.

5) Сверхъестественное существует.

6) Загробная жизнь существует.

7) Дьявол существует.

8) Все, черт подери, существует. Мы просто слишком заняты собой, чтобы замечать это.

При свете луны я обыскиваю рюкзак Шерилин. В нем полно всякой магической всячины. И нетбук. Там я найду последнюю версию черновика, который отправлял ей накануне. Если я смогу выбраться из-под ливня и найти место, где можно писать, я закончу эту чертову книгу.

Последнее, что я сделаю в своей жизни.

Ведь сегодня Хэллоуин. Я знаю, как все будет.

А до недавнего времени я даже не помышлял, что мир когда-нибудь будет вращаться без меня.

Луна тает за облаком, окрашивая леса в черноту. Я не вижу даже своих рук.

Мое воображение не дремлет и рисует в каждом кривом силуэте фигуру Марии Корви, которая поджидает меня.

На самом дне рюкзака пальцы нащупывают гладкий металл.

Мне не нужно видеть, чтобы догадаться, что это моя «Зиппо». Видно, Шерилин упаковала ее для меня и забыла отдать.

Я сжимаю зажигалку в руке и встаю на ноги.

Оставляю поцелуй на теплом медном корпусе.

Я выбрасываю зажигалку прочь и ухожу в темноту.

Послесловие Алистера Спаркса

Звонок от инспектора Тачино Виванте раздался утром 13 ноября 2014 года.

Я одевался в спальне своего дома в Саффолке, где я родился и вырос, который достался нам с Хлоей в наследство от моей дорогой почившей матери. В этот день я собирался бежать благотворительный полумарафон в поддержку исследований заболевания двигательных нейронов. Однако как только я услышал тон инспектора Виванте, я понял, что не буду принимать участие.

31 октября, в полночь, итальянские пожарные прибыли на происшествие, имевшее место в двух милях к востоку от церкви, в которой посещал сеанс экзорцизма Джек. Сельский коттедж полыхал у склона холмов, и, несмотря на все усилия пожарных, выживших в ту ночь не было.

В доме были обнаружены два обгоревших трупа. Один был опознан как владелец дома, семидесятипятилетний Серджио Асьерно. Асьерно был жестоко прибит к стене собственной кухни ржавыми гвоздями и распят, после чего получил третий гвоздь в голову.

Куда больше времени ушло у итальянских властей, чтобы установить, что останки другого тела принадлежат Джейкобу Титерли. Процедуру затрудняла его национальность, псевдоним и процедура получения его стоматологической карты из Брайтона. Причиной смерти Джейкоба стало возгорание, однако на его теле были обнаружены и другие раны, соответствующие описанному в этой книге.

Когда Виванте сообщил мне эти вести, я опустился на кровать и сидел так, наполовину одетый в спортивную одежду, часами, пока Хлоя не вернулась домой с работы. Было время, когда я думал, что жизнь моего брата унесут наркотики и алкоголь. Но то, что он мог погибнуть вот так, подкосило меня. На душе было вдвойне горше оттого, что эти вести застигли меня в нашем с Джейкобом доме детства.

Джейкоб был найден в спальне коттеджа, и полиция полагает, что синьор Асьерно приютил его на ночлег и помог соорудить шину вокруг левой ноги Джека. Хотя пламя пожара изничтожило и саму кровать, и большую часть комнаты, компьютер на полу остался неповрежденным. Провинциальные поверья смешались с методами желтой прессы, когда в газете «Республика» появилось сообщение «из надежного источника»: «Компьютер лежал набоку, и вокруг него красовался идеальный круг нетронутого огнем пола. Экран даже не обуглился».

Ноутбук вместе с остальными найденными на пепелище вещами быт изъят полицией. Мне поступали рекомендации от юристов не высказывать обвинений ни в чей адрес, но факт остается фактом: «Джек Спаркс в погоне за сверхъестественным» утек в Сеть в сырой, неотредактированной версии[29]. Впервые появившись в самых темных уголках Интернета, известных лишь посвященным, торрент-файл распространялся постепенно, пока в итоге не облетел всю мировую паутину. К 19 ноября, когда поступило официальное заявление о смерти Джека, Интернет взорвался. Часть фанатов ополчились против меня, голословно обвиняя меня в критическом состоянии Джека и даже в его смерти, и превратили мою жизнь-онлайн в ад на долгие месяцы. Параллельно с этим британская пресса вознамерилась превратить в ад и мою настоящую жизнь.

Стремительно распространявшаяся книга и обстоятельства смерти Джека накладывались на любую идеологию. Если это была кампания против наркотиков: Джек Спаркс докатился до нервного срыва, убил синьора Асьерно и спалил дотла коттедж. Для любителей детективных расследований: Джек и синьор Асьерно стали жертвами буйнопомешанной сатанистки Марии Корви. Для верующих и подписчиков «Аномальных новостей»: достаточно было просто принять на веру исповедь Джека, и «Джек Спаркс в погоне за сверхъестественным» становились убедительным доводом в пользу существования всего на свете, от жизни после смерти до путешествий во времени.

Что же до меня, я предпочитаю избегать идеологий и придерживаться фактов.

Факт первый: Джек оказался не в силах принять кончину нашей любимой матери ни до, ни после трагедии. Я никогда не вменял ему этого в вину, хотя Джек был другого мнения. Но в этой книге лейтмотивом проходит горе и чувство вины, приумноженное наркозависимостью. Подозреваю, что этот токсичный коктейль пошатнул его прежде незыблемые научные взгляды, взрастив психологические противоречия и бредовые фантазии. Что приводит нас к следующему.

Факт второй: Джек скончался в ночь на 31 октября 2014 года. Следовательно, он никак не мог прожить и «задокументировать» двадцать последующих суток. Если мы не хотим открывать ящик Пандоры и строить гипотез, будто бы не Джек на самом деле написал «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным» (вниз по этой кроличьей норе спускалось бесконечное множество эссе из Интернета), то книга должна была быть написана за некоторое время до его смерти, возможно одновременно с или непосредственно после написания «Джека Спаркса под веществами». Можно допустить, что он собрал информацию о реально существующих людях, таких, как отец Примо Ди Стефано и членах группы Паранормальный Голливуд, чтобы создать атмосферу достоверности в своем рассказе. В рассказе, который, несмотря на все витиеватые фантазии, граничащие с бредом сумасшедшего, по своей сути подтверждает существование загробной жизни, сиречь выдает желаемое за действительное. Книга эта – фантастическое чтиво на автобиографической почве, что во многом схоже со «Страхом и отвращением в Лас-Вегасе», бестселлером 1971 года, пера Хантера Томпсона, литературного кумира Джека. Ни больше ни меньше.

Факт третий: в течение многих лет известный скептик и бывший иллюзионист Джеймс Рэнди обещает миллион долларов любому, кто докажет наличие у себя психокинетических способностей. Приз пока никому не достался. Оставляя за скобками вопрос о дьявольском содействии, Паранормальный Голливуд не создавал психокинетическую тульпу из их собственных эго, которая в конечном итоге расквиталась с ними. Сама идея попросту абсурдна.

Факт четвертый: дьявол – это объект христианской мифологии, придуманный человеком, чтобы другие люди не позволяли себе лишнего. И даже в безумном мире квантовой физики еще и близко не стояли с доказательствами возможности путешествий во времени. Так что сатана совершенно точно не отправлял моего брата в бесчеловечное сорокадневное путешествие во времени и пространстве, чтобы преподать ему урок об эгоизме и самомнении. И вопреки популярному среди фанатов мнению, моего брата не закидывало на два года вперед в римском аэропорту, чтобы он смог приобрести томик «Жертв сатаны» и тут же вернуться обратно. Равно как с ним не случалось и панической атаки на борту самолета, когда его якобы «инкарнация из будущего» умирала в полыхающем коттедже тысячью футами ниже. Не знаю, кого успокаивала Айла Дугган в том рейсе, но это категорически не мог быть мой брат.

После кончины моего брата было написано сотни постов, эссе и статей, согласных с приведенными выше фактами, но не меньшее число материалов пытались их оспаривать. Последние необыкновенно любят апеллировать к «доказательствам», которые якобы «противоречат» этим фактам. Они напомнают, что полиция Лос-Анджелеса обнаружила следы ДНК Джека на месте преступления на ранчо «Большой Койот». Не говоря уже обо всех свидетелях, видевших «Джека» в течение этих мифических двадцати дней после Хэллоуина, везде – от Брайтона до Гонконга, до Лос-Анджелеса. Одна такая теория, пытавшаяся дать объяснение так называемым противоречиям, набрала особую популярность.

«Теория двойника» предполагает, что некий психически нездоровый индивид, например одержимый фанат или сатанист, отыграл события, описанные в «Джек Спаркс в погоне за сверхъестественным» в период между 31 октября и 20 ноября. Этому индивиду каким-то образом попал в руки черновик книги заодно с некоторыми личными вещами Джека, такими, как ноутбук и паспорт. Некоторые приверженцы этой теории полагают, что двойник мог похитить эти вещи у моего брата перед тем, как убить его и синьора Асьерно. В конце концов, итальянской полиции еще предстоит доказать, что именно Мария Корви совершила вменяемые ей убийства, и на момент написания этих строк девочка все еще находится в розыске. Есть версия, что двойник мог также подбросить ДНК Джека на ранчо в Голливудских Холмах.

Теория двойника объясняет многое. То, как некто мог останавливаться в отелях Гонконга и Лос-Анджелеса под именем Джека Спаркса. То, как Паранормальный Голливуд сотрудничал с человеком, который не попал на пленку ни одной из записей их сеансов. И как Шерилин Честейн встречалась с человеком, которого она по сей день[30] уверенно считает «самим Джеком Спарксом».

Как я уже сообщал газете «Сан» и журналу «Клоузер», тот факт, что я действительно общался с кем-то, кто выдавал себя за моего брата, подлил масла в огонь «теории двойника». После того как агент Джека Мюррей Чемберс и я узнали о смерти Джека, Мюррей оповестил меня о том, что кто-то без конца делает записи от имени Джека на его интернет-страницах с самого Хэллоуина. Вместе мы настояли, чтобы все аккаунты Джека были закрыты, а страницы – удалены. YouTube не шел на уступки дольше всех. Впоследствии, 18 ноября, с разницей в несколько минут мы с Мюрреем получили телефонные звонки из Западного Голливуда, оказавшиеся жестоким розыгрышем. Как и описано в книге, голос, бесспорно похожий на голос Джека, молил нас о помощи. В шоке и отвращении мы оба повесили трубки. Сейчас, конечно, мы понимаем, что нужно было разговорить этого двойника, но задним-то умом все крепки.

Вместе с редактором Элеанор Розен мы приняли решение разместить вставки с дополнительными материалами между главами по двум причинам: во-первых, чтобы книга представляла дополнительную ценность для тех, кто решит потратить на нее деньги, вместо того чтобы скачивать недоработанный торрент-файл, и, во-вторых, потому что по этим материалам можно частично отследить действия двойника. Впрочем, разумеется, вы вольны трактовать материал, как вам вздумается. Каждому – свое.

За прошедший год в моей жизни произошли радикальные перемены. Презрев интернет-троллей, атакующих меня в Интернете, я стал активно высказываться, агитируя религиозных и паранормальных фанатиков перейти на сторону науки. Вдобавок я совершил дебют на телевидении в качестве ведущего нового документального проекта на канале «Sky Living». Я никогда не проявлял амбиций телезвезды, но от такого шанса было глупо отказываться. И судя по всему, на этом поприще я раскрыл свои таланты.

В документальном сериале «Алистер Спаркс разоблачает дьявола» я взял псевдоним своего брата в знак глубочайшей любви к нему, чтобы имя его не было забыто. В наших фильмах будут также затронуты некоторые теории касательно его смерти. В первом эпизоде вы увидите мое паломничество в отель «Сансет-Касл», которое я предпринял в компании отца Примо Ди Стефано. Безотносительно моих личных убеждений, сам Джек боялся, что его дух окажется навечно заперт в бойлерной этого отеля. И в знак уважения я попросил священника провести небольшой ритуал, который поможет Джеку продолжить свой путь. Это был очень проникновенный, сердечный и интимный момент, который полностью представлен в первом эпизоде сериала.

Выход последней книги отца Ди Стефано «Жертвы сатаны» вызвал массовые протесты среди поклонников Джека. Им казалось, что отец Ди Стефано «наживается» на использовании заглавия, придуманного Джеком в «Джеке Спарксе в погоне за сверхъестественным». Отец Ди Стефано «самым категорическим образом» отрицает все инсинуации и уверяет, что планировал это название уже больше года.

Одна глава «Жертв сатаны» шокировала и огорчила Шерилин Честейн и часть поклонников Джека по причинам, в которые я отказываюсь верить. В этом фрагменте описан наш визит в «Сансет-Касл» и последующие за этим дни. Вероятно, если вы верите в высшие силы, этот текст может показаться неким эпилогом в истории Джека, но мне такое не по нраву. Однако, чтобы утешить поклонников, которые пережили утрату, окрашенную такими загадками, я включаю этот фрагмент здесь с согласия и разрешения правообладателей.

Стоя на коленях на грязном полу посреди бойлерной, я старался не обращать внимания на телекамеры, чтобы ничто не мешало ритуалу. Я повелел себе всецело сосредоточиться на духе мистера Спаркса, чью душу, по моему разумению, похитил коварный сатана и запер здесь. Пусть мы с мистером Спарксом и не нашли общего языка в недолгие минуты нашего знакомства при его жизни, но он такое же дитя Божие, как и все мы, и так же заслуживает спасения.

Однажды церемонию ненадолго нарушил телепродюсер просьбой подождать, пока оператор поменяет батарейки в камере, но, несмотря на этот крайне неприятный инцидент, мне удалось установить контакт с душой мистера Спаркса.

Сперва мистер Спаркс был подавлен и опасался, что мы можем прогневать его «хозяина». Потом он воодушевился, услышав мои слова о том, что я могу освободить его. Я сделал то, что пообещал, и провел остаток поездки в Лос-Анджелес в благодарности Богу за то, что обладаю даром помогать людям.

Потом же мне явилось видение.

Тридцать лет миновало с тех пор, как меня посещало видение подобной силы.

Это случилось целую неделю спустя, когда я гулял по булыжной площади Ватикана. Видение нахлынуло на меня с такой силой, что я не мог ни видеть, ни слышать. Я остановился столбом. Двое прохожих даже вызвали «Скорую», испугавшись, что меня хватил удар.

Я узрел мятущегося Джека Спаркса в его призрачном обличье. Он летел по небу Америки прочь от Калифорнийского побережья. Он слабо сопротивлялся, но все было бесполезно: некая темная сила толкала его вперед. Черная тень упала на мою душу, ибо понял я, что потерпел неудачу. Мой обряд не освободил Джека Спаркса, он только вынудил сатану перепрятать его душу в другое место.

Джека Спаркса уносило на восток, и человеческий облик его растворялся, пока не превратился в черное облако дыма.

Поверх этой картины мне привиделся зеленый циферблат со стрелками, быстро вращающимся вперед, круг за кругом.

Я узрел дух Джека Спаркса на восточном побережье Англии.

Потом циферблат стал красным. Стрелки закрутились назад, указуя в прошлое, а дьявольские ветры понесли мистера Спаркса дальше на восток, покуда он не достиг азийских вод…

И вот, когда все эти видения растаяли перед моими глазами, я увидел только одно.

Одно последнее видение. Загадочная картина, которая по сей день бередит мой ум.

Откупоренный флакон ярко-красного стекла, плывущий по морю. Содержимое флакона навсегда смыто волнами.

За те полгода, что велись съемки сериала, я брал интервью у людей со всех уголков света, от Лос-Анджелеса до Уэйко, от сектора Газа до Лусаки, от Лондона до Рима. Теперь же, когда все эти перелеты остались позади (до начала второго сезона, если я смею надеяться) и моя работа над этой книгой подходит к концу, я чувствую, словно завершил свое духовное странствие.

Однако я поймал себя на мысли, что из-за бесконечных скандалов, сопровождавших смерть моего брата, я не позволял себе горевать по Джеку в полную силу до самого сегодняшнего утра. Роясь в коробке с нашими детскими фотоснимками и игрушками, я наткнулся на маленького деревянного ослика, который управляется большим пальцем. Когда я нажал кнопку и ноги ослика подкосились, я без стыда признаюсь, что мои ноги подкосились тоже.

Несмотря на мой новообретенный авторитет в медиасреде, теперь я планирую посвятить свое время роли отца и супруга. Уже несколько недель мои дочери, девятилетняя Ксанна и семилетняя Софи, заставляют меня беспокоиться за них. С ужасом я обнаружил, что они прочли пиратскую версию «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным», которую взяли у одноклассников. И после книжного описания гардероба в нашем доме девочки стали видеть во снах дядю Джека в этой комнате. В последнее время ночные кошмары перетекли в страхи наяву, как это часто бывает с детьми. Девочки вопиющим образом заявляли, будто слышат дядин смех изнутри гардероба. Мои дети оказались потрясены этими ужасными событиями не меньше меня и Хлои, но я твердо намерен восстановить мир и покой в нашем доме.

Несмотря на горе от утраты родного брата, семейная жизнь моя продолжается – не могут долго ждать утешительно-земные домашние заботы. В холодильнике нужно заменить лампочку. В гараже пора сделать уборку. Моя семья заслуживает моего безраздельного внимания.

Увидимся на канале «Sky Living».

И, как я всегда говорю в своей передаче, мыслите здраво.

Примечание издателя

Из уважения к памяти Джека его страницы в социальных сетях были удалены, однако по многочисленным просьбам мы сохранили избранные фрагменты в онлайн-доступе на его сайте www.jacksparks.co.uk, где поклонники Джека могут найти друг друга и поделиться своими мыслями и теориями о событиях, предшествующих его смерти. Приглашаем вас посетить его сайт и почтить его память.

Сноски

1

В своих книгах Джек крайне редко упоминает конкретные названия социальных сетей. Если верить его агенту Мюррею Чемберсу, он поступал так «в отместку» сайтам, которые отказывались платить за упоминание. – Прим. Алистер.

2

«Sturm und Drang» – «Буря и натиск» (нем.) – период в немецкой литературе и искусстве, отличительной чертой которого был отказ от культа разума, свойственный классицизму XVII в.

3

«Джек Спаркс под веществами» (Изд-во «Эрубис», 2014). Стр. 146. – Прим. Алистер.

4

Фальшивки. – Прим. ред.

5

Когда истинная природа видеоролика вышла наружу, YouTube и прочие интернет-видеоплатформы запретили его к размещению и продолжают удалять все его новые появления. Ролик, однако, до сих пор распространяется на торрент-трекерах. – Прим. Алистер.

6

Сьюзи Сью (англ. Siouxsie Sioux) – она же Сьюзен Джанет Баллион, вокалистка культовой британской панк-группы Siouxsie and the Banshees, основанной в 1975 г.

7

Роберт Антон Уилсон (1932–2007) – американский романист, философ, анархист и психолог. Автор книг «Иллюминатус!», «Квантовая психология» и др.

8

Антон Шандор ЛаВей (1930–1997) – основатель и руководитель официальной организации «Церковь Сатаны», автор «Сатанинской Библии».

9

Последнее предложение не соответствует действительности, как можно будет убедиться впоследствии. – Прим. Алистер.

10

Полковник Сандерс, он же Харланд Дэвид Сандерс (1890–1980) – основатель сети ресторанов быстрого питания Kentucky Fried Chicken («Жареный цыпленок из Кентукки», KFC), фирменным рецептом которых являются куски жареной курицы, приправленной смесью ароматических трав и специй.

11

Алистер Кроули (1875–1947) – видный британский оккультист и эзотерик, писатель, поэт. Основатель учения Телемы и создатель колоды «Таро Тота».

12

«В космосе никто не услышит твой крик» – рекламный слоган фильма Ридли Скотта 1979 г. «Чужой» (Alien).

13

Дэниэл Мирик и Эдуардо Санчес – создатели фильма 1999 г. «Ведьма из Блэр» (The Blair Witch Project).

14

Ибупрофен – безрецептурный анальгетик.

15

Закк Уайлд (Джеффри Филлип Уайлендт) – американский рок-гитарист, лидер группы Black Label Society.

16

Хантер Томпсон (1937–2005) – американский писатель и журналист, наиболее известен своим романом «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» (1971). Основатель так называемой гонзо-журналистики, характеризующейся субъективным взглядом и непосредственным участием журналиста в описываемых событиях.

17

Ханс Рудольф Гигер (1940–2014) – швейцарский художник-сюрреалист, наиболее известный созданием дизайна Чужого для одноименного фильма.

18

Тони Монтана – гангстер, персонаж фильма 1983 г. Брайана Де Пальмы «Лицо со шрамом» (Scarface), сыгранный Аль Пачино.

19

Профессор Стэнли Эйч Спенс погибнет три дня спустя, ночью 18 ноября, упав с лестницы в своем доме в Торонто. Несмотря на гипотезы, встречающиеся в некоторых областях Интернета, у нас нет причин сомневаться в финальном вердикте патологоанатома: «случайная смерть». По прибытии домой профессор Спенс успел написать полемическую статью, в которой высказывает возмущение «поколением YouTube и его трагической склонностью к самовысказыванию вместо саморазвития». Статья будет опубликована в журнале «Таймс» посмертно. – Прим. Алистер.

20

«ТАРДИС» (англ. TARDIS, Time And Relative Dimension(s) In Space) – машина для перемещения во времени и пространстве из британского телесериала «Доктор Кто».

21

Нейл Йетс (Neil Yates) – современный британский джазовый музыкант.

22

Харви Вайнштейн – американский кинопродюсер, сооснователь компании Miramax Films. Например, продюсировал фильмы Квентина Тарантино и Кевина Смита.

23

Никаких следов этих страниц и фотографий обнаружить не удалось. Не исключено, что материалы были перехвачены и удалены провайдером, но никаких записей об этом не существует. – Прим. Алистер.

24

Это абсолютная и стопроцентная ложь. Правдивое описание этого происшествия можно найти в моем предисловии. – Прим. Алистер.

25

Неправда. – Прим. Алистер.

26

Тоже неправда. Наша мать никогда в жизни не поднимала на нас руки. – Прим. Алистер.

27

Неправда. Этого не было. – Прим. Алистер.

28

Абсолютно вымышленная цитата. – Прим. Алистер.

29

В первоначальной копии недоставало текста так называемого «эго-экзорцизма», проведенного Шерилин Честейн и Ребеккой Лоусон. Однако, поскольку аудиофайл «ШерилинБексДжекРазг. mp4» тоже оказался слит в Сеть, нашлись энтузиасты, которые скроили так называемую «фанатскую версию» книги с добавлением этого материала, пестрящую опечатками и сильно уступающую в качестве официальной версии. – Прим. Алистер.

30

Если кто-то еще не в курсе, то Шерилин Честейн пошла на поправку после нападения в бойлерной «Сансет-Касла» ночью 20 ноября и теперь совершенно здорова. Мисс Честейн утверждает, что это ее тело лежит на полу в кадре набравшего широкую популярность видеролика, описанного в этой книге, несмотря на явную невозможность подобного. По трагическому стечению обстоятельств, медбрат Пио Аккардо, Марк Ховитц, Ребекка Лоусон и все семеро участников Паранормального Голливуда были убиты образом, не противоречащим описаниям из «Джека Спаркса в погоне за сверхъестественным». Переводчик Тони Бонелли также покончил с собой, не вынеся предъявленных ему обвинений в педофилии. – Прим. Алистер.

Content

Джейсон Арнопп
Последние дни Джека Спаркса

Предисловие Алистера Спаркса

Джек Спаркс В погоне за сверхъестественным

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6…6…6…

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Послесловие Алистера Спаркса

Примечание издателя

Сноски